/
Автор: Грачев Г.Г.
Теги: цивилизация культура прогресс культурно-образовательная работа история англии англия издательство воскресенье научно философская книга литературно художественная мысль
ISBN: 978-5-88528-527-8
Год: 2007
Текст
СКРЕШ1ЬЕ
Георгий ГАЧЕВ
МИРЫ ЕВРОПЫ.
ВЗГЛЯД ИЗ РОССИИ
Англия
интеллектуальное путешествие
ВОСКРЕСЕНЬЕ
Москва
2007
УДК 008
ББК 77
Г 24
Георгий Гачев.
Миры Европы. Взгляд из России. Англия, интеллектуальное путешествие —
М.: Воскресенье, 2007. — 688 стр.
«Миры Европы. Взгляд из России» — многотомная серия сравнительных
описаний культур и миропониманий разных народов. Задача — понять каж-
дый национальный мир как космоисторическую личность, персонаж незаме-
нимый в человечестве. Подобно тому, как человек есть троичное единство:
тело, душа, дух, так и каждая национальная целостность рассматривается
как своеобразный Космо-Психо-Логос, т. е. единство местной природы, ха-
рактера народа и его ментальности. Англия — эпилог Старого света и про-
лог Нового. Остров — корабль в океане в диалоге с материком Евразии. Ди-
алог германского и романского в этносе, языке и ходе истории. «Самосделан-
ный человек» Робинзон, джентльмен и моряк — главные типы. Гулливер —
релятивист. Плюрализм, терпимость и компромисс, юмор. Принцип борьбы:
драма Шекспира, сила в механике Ньютона, конкуренция Адама Смита, борь-
ба за существование Дарвина, спорт, футбол. Опыт и эксперимент против
умозрений и абстрактных теорий мыслителей континента. Специфические ар-
хетипы, символы, образы, модели поведения выявляются из пословиц языка,
народных баллад и литературы. По всем параметрам идет сопоставление с
Россией. Интеллектуальное путешествие автора в Англию написано в жанре
дневника его жизни и мысли и есть опыт экзистенциальной культурологии,
где трактат перемежается исповедью, понятие переплетается с образом. Кни-
га — явление и научно-философской, и литературно-художественной мысли,
и читается как «роман мышления».
ISBN 978-5-88528-527-8
© Г. Гачев, 2007
© «Воскресенье», 2007
ПРЕДИСЛОВИЕ
7.II.2005. Предлагаемая книга — очередной том из серии сравнительных
описаний духа и культуры разных народов «Миры Европы. Взгляд из Рос-
сии» в 17 томах, плод 45 лет жизни автора. Зачем автору было полвека пре-
жнего — двадцатого — писать, а современному читателю в начале века двад-
цать первого читать, да такие большие книги, как вот эта? — Да потому что
океан глобализации ныне грозно наступает и заливает земли и страны, где
века и тысячелетия самобытно жили народы как породы Человечества и вы-
ращивали оригинальные свои цивилизации, — и стирает «лица необщье вы-
раженье» (по слову русского поэта Баратынского) каждого национального
мира, как организма и соборной Личности, стандартизует и быт, и образ жиз-
ни, и ценности, и понятия, усредняя и выравнивая их энтропийным катком. И
на место радужного спектра народов и национальных культур — будем иметь
монотонную серятину одинаковости? Вместо симфонического оркестра —
бам-бам и там-там «попсы»?
Как бы предчуя эту опасность, принялся автор за этот труд — описания
национальных миров и умов, пока они еще в расцвете поют свои песни — не
лебединые ли уж? Писался он в охотку и увлеченно. И на то уж у автора
личные причины.
Всё хорошее в жизни я испытал: и любовь, и красоту в природе и в искус-
стве, и вольную мысль, и творчество. Только вот мира не видел: не посылали,
не пускали, да и денег не было. А страсть как хотелось! Я даже, будучи уже
кандидатом наук и подающим надежды ученым, 33 лет отроду, ушел в 1962 г.
из Академии наук и нанялся матросом в Черноморское пароходство в надеж-
де пойти таким образом в загранплавание и повидать свет... Но не открыли
мне визу, наверное, заподозрели: не хочет ли сбежать?.. И когда вернулся снова
в Институт мировой литературы, принялся за этот труд — заочного описа-
ния национальных миров. Это стало моим способом путешествовать. И де-
шево, и сердито выходит: обложусь книгами и, без отрыва от жилплощади,
улетаю на несколько лет то в Италию, то в Индию, то во Францию, то в
Америку, в Германию ит. д... Как Жюль Верн: он ведь тоже, почитай, всю
планету исходил-изобразил, да еще из пушки на Луну спутешествовал, — и
всё это, не выходя из дома. Так и сложилась у меня панорама мира — как
серия интеллектуальных путешествий в разные страны и их культуры. От-
правляясь в ту или иную страну, я читаю про ее природу, историю, изучаю-
вникаю в ее язык, быт, религию, литературу, науки, философию... пишу по
ходу свои соображения — ив итоге выходит портрет страны и ее культуры:
как будто съездил туда...
Задача — описать-понять каждый национальный мир как космо-истори-
ческую Личность, персонаж необходимый и незаменимый в Человечестве. По-
добно тому, как каждое живое существо есть троичное единство: тело, душа,
дух, — так и каждая национальная целостность рассматривается как своеоб-
разный Космо-Психо-Логос, то есть единство местной природы (Космос), ха-
рактера народа (Психея) и его склада мышления (Логос). Автор стремится
3
уловить устойчивые черты в физиономии народа и его культуры, некую кон-
станту, инвариант, что сохраняется в смене эпох и укладов и просвечивает в
разных ветвях национального Древа: и в языке, и в семейных отношениях, и в
хозяйствовании, и в политике, в образности поэзии, и в теориях естествозна-
ния. Как в живом организме одно к одному и члены находятся в отношениях
соответствия и дополнительности друг к другу. Ищется «национальная идея»,
или «Божий замысел» о данном народе, или «энтелехия» (= «целевая причи-
на») его существования на Земле, что сплачивают и одушевляют его на про-
тяжении жизни и творчества своей истории и цивилизации. И весь вкус рабо-
ты был для автора в том, чтобы уловить в самых деталях и мелочах этот
единый дух, перекличку и соответствие элементов из разных сфер и уровней,
и намалевать сие на полотне-портрете, прибыв в страну как странствующий
космограф... Например, как соответствуют друг другу в Италии фигура арки
и купол (что есть свод неба, опускающийся на землю), нисходящие дифтонги
в языке: ia, ua, ue, теория «свободного падения» тел у Галилея, и тип мело-
са — как «мелодия с вершины» (что в «Санта Лючия» и в арии Чио-Чио-Сан...).
И, напротив, в Германии — восходящая вертикаль, что в шпиле кирхи, прон-
зающем небо, в протестантизме в религии, в восходящих дифтонгах: auf, aus,
ein, в восходящем динамизме тем и разработок в симфониях Бетховена...
Самое и трудное и увлекающее — это уловить национальный ум, логику,
«ментальность», то есть самое высшее и тонкое, — и прозреть соответствие
природе, быту и материальной культуре данного народа.
Для этого пришлось выработать особую технику анализа и «метаязык»,
способный описывать и материальные, и духовные явления. В качестве тако-
вого принимается древний натурфилософский язык «четырех стихий».
«Земля», «вода», «воз-дух», «огонь» (в двух ипостасях: как «свет» и «жар»)
служат «словами» этого языка, его «лексикой» и «морфологией». Понимая
их расширенно и символически, этими словами можно обозначать и строение
веществ в природе, физику («агрегатные состояния вещества»: твердое, жид-
кое, газообразное, плазма), но и образность и символику в поэзии...
8.П.2005. Особенность тома, посвященного Англии, в том, что загорелся я
тогда задачей выяснить: а сказывается ли и как национальное в естествозна-
нии и математике — то есть в самых, казалось бы, универсальных, нейтраль-
ных и бесцветных областях мышления, где уж ни русским духом, ни английс-
ким вроде бы и не должно пахнуть? Для этого я стал вникать в ходы мысли,
построения и теории Ньютона, Дарвина и др. ученых и сопоставлять их с сю-
жетами и образами писателей и поэтов: Шекспира, Мильтона, Байрона, Дик-
кенса, Шоу, с народными песнями, пословицами — в охоте за тем общим, что
роднит самого изысканного художника и самого отвлеченного мыслителя с
простолюдином из этого народа, — некий инвариант национального ума, ло-
гики и понимания мира и человека... И вроде удалось в шахтерском копании
этом добыть и вытащить на-гора немалое количество таких черт Английскос-
ти и сравнить их, облучить их логосами соседей: Франции, Италии, Германии,
ну и взглядом из России, прежде всего. Что уже проливает встречный свет на
особенности русского ума, души русского человека и картины мира...
4
И тут надо объясниться с читателем насчет жанра и стиля сего сочинения,
весьма непривычного. Общепринято как? Писать про Культуру — одно, а за
Жизнь — другое, но «смешивать два эти ремесла» (по иронии грибоедовско-
го Чацкого) кажется абсурдом, нелепостью...
Но ведь я ЖИЛ в то время, когда МЫСЛИЛ на все эти объявленные темы!
И разве не влияет то, что ты за человек и каков твой характер, что с тобой
случается и волнует, и с какой ноги ты встал, на вектор твоей мысли в сей
день об отвлеченном предмете и куда себя там заносит в теории, толковании
и полемике раздраженной?.. Еще как сказывается всё это! Осознав сей фено-
мен уже давно, более 40 лет назад, я стал писать свои произведения в диалоге
двух потоков, пластов, так что один корректирует другой, и текст выходит
стереоскопической, объемной толщей...
Но такой стиль оказывается вполне в духе современного по-и-со-зна-ния.
В экспериментальной науке, особенно в физике, уже с начала XX века замече-
но, что прибор влияет на опыт и поведение наблюдаемого объекта, частицы,
и в результатах надо делать поправку на вклад прибора в эксперимент. Ну а
в гуманитарной науке что «прибор»? А вот я, ученый как живой человек, с
таким вот темпераментом и судьбой, и его личность не просто налагает свою
печать, но свой нерв, тембр, интонацию на исследование: в нем звучит музы-
ка его жизни...
Вот почему автор должен уже во первых строках исповедаться об особых
обстоятельствах, в которых протекали его жизнь и мышление в те 1970—
1974 гг., когда писалось сочинение про «Англию в сравнении с Россией». Это
были годы глубокого «застоя», когда казалось: время, история прекратили
течение свое, и особенно тяжкий идеологический гнет лежал на философии,
гуманитарной культуре. Ну а наш «автор» — или перейду уж на прямое «я» —
получил удар в поддых за книгу «Содержательность художественных форм.
Эпос, Лирика. Театр», вышедшую в издательстве «Просвещение» в 1968 году.
Был на нее донос — разгромная статья в «Известиях» 3 марта 1969, затем
заседание Комитета по печати, на котором был снят директор издательства и
уволены редакторы за идеологический недосмотр. А у меня тут же был рас-
сыпан набор книги «Жизнь художественного сознания» в издательстве «Ис-
кусство»— большой книги, в 30 авторских листов... Так что не будучи еще
очень известен читателям, я стал хорошо известен издателям: что со мной
опасно иметь дело, — так что в печать мне на долгое время стал вход закрыт.
Я, естественно, переживал вначале, но поскольку из меня выпирала творчес-
кая мысль и был я в рассвете сил (40 лет), то плюнул на дозволенно или нет и
предался роскоши неориентированного мышления — лишь из любознательно-
сти писал в себя, позволил себе все. Ибо где ничего нельзя — всё можно! И
мыслить, и выговорить. И так с тех пор (да и ранее, с 1961 года, за текст той
книги, тогда сочиненной, и был покаран) существую в блаженном соупруже-
стве частной честной Жизни и вольной Мысли. В таковом состоянии и напи-
сал я за эти десятилетия целое собрание сочинений, в том числе и 17 томов
«Национальных образов мира». Так что «наказали» меня тем, что щуку бро-
сили в реку. И на опыте убедился я в правоте христианской установки: «воз-
5
любите врагов ваших». Ведь враги-то оказались для меня благодетелями! Если
б не изгнали бичами из печати, я бы рыпался в половинчатости, шел на комп-
ромиссы, приспосабливаясь к дозволенным «допускам» в публикациях, а так
пошел напропалую резвиться в полной свободе творчества и выработал свой
жанр и наплодоносил в нем. Обозначаю я его как «жизне-мысль», или «при-
влеченное мышление», а если по-научному, то это — «экзистенциальная куль-
турология».
В последние годы стало возможно такое издавать. Оказалось: написанное
в ориентировке лишь на Истину, искренне, не тухнет... Особенно востребова-
ны оказались ныне сочинения по национальным мирам и умам. Тоже пара-
докс: когда писал я в 60 и 70 и в 80-е годы свои исследования национальных
культур, в том числе и народов СССР — Киргизии, Грузии, Армении, Азер-
байджана, Литвы, Эстонии — и предлагал их в печать, мне их возвращали,
говоря с опаской: «Не питаете ли Вы национализм своими трудами?..» И что
в итоге? Спокойно описывать особенности национальных культур было нельзя,
а вот стрелять друг в друга — оказалось можно.
Итак, возвращаюсь к «оправданию» жизненного пласта в тексте предла-
гаемой книги. Этот дневник может быть интересен уже как исторический и
психологический документ о жизни такого чудака-«жизнемыслителя» в уни-
кальных обстоятельствах поздней советской эпохи, что уже ушла, а «что прой-
дёт — то будет мило», и уже с щемящим чувством, как «преданья старины
глубокой», могут восприниматься-читаться страницы про ту жизнь — как в
некотором роде «исторический роман»...
Тем более, что, выпав из общественной, литературной и научной среды, я
внимательно и страстно предался жизни эмоциональной — в опытах и пери-
петиях любви и семьи, разбираясь в них с воспомоществованием податливого
мне Слова. С кем еще поговорить наедине и исповедоваться, и посоветовать-
ся, как не с бумажечкой? «Поговори-ка ты со мной, гитара семиструнная...» —
ну, ручечка иль пишмашиночка... Вот и наследил я разговорами этими пажи-
ти-поля-полотна предлагаемой писанины, предоставляя читателю подглядеть
сквозь эту скважину за домашне-семейную жизнь человечка, за борьбой мо-
тивов и резонов и на дне, и на поверхности души. Разве это не жгуче интерес-
но и завлекательно? Может, кому и любопытнее, нежели высокоумные ро-
зыски в Английском образе мира?.. Ну а вместе если два пласта текста —
так, как говорится, «два угодья в нем!» А во облегчение читателю разбирать-
ся в этом дуэте, я партии инструментов-голосов обозначаю разными шриф-
тами, хотя они так переливаются друг в друга: личный дневник и размышле-
ние на общезначимые сюжеты, что механически расчленить их — операция
искусственная, во многом...
10.11.2005. Ну, осталось познакомить читателя с внешним контекстом, об-
стоятельствами моей личной жизни, в коих вершилась моя дума об Англии.
Я — с 1929 года рождения, значит, зимой 1970—71 гг. мне 41 год. В 1966 г. я
влюбился в Светлану Семенову, молодую (ей 24 года тогда) филологиню
(ныне она известный мыслитель, автор десятков книг и сотен статей, доктор
наук, мать наших двух дочерей...) и ушел из первой семьи с Бертой и сыном
6
Димой, И-летним отроком (трудный возраст!). А у нас со Св. родилась дочь
Настя в конце 1966 г. Но сживались мы трудно: Св. всё ж из «пламени младо-
го, незнакомого», с сильным характером, волей и умом, я ж в первом браке
привык к уступчивости, ну и любил же Б. — как сестру, переживал за нее, за
сына, ходил к ним, опекал... Ну и круг друзей остался с ней, не одобрял мой
уход, так что мы со Св. как зависли в пустоте на коротком замыкании друг
во друга, что интенсифицировало наши отношения, усиливало переживания,
притяжения и отталкивания — и толкало меня разбираться на бумажечке в
наших страстях и нюансах. И, естественно, оттягивало от мышления на от-
влеченные темы, облучая их живой жизнию, составляло контрапункт поли-
фонический к научному голосу любомудрия... Но в этих перебивах одного
другим и перекличках — и особая динамика, драматизм, колорит этого сочи-
нения, произведенного совокупно Мыслью и Жизнью. Не я, но мною слага-
лось— писалось оно, я ж сим голосам — лишь секретарствовал...
Наш статус в обществе таков. Я — младший научный сотрудник в секто-
ре теории литературы Института мировой литературы им. Горького Акаде-
мии наук СССР, со ставкой 200 р. (180 на руки). На заседания сектора раз в
неделю или раз в полмесяца сходимся по звонку во вторник, остальное вре-
мя — дома или в библиотеках работай над «плановыми работами». Но у меня
вышел особый случай: я предлагал тему про национальные образы мира, а
коллектив работал над исторической поэтикой и над соц. реализмом... Мне
не утвердили моей темы, да еще после идеологического скандала с книгой
«Содержательность форм» начальство опасалось моих текстов, так что во-
обще я 8 лет не имел плана научной работы и занимался, чем хотел — вот уж
и естествознанием, вонзив в него оптику гуманитария... Но из института не
выгоняли (я уже имел репутацию талантливого ученого, и скандал ни к чему?)
Зарплата шла (денежки-то ничьи, государственные! Привилегия советской си-
стемы...). Как бы «джентльменское соглашение» само собой сложилось меж
нами: начальству — не иметь мороки с моими странными работами, я же имею
свободу времени «жить, мыслить и страдать», как мне вздумается...
Светлана в эти годы сначала преподавала французский язык в Военном
институте иностранных языков, а потом в аспирантуре Литературного ин-
ститута им. Горького писала диссертацию про философский роман француз-
ского экзистенциализма (Сартр и Камю).
А где живем? Тоже удача: за рассыпанную книгу «Жизнь художественно-
го сознания» издательство «Искусство» всё ж выплатило мне несколько ты-
сяч. Заняв денег у двоюродного брата Светланы, мы смогли вступить в коо-
ператив и уже с 1967 г. жили в трехкомнатной квартире в новом районе, еще
с лесом и полем, куда на зарядку и на лыжах способно... Ну, а еще — деревня!
Арендовал я в деревне пропадающей Щитово в 70 км от Москвы по Калужс-
кому шоссе избу с садом и огородом за 60 руб. — в год! — и жили там лето с
1969 по 1971, пока не родилась в 1972 вторая дочь Лариса. Там я земледе-
лия — приводил жизнь в соответствие со смыслом имени своего («Георгий»
= «земледелец», по-гречески), физическим трудом подкармливал семью, ну и
мыслилось-писалось хорошо на природе, где ветер навеивал идеи на просто-
7
ре... Попашешь — попишешь — такой «модус вивенди» = образ жизни чело-
века гармонического: античный и ренессансный идеал, вдвинутый в меня еще
с детства письмами отца из лагеря с Колымы...
Тоже «штрих» — да еще какой! — из тех, что физиономию моей души и
проблемы внутренней жизни сформировали!.. Да, еще мама-музыковед помо-
гала, опекала нас. А в Дубну переселились родители Светланы по обмену из
Бендер в Молдавии —- и помогали растить Настеньку.
Такова канва внешних устроений: а по ней расшивалось узорочье душев-
ной и интеллектуальной жизни, следить за чем предстоит читателю (если не
отпугнется).
7—10. XI. 2005, Переделкино
8
Присест первый
Остров в Небогеане
и
МАТЬ-СЫРА ЗЕМЛЯ
Приступ к Англии
27.XI.70. Что значит читать на языке подлинном — чужом, а не в перево-
де! Вот по-древнегречески из Евангелия от Матф. XXV, I, — об уподоблении
царствия небесного десяти девам — прочел и услышал, как «Царствие небес-
ное», сие не разложимое прежде для меня сочетание, разложилось на Кесарево
и Богово: ведь это «царствие» (basileia), и Кесарь здесь — Небо. Понятно, по-
чему он и всевидящ, и внутри нас: ведь с воз-духом мы небо вдыхаем, вводим
внутрь себя — все под небом ходим.
И речь идет в жизни человеческой о соперничестве двух Кесарей: небесно-
го, одного, всеединого, и земных разных, где оплот многобожия. Но земной
кесарь — такой же человек под небом. А давит сильнее (небо не давит: напро-
тив, ввысь тяня, облегчает, как огонь-флогистон, субстанция с минус-весом,
вверх тянущая), ибо в тисках у него тело наше: сжимаемо, уязвимо. Но душу
действительно не могут схватить: она ж небом питается и, когда тело скинется,
сбросит платье и улетит в небо: питать собой дыхание других существ — душ.
Правда, есть поползновение у кесарей земных на душегубство-удушение:
казнь в газовых камерах = душу залить-заплавить, запечатать в тело сургу-
чом газа грязного — чтоб, чистая, там задохнулась, да так и осталась, отле-
теть не могла.
И еще виселица — тоже казнь антинебесная, посягающая душу погубить,
захлестнуть петлей и не выпустить из тела. И используется-то в этой казни
просто Ньютоново земное тяготение: вес тела. Так что перекрыв душе выход
в небо, ее в этой казни навечно сплавляют с весом земного тела, отрывают от
неба.
Сколь божественнее поэтому отрубание головы, когда с кровью из шеи —
душа из тела вон, широко, как птица-сокол выпускается, с которой сняли
нахлобученный колпак. И, главное: последний ужас при взмахе топора есть
последнее пружинное сжатие сердца, после которого открывается заслонка
головы и путь для распрямления пружины и выноса души пулей в воздух*.
А расстрел, столь популярный ныне? Изрешетив тело, он оставляет выхо-
ды душе — дупла в нашем дереве-стволе.
(«Изрешетив» — вспомнил слово бабки Дуни:** «Все думаешь! Небось,
голова — как решето. А у нас — как пластик. Лишь ветры иногда бушуют,
крутят», — примерно так говорила).
Так что если тебе расстрел будет — это облегчение душе. И — радуйся.
А виселица недаром распространилась в космосе Англии, где в pendant к
ней (именно в pendant —- от pendre — висеть, значит: в «совисание», в «зави-
симость», — и сама идея зависимости Abhandigkeit — германская, саксонс-
кая, душегубская, фаустово-чертовская) сэр Исаак Ньютон открывает за-
* В Англии аристократам полагалась честь и привилегия этой казни, а простонаро-
дью — виселица. — 19.Х.77.
** Наезжал я в те поры в деревеньку Щитово, где избу снимал, к бабке Дуне — полу-
ведьме, и по нескольку дней проводил у нее. —• 19.Х.77.
11
кон уж всемирного тяготения. Значит, тут сила тяги земной — той сумочки,
что в былине о Святогоре... Кстати: в нем Святая гора подошла на поле к
сумочке махонькой с веществом земли: поднатужился поднять — да и сам по
колено в землю ушел-связался: вот притча всему святому, высокому — как
связываться с земным чем: коготок дал — всей птичке пропасть! Но и долж-
ное в этом Земле воздано: на ристалище тяги она побеждает Дух. Ну да: ведь
вблизи-то квадрат расстояния вяжет. А если Дух Святой наберет высоту и
отдалится — то окажется, что сама Земелька наша, как птица, парит, кру-
жит в невесомости, средь пространств духовных, и тяги и власти веса своего
лишается.
Итак, когда Святой Дух святой горой Святогоровой схватился за сумоч-
ку в гордыне поднять (находясь-то в кесаревом царстве земного тяготения, в
зоне действия законов Земли), — тут ему короткое замыкание, Вольтова дуга
и каюк. И стоит Святогор — по пояс в землю увязнув, как Тантал в воде, как
кентавр межнебоземельный, как Плотинов образ человека, что по пояс — в
воде материи, по пояс — в воз-духе света-ума. И на Руси святой законно, что
по пояс именно в мать-сыру землю ушел; но и Святогором все ж остался —
проводником от земли к небу. Такую функцию и играют в космосе Земли
горы: они, наполовину увязнувшие в земле, наполовину рвущиеся в небо, с-
тоят как великаны — посредники. И не даром Афон — гора святая, и вообще
монастыри — в горах: Гималаев, Балкан, Кавказа — последние они плато и
площадки перед отлетом душ на небо, в близи его, максимально выносимой
для тела, располагаются. Туда и Ницше-Заратустра убёг (бабки Дуниным
глазом и словом уже умозрю, как Пушкин — Ариной Родионовной) сверхче-
ловека прозревать.
Вся Русь ровная взметнулась на окраинах горами — ив беге своей истории
все к ним стремилась: на Кавказ, на Урал, в Крым, на горы Средней Азии, на
Карпаты, аж на Альпы Суворов воспарил — и Чортов мост под себя подмяли
русские чудо-богатыри. Тяга йа Руси горизонтально-косая: потому такое «вле-
ченье — род недуга» здесь к косоглазым азиатам (Батый, скифы — Блок, Бо-
родин — музыка восточная, и дружба народов). Это русские разливы-плавни
памятуют о Святых горах. Мать-сыра земля хочет на ветру обсохнуть и тя-
нется грудями гор к Свету — та ломоносовская баба Россия, у которой руки —
Урал, а пятки — Каспийские степи. Так что на Руси впору открывать не вес
веществ, тягу вертикальную, а тягу вдоль, вбок, вкось (что и в тяге трубы
печной материальное бытование имеет) и скос пространства — неэвклидову
геометрию лобану Лобачевскому (как мой Иван Лобач в деревне Щитово), и
всякую реактивность — именно: преодоление Ньютоновой вертикальной тяги.
И если ее открыл англосакс Newton — т. е. Новый, то отталкиванье от
веса Земли изобрел Целый — Циолковский. Что и в соответствии со всем скла-
дом национальных космологосов. Россия — зона православия, ортодоксии,
неизменной веры, без новаций, сохранения были-старины, закона отцов (Фе-
доров-пророк воскресения отцов), заветов Целого, не расколотого на части и
их кишение и спор, кто новее да моднее. И потому новации Никона, как и
нововведения Петра, на большой отпор наткнулись.
12
Англия же — страна сект-сечений-частей, и естественно, что для нее «Но-
вый — старый» — важнейшая и живая оппозиция. Правда, в мудрости своей
она, как консервы Евразии, умеет воздавать разному и сохранять и то, и дру-
гое — различенным, но не потопляющим иное, различие в тотальности (это —
Целое, Totum, — противно ее принципу). И потому Англия — страна терпи-
мости. Терпимость — терпение — терпкое — это все от земли, суть плоти и
веса состояния и свойства.
Англия умеет ценить твердь земли. Ей — острову-Лапуте в мировом Оке-
ане — дано знать то, что невнятно Святой Руси с ее просторами немеренных
земель и лесов. Потому сгусток земли: тело и его свойства — там заповедано
любить и изучать. Потому «материализм — прирожденный сын Великобри-
тании» — совершенно прав Маркс, и там техника и эмпирические науки раз-
вились (опыт — от ощупыванья тела), начинающие всякое знание, и не много
дают там всяким теориям-умозрениям. Туманно там и мглисто — в отличие
от ясного света Эллады — чтоб теории предаваться: невидаль кругом и, в
фоге и смоге, — к свету не пробьешься. Так что наощупь лишь вперед дви-
гаться — вот единственно надежный критерий. Осязание там пуще умозре-
ния. И если Ньютон касается света, то не идеи-виды, как Платон, исследует,
но Оптику — т. е. свойства нашего земного глазного тела (опять тело!) —
яблока (опять яблоко, как и то, что законом тяготения ему по кумполу вдари-
ло) отражать и преломлять свет. Использовать если Платонов образ пещеры,
то Ньютон именно пещеру-линзу — вогнутость (выпуклость) влюбленно ис-
следует, ощупывает и характер преломления там световых лучей, идущих
снаружи, не вдаваясь особо в их природу и видя их тоже как тельца-корпус-
кулы, т. е. земельно, пылинками, атомно. Платон же отвергает яму пещеры и
весь умом снаружи — на свету, средь видов-идей. Так что недаром поэтичес-
кая интуиция холмогорского (тоже горы, и тоже Святогор он северный — Ло-
моносов Михайло медвежий, русский тотем, как и Бахтин наш, Михаил Ми-
хайлович) русака спарила их:
«Что может собственных Платонов
И быстрых разумом Невтонов
Российская земля рождать».
Ибо они антиподы: вес и идея, земля и огонь.
Но, повторяю: в космосе Англии, где приливы и отливы мирового океана
растаскивают, размывают и так уж утлую лодочку длинного острова-ковче-
га (недаром так родно здесь восприняли именно Ветхий Завет и потоп), есте-
ственно там не любить ширь-даль-горизонталь (в отличие от России), ибо она
смертельна, потустороння, океанна; не может быть там опорой и воз-дух —
свет, ибо они мглисты, ненадежны, союзники вод океанных: влагой — раду-
гой пропитаны, капельны (вот откуда и свет корпускулярен стал у Ньюто-
на). Зато единственно божественна здесь и дружественна земля и вертикаль-
ная ее тяга — ибо как она, эта тяга, сохраняет устойчивым корабль от пере-
ворачивания при всех колыханиях на волнах, — так и человеку дает устой-
чивость, осадку и осанку в мире не его тяга вверх или немецкое Streben dahin,
dahin (стремленье туда! туда!...), но приверженность низовой вертикали.
13
И, создав себе подобье своего острова — корабли (тоже основанные на
тяге земной тела, модели английского космоса), — смогли отправиться и в
Океан мореплавать. Ибо они теперь и в Океане всегда в Англии — на остро-
ве-корабле, на корабле-острове, при себе, широкими ногами в палубу от кач-
ки вросши.
Так что и в способе казни (виселица), и в мореходстве (главное в кораб-
ле — осадка, вес низа, балласт), и в научном объяснении бытия (Ньютон: «все-
мирное тяготение» именно, а не всемирное взаимное облегчение, оневесомье,
просветление — ведь они тоже равно есть во вселенной, и это видят эллины и
русские внемлют, но и не всемирное взаимное отталкиванье, отрицательность,
что увидят немцы: Кант — теория неба, и Гегель...) принцип Англии — вер-
тикаль с грузом внизу .
Потому и оспаривали там принцип причинности (Юм, Беркли). Ведь при-
чинность есть непрерывность в бытии, в линии, в движении. А как же ей быть,
если всякое многое образуется как набор !Ш самостоятельных момен-
тов, которые увесисты и весомы сами по себе, а их связыванье, в пучок, во
всякого рода объединения — есть уже дело нашего произвола, всяких внешних
делу горизонтальных наплывов-налетов, приливов-отливов*. Принцип Анг-
лии — дискретность. Абсолютное здесь — вот этот факт, данность, случив-
шееся — как J . А то, что это было или будет опять, — дело нашей привычки
так полагать, так сцеплять, а не есть выражение сущности бытия.
И проанализировать с этой точки зрения разницу между методом флюк-
сий (от flux — плыть, плывучесть: страна мореходов в Океане, так что вся-
кая связь дискретного видится как именно наплыв) Ньютона — и дифферен-
циалов Лейбница.
Ну да: уже по словам-терминам кое-что видно: Лейбниц радеет об оттал-
кивании (о разности, о дифференции) — т. е. в соответствии как раз с немец-
ким принципом отталкивания, отрицательности, по которому исходно нераз-
личенное непрерывное марево субстанции, а личности путь становиться в
самость и монаду — через отталкивание, расталкивание, борьбу, «лица не-
общье выраженье», как именно германофил Баратынский на Руси выразился.
Итак, по Лейбницу, непрерывную линию, движение, процесс надо продиффе-
ренцировать, т. е. насечь там мельчайшие промежутки — разности, пустоты
и тем образовать самостные точки-тельца.
Ньютон же радеет о том, как из данного уже как факт дискретного (мно-
жества мельчайших ) постичь и воссоздать непрерывное. И тут образ
воды, как всесвязующего начала, является: наплыв и излияния флюксий (= те-
кучестей) — как клей, елей и бальзам рассеченному, дискретному научному
сердцу.
Принцип Лейбница — не вода, а огнеземля. Differentia: fer-Feuer(fire) —
огонь; и ferrum — железо, сплав, плод огня и земли; и в differentia звучат terra
и Erde. И это точно германский принцип огнеземли.
* Эх, историю Англии в метафизическом разрезе проследить бы — как естествознание
истории — именно на ней это хорошо видно!
14
Кстати, и в математике (читал вчера Куранта и Робинса «Что такое ма-
тематика?», 1947, стр. 219) узнал, что итальянец-средиземноморец Маскеро-
ни затеял все геометрические фигуры строить только циркулем, без линейки
(все характерные точки фигур оказавшись способным находить только через
идею, образ и принцип круга — ср. Сферос эллинов), а «вдохновляясь резуль-
татами Маскерони, Якоб Штейнер (1796—1863) предпринял попытку иссле-
дования построений, выполнимых с помощью одной только линейки». Насколь-
ко круг-шар — основная метафизическая фигура в средиземноморском кос-
мосе, настолько прямая линия — основная идея космологоса германского: ср.
Меркатор, выпрямивший меридианы с шара-глобуса на плоскую карту с пря-
моугольной сеткой координат: округлый меридиан дорог в Mediterrann£e, а в
Германии он — немец = не свой, и его надо освоить = выпрямить.
...То, что я вот напал на задачу понятия и описания национальных образов
мира и все гну в эту сторону, даже математические свои занятия, не есть ли
это повеление от бытия — мне (или другому, кто имеет уши, чтоб слышать),
что сейчас, на пороге истаивания национальных космологосов во вселенс-
кую мирскую смазь, надо их зафиксировать — эти организмы, ихтиозавры,
бытово-духовно-культурные целостности и существа, а то потом поздно бу-
дет? А сейчас народы, страны и национальные духи — в цвету и на пороге
алтаря, где будут жертвоприносимы. Т. е. трагедия сейчас должна взвыть:
козлиную песнь завоем над прекрасными обреченными. Над обрученными уже
с гибелью — как с Гебой...
Сюжет: Поэт и Царь — на Руси
29.XI.70. Все мандельштамовски слышу слова. Читал его вдовы донос на
время. Хотя она описывает его путь к гибели как внешнюю неизбежность: от
типа общества, условий и среды, — но так же четко там просвечивает, как
Осип Мандельштам себе смерть сооружал — как храм из Камня (название
его первого сборника) и мавзолей.
Когда Маяковский засветил себе смерть выстрелом — это был и многим
имеющим уши поэтам сигнал, что и им пора memento mori* и приступать к
смерти как последнему, творческому акту, на который полностью надо пе-
чать своего поэтического лица наложить, а не дать ей свершиться по ее тупой
и случайной воле, — но обуздать и сделать последним своим уже венцовым
произведением, стихотворением. Ибо «Венок» — «Антос» — греч. («Антоло-
гия» оттуда), — название поэтических сборников из века, и венец = делу ко-
нец: лавровый или терновый — все одно.
И вот он сочиняет своего «Волка» — стихи про «кремлевского горца, ду-
шегуба и мужикоборца» — как вызов на поединок; то как перчатка и сигнал
зверю, чтоб обратил внимание.
«И меня только'равный убьет».
* Помни, что умрешь. — (лат.)
15
Конечно, равным поэту в этом мире на Земле мог быть только Кесарь:
Поэт и Царь, Пушкин — и Петр (тоже, кстати, «Камень» — по-гречески); так
что к Кесарю-государю Осип, разночинец четвертого сословия, интимно влек-
ся уже с первых стихов (сборник «Камень»), И вся история Мандельштам —
Сталин... Кстати и оба Иосифы — тоже в этом свойство и свод на поединок
не могли не расслышать и тяготение; и в обеих фамилиях звучит «сталь» —
«льшта» — как обращение слогов «сталь», так что и в этом они братья-анти-
поды, призванные и друг к другу неудержимо привлеченные. И то, что один
любимый судьбой Иосиф, а другой Осип = Оська — жид; один — пустынник
иудей, ибо Палестина — равнина, а другой — горец: вертикаль горы.
Так что слух поэта неизбежно навел его, как собаку-ищейку нюх на след, —
именно на этот путь и род погибели своей: устроить поединок с Камнем-горцем:
Льста против Сталь!
Как он юлил и заискивал! — даже понятные Волку стихи сочинил: попро-
ще и попрямее и позлее — чтоб навлечь на себя Кесаря, заставить обратить
внимание лично на мелюзгу заштатную и в жиденке пархатом разглядеть себе
равного — Осипа Мандельштама (да и по длине имени с фамилией, да и по
звучности сродны: Осип Мандельштам — Иосиф Джугашвили)!
И все их столкновение выдержано в российской мифологии, выявленной
Пушкиным в «Медном всаднике»: Петр и Евгений — «Ужо тебе, строитель
чудотворный!» Стихи «Волк» и были этим потрясением кулаком — кулач-
ком тщедушным — и тем сильнее потрясающим, ибо малый сей во гневе ис-
ступленном становится равным громовержцу и сам из рукавов своих перуны
по миру и в небо отрясать способен.
Но после этого — безумье. Оно плата за высший акт и напряжение души
на поединок. И Евгений прыгает на парапет — и Осип из окна больницы. И
как тот дохнет на острове финском, так этот на тракте колымском.
Так что не Сталин убил Мандельштама, а Мандельштам, как и Маяковс-
кий, сознательно сотворил себе смерть-легенду, последнее стихотворение по-
эта — только более трудным путем: вовлекши в убиение себя социальную
громаду Кесарева мира. Сочинял произведение смерти.
Подобно и Пастернак потом почуял пред смертью надобность смерть себе
актировать — и к одру, как исповедника, призвал доктора Живаго и его за-
пустил в мир, взбучив кесарев универсум.
И вообще в процессах 37—38 годов русская духовная культура, с XIX
века набирая силы, наконец, притянула на себя, науськала-завлекла Кесаря.
Кесарь contra Логос, Слово — и себе истинную дорогую цену добыла и при-
знание: не только любовь как смерть, но и Слово — как Смерть, сильно как
смерть, и лишь смерть ему достойный единоборец.
А о Пушкине я понял, живя эти дни с бабкой Дуней, у нее в доме, в дерев-
не, — что для него няня. Это — образ нерасколотого на полы — половинки
Целого, которое выступало в образе бабушки (тоже и у Горького), пожилой
женщины, к которой уже нет полового (= частичного) влечения.
Ему, Пушкину, огненному стержню-фаллу-выстрелу, — совершенно не-
обходима мягкая округлая плазма-шар в соседях и под боком — для умягче-
16
ния и остужения: «няня» — такое мягкое, женское, детское слово, как припо-
минание идеи платоновой...
Когда же на место «няня» встала «жена», — тут и сгорел быстро. И то
долго увиливал: не жил с ней, а все в отъезде — в деревне, или на сборе мате-
риалов по Пугачеву... Но не увильнул: притянула его и в эросном деле со-
жгла. Хотя сама она и пальцем не шевельнула. Но была в этой его судьбе
Перводвигателем аристотелевым, чье подобие — статуя, которая сама не-
движима, а своим присутствием на всех влияет, влечет и побуждает совер-
шать движение.
А с няней Пушкин был как внучек Уроборо.*
Человек—из двух парабол
30.XI.70. Воткнутие Пафнутия** совершалось вчера в ночь между нами. И,
разрядившись, как обмякло и добрым стало тело, и существо преисполнилось
благостыней. Чую, как от плеч по рукам волна теплая к кончикам пальцев
покатилась и застряла, во мне оставшись. И сам я — волна стал: мякоть,
бланманже и желе.
И, растаяв, ужаснулся той скрежещущей черни, что во мне вгнездилась
последние два месяца. Ведь какой у меня курс благой летом выстрадался:
на смирение, покорство, тишину, — и вот опять ловлю себя в обидах, весь в
ressentiments разного рода, будто мне кто-то что-то должен... И кипячение, и
зуд...
О, сколь тяжкий сейчас возраст для души! Розанов справедливо полагал,
что до 20 и после 50 — возраст метафизический, а посредине — физичес-
кий. И сейчас, в 41 год, душа наиболее темна, черна, тяжка, отягощена — ибо
наиболее вся в земных тяготениях и привязана. Ну да: если жизнь I I
есть воплощение рассеянного бытия и обратное рассеяние, и ее I I
можно прочертить параболой: J
то возраст 40 лет падает на самую нижнюю точку, где ближе всего земля и ее
притяжение и чувство тяжести и веса. Мне же надо духовным усилием пре-
одолеть это притяжение и направить ракету своей жизни и души возвратно
вверх. И главнейшее усилие надо сделать именно сейчас, — а вся буча в
душе баламутится, ему сопротивляясь. Ибо все то житейское, что обволакива-
ло отовсюду душу за предыдущую жизнь и ее пропитывало, сейчас уже не
снаружи, а внутри, в тебе, как твоя собственная чернь, и, это предолевая, надо
его назад наружу выпихивать, как балласт, выталкивать из дверей, а оно упи-
рается. Но вытолкнуть надо, иначе не взлетишь, а порыпаешься курицей взле-
теть — да так и отяжелеешь и останешься ...... и отстанешь. Ибо много
званых (опять вверх), да мало призванных (кто это совершил — без возврата
в колесо рождений. Так что эта мысль христианства парна и «Бхагавадгите»).
* Архетип Единого Целого, не расколотого еще на полы-половинки, но как некое «Дву-
Бого» (мой термин в «Русском Эросе») — 5.XI.2005.
** Так на семейно-матримониальном жаргоне домашнем обозначается меж нас с же-
ною— соитие. — 20.Х.77.
17
Кстати, такой рисунок жизни противоположен обычно рисуе- / \
мой житейской параболе, по которой 40 лет — перевал, сверху [ \
вниз, к закату. Эта траектория — чисто земная (так летит снаряд / |
под действием земного притяжения), и человек здесь как суще- ' '
ство только земное рассматривается и себя понимает: прах ты и в прах
возвратишься. Но жизнь человека надо описывать двумя параболами:
И сейчас — полоса самого единоборства: стык парабол и \ /
кто кого перетянет, чья парабола возьмет душу человека. Правда, У-,.
все равно небу небово достанется, а земле — земное. Но сей- [ Д
час я должен исполнять их борьбу и поединок и раздираться ( \
душой — как пианист и актер. Я — их арена.* / \
(Кстати, такое осмысление графика таких пар парабол можно и в мою
математику — в гуманитарный комментарий к ней — внести. И недаром здесь
квадратичная зависимость действует: у = х2 — как и во всемирном тяготе-
нии Ньютона: пропорционально квадратам расстояний).
Оттого-то и сердце — ось во мне колет, и смута в душе, и дух неприкаян —
в дурной бесконечности возможностей.
Но вот добрый знак: поутру, проснувшись, ясно понял предмет своих занятий
на годы вперед — и одновременно в природе хмара рассеялась: опять белизна
снега, и небо голубо в цветных вереницах облачков летучих. О! Боже! О! благо!
А предмет свой я понял так: сэр Исаак Ньютон — вот к кому прилепляется
моя душа. Чрез него и в математику, и в естествознание войду — и в то же
время их спарю и сплавлю с английским космологосом, в его ракурсе их
рассмотрю.
Ибо в последнее время, ушед в математику, завитал там в беспредметнос-
ти, не чуя, что именно мне делать и как. И, лишившись защиты целеустремлен-
ного труда и входя в поисках места работы в социальные контакты, оказался
подвержен их распяливающим тяготениям и, при расхристанности к тому ж
духа, чуть с ума не стал сходить, мечась.
И вот Господь подарил мне то малое, к чему прилепиться душе можно и
якорь бросить, и начать озираться и взвидеть небо — большое. Ибо, когда сам
мечешься по волнам, видишь очередную волну и ее брызги, на тебя накатыва-
ющиеся, — где там видеть небо и что окрест? Так что лишь в покое души
является кругозор, а в ее движении — успевай поворачиваться! Тогда я сам —
предмет чьему-то созерцанию и уму: богов ли, ангелов... И таковым тоже
должен быть человек живущий — и не отлынивай, не увиливай: две ведь пара-
болы ты должен жизнью прочертить: как человек действующий и как человек
постигающий. А как человек любящий? — автоматически запрос возникает...
Любовь—не моя забота, адар, как кровь. Пока живу, дышу, стою—люблю. Не
любит мертвый. Так что любовь поистине — кровь, нас наполняющая и живот-
ворящая: нефть-сила жизни, в сосуд наш — бачок и канистру — на срок пути
налитая. Недаром в поэзии они рифмуются: «любовь — кровь».
* Воздень руки к небу и расставь ноги — и вот тело твое образует фигуру из двух этих
парабол: соединение их — где-то у пупка, в «солнечном сплетении» (не случайно это наи-
менование!). Так что этот чертеж-схема описывает не только поле тяготений, в которых
проходит жизнь человека, и не только ее протекание с рождения до смерти, но и сам образ-
идею-склад тела человека. — 20.Х.77.
18
Рифма — метафизическую мудрость излучает и нам открывает, спаривая
вещи и сути — как они в трансцендентном мире связуются, а не по нашим
логическим законам и связям феноменальной очевидности. Потому рифма —
всегда прорыв в надмирное, или разряд оттуда к нам. И всегда логическая
неожиданность — и для поэта самого. И она важнее и раньше остального, и к
ней подгоняется рассудочный смысл других слов в строке: они к ней, как к
слову-матке телята в стойло подверстываются. Вправе поэт и должен танце-
вать от рифмы и для нее корежить другие слова и изгибать мысли. Тогда-то и
является гармония метафизических и физических смыслов в поэзии: эту гар-
монию осуществлять — ее дело. Поистине она — язык богов.
А что любить — это уж по параболам: какая когда перевесит и что подки-
нет. И вот мне сейчас подкинуто, что полюбить умом и душой прилепиться к
какому предмету. Ибо мучился и метался в безлюбовном вакууме средь бес-
численного множества дразнящих лиц-ведьм, в плену у майи и авидьи. А
теперь «Земля!» — кричит вахтенный вперед смотрящий с мачты — и можно
пристать к берегу.
Уже мореплавательно Англией думать начинаю (и моряк в моей душе рас-
правляет плечи и чувства свои и память о полуторалетнем плараньи матросом
на Черном море — ив этом сращении души тоже добрый выход). Й'интересно
сопоставить тип морехода: эллин Одиссей и Робинзон Крузо — к примеру...
Итак, узел здесь будет: дифференциальное и интегральное исчисление у
Ньютона и у Лейбница — как два национальных варианта решения матема-
тической проблемы. Но чтоб решить его, мне надо подвести и уяснение соб-
ственно математической проблематики до этого узла, и разработать англий-
ский образ мира, который у меня до сих пор не сделан и есть вопиющее зияние
средь других. До сих пор вокруг ходил, не знал, на чем его сгустить, — и вот
теперь спарились, брачуясь, две проблемы: математики и национального об-
раза мира — на деле Ньютона, и будут друг друга орошать и осеменять мое
дело: национальную образность в естествознании.
О, как я буду тщательно изучать и комментировать его «Математичес-
кие начала натуральной философии» (сопоставлю их с эллинской математи-
кой «Начал» Евклида — ибо Ньютон здесь Платону ответ и оттолкновение
дает из северного умозрения), Оптику и т. д.! А он ведь и мистик — о Боге
математически толковал. Гений-матка он всего естествознания европейско-
го. И другой гений-матка, Шекспир, от него недалеко — космос «Короля
Лира» изучу. А тут и Бэкон, и заметки мои по «Новому органону» пойдут в
ход... Кстати, это тоже полемика с эллином Аристотелем и его Органоном.
Бэкон создает Нью — Органон, как полвека спустя родится лучезарно и прин-
ципиально и тотально «Новый» — Нью(тон). «Новый органон» Бэкона есть
духовная предтеча появления целостного существа Нового. И Ньютон — роль
Нового завета играет, сам явившись Христосом естествознания, вызволите-
лем природы, космоса из матьмы* авидьи и незнания. Ну да: как Христос был
* «Матьма» — это один из моих философских терминов-неологизмов. Если в русском
слове «ма-ть» переставить слоги, то выйдет «ть-ма», что и есть суть «Матери(и)». Откуда
я и получаю два производных понятия: «матьма» и «тьмать».
19
Сын Человеческий, так Ньютон — сын космический, сын природы, сын неба, сын
чисел, пространств и веса.
И он обратен, вспятен, попятен Христу: смотрит на Ветхий Завет (Иса-
ак!), на него ориентирован, как и вся Англия и ее церковь. А Ветхий Завет
более космо-метафизичен, физичен, натурален — в отличие от человечески-
спиритуалистического и этического Нового Завета. Если Новый Завет — Духа
Святого, то в туманах Англии нет места Святому Духу (в отличие от святой
Руси, где «не белы снеги...»*), а духовность ее ближе тому ветхозаветному
«духу Божьему», что носился над водами в первый день творенья. Отсюда
здесь мистики = туманные видения Истины (Лэнгленд, Бэньян, Мильтон), в
отличие от пл атоно-плотиновых световых созерцаний — идей.
Итак, если Иисус Христос — вызволя человека из грехопаденного состо-
яния, то Ньютон — вызволя и природу, падшую в тяжесть неведенья и зла
вместе с грехопадением Адама и Евы: ибо и природа этим грехом человека
поражена — и вместе с его очищением, пуританизацией высветиться может.
Мы, люди, ответственны за природу: ей помочь одухотвориться и понять себя
и поднять себя.
Свет и земля в космосе Англии
А в Англии интерес природы в свете знания совпал с недостатком есте-
ственного света в местном окружающем космосе: самый темный и мглистый
он здесь, бессветный, — что есть сигнал и повеление от бытия выброшенным
на этот остров людям — выработать из себя и развить искусственный свет
знания, науки, возжечь шахтерский фонарь и солнце на столе. Наиболее к ак-
тивности здесь призваны люди и самосветны они средь природы.
Подобно как в Индии, в космосе огневоды, при недостатке стихии возду-
ха, усилия людей — на выработку духовной культуры, чем подкрепляется
стихия чистого воздуха, ее равновесие средь трех других устанавливается, —
так в Англии, где жизнь — во мгле (название книги англосакса Митчела), а
«жизнь» ведь есть «свет человеков» (От Иоанна 1, 4), — люди призваны со-
творить земной свет (не украсть его готовым с неба, как эллин Прометей), а
усилием труда, индустрии в промышлении — промышленности — высечь из
тверди искру света и помочь Космосу высветиться. Потому здесь люди сами
жертвуют светом: погружают себя в ходе индустрии в копоть, чад, смог —
но свет знания, опытного (а опыт — огниво: высекание касанием: есть позна-
ние, из отражения об материю добытое) выдают на-гора в мир человекам и в
природу (Дарвин).
Но равно божественна и почтенна здесь и земля', при ее малости, залитости
стихией воды (Океан вокруг), она, ее твердь, тем метафизичнее и чудеснее. И
* Уже с утра взявши Географию Страбона, прочел про Британию: «у них чаще идут
дожди, чем снег» (кн. IV, гл. V, 2).
20
если в других народах и космосах земля = персть, плоть, тело, физика, оплот —
фи! — низкого, то в космологосе Англии земля — самая метафизичнейшая из
стихий: чудо тверди средь зыбей и хлябей — крепкий орешек (раскусить мне
его надо!), остров — мировое яйцо, скорлупа — корабль — судно. Здесь все-
гда стоит первый день творенья: когда из мировых вод только отслоилась зем-
ля, суша — и она божественная, деяние и оплот Бога, а совсем не небо, кото-
рое— вода, туман, которого хоть отбавляй... Так что тут оценочные акценты
в паре «земля-небо» иные, чем в странах-землях, где эта стихия преобладает
(Россия, Египет и т. д.). И недаром стихия земли фигурирует в самоназвании
англичанами своей области в мире (не скажу «под солнцем»): England = «земля
ангелов». Другие — «страны» (по-русски важна сторона, бок) именуют себя по
народу (Россия), солнцу («страна восходящего солнца»), по предку (самоназ-
вание Индии — «Бхаратаварша»: по предку рода бхаратов) и т. д.
Но вот у англосаксов, да еще у германцев североморских: Deutschland,
Niederland Нидерланды = «низкие земли» и «Ирландия» и «Шотландия» и «Ют-
ландия» — там, среди вод, надо слово «земля» упомянуть с тем обществен-
ным энтузиазмом, как моряк на мачте, берег завидев, «Земля!» кричит. Что в
самоназвании страны фигурирует — та ценность там первейшая, восклица-
тельным знаком окрашена.
Англия — земля Земли по преимуществу; это, термином Гегеля выража-
ясь, «конкретно-всеобщее» понятие ЗЕМЛИ. И не случайно именно здесь ожив-
ший человек почувствовал позыв выяснить глобальные отношения земного
шара в целом со всей вселенной. Ибо как Англия чувствует себя островом
средь первичной материи, прастихии мирового Океана, по которому мировое
яйцо носится, — то же ощущение, ту же тоску Ньютон учуял у Земли в целом
и, сострадая ей, в симпатии, помог ей самоопределиться в пространстве Все-
ленной.
Недаром и практически Англия распростерла тело своего острова по все-
му земному шару: кораблями микроАнглий «владычица морей» (rule,
Britannia), разнесла покров земли и язык свой повсюду. И хотя теперь она
оттянулась вновь в свои берега — но то как хирург снял швы после опера-
ции: уже они свое дело сделали, помогли тканям других земель и языков ок-
репнуть и развиться. И по праву английский язык — универсальный язык на
земле (и Америка от нее отпочковалась), язык землян, логос глобуса. И по-
скольку Земля — безусловно и абсолютно женщина и мать (невероятно, чтоб
в каком-либо языке «земля» была бы мужского рода), то Англии присуща
Королева — как метафизическая покровительница. И потому при королевах
ее славнейшие эпохи: Елизаветинская, Викторианская. Король на английском
троне противоестественен, антикосмосен: ведь кроме Матери, здесь все
мужи — мужчины, сами с усами, равно деятельные и равно сильные, и равно
претендущие. Потому как только король оказывается на троне — тут же борь-
ба за престол, войны, междоусобицы (Шекспир весь этим полон). Когда же на
троне воцаряется Королева, силы нации умиротворяются, получают утоле-
ние, ее принцип не оскорблен в сердце — в Лондоне, он удовлетворен, у вла-
сти, — и тогда нация устремляет свои силы во вне, на свое бытийственное
21
дело в космосе: открыть и покрыть всю землю (ведь до английских морепла-
вателей Земля, почитай, и не знала, сколько на ней земли и земель) и свет
опытного знания распространить.
Но и мореплавание совершается на микроземлях-матерях: корабль неда-
ром по-английски женского рода: ship — she.
Итак, Англии присущ матриархат и материализм, и активность женского
начала не в эросном, но в кесаревом плане. И потому кесарево-амбициозная
Елизавета закономерно должна была укокошить в этом отношении беспеч-
ную и преданную Эросу Марию Стюарт.
— Ав России кто гений-матка? — спросила Св., когда я ей с восторгом
про свой курс на Англию, где гении-матки Ньютон и Шекспир...
— Достоевский и Ленин? — подумав об общемировом ее резонансе...—
Но для России, пожалуй, Петр и Пушкин.
Ну да: в космосе мать-сырой земли Камень = Бог: оплот, демиург и тво-
рец. И в паре с ним — огонь из камня: выстрел из пушки = Пушкин. Воистину
Слово России, должное быть антиподом мать-сырой земле, должно быть «из
пламя и света рожденное»*. Так что русский язык — верно это почуял Турге-
нев — призван здесь иметь космоустрояющее значение, а литература — бы-
тийствовать на правах космического первоэлемента, средь четырех стихий.
Запад и Луна
Итак, меняю духовный ареал: до сих пор был в кругу: Россия — Элла-
да— Германия, ну — философический, по-германски, Восток — Индия. Цеп-
ко держали мой дух аллинско-германские духовные клещи: принципы, идеи и
подходы. Вот, может, теперь, раскрепощусь и иное взвижу и пойму. Ибо анг-
лосаксонский эмпирический метод и естествознание — это иное полушарие,
иной оборот мира. Туда я запутешествую, распростясь с привычными орби-
тами логических и нравственно-религиозных выкладок, от которых никак не
оторвусь.
И если до сих пор я жил в кругу солнечно-восточно-южном (ибо весь этот
очерченный выше мой круг есть по сути Восток, восход солнца; религии все —
от Солнца — света и с юга: Палестина, Аравия (Ислам), Индия), то теперь на-
чало и принцип и исходный факт — Запад, закат, ночь, Север — и что теперь
делать человеку, когда солнце закатилось, когда само солнце грехопало?..
И если уж меж светил выбирать, то Луна здесь метафизичнее и властнее,
чем Солнце (недаром королева-женщина у власти, а женщина сопряжена с Лу-
ной: менструации, тогда как Кесарь — мужик, есть образ Солнца в короне).
«... И даже в погожие дни туман держится так долго, что за целый день
солнце видно только 3 или 4 часа около полудня» (Страбон, кн. IV, гл. V, 2).
И если солнце своим затмением предупредило северян русских, когда они за-
теяли поход на восток, против детей солнца — тюрок половцев, то в космосе
* Формула Лермонтова — 30.III.79.
22
Британии уже Луна спасает своих при нашествии солнечных средиземномор-
цев: «Божественный Цезарь дважды переправлялся на остров; однако ему
пришлось быстро возвратиться назад, не совершив ничего великого и не про-
никнуть далеко в глубь страны из-за вспыхнувших в стране кельтов восста-
ний среди варваров и его собственных воинов и по причине гибели множества
его кораблей во время полнолуния, так как приливы и отливы в это время
усиливаются» (там же, стр. 3).
А в подтверждение сказанного, что небо здесь мало ценно и не Бог и не
хранитель, но земля, — обычай, что существовал на островке в океане «не
особенно далеко в открытом море, прямо перед устьем реки Лигера ( = Луа-
ры, похоже, что речь идет об острове Бель-Иль = “Прекрасный остров”».
Страбон вместе говорит о кельтах и британцах — Г. Г.); на острове живут
самнитские женщины, одержимые Дионисом; ... и ни один мужчина не вступа-
ет на остров, хотя сами женщины отплывают с него для общения с мужчина-
ми и затем возвращаются обратно (вот власть женщин у кельтов с тех пор и
до Бернарда Шоу и нынешнего статуса в сексе, где женщина активнее. Г. Г.).
Существует обычай, продолжает Посидоний, раз в год снимать крышу свя-
тилища (= снимать череп, с неба свод обновлять. — Г. Г.) и затем крыть ее
снова в тот же день перед заходом солнца», (кн. IV, гл. IV, 6).
Здесь, где естественное небо — решето, страдает недержанием мочи, его
надо заменить земным изделием. И как от хлябей Океана ограждаются скор-
лупой корабля, так и против хлябей неба подобное же днище крыши обраща-
ют в шпангоутах...
«Что касается хлеба.., то, так как у них не бывает ясных солнечных дней,
они молотят хлеб в больших амбарах, свозя его туда в колосьях; ибо моло-
тильный ток они не употребляют из-за недостатка солнечных дней и из-за
дождей» (кн. IV, гл. 5, 5).
Хлеб — образ Солнца на Земле: злак — колос в лучах-волосках, хлеб —
круг — каравай. И его тоже первым делом надо, как только можно, отлучить от
родителя сопливого — неба и под искусственный небосвод крыши поместить.
Программа разделения властей в человеке
2.XIL70. Да, главная брань — внутри нас. Со своими претензиями к ве-
щам и людям надо бороться, а не добиваться, чтобы люди угодно мне посту-
пали и делали мне хорошо. Хорошо мне будет не от их хороших ко мне дел, а
от хорошо на душе — ибо, если не хорошо человеку на душе, ему не угодить:
его ressentiment прожорливо и цепной реакцией идет (как притязания старухи
из «Сказки о рыбаке...»).
Так что надо свой сосуд и горшок фекальный промывать и проветривать —
тогда хоть от тебя не загрязнится входящее в него.
А чтобы мир был на душе и в существе, надо отсоединить три власти, как
в Английской конституции XVII—XVIII вв.: исполнительную — тело, судеб-
ную — душу, законодательную — разум.
23
От чего огорчения? Вот я неловко рванулся на троллейбус, подвернул ногу,
огорчился душой в досаде на неловкость тела — и досадой этой спугнул мысль
некую отвлеченную, во мне в сей миг, в рассеянности, работавшую. Так вот:
надо как по индуизму, по Бхагавадгите, «гуны вращаются в гунах» = т. е.
сами собой и неотменно и некасаемо; и не дело Атмана в них вмешиваться и
огорчаться и спугиваться, принимать участие в зубной боли или в досаде на
приятеля. Пусть будет и зубная боль, и своим чередом раздражение — «рад-
жас» вскипает, — но дух пребывай в эмпиреях. Не выходи с ложа атмана-
Брахмана.
Тогда, при дискретности-то, один поток — телесной жизни, даже страст-
но-сексуальной, — не возмутит теолого-математических умозрений.
Итак, под-чую разность эллино-германского принципа меры и целостнос-
ти и английского и индийского принципов отсоединенности уровней и диск-
ретности (недаром именно Англия утвердилась и поняла Индию). В самом
деле: эллинское созерцание, усмотрев и выделив части (например, 3 души
Аристотеля: разумную, эмоциональную, животную), задачу видит в их гар-
монизации в человеке, т. е. чтобы они друг в друга гляделись, ориентирова-
лись бы и умеряли каждая свои излишние претензии.
Германский принцип тотальности, раненный противоречием и дисгармо-
нией пластов бытия и души, в борьбе и Streben стремится все воссоединить. И
я до сих пор, зараженный идеалом целостностного ренессансного гармони-
ческого человека, так строил жизнь и дух.
Но вот я подхожу к перевалу, где тело пойдет вниз, к увяданию, болям и
немощам, а дух все рвется к пониманию, и душа в растерянности мечется,
пытаясь сплавить расклеивающийся мой состав и гармонизировать, наладить
жизнь: в обществе, в окружении семьи и родных. И душа становится той по-
средствующей плазмой, которая все уколы, токи житейские передает в ум.
Ну да: она ревнива к уму и духу, как жена к мужу, не хочет его самостной
свято-духовной жизни и все подкидывает уму на анализ душевную (как вот и
сейчас) и ковыряйся он в ее загвоздках!..
Так что надо разделить сферу влияний и деятельностей: Богу — Богово,
Кесарю — Кесарево. Эту невозможность тотальности христианство понима-
ло и надобность дискретно рассечь человека, чтобы одно в нем не мешало и
не спутывало другое, и не путался бы дух высокий под ногами у руки, поку-
пающей колбасу, когда продавщица тебя надувает (тоже из стихии воздуха
термин — вот и опять задача духу: узнать дуновение в «надувании» — т. е.
что и в продавщице колбасы тот же атман-Брахман заправляет, как и в тво-
ем стремлении от нее отсоединиться и не принимать близко к сердцу и не впус-
кать укол в ум).
Итак, душу надо превратить не в проводник, а в изолятор: чтобы не вода
она была = See-le (немецк.) всеплывущая, всесвязующая, ток-течение, но меч
огненный, Geist, что меж Зигфридом ума и Брунгильдой тела пролегал.
И каждый день и секунду усилием вытеснять — вот опять неверный, гер-
манско-волевой, из изыскуемости тотальности ход: хотел сказать, что надо,
бичом воли хлеща, выгонять торгующих (= житейски копошащиеся настрое-
24
ния) из храма души и освобождать ее для наполнения атманом-Брахманом.
Но это неверно: пусть себе болит зуб и копошатся житейские выкладки и уст-
роения, не мешай им, это тоже надо тобой делать и угодно бытию. Но делать их
должно, будучи к ним не привязанным (через душу) умом: дух и свой ум невы-
лазно погрузив в Атман-Брахман и не вынимая оттуда хобот дыхания, как
водолаз. Надо быть и жить полифонией — живя сразу в трех мирах и не пересе-
каясь, трехслойным! Хотя йога есть воссоединение... и в «Бхагавадгите»:
Куда бы ни ускользал шаткий, нестойкий манас,
везде, обуздав, его надо приводить к воле Атмана.
Ибо такого йогина с умиротворенным сердцем,
успокоенным раджасом, уподобившегося Брахмо,
безгрешного охватывает высочайшее блаженство.
(Гл. VI, 26, 27) •
Но я не хочу и не могу блаженства сейчас достигать, ибо я, сам в тяге
«санньясин» и отшельник, — пребываю еще в ащраме* домохозяина, со все-
ми с этим сопряженными напряжениями житейскими. Так что для меня цель —
не блаженство, а расслабить напряжения, отпустить узлы и привязи. Если не
буду с напряжением относиться к «вращению гун» в себе, а смогу отпустить
им поводья, — я буду «дживан-мукта» = «при жизни освобожденный» и смо-
гу, как бы с небес, невозмутимо иногда поглядывать на себя, еще актера на
земной сцене, а лучше того — и вовсе забыть о его еще продолжающихся
рйпаньях.
Так что и воля есть йога и приводит к Атману, и расслабление. Мне же
надо китайской добродетели слабости, что в «Дао дэ цзин».
И вчера, когда утром встала передо мной дилемма: остаться ли дома умоз-
реть или пойти на сектор, я почувствовал, что, хотя утренний транс умозре-
ния есть дело абсолютное, но будет стоить мне напряжения: опять придется
нарушить форму присутствия и навлечь на себя социальные разряды — и душа
начинает напрягаться и тужеть, против возможных из них изгибаясь, — всё!
побежал в Институт. Lathe Biosas «скрывайся, живущий» = «живи незамет-
но» — и дух высвободишь.
Покорствуй — и тем высвобождайся: особенно так это в семейных делах:
делай, что велят, и не ропщи: все равно, будет по-твоему или по их. Надо
чтоб вообще к этим делам никакого «по-твоему» не было.
Э! Опять напряжение, противопоставление и вызов себя духовного — себе
и окружающим житейским...
Вот распустил руки, дышу. И черты лица должны, расслабясь, округлиться.
А то сейчас у меня лицо — как вычеканенное (Б. Шрагин говорит — «римля-
нин», Св. — «детский** Гегель»): резьбой проточенные русла, плод усилий и
натуг. 30.III.79.
Благообразиться мне: благой образ в лице развить и распространить.
* Фаза жизни по индуизму. — 30.III.79.
** «Детка» — так я ее ласково называю.
25
Итак, никакой борьбы с собой, и с кем-либо и с чем; и никакой работы над
собой.
И мне располнеть надо — а то больно юношески легок я и нервен и асте-
ничен.
И ходить помедленнее надо: походку сменить — а то рву в ритме.
Как при расслаблении фибры и мышцы тела наполняются словно теплым
молоком! Весь я тепломолочный, а не теплокровный сейчас. И сердце — мя-
киш, и рот в улыбке, и молоко на губах не обсохло — становлюсь как дети
незлобивые.
Потому в Англии долго живут: люди — дети там: и Ньютон, и Пиквик, и
Бернард Шоу — чудаки: детское хобби, «конек» есть у каждого. Ньютон себя
с ребенком, играющим камушками на берегу Океана, сравнивал. И теория
«humour» («юмора») Бен Джонсона — это как раз mood, «настроение души»
кроткое, мягкое, а не «задор» (у Гоголя: «у всякого есть свой задор»). Задор
драчлив, a humour безобиден и даже приятен окружающим.
Вот так я думаю — в таком жанре: непредметно — то о себе, то об Анг-
лии, и Англией себя выясняю, а собой, расслабясь, — Пиквика.
Мое дело — распредмечивать (знание, мысль, душу, культуру) — в пси-
хо-космо-логос, в этот континуум все разное и разошедшееся по отсекам —
вновь из отчуждения за ручку приводить. Но одновременно я растапливаю и
субъект: из особого бытия, как тоже предмета и уголка в бытии, — вселенс-
костью его развожу, как водой — акварель.
Так что живу и думаю маревом в жанре вензелей (точное слово у меня
услышал мой критик Разумный). Так что все равно мне теперь, в каком лице
думать и писать: в первом (я), втором (ты) или третьем (он).
Принято в нынешней науке и логосе писать объектно-безлично о предмете
в третьем лице; если же о себе, и в искусстве и лирике — то сугубо в первом
и тогда только о себе. Я ж поначалу, освобождаясь от научного шаблона,
размышляю от себя обо всем, о всяких предметах — от первого лица. Но это
тоже не то.
Должно так почувствовать, чтоб от бытия от первого лица возглаголдть:
«Я — Атман-Брахман», а этот, чего-то желающий и собирающийся сегодня
поехать в деревню, а пока сидящий за столом и умозрящий — это он.
Я — камень, я — Ньютон, я — интеграл и парабола.
Да и вообще: безразлично к лицам, все их перепутывая, чувствовать, го-
ворить и писать. И безлично можно писать — но не принципиально безлично:
тогда это нажим против лиц.
И как мышцы черепа виски расслабляются! И череп свой чувствую не как
обруч, а как свод деревьев в лесу кронами в естественную аллею в летний день:
шелестят листья, световые пятна — тени играют, прозрачность, легкость (воз)ду-
ху проходить! И дыхание, «прана», беспрепятственно из души через переносицу
и черепную крону (а не коробку) в Океан — Атман переливается. И дыхание
мое = в нем прибой — откат волны. И весь я им свечусь, как тело дерева из лис-
тьев — насквозь воздушно, свето-тенно. Вот, значит, какою плоть должна обра-
зоваться— та, в которой праведники воскреснут: ведь во плоти же...
26
Вот и переливается летняя роща во мне, и пересвистывают птички сейчас.
Вот, я = роща, и от ее имени, от ее тела — лица (первого? второго? энно-
го?) могу говорить. Ведь многотварна она и многосущностна: и птички, и
червячки, и мухоморчики в ней хороводят! И туман розовый по утрам бро-
дит, к стволам ластится, перуном перволуча солнца взошедшего пронзенный
и опадающий: свертывает войско крыл своих (как когда летом он = «я» зем-
лянику на заре в лесу собирал, как тоже своего рода жучок-червячок).
2.XIL70. Читаю «Холодный дом» Диккенса. Дело «Джаридисы против
Джаридисов» — как «Black cloud» = «черное облако», конденсат мирового
тумана, просочилось в мир...
«Прецедент» — английский судебный термин. Это тоже из тяги низа: то,
что на слой ниже и ближе, к ядру: I — властно предопределяет последую-
щий нарост казусов. 9
У бабки Дуни во глубине Руси
3.XII.70. — Ну, спасибо этому дому — пойду к другому. — Наелся!
— Наелся не так,
Напился не так,
Завалился в канаву —
Не вылезу никак.
Это у бабки Дуни я опять. Позавтракали. А вчера, приехав, открыл вечером
книжку — не варит голова.
— А с ума не сойдешь? — Бабка Дуня мне. — А то ведь все с думы сходят
с ума-то. Пошел бы на другую работу какую — на завод, иль куды еще.
А толкова до чего бабка! С утра ей переводил с греческого притчу о
работниках в винограднике. Она сразу уловила, с середины, в чем дело: «Ишь,
в одиннадцатом часу работать начали, а те — с зари». И когда хозяин равную
плату дал: «Ишь, буржуи-то своевольничали как!»
А я ей: «А если у Вас десять детей, и одни слушались, а другие шалили, —
неужто, когда за стол обедать садитесь, им по-разному наливать будете? Так
и у Бога мы все дети, и если грешник под конец жизни раскается — ту же
милость получает, что и праведно живущий с начала.»
— Погода поднялась, — говорит.
— Что значит это?
— Ну? Не было погоды, а то поднялась.
— Хорошая погода стала?
— Нешто когда снег идет — плохо?
А «Южный — не нужный» (ветер зимой).
«Пишешь — культёй-мультёй»
«Эх, прошли мои года —
Не видала я ко(г)да,
Атаперя стала я,
Как старушка старая».
«Все в работе, да в заботе.
Господи, господи!»
27
«Никуда я отсюда не пойду, из своего дому.
Только покрыть бы его маленечко...»
— Так что ж Христос-то — тех глупых пятерых невест и не взял? (это я ей
читал о том, что царствие небесное подобно 10 девам (Матф. XXV, 1—13).
— Нет, не признал их.
— А тех умных куда забрал — в смерть?
— С собой в жизнь вечную.
— А те глупые зря ушли: дождались бы и в темноте посмотрели, что будет.
Может, он бы и их с собой прибрал.
— Да, послушались умных — те ж соперниц отгоняли. А так бы могли стать
умнее умных-запасливых.
Вот в ней русский ход (мысли): недеяние телом и духовное любопытство
— вознаградятся. И на чужой физической заботе (умных евреек пяти дев)
духовные благодатно могут в Царствие Небесное войти.
— Ну и умна ты, бабка! А я до этого и не додумался. Умнее меня, значит.
— А то еще старухи в ванне боятся купаться: зальются, мол. А я им: «А вы
пробку выдерните из-под низу — вода и выйдет». И так благодарят: выпарят-
ся, выдернут — и голые сидят. А то в два счета можно удавиться в воде. Хотя
смерть захочешь — везде ее найдешь.
Вот Трифон-то: на ножке кровати удавился.
— И не рванул руками петлю, как одумался?
— Раз затеял такое — чего ж ему одумываться? Тут только начни, а черти
помогут. Разве нет ее, нечистой силы? Полно, только и стерегут. Начни, так
они сами петлю затягивать будут.
Что задумал, то и сделаешь. Раз задумал — они уж приведут. Вон сестра
моя матери говорит: «что мне: удавиться иль утопиться?» Та: «Бог с тобой, что
ты!». А к вечеру утопилась.
Тут только скажи...
— Значит, если задумал, то не говори — может, обойдется. А если высказал,
то уж попался.
— Да, конечно, лучше не выговаривать. Так-то они не знают, что на уме; а
если сказал — на слове-то и ловят.
Вот Сергея Николаевича сын повесился.
— Когда?
— Да три уж года назад.
— И причина какая?
— А кто их знает...
— Ну все-таки?
— Все жене говорил: «Ты меня бойся, бойся...»
А у них детей не было.
— Вот и причина, наверное.
— Нуда: пошли к врачу, тот проверил: «У тебя, говорит, семян много, да все
мертвые». «Ну раз семя мертвое, то и я буду мертвый», — так сказал. И дома
удавился. А эта вышла замуж за шофера, дочка теперь у нее; шофер-то ей
все возит, что подкалымит, и получку всю отдает.
Вот я этому поражен: не выговаривай черную думу. А я все выговариваю*
и думаю, что этим от нее высвобождаю сердце.
* В писаниях жизнемысленных своих. — 30.III.79.M
28
И все же, наверное, так и есть. У них, у кого слово редко, — выговоренное
убывает, как пуля и твердь. У меня ж, где слово — море и ветер, излить душу в
слове = вымыть черноту, сток ей в море дать, как канализация на ЮБК*.
И все ж... нет, не упомяну еще раз о том страшном подзуживании беса, что
записано где-то у меня...
«На слове» поймал.
«С ума сошел».
«Ум» здесь — как площадка, крыльцо, круг, рельса.
И слово: «на слове» — как на огороде козу поймал.
— И Фурай Мишка, знаешь? — тоже давился. Мать выгнал из дому к тетке.
А та: давай назад, посмотрим. Пришли к дому — а он уж хрипит на ремне.
Мать тогда: «Женись, на ком хочешь. Только не давись». Она ему на Ленке не
давала: она с ребенком и на 10 лет его старше.
Прогуливаясь по полю (хорошо это: не по дороге, не по саду, а по полю!),
сообразил, что бабки Дунино обращение притчи о 10 девах выдержано совер-
шенно в духе русской (структуры?) сказки про Ивана-дурака и умных братьев.
Умные предусмотрительные девы заботятся, а глупые любопытствуют — и
им благодать дана, а не по заслугам и трудам умных.
По полю походил
Ногами.
По небу поводил
Головою.
— Все мрут и мрут молодые. Вон Федор Иваныч Свитинский**: с войны
пришел, пасет — так вот зятя похоронил: 6 недель уж справляли, а год назад—
сына. Все от водки: обожрались. На четыре человека 9 поллитров. А старые
не мрут.
Вон, не слышал? Богородица сказала: «Войны не будет. Они все сами так
вымрут».
Это человек с машиной встал у леса. Отошел, подходит, а машина не
заводится. И старушка возле стоит.
— Это ты, бабушка, сделала так, что машина не заводится?
— Я, милок. А чтоб пошла она, съезди, привези мне одеться: платок, юбку,
куфейку — тогда поедет.
— Ладно, привезу.
Приехал. Матери: надо бабушке купить одеться. — Ладно. Купили. А мать
ему: «Это, наверное, Богородица. Ты у ней спроси: Будет война, али нет?»
Приехал на место. Бабушка стоит. Он ей дает. Она: «Спасибо. Теперь маши-
на поедет. А что ж ты у меня не спрашиваешь, что мать велела?» (она уж знает).
А он: «Да, наказывала спросить: Будет война, али нет?»
— Войны не будет. А они сами так перемрут». Вот так и есть. Молодые
мрут. А Россию никому не отдаст Богородица: «Россию не отдам. Россия
будет наша», — сказывала.
И верно: какую уйму немцы наслали — вот здесь вокруг уж были. А назад
погнали.
* Южный Берег Крыма. 30.III.79.
** Свитино—деревня в 3 км от Щитова нашего тогда. Сейчас-то уж снесли Щитово,
и Бутырки, где Сергей Николаевич. Пусто стало. А я переселился за 5 км в деревню Ново-
селки, где с 1972 г. избу купил. — 30.III.79.
29
Или вон мать мне, а ей бабка про француза сказывала. Здесь проходили.
Так не вредили: только что им поесть брали. А их в сарай — и сожгли. Они
кричат: «Бог один! Бог один!», —значит, что и у них с нами один Бог.
А до Москвы дошли. И как в Москве по улицам хотели пройтись — так
глаза слепнут, а как назад головы поворотят — видят. Так они и поняли, что
им назад путь.
Куда там, Россию, кому!.. Она ж звона большая какая!..
Про Серегу, Лобачевой Лиды брата:
— Не работает. К матери: «Давай денег». Она: «Ведь на жизнь надо». А он
берет нож, вилку, ружье наставит: «Давай, а то резать буду и вилкой брать».
Брат у него старика ножом колол, а потом пришел домой и застрелился.
Он уже был в тюрьме.
Отец их из Берлина — в плену был. Там у него, говорят, две девочки наро-
дились. Да недолго здесь жил. Вызвали. Что-то не так отвечал. Его отбутузи-
ли наши. Пришел — через месяц помер. А свитинский Жуков — тот, верно,
хорошо сказал: его выпустили, и вот живет.
— Что значит: не сумел отвечать, что надо?
— А как же? Тогда ж власовцев ловили. А он в плен в начале войны попал.
(Вот ведь, что значит слово в России! Сумел на верное слово напасть, что
ответить, — и жив. А не сумел — мертв).
— А за радио я всегда наперед плачу. Через поштальоншу или сама. За
полгода плачу вперед. Я б и больше, за год, да вдруг помру, за это время — 2
рубля лишних! (Смеемся).
Вывалился в ночь, как в Океан. Иду — что с глазами, что — закрыв, — один
результат. Слышу только хруст шагов по снегу — будто кто мне на пятки
наступает, настигает.
И вдруг взвидел: с обоих боков моих две черные руки с растопыренными
страшно пальцами в черных печатках — будто меня нечистая сила на руках
несет. И знаю, что мои руки, но все равно страшно: что значит «мои»? Я — это вот
невесомый, а руки страшные черные — какой это «я»? В плену у чорта. И совсем
страшны эти взмахи черных рук = черных крыл растопыренных упыря — на
белом снегу синевато-мертвенных, черных. Уж не могу смотреть — отвожу
взгляд вперед, чтоб не видеть взмахов пятилапых.
4.XII.70. Притчу о блудном сыне читал с утра бабке: не знала ее! Ничего
русские не знают об учении Христа. А в церковь ведь ходила и верует.
— Избу, значит, отец ему справит.
— А мать-то у них есть?
Слышит это как про сейчас, вне исторического времени. И ткнула в точку:
про мать в притче и не слышно — не значима она в иудействе. Все — отец.
— Прости, Господи, меня!
— Простить — ничто:
Было бы за что!
5.XII.70. Сегодня День Конституции. (По радио напомнили). О политике
бабка разговорилась.
— Берию что, расстреляли? А Сталина из гроба выкинули? Жена-то его
молодая как за Берию заступалась — чуяла, что и за него примутся! А потом
убежала — в другой стране живет.
30
— Это не жена, а дочь, Светлана.
— Дочь! Жена — дочка Жукова. Потому и Жукова потом сняли — а какой
важный был! Вон в Наре портрет: Сталин с молодой женой и с ребенком.
30 лет вредил! А Маленков — хороший мужчина: налоги снял. Мужики
говорят: кабы Калинин, Маленков да Ленин (NB — вся звучность мягкая: на
«лен» — «лин»!) — вот бы как жили! А Сталин на народ попёр. Жена ему: Ты бы
полегче, полегче! Он ее и пристрелил.
Он какой? Не русский какой — забыла.
— Грузин.
— Да, грузин. И чего ему надо на Россию было? А его-то: осерчали, когда
его выкинули. А теперь вроде уже успокоились.
А все на нас серчают. Жили-жили себе, а мы на них: колхозы, совхозы —
работай на дядю!.. Если Америка на нас пойдет, то они живо нас расхапают.
А то что? Раньше на помещика, кулака, а нынче — на начальника: сидит,
деньги считает, в ресторане жрет. А тут жмут, жмут на нас: навоз выгребать —
по 50 коп. за день платят! Покидал бы сам!..
— А как ты молишься по утрам?
— Господи, спасибо тебе, что вот жива и жирна. За — «жива» благодарю, а
«жирна»: хочу жить жирно; значит, прошу.
Хочу ли я бессмертия моей души?
8.XII.70. Понял, что совершенно не хочу, не надо мне* бессмертия моей
души, личности, я. Достаточно того, что я с ними волынюсь всё свое суще-
ствование 70 (?) лет срока жизни. А чтобы это «я» длилось и глазело веч-
ность... Зачем? Нет, хочу раствориться в Едином. И никакой мне памяти не
надо — ни о себе, ни о близких, любимых — саднящих и сейчас, — так чтобы
они еще саднили и душили, окружая, вечность! Нет уж...
Это я после вчерашней лекции Пятигорского о джайнизме: что единичные
дживы вечны, и нет высшего начала: Атман-Брахмана, где б раствориться. И
так твердыми из века пребывают.
На Лейбница монады это похоже и на Анаксагора. Сказал это Пятигорс-
кому. Он подтвердил. Джайны первыми из Индии стали известны в Элладе —
как гимнософисты и шраманы. Они ныне — ростовщики, ювелиры. Их —
3 млн, а владеют 25 % капитала всей Индии. И Лейбниц такой был — туч-
ный, социально-активный, богатый, тяжкий. Но у него хоть был Бог как Пре-
дустановленная Гармония, и связь джив-монад — отраднее. А у этих совсем
нет выхода в метафизику. Больно мирски (если не отшельники, конечно).
Да, тяжко богатому — в царствие небесное... (это притчу о богатом юно-
ше на днях у бабки Дуни читал). Богатство рядом с ним, с человеком, как
гиря и пута взлететь — воплощенная тяга земная: с сумочкой этой не взле-
тишь: тыр-пыр — а тянет назад.
Где сокровище твое — там и душа твоя. Отрезал пуповину и привязь с
земным сокровищем имущества — тут же приобрел имущество в (воз)духе и
мощную тягу к нему, вместо строп, книзу притягивающих.
31
Вот Бердяев не может себе представить Царствия небесного без своего
любимого кота. Значит, вечность и бытие рассматривает как проекцию сво-
его дома и быта. На что ж она тогда такая?
Но это славится русскими как любовь, душевность и сострадание.
Да, все более я перестаю понимать русских — как организм мой все энер-
гичнее бушует против введения в него русской водки иль самогона и тоскует
по вину иль по воде просто.
Кончается мой роман с русской почвой и эстетизация русского. Отсоеди-
няюсь — и повисаю своим атомом откровенно без почвы, без физики — пря-
мо в воз[духе], в метафизике: она мне родня и страна родная: прими, раствори
и рассей.
«Рассеять» ведь — двоякий смысл имеет: размельчить, разбить, уничто-
жить, развеять из твердого бытия в небытие, в пустоту, испарить. И — посе-
ять, размножить, соединить со всем, все оплодотворить, партиципацию — при-
частие со всем приобрести. Таков смысл рассеяния пепла над Гангом. Это
посев в Гангу — великую матерь всего, отложение себя, как яйца в ее матку:
летать до поры до времени... ждать.
ЛЖИЗНЬ! Одно в ней честное дело, да и то — смерть.
ЛЖИЗНЬ и ЕСТИНА — полюса. Меж них мы и существуем.
Гу манитарно-математические уравнения
10.XII.70. Вот как можно обозначить мое дело, что в «Дневнике удивле-
ний математике»: на одной стороне некое математическое явление, на дру-
гой — духовно-человеческое, жизненное, психологическое.
Но ведь обычное дело, с Галилея и Ньютона, — физико-математические
уравнения, где математика вытягивается в сторону фюзиса, природы, и там
с ней совершают отожествления и ее используют для себя.
Значит, мне надо воспользоваться их опытом, как они это делают: увязы-
вают природное с математическим, — чтобы психейно-жизненное, человеко-
божеское с ним со своей стороны смочь увязать. Похоже, что математика
действительно есть божественно беспартийное пространство идей и сутей,
откуда и в сторону природы, и в сторону воли равно сходить можно. Так что
в проекции на плоскость это можно представить так:
Природа — Физика — Естествознание
..... «Линия» Математики
Дух — Человек — Социум
Это я почувствовал, решая задачу о касательной к гиперболе. Если ее
фокусы равно удалены от некоторой линии, то и разность до нее равна нулю,
и отодвигай в бесконечность точку «пересечения», предел разности — проек-
ция линии от фокусов на данную:
Р
32
И я представил, что если два поезда — тела физические равномерно па-
раллельно друг другу движутся, друг к другу не клонясь и не сгибаясь, разни-
ца длин их путей всегда равна разности проекций исходных точек на пря-
мую, параллельную их путям.
Так вот, обратившись за помощью для уяснения к образу физического тела,
я и понял, что физики с математикой то же делают, что я учиняю, гня ее в
сторону гуманитарно-психологических ассоциаций и налаживая гуманитар-
но-математические уравнения.
Мой миф о Бытии. Синтез религий
11.XII.70. Читал с утра про жертвоприношение Авраамом сына Исаака —
вот одно из выражений комплекса: Отец убивает сына. А впрочем, еще рань-
ше: Бог, сотворив Адама и обрекши его на грехопадение и смерть, — вот за-
чин и завязка бытия: Отец убивает сына — почти. Но эта частица связи и
жизни вечной, остающаяся, — есть семя истории, ей путь на вырост, челове-
честву вознестись и поравняться с Богом, и прообраз и архетип этого дела
выработан в эллинстве: Сын убивает Отца (Эдип).
Когда Авраам занес нож, Ангел Господень сказал: «Теперь я вижу твою
веру, что ты не пожалел сына ради меня». Удивило меня, что Ангел — ведь
он же не сам Бог — говорит: «я»: «Ты сына не пожалел ради меня», а не —
«ради Бога». Значит, в Божестве одно «Я», и все эти херувимы, архангелы,
престолы, силы, власти и прочие чины небесной иерархии — имеют одно об-
щее Я на всех: они его нервы и духи, у них собирательное Я, им не нужно
личного «я». Они растворены в Атмане-Брахмане, в Божестве. И Божество
имеет одно непрерывное Я, тогда как человечество состоит из множества
дискретных «я». И лишь попадая в сферу воплощения, ее атмосферу пройдя и
закалившись, некий сгусток рассеянного бытия отвердевает как отдельная
душа — джива и начинает существовать по законам тверди и тела, дискрет-
но и множественно — как «психика», «поток дхамм», «куча скандх» и «инд-
рий»*. В «Бхагавадгите» сегодня же прочел (к сильной метафизической паре
я себя с утра подключаю: к «Бхагавадгите», в уборной испражняясь, — Бог
не обидится, ибо выгоняя чернь, я на ее место одновременно дух в себя втор-
гаю; и когда потом махаю руками в лесу — захватываю ладонями воздух и
себе на грудь его нагнетаю, а потом наклоняюсь, давлю на пресс, где живот и
печень, и оттуда черных нечистых духов, чад и срам, выдавливаю в резком
выдохе, — и к Библии):
«Лишь частица меня (Высшего Атмана — Г. Г.) в мире живых, став веч-
ным дживой (индивидуальной душой) привлекает находящиеся в Пракрити
чувства (индрии), из которых шестое — манас». Значит, душа, отколовшись
от непрерывного Целого и став дискретным атомом, в то же время, как залог
* Термины буддийской психологии — 30.III.79.
2 539
33
своей причастности Целому и огонь и нерв от него, несет с собой магнитное
поле сил притяжения к себе (вопреки весо-земному, но на тех же правах) — и
к ней на огонек слетаются мотыльки атомов и сплачиваются на срок жизни
повращаться вокруг нее — как вокруг некоего солнца, систему солнечную
человеческого (иль другого любого) существа образуя. Джива — идея есть
форма любой вещи и твари как локального целого и единицы. И наоборот:
форма есть душа вещей.
«Когда принимает тело или когда покидает (его)
Ишвара, захватив их, уносит, как воздух запахи
С их местонахождения».
Значит джива = крючок из Атмана-Брахмана, опущенный к нам в атмос-
феру, как в водоем (ср. у Платона в «Федоне» наш мир — как море — впади-
на, и мы — лягушки), чтоб на живца этого притянуть весо-частицы земные и
формы: кости, шарики кровяные, органы чувств, глаза, запахи — и, поймав
эту рыбу, выдергивает этот сгусток из водоема нашей жизни, нашего мира —
так, как ветер сдувает, сгребает и приносит запахи, как дворник Божий, —
снег по утрам, — и Высшее наслаждается всем этим сбором.
«Слухом, зрением, осязанием, вкусом, также обонянием и манасом овла-
дев, Он наслаждается предметами чувств. (Его), исходящего, пребывающе-
го, наслаждающегося, окруженного Гунами, не видят безумцы, видят очи
мудрости» (Бхагавадгита, XV, 7—10).
Значит, одно Единое Целое есть Субъект и Я, который дышит отростками
наших «я» и душ — джив, думает капиллярами наших мозгов, переваривает
сосудами наших желудков, наслаждается, скорбит и т. д. в своей вечной жиз-
ни — игре.
А что наш мир — космос из двух полюсов строится, из двух тяготений и
направлений соткан: рассеянное бытие стремится к воплощению, воплоще-
ние — к возвратному рассеянию, — этому моему мифу и модели бытия соот-
ветствие слышу в образе Мирового Древа, растущего корнями вверх и кро-
нами вниз:
«С корнями вверх, с ветвями вниз, ашваттха
считается непреходящим; гуны — его листья,
кто его знает, тот знаток Вед.
Вверх и вниз простираются его сучья, возникшие из гун; объекты
(чувств) — (его) побеги; вниз также тянутся его корни, связующие кармой в
мире человеческом» (XV, 1—2).
Вот оно, всемирное тяготение', не может оно быть при одном центре и
силе — тогда все притянутся, и сплющится все бытие в коллапсе. Разведены
полюса и стоит напряжение меж дхармой (притяжение неба, по вертикали вверх:
Древо дхармы корнями вверх, растет вниз: по его сучьям — ступеням — ор-
битам — мирам совершается ниспадение, стекание рассеянного бытия, его
образование каплей дживы — души дискретной вниз) и кармой: Древо кар-
мы, Пракрити ( = Пра-рождения, Пра-ктики, Природы), что имеет корни в
земле, тяготением черного солнца, ядра — Центра вещества и крепи плоти —
34
вертикально держится и вздымается вверх: заграбастать небо, втянуть его в
землю (земля — лоно — Гея стремится вобрать в себя Урана-Небо).
Вот оно — Двубого!*
А посередке гуны вращаются в гунах вокруг джив = душ — сих капель,
заливов рассеянного бытия — как электроны по орбитам. «Гуны вращаются
в гунах» = метафизическая модель структуры атома и всякого тела в мире.
И вот задача духовной работы человека:
«... этого ашваттхи очень разросшиеся корни
крепким мечом непривязанности срезав,
Нужно стремиться к тому Пути, вступив на который, больше не возвра-
щаются» (Бх. XV, 3—4).
Значит, непривязанность есть разрыв всемирного тяготения, антипривязь,
противорелигия (ибо re-ligio = связь, йога = иго). Если я допускаю чувствам,
что при мне, нюхать, сердцу — скорбеть, рукам — мастерить, но сам не здесь,
а в Высшем Атмане рассредоточен, то я одновременно и есть тот Высший
Атман, что наслаждается телами Пракрити и делами кармы в низовом мире.
Я даю собой жить Высшему, ему предоставляю все «мое», — это и есть «хож-
дение пред Богом», где Бог — Я: я здесь говорю, как Ангел Господень Авра-
аму — не от имени и лица Бога, а как член и часть Бога, Меня.
«Не я, но мною» — давно эту формулу выработал.
Значит, вот, что получается:
Древо дхармы — кармы растет с неба и с земли, соками взаимно перете-
кая и естественно переливаясь. А я — в сердцевине и стволе его усилием воли
даю антиимпульсы и сверхъестественные направления: спускающемуся с неба,
ниспадающему, как капель, — вознестись в небо; геенской вертикали огня,
вздымающейся с земли снизу вверх силою произрастания ( = вертикали де-
рев, людей, городов, небоскребов — сих столпов Вавилонских), — даю пре-
дел и щелчок вниз, к ниспаданию: «не суди выше сапога!» (как Апеллес са-
пожнику). Значит, в середине древа находясь, двунаправленного естественно
всемирным тяготением, я ему задаю и собой осуществляю сверхъестествен-
ный противовес и импульс Духа и воли. Т. е. древу Сансары противополагаю
своей духовной жизнью внутреннее: как нервная система, древо Нирваны.
Но тем достигается их уравновешиванье и отмена их надобности. Они
лишь представительствуют за Целое, Непроявленное, — когда оно в состоя-
нии раскола, и являют его наружное устройство, скелет в этом состоянии.
Когда же равновесие достигнуто, Целое воссоединено и Двоица испари-
лась, как элемент майи. То есть, осуществлено дело религии и йоги (т. е. вос-
соединение) и именно чрез непривязанность, атараксию: ни к делам, плодам
жизненных действий, ни к Духу (хотя взывает Дух поначалу любить себя,
быть его бхакти, — но это лишь для начала нужно, чтоб оторвать от привязи
и тяготения к земным вещам. А когда это достигнуто, то и стремления к ду-
ховному не надо: оно тоже корыстно и страстно может стать, а это опять
привязь, опасно: потому и христианских подвижников, отшельников, так много
* Мой тогдашний термин для обозначения Целого — как Дву-Единого. — 30.III.79.
2*
35
по пути очищения прошедших, подстерегают самые черные и страшные стра-
сти: гордыня, возлюбление духа превыше ближнего, брата своего по челове-
честву, — вот моя опасность).
Вот важное понял: религия — не связь, йога — не иго, или то «иго Мое»,
что «легко». Раньше бездумно отожествлял в мысли: воссоединение и связы-
ванье, этимологию слова re-ligio прочитывая как «вос-связыванье».
Но связь-то как раз не порвана расколом, а введена в мир, крепчайшая связь
тяготений (и отталкиваний) в Эросе (Вражде). Все связаны и перетянуты друг
другом, отношениями с другими существами, ближними, дальними, родными, об-
стоятельствами, средой, судьбой, необходимостью—тысячи, мириады связей-
привязей, отношений воцарились в мире множественном, тварном, — как эрзац
и суррогат того его единства, когда царит Целое в своем единстве и простоте.
Материализм, сие учение Пракрити и кармы, это и выражает тезисом о
«всеобщей связи и взаимозависимости явлений» природы, общества и т. д.
Правильно: в явлениях — связь; у сутей же и идей — простое соотноше-
ние, в Абсолюте они потому что.
Хотя еще нет: они, как антипод явлениям, суть Нирвана при Самсаре, но
еще не Целое.
Все эти «идеи», «субстанции», «сущности» есть на нашем низовом уровне
явлений порыв в трансцендентное, о чем мы уже не можем говорить, ни что там
«Самсара», ни что там даже возвышенная «Нирвана», даже «Бог». — Это и
чувствовали Кант (априоризм, сути, идеи — все это трансцендентальное, Нир-
вана для Самсары возможного опыта, — но еще не «вещь в себе», не Абсолют)
и Мейстер Экхарт: сам Бог есть лишь преходящая идея, представительствен-
ный образ в отношении Ничто, Абсолюта, Глубины (гностики) и т. д.
Итак, если твое усилие — воссоединить Целое, оно должно быть направ-
лено против связи. Ибо связь — антипод единства, как Сатана — ближайший
и противнейший Богу. Связь очень похожа на единство, но есть механический
соловей. Связь = Князь мира сего.
Поэтому отрешение — первый шаг и акт и предпосылка духовной рабо-
ты: отрешение, бесстрастие — отвязь, утончение пут и кандалов, так что они
в конце могут пасть й свеяться, как паутина и тени, прах и призрак.
Итак, вот найден антимир и антивещество. Его чуют, что оно есть, есте-
ство-допытатели, — нужно оно для того, чтоб мир существовал и держался.
Его искал Андрей Платонов как «вещество существования» ( = сутей, а не
вещество мира явлений, материальное) — отцовское. Его Ник. Федоров в
воскрешении отцов хотел усилить в бытии. И т. д.
Это же есть «Царствие Небесное внутри нас», «по жилам небо протекло»
(Тютчев «Проблеск»). Мы, находясь в сердцевине двукорневого мирового дре-
ва, призваны производить в нем перелом направлений: как сердце кровообраще-
ние в теле производит. Так и от нашего усилия зависит вернуть Небу небово,
Земле — земное; Богу — Богово, кесарю — кесарево, отделить овнов от козлищ.
Вот почему, по буддизму, срединное положение человека в мире предпоч-
тительнее и метафизичнее, чем возвышенное положение богов. Именно с точ-
36
ки человека возможен прорыв в Целое, выход из колеса существования, кру-
га и потока рождений.
И это дело может и должен сам человек делать: задавать противонаправ-
ления естеству, т. е. быть источником и сердцем сверхестественного (этим и
является практический разум Канта — Фихте как царство свободы против
необходимости природы, этика против физики. В этом космотворческое на-
значение этики: ею лишь и физика в своей гармонии-мере держаться может.
Это и выражает магия и каббала — правда, слишком физикализируя духов-
ные усилия, как именно вещество существования создающие их толкуя).
И это не может за него сделать Бог. Потому именно Целому необходимо,
чтоб существовала свобода воли! И в Мировом древе естественного предоп-
ределения человек одарен свободой преломить хлеб и направления и задать
всему сверхестественный ток. И не одарен он свободой, а ее создает, ее веще-
ство ткет. И не берет, и не добывает, ибо нет ее готовой в мире, неоткуда
взять. Только из себя выткать, как паук нить.
Вещество свободы человеком сотворяется*.
«Грехопадение» так называемое задало динамический импульс и отверзло
человеку дело различения добра и зла, верха и низа, чтоб способен стал прелом-
лять естественные направления. Это дело есть суть и призвание Адама и Евы, и
потому оно задано как энтелехия роду людскому и истории человечества.
По радио — об электрофизиологии растений: есть у них память, различают
убийцу, слышат настроение хозяина; а их сердце — корни, а кровь — смола.
Вот, значит, этика меж нами возможна и должна стать: растение — не
объект, а «Другой» — другое существо, «ты», брат.
По Аристотелю, корни — рот растения, оно впилось ртом в землю. По
науке современной, корни — сердце, т. е. мотор, но он не в середине (как сер-
дце в нас), а в начале, сбоку, как в автомобиле. Но корни ведь не только к
растению относятся. Они равно суть сток и нервы в почву, в землю — туда
импульсы дают. Значит, они — сердце: в середине между почвой и растением
как единым существом.
Человек же есть духовное сердце в мире.
И физика испорчена грехопадением — и человек обязан, сам очистясь и
«искупив грех», вызволить и испорченную природу.
Почему Англия, космос тамаса, есть и страна техники?
Вчера, когда надвигаться стало время «тамаса»** (а в сутках есть вре-
мя «саттвы» — утро от зари до полудня, «раджаса»** от полдня до суме-
рек, и «тамаса» — от сумерек до ночи. Ночь же — выпадает из бытийствен-
* О, хорошие тут умозрения! Потом у Бердяева подобное прочитал —- в «Опыте эсха-
тологической метафизики». — 30.XII.79.
** «Тамас» = тьма, материя; «саттва» = свет, дух; «раджас» = страсть, энергия —
«гуны», первоэлементы бытия в индуизме «Бхагавагиты». — 30.III.79.
37
ных (из)мер(ений) и гун, есть Ничто, Небытие), а зимой оно рано наступает
на саттву и раджас и особенно давит и угнетает, ибо заступает на их терри-
торию, — душа стала испытывать стеснение, муку, тоску, бесприютность —
и «что делать буду я?» (как Странник Бэньяна в переводе Пушкина) — и чем
я спасся? Тем, что стал домашние дела делать, мастерить, лампы электричес-
кие чинить — и так перемог опасную полосу, меж 6 и 8 часами вечера. А там
опять полегчало, и можно стало читать, думать, а то во время тамаса и на это
опускаются руки: никчемность всего очевидна.
И вот утром сегодня, это воспомня, как я вчера справился с тамасом, —
«Ба!» — воскликнул ум во мне. —Да ведь это же тебе явилась модель Анг-
лии: почему в ее космосе преимущественного тамаса развилась именно тех-
ника.
Ну да — именно это мелкое рукоделие спасительно отводит нашу душу
от безнадеги созерцания и разрешения мировых отвлеченных проблем: это в
Элладе, в ее свете чистом на море лазурном, — теория и созерцание идей.
Здесь же не «идеи» ( = «виды»), а хмари, тени, призраки, кошмары, туман-
ности — вот что только увидишь, если положишь ум на зрение, как на ставку
ва-банк. Нет, здесь божественно задвигаться рукам под лампой ума, своего
солнца на столе-торшере головы. Ум отвёрнут от небосвета и повёрнут на
выделку: как это все делается? — понять, а не механически. Ибо ремеслен-
ники Востока, вперя ум и очи в ясное небо и божественный свет созерцая и
вдохновляясь, чудесные изделия умными руками бездумно делают, не отда-
вая отчета. Это само солнце словно руками персов-огнепоклонников орна-
менты и ковры расшивает. Это у них не тамасное, а саттвическое дело и вре-
мя — ремесло.
В Англии же, где тамас преизбыточен, откуда сплин, хандра, — человек
должен усилить раджас, страстность (что он делает в динамической истории
войн и переворотов; в трагедиях Шекспира, в сатирах Свифта и Байрона,
хлеща бичом. Английский Логос стимулирует страсти, огонь, к нему в ду-
шах взывает) и саттву = ум, свет, знание. Но бессмысленно саттву обращать
в открытое пространство, где Океан и туман, — но на остров, на землю и что
из нее. Срастание саттвы (света-ума) и земли и дает технику = умение = ум-
ную складчатость вещества.
И это не из сознательного намерения ума, а просто тело, существо само в
долгой тьме вечера — тянется чего-нибудь мастерить, как вот у меня вчера.
И, залюбопытствовав малым, отвлечешься от гнета тьмы, ее превозможешь.
Ну да — вот абстракция, к которой призвана Англия: отвлечение от откры-
того пространства океана и неба — и, следовательно, техника есть именно
абстрактное мышление Англии.
Ибо здесь духу — оттаскиваться от неба, влаговоздуха и воды, а в кос-
мосе Эллады и на материке Европы абстракция — есть оттаскивание от тел,
от земли, от низа, веса и вещей.
Поэтому смог Ньютон напасть именно на абстракцию всемирного тяго-
тения, ибо небо sub specie terrae рассматривать стал: сугубый в Англии гео-
38
центризм, но не материковый, как в Евразии, где вод океанных и не видно и
земля все застит своим веществом, — но островной, где земля мала, как бар-
ка в океане, — и тем притягательнее и есть оплот шкалы ценностей.
Недаром англо-американец Франклин определил человека как существо
(животное), изготовляющее орудия труда, а жившие долго в Англии Маркс и
Энгельс утверждали, что труд и рука создали человека.
Десятичная система и продление жизни
12.XIL70. Унификация мер на десятичную систему (на чем в Европе на-
стаивал перед правительствами уже голландец Стэвин) — это унификация
под руку: две руки, каждая ладонь с пятью пальцами, — становятся моделью
счисления. Раньше значимы были другие части тела: фут (нога), локоть, пядь,
аршин, сажень (расстояние по диагонали через человека: от вытянутой пра-
вой ноги до вытянутой левой руки), а теперь, в трудовом космосе Западной
Европы, где рука делает человека и всю погоду в духе, — готовая дискрет-
ность пальцев, их природой уже нарубленность, насеченность, расчлененность
берется как шкала и палитра, межмирная ладонь-образец, рука Всевышнего.
Биологические последствия математических операций: изобретение лога-
рифмов «удлинило, по выражению Лапласа, жизнь астрономов, позволяя про-
делать в несколько часов работу, на которую раньше требовались целые ме-
сяцы».
(Это я читаю, чтоб подойти к Ньютону, главу «Развитие естествознания в
связи с успехами математики» в кн. Ф. Даннеман. История естествознания.
т.П. ОНТИ М.—Л., 1935, стр. 129).
И действительно, если жизнь потеряла свою меру и смысл* и мерой жизни
становится работа (как ее мерой машинам и их КПД выдвигают), то чем
больше работы сделает человек — тем длиннее его жизнь.
Так счет обретает власть удлинять и сокращать жизнь существа, его тело
обрубать иль вытягивать в пространстве и времени.
Действительно, машина и ее рычаги — есть удлинение рук и ног, теле-
скоп — развитие глаза, так что новую породу антропоса выводит наука и
техника, преформируя органы и члены корпуса космического человека — Ада-
ма Каббалы. Действительно, наука и техника преобразуют целокупного че-
ловека (а не каждого единичного), собирательного человека человечества,
Сына Человеческого, Адама Кадмона: на нем и его членах сказывается их
развитие и отзывается каждое нововведение щелчком.
Таким образом вот эта штучка: что можно вместо умножения 128 на 256
сложить 7 и 8 и получить: 27 • 28 = 215 — результируется в более долгом дыха-
нии, пищеварении, хождении этого человека по полям и улицам.
* А разве она не имеет свои? Не прислоняться к чему другому — оттуда критерий цен-
ности заимствуя: от Бога, Истины, Счастья, всеобщего блага и т. д.?
39
Правда, десятичное счисление насколько удобно при целых числах, на-
столько же противоестественно при дробях: как просто 32/73! — но вот пере-
вожу в десятичные дроби и получаю 43835... и конца-края не видно. А ведь в
природе любое членение в организме возможно и естественно. Когда же су-
ществам природы мы полагаем жесткую десятичную меру — от наших рук
(ее мы от природы получили — но ведь как частность, наряду с тем, что у
сороконожки — 40 ног; а мы ее осмелились положить как всеобщую рацио-
нальную мерку разумности природы), ясно, что запутываемся здесь в ирра-
циональностях. Мы же себя обрубили, обузили свой кругозор и способность
понимания презумпцией десятичности — ну и рыпаемся в тенетах собствен-
ных априорных перегородок.
Процент — сотня уже, дитя десяти (10 на 10) за десятичностью приволок-
лось — и пошло куролесить в обществе: живут на проценты, исчисляют слож-
ные проценты. Здесь уже доить время стали, его вырост древесный, и с него
пенки снимать.
Особые математические символы являются параллельно развитию произ-
водства в Западной Европе и суть как бы духовные орудия производства:
рычаги (-), крестовины (+), трубы (=), ножи-топоры клещи-скобы ( ), и т. п.
Как орудия производства заменяют руки и ноги, так эти знаки заменяют смыш-
ление посредством слов естественного языка. Логос свертывается и живет и
действует уже в свернутом виде в этих символах.
Сокращения — усечения: в Логосе счислением творится та же дискрет-
ность, что и в Космосе трудом. И в итоге изготовляются термины — как от-
точенный и отграненный инструментарий мастера: «термин» — это уже
конец*, граница, предел дальше некуда.
Метод флюксий Ньютона и дифференциал Лейбница
12.XII.70. Метод флюксий Ньютона и дифференциал Лейбница все проду-
мываю. Германец Лейбниц исходит из некоторой бесконечно малой тверди —
разности (дифференциа), которая есть монада, («я»), ограниченная (или са-
моограничивающаяся). Разность — различие, индивидуальная сущность и
форма и субстанция (чем и является у него монада).
Ход Ньютона обратен: твердью является предел (берег), к которому стре-
мится в прибое — не бесконечно малая (тогда она — как твердь и атом), но
именно текущая волна, разбрызгиваясь в ничтожество о скалу предела.
Флюксия = текущая: идея водяная, волна океанная, тогда как у Лейбница
дифференциал — земля, огнеземля (ограниченная огнем и мечем земля).
У Лейбница — приращение. У Ньютона — исчезновение, истаевание (вол-
ны иль облака): «Место бесконечно малых величин, которыми оперировал
Лейбниц, у Ньютона занимают исчезающие величины. Новым у Ньютона
является в первую очередь понятие предела. Под ним он понимает то значе-
* terminus (лат.) = конец.
40
ние, к которому все более приближаются как бы текущие (отсюда само выра-
жение «флюксия») величины*.
И в своей работе «Метод флюксий и бесконечные ряды» Ньютон осуще-
ствляет перевод Времени на воду: на поток, течение. Сначала он предлагает
«представить себе, что это время измеряется и изображается как проходимое
другим отрезком»: наше тело движения таким образом как бы движется под
крышей времени и ориентируясь на его параллельно делящуюся линию.
«Но так как мы можем привлекать к рассмотрению время лишь в той мере,
в которой оно выражается (is expounded = exponitur) и измеряется при равно-
мерном движении, и так как, кроме того, сравнивать друг с другом можно
только величины одного рода, а также их скорости при приращении и убыва-
нии, то я в последующем положу в основание не время как таковое
(formalle = formaliter), а приму, что одна из данных величин, которые все бу-
дут одного рода, возрастает благодаря непрерывному течению (fluxion), и
все остальные будут отнесены к ней, как ко времени».
То есть это уже как бы время, якобы время: оно улетучивается, растворя-
ется во вневременных космических водах Мирового океана, вещество кото-
рых уже представительствует у Ньютона за субстанцию времени. У немцев
(Кант, Хайдеггер) время — биение сердца, огня ритм, пульс внутренней жиз-
ни, основа внутреннего чувства, Innere. У Ньютона — выброс времени во вне,
с острова на океан, проекция времени — на поток, течение, воду.
«Поэтому по аналогии за этой (величиной) можно не без основания сохра-
нить название времени. Таким образом повсюду, где в дальнейшем встречает-
ся слово время.., под ним нужно подразумевать не время в его формальном
значении, а только ту другую величину, посредством равномерного роста или
течения которой выражается (is expounded = exponitur) и измеряется время».
Итак, материя времени снята, вместо нее — некий движущийся, самовоз-
растая, отрезок**. Но и это — лишь подсобье: все это течение и проч. Речь
идет просто о возрастающей величине вообще, но для Ньютона ближайшее
образно-зрительное подсобье, чтоб ее представить, — это течение (тогда как
для Лейбница — бесконечно малый кусочек).
«Те величины, которые я рассматриваю как постепенно и неограниченно
(indefinite) возрастающие, я буду в дальнейшем называть флюентами, или те-
кущими величинами, и обозначать их я буду последними буквами алфавита V,
х, у, и z.., а скорости, с которыми возрастают вследствие порождающего их
движения флюенты (и которые я назову флюксиями, или же просто скоростя-
ми, или быстротами), я буду обозначать теми же буквами, но пунктирован-
ными так: v, х, у и !...»***.
* Ф. Даннеман. История естествознания, т. II. М.—Л. ОНТИ, 1935, стр. 145.
** Поразительно, как это пророчествует Эйнштейна и Минковского, у кого бескаче-
ственное «время» встает просто четвертой координатой наряду с высью, далью и ширью
континуума бытия. — 29.Х.77.
*** Г. Вилейтнер. Хрестоматия по истории математики. М., 1935, стр. 295.
41
Но это значит, что раз скорость и быстрота — «флюксия», то прообраз
исследований о движениях тел для Ньютона — течение, вода, тогда как для
средиземноморца Галилея — качение шара, Сфероса.
Здесь мы видим, каким образом математика абстрагируется и ускользает
от предметности, стягиваясь в свою бестелесную нейтральную зону, чтобы
потом уже со своим абстрактным инструментарием выйти на вещество. Так,
Ньютон начинает с исследования факта равномерного движения тел, приво-
дит его к зависимости от времени, время преобразует в возрастающий отре-
зок, отрезок — в течение, и теперь вообще объявляет и отрезок — символом
постепенно возрастающей величины, что и исследует, как это у нее происхо-
дит. Так вырабатывается математический анализ и его понятие — в нейтраль-
ной к предметности зоне числа.
Потом же отсюда можно выходить назад и ко времени, и к течению вод, и
к движению тел, и их описывать.
Начала Ньютона и Начала Евклида — две космологии —
английская и эллинская, и важно их сравнить.
«Рассказывают, что страсть к изучению математики была сначала воз-
буждена в нем желанием узнать, есть ли что-нибудь основательное в су-
дебной астрологии». (Т. е. сын Англии и ее судебной казуистики — ср. у
Диккенса об этом в «Холодном доме», — Ньютон небом интересуется для
суда земного: тяготение — с точки зрения тяжбы: можно ли причины нача-
ла поступков людей искать на небе, в стечении звезд, и на них возлагать
юридическую ответственность? Раз они, разнообразные констелляции,
виновны в данном ограблении, — то их и повесить надо, а не вора-людиш-
ку). «Для этой цели ему понадобились некоторые геометрические постро-
ения, за которыми он и обратился к геометрии Эвклида. Прочитав оглав-
ление этой книги и пробежав до конца, он не удостоил ее даже вниматель-
ного прочтения: истины, в ней изложенные, показались ему до того про-
стыми и очевидными, что доказательства их как будто сами собою дела-
лись ясными»*.
Тут много от легенды, и все же весьма похоже, что доказательность элли-
на, рассчитанная удовлетворить претензиям софистов, логиков, созерцате-
лей-теоретиков, — показалась чужеродной и вяжущей, неэкономичной техни-
ко-практическому складу ума англосакса.
Правда, позднее он жалел, что «... принялся за сочинения Декарта и дру-
гих алгебраистов, не изучивши предварительно Эвклида со всем вниманием,
которого заслуживает это превосходное сочинение...».**
* Ж. Б. Био. Биография Ньютона. М., 1869, стр. 5.
** Маракуев Н. Н. Ньютон. Его жизнь и труды, стр. 61.
42
Туман как первостихия Англии
Ее метафизическое Всеединое — так он подан как прелюдия к «Холодно-
му дому» Диккенса (Bleak house). Bleak — значит: промозглый, волгло-сту-
деный, суровый по климату; лишенный растительности: унылый; мрачный (о
выражении лица); бесцветный, бледный. Вся Англия — остров в океане — та-
кой bleak house: открытая ветрам палуба.
Вот она мифологема тумана, панорама тумана в Лондоне, его гомеровс-
кий эпос!
«На улицах такая слякоть, словно воды потопа только что схлынули с
лица земли (вот он, космос примордиальных вод, Мирового океана — Г. Г.),
и, появись на Холборн-Хилле мегалозавр длиной футов в сорок, плетущийся
как слоноподобная ящерица, никто бы не удивился (вообще ощущение остро-
ва Англии как возможной посадочной площадки для кораблей с других пла-
нет: марсиане Уэллса, иль как берега для выполза иных существ из Океана
вселенной, — это допущение нелюдских соседей — в Психее английской —
Г. Г.). Дым стелется едва поднявшись из труб, он словно мелкая черная измо-
рось, и чудится, что хлопья сажи — это крупные снежные хлопья (сажа = снег
Альбиона — «белого», как остров Англии назвали римляне по белым скалам
Дувра, наверное — Г. Г.), надевшие траур по умершему солнцу («хлопья са-
жи» = снежинки во фраках — Г. Г.). Собаки так вымазались в грязи, что их и
не разглядишь. Лошади (этих животных подряд недаром приводит: они основ-
ные в Англии: вспомним скачки лошадей, и dog однозвучно с fog, а метафизи-
ческая собака Баскервиллей = оседание и воплощение призрака, тумана —
Г. Г.) едва ли лучше — они забрызганы по самые наглазники (глаза — в гря-
зи: космос тамаса отменяет зрение — Г. Г.). Пешеходы, поголовно заразив-
шись раздражительностью, тычут друг в друга зонтами ( = космос слепых,
движение наощупь, опытом — Г. Г.) и теряют равновесие на перекрестках,
где, с тех пор как рассвело ( если только в этот день был рассвет — Г. Г.),
десятки тысяч других пешеходов успели споткнуться и поскользнуться, до-
бавив новые вклады в ту уже скопившуюся — слой на слое — грязь, которая
в этих местах цепко прилипает к мостовой, нарастая, как сложные проценты
(так наслаивается, намывается и почва острова — Г. Г.).
Туман везде (вездесущий Дух Англии — Г. Г.). Туман в верховьях Темзы,
где он плывет над зелеными островками и лучами; туман в низовьях Темзы,
где он, утратив свою чистоту, клубится между лесом мачт и прибрежными
отбросами большого (и грязного — Г. Г.) города. Туман на Эссекских боло-
тах, туман на Кентских возвышенностях. Туман ползет в камбузы угольных
бригов; туман лежит на реях (разлегся тряпьем, спиритус крылатый, мохна-
тый! — Г. Г.) и плывет сквозь снасти больших кораблей; туман оседает на
бортах баржей и шлюпок. Туман слепит глаза и забивает глотки престаре-
лым гринвичским пенсионерам, хрипящим у каминов в доме призрения; ту-
ман проник в чубук и головку трубки, которую курит после обеда сердитый
шкипер, засевший в своей тесной каюте; туман жестоко щиплет пальцы на
руках и ногах его маленького юнги, дрожащего на палубе. На мостах какие-
43
то люди, перегнувшись через перила, заглядывают в туманную преисподнюю
(туман — и Тартар, и Аид Альбиона — Г. Г.) и сами, окутанные туманом,
чувствуют себя как на воздушном шаре, что висит среди туч (а вот уже этот
остров Англии есть Лапута, и люди в невесомости, не в водяном уже земном
Океане, но влаго-воздушном вселенском. Земля, вся планета — туман(ность):
из субстанции тумана — Г. Г.).
На улицах свет газовых (тоже туманных — Г. Г.) фонарей (свет в Анг-
лии — тоже из материи тумана: из газа — Г. Г.) кое-где чуть маячит сквозь
туман, как иногда чуть маячит солнце, на которое крестьянин и его работ-
ник смотрят с пашни, мокрой, словно губка (почва Англии = водоросль,
водорожденная ткань — Г. Г). Почти во всех магазинах газ зажгли на два
часа раньше обычного и, кажется, он это заметил — светит тускло, слов-
но нехотя.
...В самом центре тумана восседает лорд верховный канцлер в своем Вер-
ховном Канцлерском суде (как Князь тьмы — Г. Г.).
И в самом непроглядном тумане и в самой глубокой грязи и трясине не-
возможно так заплутаться и так увязнуть, как ныне плутает и вязнет перед
лицом земли и неба (опять в открытом пространстве облако — Г. Г.) Верхов-
ный Канцлерский суд, этот зловреднейший из старых грешников».* (Суд есть
способность суждения, рассудок. Он тоже здесь волгл и мглист— Г. Г.).
А Дело «Джарндисы против Джарндисов» — как черное облако и как ту-
манность-звезда (это тоже в Англии надо было додуматься: Клайду так ка-
жется, — чтобы звезду, которая обычно представляется как свето-излучатель,
явить как тьму, тамас, и из влаговоздуха, как своей материи) — засело и по-
глотило сотни адвокатов и тысячи причастных, как спрут.
Улицы же Лондона — как цистерны, налитые туманом, — есть где-то даль-
ше и такой образ.
Психея Ньютона — по Космосу Англии
11.XII.70. О себе Ньютон так говорил: «Я не знаю, чем кажусь свету; но я
сравниваю себя с ребенком, который, ходя по берегу моря, собирает гладкие
камни и красивые раковины, а между тем великий океан глубоко скрывает
истину от моих глаз»**.
Тут набор параметров Космоса Англии. Берег острова в Океане. Человек
здесь любовно повернут к твердой мелочи земли, ее исследуя: камни, ракови-
ны (геология, как известно, преимущественно в Англии долгое время разви-
валась: Ч. Лайелль и др.). И в то же время непрерывно чувствует присутствие
Океана, и твердая мелочь эта — на его фоне, в его координатах. Но истины
его глубоко — и не для глаз.
* Чарльз Диккенс. Собр. Соч. т. 17. М., ГИХЛ, 1960, стр. 11—12.
** Цит. по статье «Ньютон» в энциклопедическом словаре Брокгауза и Евфрона.
44
В эллинском же и иных космосах истины — на небе и как раз для глаз (те-
ории = «созерцания», идеи = «виды», по-гречески). Здесь же — в Океане и не
для глаз: не зрительной способностью до них добираться...
Умер Ньютон от каменной болезни — мальчик-ракушечник, камушки в
себя вбиравший...
Интимны у него были отношения и с ветром. «Он ввел в употребление
между школьниками пусканье бумажных летучих змеев и, как говорят, мно-
го трудился над определением наилучшей формы их, а также числа и положе-
ния точек, к которым нужно привязывать шнурок»*.
Змей бумажный = рукотворное облако, птица. Так же и у поэтов английс-
ких душа забрасывает себя одиноким телом в небо, на опыт: «Я блуждал оди-
ноко, как облако» (Вордсворт), или «Жаворонок» Шелли и его «Ода к запад-
ному ветру». Ветер, Wind — один из главных деятелей английского космоса.
Если в русской мифологии ветер фигурирует как всезнающий («Сказка о мер-
твой царевне» Пушкина) и спарен со снегом, белизной («Ветер, ветер да бе-
лый снег» — Блок), то английский Wind — это прежде всего сила. Сам Нью-
тон рассказывал, что «в год смерти Кромвеля, в 1658 году, он сделал свой
первый опыт по физике, а именно, желая определить силу сильной бури, он
измерял, как далеко он может прыгнуть против ветра и по ветру»**. И по-
зднее мы опять узнаем о его счетах с ветром: он налаживал с ним отношения
даже на скамье парламента: «рассказывают, что он только раз решился гово-
рить в парламенте, — именно, позвал сторожа, чтобы затворить окно, в кото-
рое дул ветер»***.
Но ветер есть посредник между небом и землей и преломитель света. Ос-
новная идея «Оптики» Ньютона — что «белый свет», это, казалось бы, про-
стое и очевидное, есть якобы такое, а на самом деле составлен из монад семи
простых цветов, есть результат сложения спектра разных цветов, равнодей-
ствующая их сил, — эта идея очень связана с английским космосом, где ред-
ко луч света прореживается через облака и туман, но когда это случается, во
влажном воздухе мириады призм капельных устраивают ему преломление и
спектр. В русском же космосе зимы, напротив, идея белого света есть нечто
архетипическое, неразложимое, аксиома. Недаром здесь и мир весь назван
«белый свет».
Напряжение мглы, в томлении ожидающей луча, — основная ситуация ан-
глийского Психо-космоса, проступает и в признании Ньютона, как он мыс-
лит: «Я постоянно держу в уме предмет моего исследования и терпеливо жду,
пока первый проблеск постепенно и мало-по-малу не превратится в полный и
блестящий свет»****
* Н. Н. Маракуев. Ньютон. Его жизнь и труды, стр. 51.
** Там же, стр. 53
*** Там же, стр. 71
**** там же, СТр
45
11.XII.70. Ну, вот, разве не провиденциальности кругом Ньютона? Он ро-
дился в день Рождества Христова (в 1642, в год тот самый, когда умер Гали-
лей, — но это деталь). Значит, то, что на днях думал о Ньютоне как Новом и
дарителе Нового Завета, — и соответствием дня рождения подтверждается.
И родился-то недоношенным, торопился именно в этот день выскочить — буд-
то Христова то джива в новом рождении...
На доме, где родился Ньютон, двустишие Александра Попа:
«Был этот мир глубокой тьмой окутан.
«Да будет свет!» И вот явился Ньютон»*
Итак, Ньютон — Свет, как и Бог — Слово (от Иоанна, I, 4—5).
В детстве он смастерил себе водяные часы (NB — время на воде: не сила,
как в водяной мельнице, а ритм и мера — от воды: англо-морская это идея) и
модель ветряной мельницы, где внутри бегала мышь и поедала вымолачива-
емую муку. Тут механизм (техника) понимается как посредник между стихи-
ей космоса неорганического (ветер) и жизнью, животным миром: идея помес-
тить мельницу меж ветром и мышью = человечество — меж вселенной и при-
родой.
Вырезал маленький циферблат солнечных часов на стене дома, в котором
он жил. Греки солнечные часы устроят на земле, на песке, на площади — плос-
кости горизонтальной. Англосакс, чье место в мире — дом — корабль, место
солнцу отводит на борту, на стене, на плоскости вертикальной.
12.XII. «Стрелка циферблата приводилась в движение кусочком дерева,
который поднимался или опускался от действия воды, вытекавшей каплями.
Каждое утро Ньютон наполнял их необходимым количеством воды»**.
Значит: капанье — независимая переменная, бесконечно малыми долями
капель равномерно отмерявшаяся. Ее функция — поплавок дерева и его уро-
вень. От функции же зависит производная — стрелка часов, ее показатель.
Т. е. здесь спарены время и течение воды — то, что приобретет уже мета-
физико-математические масштабы в методе флюксий, где тоже время пере-
ведено на течение.
Вообще возле реки и ручьев вырастал Ньютон: «в долине, орошаемой мно-
жеством ручейков чистой ключевой воды, на западном берегу речки Уитам,
которая невдалеке отсюда берет и свое начало»*** ****.
И в эпитафии на надгробном памятнике Ньютону перечислены его заслу-
ги перед английским космологосом: «Здесь покоится рыцарь сэр Исаак Нью-
тон, который почти небесною силою духа движения планет, фигуры, пути
комет, прилив и отлив океана, руководимый своею математикою, первый
доказал. Разность световых лучей, особенности возникающих отсюда цве-
у Q g уу * Я4 Я4 Я4
* Цит. по А. Эйнштейн. Физика и реальность. М. «Наука», 1965, с. 343.
** Н. Н. Маракуев. Ньютон. Его жизнь и труды. Стр. 50.
*** Цит. по Маракуев... стр. 90.
**** Там же стр. 44.
46
Значит: небо, пути комет как кораблей в небесном океане, прилив и отлив
земного океана, и свет. Все это — первый день Творенья, когда дух бытия
носился над водами. Ньютон — его житель, Первого Дня.
Недаром и последним днем занялся в конце жизни: толкованием проро-
честв Даниила и Апокалипсиса.
Промежуточное же: человеческое, животное, растительное, жизнь — ос-
тавлял без интереса.
Не женился (эрос земной ему чужд). А из животных — собака Алмаз, NB —
dog, английское домашнее животное.
По характеру и образу жизни — чудак и холостяк: тоже типично английс-
кое явление (см. у Фильдинга, Диккенса, Шоу и т. д.).
14.XII.70 О, ура! Начинаю понимать принцип исчисления бесконечно ма-
лых (читая Карно «Размышления к метафизике исчисления бесконечно малых».
М.—JL, 1936).
Нужно для счислений и приравниваний лишь их отношение dx/dy — что-
бы связать через подобие треугольников и иные способы — другие, значащие
величины, чье вещество ищется. А сами dx и dy, когда они выполнили свою
роль связыванья данных и искомых величин, можно отбросить, ибо их соб-
ственное вещество ничтожно мало и нисколько не значаще.
Значит, они фигурируют в расчетах и как бытие (когда берется их отно-
шение), и как небытие (ибо их величины = -* 0, ничтожны, исчезающи). Да и
их фигурированье как бытий dx и dy (разностей) —- только ведь для отноше-
ния нужно. А отношение между человеком А и человеком В: любовь, враж-
да... — есть ведь не некое тело например, С (как их, супругов, дитя), но некий
силовой и энергетический, но не весово-материальный момент. Это — вея-
нье, момент из эона святого Духа.
И в то же время этот момент, а именно отношение, этот флюид, предста-
вим: A/В, например, 4/3 = мужчина высотой в 2 м / женщина высотой в 1,5 м
= радиус внешн. орбиты электрона = 1/3.10.21 / радиус внутр, орбиты элект-
рона = 1/4.10.21.
Он тверд, как нож — этот момент отношения разностей dx/dy, — и в то же
время эфирен. И мавр, сделав свое дело и именно: связав данные и искомые
величины, может уйти — улетучиться, устраниться и не мешать расчетам и
тяжбам титанов-весомых величин.
Что происходит в примере, приводимом Карно? Ищется касательная к точке
М на окружности. Значит, нужно вне круга найти точку, с которой соединив
М, получим касательную. Эту точку можно представить всегда на продол-
жении диаметра. Так что надо найти отрезок до нее от окружности— или
проекцию касательной на продолженный радиус (диаметр) — подкасатель-
ную. Прямая эта, поскольку она — в окружении прямых углов, находится по
теореме Пифагора. Получаем ее уравнение — без всяких кривых. И в этом
его недостаток: главной-то задачи: связать прямую (касательную) с кривой
(кругом) не выполнили. Вот почему делается шаг назад, вступаем в круг или
на его границу, окружность. И берем точку еще рядом с М. Посредствую-
47
щим звеном будет уравнение любой точки на круге, тоже составленное по
Пифагору: ордината у2 = г2 - х2. Хотя это уравнение — тоже для прямых ли-
ний, но оно определяет и точку, любую вершину М на окружности, укол пря-
мой о кривую.
Зачем же делается отступление рядом
по кругу и берется еще точка N и ее урав-
нение? А именно, чтобы ими наладить связь
между кривой и прямой, чтобы вступить
могли они в отношение.
И как точка М определяется через г2 -
х2 так и точка N определяется через г2 -
(х + d)2, где «d» — малюсенькое прираще-
ние или вычитание на абсциссе.
Но это еще полдела, и М определено не как точка, а фактически как ли-
ния — ордината; и N так же. И если бы искался «отрезок» от М до N, то мы
бы и не вышли из мира прямых и не перешли к кривой. Но мы ускользаем от
этого хода, и с прямой делаем прыжок в сторону, внутрь круга — и выскаки-
ваем опять, выныриваем в точке N, но уже с отношением dx : dx по dy, кото-
рое точно определяет разность между точками М и N, увиливая однако от
задачи вещественно ее определить как прямую или как дугу — то, что при-
шлось бы делать, если б не сойти с пути Пифагора. Кстати, от отношения
всегда есть путь к ней (теореме Пифагора) и с нее — к отношению, пропор-
ции. Но перевод пифагорова пути на рельсы пропорции — выражение ею всех
зависимостей — тут же развеществляет, выражает предмет на языке небы-
тия; тогда как приведение отношения к пифагоровой теореме есть его обы-
тийствление.
Так что пара: пропорция (отношение) и пифагорова теорема — есть пара
метафизических шутов-эквилибристов, сервантесовская пара, где отноше-
ние — Дон-Кихот, все представляет идеально, а пифагорова теорема есть
Санчо Панса: спускает это же явление с небес на землю и представляет его
грубо, вещественно.
Все ведь дифференцирование на этой игре и перебрасывание мяча от от-
ношения к пифагорову треугольнику и обратно строится. Отношение, сгуща-
ясь через трубу пифагорову, вытекает отрезком. И отрезок через эту же тру-
бу улетучивается и вырастает на другом ее конце имматериальным чем-то —
отношением. Так совершается трансцензус из рассеянного бытия в воплоще-
ние и обратно.
Итак, выразив разность между точкой М и точкой N, лежащими на кри-
вой, через отношение dx/dy, — мы уже подключили в работу кривую, совер-
шили с ней зацепление, с ее миром. И в то же время через это же отношение
мы можем опять вернуться в мир прямых (в нашем случае: касательная, под-
касательная — их пифагорово выяснять).
Вот зачем надо было в трюм круга с палубы касательных и прямых спус-
каться — чтоб быть уверенным, что мы не просто с абстрактными прямыми
имеем дело, но с теми, что касаются кривой, т. е. относятся к ней и лишь в
48
отношении к ней имеют и свое имя — «касательных»: вопрос о ней касается
круга и не разрешим в абстракции от нее. Так что хотя ее, как просто прямую
такой же величины между этими же двумя точками можно найти и другим пу-
тем (что Карно делает в конце, проверяя точность исчисления, проведенного с
привлечением бесконечно малых из сферы круга), по геометрии прямых треу-
гольников, — но это есть выявление ее длины как линии вообще, а не именно
«касательной» (— до круга: т. е. касающейся явления и понятия кривой).
Так что вот зона применения бесконечно малых: на перепутье и при пере-
воде с языка и свойств кривых на язык и свойства прямых — их взаимные
счеты, беды и обиды рассуждать.
Уразумел, почему в итоге действий и вычислений с помощью бесконечно
малых получается не приближенный, но совершенно точный результат. Урав-
нение-то касательной мы получали изнутри круга, мучаясь сначала с диффе-
ренциями. Но отбросив их из всех мест (из обеих частей уравнения?) — полу-
чаем, исходя из кривой, то же число, которое мы получаем на эту же линию,
рассматривая ее не из круга, а из треугольника. Линия-то ведь по абсолют-
ной величине та же. Только по сюжету и функции она различна: если она та,
что касается до круга, — тогда она есть вопрос касательно круга; а к нему
будучи неприкосновенна, оттаскана, абстрагирована от него, — она просто
любая прямая такой-то величины.
Но в проблеме касательной, конечно, неважны ее длины, а именно точка
прикосновения, где магия сопринадлежности к прямой и к кругу изливается.
Значит, задача одна — восставить из данной точки М касательную к кри-
вой. А вторая — провести из данной точки вне кривой касательную к ней.
Это эросное дело: прикоснуться, касания, прикосновения, трепет, шепот, роб-
кое дыхание, где бесконечно малые — флюиды в ходу, и имматериальная симпа-
тия = отношение dx/dy — и в то же время могуче-сильная, могущая связывать
тела и вещества: бросать их в объятия друг к другу и производить новое тело.
«Сколь неопределенными и малоточными ни кажутся, может быть, выра-
жения очень большое и очень малое» (Карно, стр. 88), но с ними можно совер-
шенно точные расчеты производить.
Ну да: ведь они всегда в паре шествуют (в понятии предела) и друг друга
вяжут, парализуя возможный вред от каждой из них, если б по отдельности
были бы выпущены гулять, как Крокодил на улицы Питера (в сказке Чуков-
ского). Вот они вместе в определении предела:
«Последовательность ар а2, а3,.. имеет предел а при неограниченном возра-
стании (вот оно: «очень большое» — Г. Г.), если каждому сколь угодно малому
положительному числу е (вот и «очень малое» — Г. Г.) можно поставить в со-
ответствие (вот их взаимная спаренность: бесконечно большого и бесконечно
малого, так что им друг от друга никуда не деться — Г. Г.) такое целое поло-
жительное число N (зависящее от е) (опять это подчеркивается, их парность —
Г. Г.), что неравенство |а - aj < е выполняется для всех значений n > N*.
* Курант Р. и Робинс Г. Что такое математика? М.—Л., 1947, с. 384—385.
49
Здесь от кривых — понятия: «сколь угодно», «каждое» (свобода — зона
природы, материи, распластанного женского), а точность, организация от сих
до сих — от мужского (понятия: «предел», «положительное число», е и N, ра-
венство и неравенство, разность — этими клещами-объятьями дух напряга-
ется объять необъятное, растекающееся и ускользающее царство кривды
= природы — правдою социального царства цивилизации и культуры).
И вот еще что понял: почему именно понятие и явление разности здесь
используется, чтоб объять кривое и по(н)ять его прямому в жены. Что такое
разность между дугой и хордой: ----"XV
АГ -|с
Это тот (малюсенький) кусочек ВС, который протянется на прямой АВ,
если выпрямить дугу АВ. Его конец С — ползуч, неведом. Но зато за один
конец — В, его держат твердо. Значит, разность есть хоть и не отрезок пря-
мой (где известны концы), но луч, где хотя бы одна синица — конец у нас в
руках и им, как лазером, можно щупать и притягивать и остатний.
И притом здесь еще магия в чем: точка В — есть одновременно и С, ибо
принадлежит и АВ как прямой и АВ как дуге, так что можно, вцепившись в
нее, пружинно распрямить дугу в обратную сторону — за А. Так что она и
свободна — текуча, и твердью может стать.
Значит, в разности, в понятии луча мы имеем как бы мост между прямой
(отрезком) и кривой. Это — третье, дитя прямой и кривой.
Вот я сейчас некое основоположение уяснил и нечетко явил, в смутности
образов изобразил. Теперь бы его построить, формализовать, и на его основе
додумывать дальше и строить.
Так и требует математика: из аксиом воздвигать, восставлять, последо-
вательно выводя.
Я же брошу это, расслабну — и опять припаду к математической эмпи-
рии, чтоб ее понять, освоить, изучить — т. е. мне пассивно-женская способ-
ность сейчас нужна.
Математика же есть построение, восставление перпендикуляра неких вык-
ладок к плоскости аксиом, на их платформе. И каждый для себя особую пло-
щадку уминает.
Ну, вот, читаю дальше Карно, и у него анализ этой же задачи: точный резуль-
тат получается «благодаря компенсации ошибок» (стр. 90). Действительно, по-
скольку чуть ложно исходное допущение: приравниванье круга к многогранни-
ку с очень большим числом сторон, — потому после выкладок на основе этого
допущения можно пренебречь вошедшими в расчеты бесконечно малыми разно-
стями: «это даже должно сделать для исправления вычисления и уничтожения
той ошибки, которая была вызвана исходным ложным предположением» (стр. 90).
Так минус на минус дает плюс, и ошибка по отношению к ошибке может
дать истину.
Так что дифференциальное дело — есть как бы дальнейшее развитие ме-
тода от противного, которым прямолинейно пользовались от Эвклида. Дей-
ствительно, этот метод доказательства от противного есть допущение лож-
50
ного положения и оттягиванье от него назад, так что первое возвратно утвер-
ждается как истинное через создание ходом вбок магнитного поля лжи.
При дифференции же не объявляют прямолинейно о шаге в ложь, а лишь
косвенно и незаметно о нем сначала оповещают, когда сходят с прямого пути
истины: мы лишь чуть-чуточку солжем, совсем тютельку, самую бесконеч-
ную малость... Но ведь все-таки уже солжем, в принципе уже отойдем от прав-
ды — так же, как в доказательстве от противного просто и грубо оповещает-
ся: сейчас будем лгать. Здесь же вводится ложь ходом косвенным, окольным —
что и понятно, когда имеешь дело с кривым, женским, лукавым; допустим
(= попустим, впустим), разность меж кругом и вписанным многоугольником
так мала, что ею можно пренебречь. Тогда считаем с разностями меж двумя
многоугольниками вписанным и описанным, решаем твердо, прямо точно, как
пристало прямым. А потом вспоминаем, что мы ведь малюсенькую ложь до-
пустили. Ну теперь ее сор и выметаем, ее следы. И получаем чрез отречение
(Петра) ото лжи правду и точный результат.
И приходим к нему путем окольным, кружным путем — в отличие от хода
в доказательстве от противного. Если последний можно представить путем
по прямой вбок и, отразившись назад:
/верное положение/ /неверное допущение/
то ход с бесконечно малыми можно представить как:
по кругу обойдя и вернувшись с противоположной стороны, т. е. дважды
изменив точности.
Но ведь ложь-то мы уже употребили, грязнотцу-то, оскоромились...
А здесь: «не согрешишь — не покаешься...» Так что то — эллинская, а
это — христианская математика: с иезуитским reservatio mentalis*.
И недаром исчисление бесконечно малых параллельно входит с этически-
ми компромиссами, с потерей Абсолюта, со схождением с камня веры, с макки-
авеллизмом...
Принцип: «цель оправдывает средства», т. е.: к правде и добру через ложь
и зло, в них искупавшись и оттуда благо добыв, — принцип Нового времени:
принцип сделок с совестью (и у личности, и у власти), принцип относительно-
сти ценностей.
Для Эвклида и Платона этот принцип приблизительностей — в высшей
степени грязен, антиэйдосен — именно благодаря своей близости к незамет-
ному отличию и прилепленности: он есть тень и двойник, Сатана, а не Бог, —
* «Мысленная оговорка» (лат. — 31.III.79).
51
изыди! Антихрист — до бесконечности похож на Христа. Это В. Соловьев в
диалоге-легенде об Антихристе представил: «Он» (Он в кавычках) — беско-
нечно жертвен, аскетичен, добр и умен, желает счастья людей, — и ради него
вершит ужасы.
И тем не менее дифференциальным исчислением: методом лжи в квадрате,
как добывателем истины, — наука Нового времени пользуется как главным
инструментом установления закономерностей природы.
Правда, наука ныне уточнила: что она не законы, а статистические веро-
ятности (до 95 %) таким методом добывает, так что делает поправку, диффе-
ренцию на дифференцию. Это уже третье отречение Петра — и их еще много
будет, ибо единожды вступив на путь: чрез ложь добывать истину, — непре-
рывно будешь в пути озираться и самокорректироваться.
Да, но все эти мои соотнесения с ложью и правдой основаны на отожде-
ствлении прямого — с правдой. А почему заказано Истине Целого предста-
вать как Шар — т. е. через кривую? Тогда все выкладки обратны становят-
ся: в сферической или другой, косоугольной, системе координат.
Так что это, конечно, смелейший метафизический сдвиг в незнаемое со-
вершен исчислением с помощью бесконечно малых, — ибо здесь с бездной
неизвестного и тайной находят контакт и способ общаться и привлекать —
для наших правд и целей, их обслуживая.
Моя синекура
«Уважаемый Борис Леонтьевич!
Я хотел бы изложить Вам одну научную идею.
Напишите, пожалуйста, день и час, когда мне придти.
7.XII.70 Гачев»
Борис Леонтьевич Сучков — директор Института мировой литературы. Идея,
что я предложил ему: «О возможном содействии гуманитарных наук развитию
естественных» — эпистолу такую я тогда написал.
У читателя, чую, естественно, нарастает недоумение: этот человек, что по-
зволяет себе так резвиться на бумаге, — он что: досужий барин, рантье, пенси-
онер? На какие, извините, шиши он живет? Откуда у него все время — свое,
свободное?
Есть такое учреждение, как Академия наук, а в ней — академические ин-
ституты. И в них, особенно, гуманитарных, готовы скорее платить ни за что, чем
если научный сотрудник сделает-напишет что-нибудь непривычное, что мо-
жет причинить начальству беспокойство и за что ему может вдруг нагореть.
На положении такого сотрудника я находился в институте мировой литерату-
ры уже с 1964 г., возвратясь в него из своего ухода в народ и на флот в
конце 1961 г. А до того я был там аспирантом, защитил кандидатскую дис-
сертацию: «Ускоренное развитие литературы», был «молодым талантливым»,
одним из авторов «Теории литературы. Основные проблемы в историческом
освещении». Но, пожив в народе и зарабатывая физическим трудом (был я
слесарем и автослесарем в деревне, матросом Черноморского пароходства),
я понял, что не пропаду, если меня и выгонят из Института, и стал держать
себя слишком, на взгляд начальства, независимым. Стал сам предлагать свои
52
темы: что меня интересует, исследовать, а те, что мне навязывали сверху, — не
брать. И просил, чтоб мне дали тему: «Национальные образы мира» на широ-
ком материале мировой литературы, а мне велят ее только на советской ли-
тературе рассматривать, что для такой проблемы — слишком узко.
Вот и пошло у нас так: начинается академический год, я прошу тему одну,
мне предлагают другую, я не беру, мою мне не дают (надо наказать) — и
вопрос откладывается до особого рассмотрения. Проходит год: у меня план
не выполнен, — но у меня его и не было... Начинается следующий год — и та
же история. Все к этому и привыкли постепенно...
Так прошло уже 7 лет (к началу 1971-то) и еще пройдет два. А потом
начнутся такие же 7 лет в Институте истории естествознания и техники, куда
меня переведет вот этот же Б. Л. Сучков академику Кедрову в хозяйство —со
штатной единицей: на своем ослике ставки младшего научного сотрудника,
со своим куском хлеба — въеду я туда, предлагая им изучать образное мыш-
ление в естествознании и национальные образы мира в науке. Но тексты
мои показались им странными — они их принимали — и складывали в архив.
А, я, понимая, что время мое еще не пришло, благодарил их за покой — и писал
себе свое...
И так прошло с 1964 по 1979 уж 16 лет: лучшие творческие годы я имел
себе синекуру и пенсию в 180 р. — и абсолютно свободное время.
— 4.IV.79.
Духовное завещание
15.XII.70. Поскольку мое основное дело — распредмечивание: разбить про-
тивостояние субъекта — объекта, так что я из того, как я вчера преодолел та-
мас мастерением, вывожу принцип Англии (почему там техника); и поскольку
мое дежурство — у самозарождения Духа из (л)жизни, т. е. осуществляю я про-
цесс опамятования в беспамятной жизни: слежу, как день за днем случаи моего
опыта и загвоздки жизни текущей спаиваются в уме моем с чем-то услышан-
ным или прочитанным из вечного запасника Духа: писаний мудрецов прежних, —
и узнают они себя в них, а этим новый корень живой и отросток собой пода-
ют, — то не может у меня быть разделения на объективно-научные сочинения и
дневниковые страницы, а все должно плыть в едином потоке (кроме предыду-
щих сочинений, специально объектно писавшихся и выделенных).
Так что главным жанрообразующим и структурным элементом должно
стать писание дня — как уж там оно сложилось: «объектное», «субъектное»
или чаще всего — смешанное.
А книгою может быть «Писание одна тысяча девятьсот семидесятого года».
Это — нельзя считать за «дневники», ибо жанр дневников наряду с объек-
тивным сочинением («Войны и мира» или «Периодической системы элемен-
тов») пишется как субъективные отходы и излишки, как их поглотитель, на-
подобие поглотителей газов на современных химических производствах.
Системы (философской, метафизики стройной) я дать поэтому в принципе
не могу. Но, с другой стороны, многие вопросы у меня трактованы вразброс,
53
в записях разных дней, на листах или в записных книжках (они — тоже текст),
по ходу того как они естественно всплывали и дозревали средь загвоздок
жизни. Вырвать их из контекста — с мясом оторвать, худо будет, и глупыми
мысли зависнут.
Но можно составить систематический указатель (взяв, например, гегеле-
ву систему и ее термины и предметы за образец и последовательность): «Бы-
тие», «Лжизнь», «Рассеянное бытие», «Четыре элемента», «Матьма» и т. д. —
и указать дни, числа, когда над этими матерьями размышлялось.
Можно также алфавитный указатель этих предметов дать и алфавитный
указатель имен.
Так останется и живое тело жизнемысли, и интересы тех, кому нужны си-
стема и мысль об объектах, уважены будут.
Все ж мое дело многописьменное можно озаглавить: «Самозарождение
Духа»
Идея — как твердь существования в космосе России
Отчего русский человек склонен из идеи сделать идола? Чтоб было за что
твердое зацепиться в жизни: ищет смысл жизни, руководящую идею, ибо сам —
существо из рассеянного бытия: русский человек обладает не веским и не
плотным телом, какое б уверенно и твердо само ходило по земле и жило. По-
тому ищет, к чему бы прилепиться душой, и, найдя нечто похожее на твердь,
радуется и отдается.
Таким образом, идея здесь играет роль твердого тела, якоря и гири — чтоб
душе привязаться, а не улететь взад в пространство мировое (к чему стре-
мятся русские люди, не нашедшие идеи: расплескать скорее свою жизнь). Че-
ловек, хоть и телесен, но его тело призрачно, он весь — душа. Тело же его —
вне его: в идее. Там он имеет скелет и костяк, мышцы и т. д.
Так что Маяковский давал совершенно научно-точный метафизический
анализ:
«Партия = спинной хребет рабочего класса.
...Миллионов плечи, друг к другу прижатые туго.
Мозг класса...» и т. д.
Итак, идея в России — тело, человек — душа. Он — без тела, если не на-
шел идеи.
Зато он — душа, носитель личности.
Не духа он ищет, не души он чает в идее, а твердой привязи и удержу.
Поэтому и не склонен особенно исследовать свою идею на прочность,
разъедать ее скепсисом рассудка. Он уж ей благодарен за то, что она есть,
какая ни на есть.
Но раз идея — тело, то она — идол: всякая теория и учение восприни-
маются не духовно, а телесно, ограниченно, — т. е. не как гипотеза, а как
догмат.
54
Вещество русских фамилий
Есть указания в фамилиях русских деятелей культуры.
Услышал я вдруг, что Белинский — Чернышевский = белый — черный. С
этого начал вслушиваться.
XVIII—XIX вв.: Ломоносов, Державин, Батюшков, Жуковский, Крылов,
Гнедич, Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Баратынский, Языков, Грибоедов.
Животно-физически деятельные операции: ломать, держать, крыть, брать,
есть грибы. Жук, Гоголь (птица), Батюшка, язык, — животные и части тела.
Пушка и камень — Петр. Пушка и Пугач. Потом пошла серость: белый —
черный; трудово-ремесленные операции: помело, писать, гончар; этико-нрав-
ственные: Добролюбие, Щедрость, Досто(почтенный). Их предшественник —
Радий (Радищев несчастный).
А в конце, в XX в. — огонь: Гореть (Горький), Маяк(овский)...
Еду в метро. Метро — в матери-земле. Метро — от греч.meter матерь.
Продолжение о бесконечно малых...
16.XI.70. Итак, что достигается тем, что вместо данного количества я вво-
жу иное, сколь угодно мало отличающееся от первого, а потом эту разность
убираю? Я вместо одного данного количества, члена, сотворяю второго —
пусть двойника, близнеца, призрака, — но второго. И у меня возникают те-
перь две точки опоры для работы, два полюса, магнитное поле, разность по-
тенциалов — и пошел сюжет, ток, драма, мысль — смогли они начаться: вве-
дена деятельность в мир, в данное место и его измерение. Ибо когда первое,
данное — одно, его нельзя понять. Когда же явилось второе, пусть сколь угодно
мало отличное от первого, но уже тем, что оно второе, другое, — позволяет
посмотреть на первое с некоей от него стороны и его оценить и счислить.
Подобно этому тригонометр, чтобы определить расстояние от данной точ-
ки до вершины горы или до Луны, например, отступает от данной точки сколь
угодно мало (сравнительно с определяемым расстоянием) — хоть на 10 мет-
ров, но тем получает возможность сравнить углы и счислить расстояния.
Т. е. отступлением учреждается завязка математической драмы.
И тут свободой добываем необходимость, как, рыпаясь туда-сюда в си-
туациях жизни, по отметинам на своих плечах и душе познаем закон. А не
рыпались бы — и отметин не имели, и судьбы бы не узнали: «Да би мирно
седяло — не би чудо видяло» — болгарская пословица*.
Так ошибками добывается истина. Карно: «может случиться, что ошибки
взаимно скомпенсируются... Ведь естественно, что если исчезнут количества,
которые причинили эти ошибки, то должны исчезнуть и самые ошибки, ибо
такие количества, как MZ и RZ, будучи по предположению произвольными
величинами, не должны более входить в те формулы или результаты, кото-
* «Мирно сидел бы — чуда б не видел». — 31.111.79.
55
рые не произвольны и зависят не от воли вычислителя, но единственно от
природы тех вещей, соотношение между которыми предлагалось выразить
при посредстве этих результатов» (стр. 94, 95).
Т. е. роль введения этих малых отклонений и ошибок провокаторская: раз-
дразнить истину, чтоб вызвать ее самовысказыванье о себе и откровение. Про-
изволом оскорбляем закон — и тем его на себя навлекаем, разряд судьбы, и
имеем возможность познать.
Так что операции с бесконечно малыми есть эксперимент в математике,
риск — благородное дело!
Вот и у Карно далее точно об этом:
«Когда хотят найти соотношение между известными предлагаемыми ко-
личествами, из которых одни постоянны, другие переменны, то рассматрива-
ют общую систему как достигшую определенного состояния, которое счита-
ется установленным (как в нашем случае подкасательную к М определяли
статически, как свершившуюся, и исходя не из круга, а из треугольника, т. е.
чрез прямые, по Пифагору, — Г. Г.); потом эту установленную систему срав-
нивают с другими состояниями той же системы, которые рассматриваются
как непрерывно приближающиеся к первому до тех пор, пока не будут отли-
чаться от него сколь угодно мало. (Так и тригонометр устанавливает веху,
штатив в одной точке, а потом отступает и приближается к ней, творя углы —
Г. Г.). Следовательно, эти другие состояния системы являются сами по себе
только вспомогательными системами, которые вводятся для того, чтобы об-
легчить сравнение между частями первой» (стр. 97, 98).
Так, в нашем случае, надо, чтоб в М была проведена касательная. Она
предполагается проведенной уже, и вычисляется, какова ее мера — из при-
строенных к ней и радиусу треугольников. А потом отступя, берется N из
вспомогательной системы вписанного многоугольника, а затем и R из второй
вспомогательной системы — просто круга, который совпадает с данным.
Неконечные (infinitesimales) количества — ползучие: единица, разделенная
на бесконечно малое, т. е. ползуче-убивающее, втягивающееся количество, —
становится бесконечно растяжимым, подвижным числом, а не твердой едини-
цей.
Это живые числа — с ними осторожно! (Как «живой камень» в горах: на-
ступи— сорвет с собой катиться в пропасть).
Это — органические числа, в отличие от конечных величин, мертвых, не-
органических.
«Анализ неконечных величин не что иное, как искусство пользоваться по-
мощью неконечных количеств для открытия отношений существующих меж-
ду предложенными количествами» (стр. 98—99).
Значит, с помощью живого определять замершее. Т. е. в этом та мысль,
что неорганическое вещество (на Земле, во вселенной) есть результат умер-
шей жизни, а не как по эволюции «от простого — к сложному», располагаю-
щей, как из неживого возникает жизнь на Земле.
Т. е. в неосознаваемой основе дифференциальное и интегральное исчисле-
ние, которым пользуются науки Нового, атеистического времени, лежит ин-
56
волюция: стяжение жизни, органической природы — в неорганическое веще-
ство. Т. е. не от покоя к движению, а от движения — к покою.
По нефти и углю мы знаем, что эти вещества неживой природы суть ске-
лет, останки умершей жизни животных и растений. Дифференциальное исчис-
ление это в принципе историческое', отступление чуть назад, к возможному
предку, чтоб усмотреть, как он дошел до жизни такой, то бишь: от жизни —
до смерти такой — до статического данного состояния. Здесь об угле рас-
суждается из папоротника. Ибо бесконечно малые — это те, что произвольно
растут и убывают, как живые организмы пульсируют. Хотел сказать: «клет-
ки», — но это образ опасный, социально-тюремный, производственно-товар-
ный (клеть, решетка). Говоря о клетках, как первоэлементе живых тканей,—
трупом мыслят о живом: в основу кладут конечную величину.
И вот не осознаваемый парадокс наук Нового времени: в науках о живой
природе: в биологии, ботанике — как мельчайшая точка и первоэлемент бе-
рется «клетка» — т. е. замкнутая, ограниченная фигура, что присуще как раз
неживой природе и геометрии; а в дифференциальном и интегральном исчис-
лении, работающем в механике, физике, где исследуют и определяют законы
неорганической природы, исходят из ползучего червячка живого числа — не-
конечных величин! Т. е. в самый внутренний механизм наук бытием, Целым
введен регулятор, исправляющий их одностороннее усекновение Целого и
вносящий в их абстракцию и часть принцип из соседней зоны, от которой они
как раз хотят абстрагироваться в своих исследованиях. И действительно:
наукам о живом, растущем потребна некая незыблемость как точка отсчета
и исследования происходящих изменений, и ее они выработали в идее клетки.
А наукам о твердом и определенном понадобилось некоторое его размягче-
ние и принцип неопределенности...
Эти живые неконечные величины привлекаются как вспомогательные, ибо
в них тот клей, которым могут быть связаны, сочетаны холодные, мертвые,
данные, статические величины, которые надо установить. Их нужно поста-
вить в отношения друг к другу — т. е. повернуть лицом (различие — differentia)
и пробудить симпатию и дыхание Эроса, связи. А этот флюид Эроса прихо-
дится заимствовать из рядом с конечными величинами трепыхающегося поля
и волн чисел ползучих, обвивающихся лианами, — когда к пределу стремят-
ся с двух сторон: например, в последовательности: — 1, 1/2, — 1/3, 1/4... От-
сюда источается то живое клейкое вещество, которое необходимо нам, что-
бы поставить наши данные и факты — в отношения.
«Их (эти неконечные количества, привлеченные как вспомогательные сред-
ства — Г. Г.) привлекли в начале вычисления только для облегчения выраже-
ния условий, но когда это выполнено, они не могут уже оставаться в форму-
лах а, значит, необходимо должны быть из них исключены» (стр. 99) — ибо
будут разъедать форму-формулу, как плесень и фермент: чтоб закаленной
пребывала сталь, из нее должно быть вытравлено все живое, хотя в ходе плавки
нужно туда подмешивать органический кокс. Но в готовой стали именно ос-
татки жизни в ней суть враги. Этой символике удивился Фадеев в «Черной
металлургии», неоконченном романе.
57
Уточняя далее, Карно: «количества, называемые в математике бесконеч-
но малыми, не являются ни действительно исчезающими (actuellement nulles)
количествами, ни даже количествами действительно меньшими, чем те или
иные определенные величины (тогда они были бы либо твердым нулем, либо
некоей конечно мелкой величиной — Г. Г.), а только количествами, которым
условия данного вопроса и предположения, на которых основывается вычис-
ление, позволяют, до тех пор, пока вычисление не будет совсем выполнено
(т. е. им даруется срок жизни временем вычисления: их заклинают к жизни,
извлекают из небытия — иль, точнее, из плещущегося повсюду океана жизни
притягивают к временному существованию на потребу самопознания наших
данных твердых неорганических величин — Г. Г.), оставаться переменными,
причем они уменьшаются непрерывно, пока не сделаются сколь угодно ма-
лыми, без того, чтобы представлялось необходимым изменять в то же время
значение тех количеств, соотношение между которыми желают получить»
(стр. 100). Т. е. вокруг остова и каркаса данных твердых количеств и их не-
преложного соотношения учреждается пляска фей, лианы, блики и отсветы: в
этот раствор погружаются наши величины, становясь на время как катод и
анод и связуясь благодаря заводимой на время и впускаемой игре перемен-
ных. Суть их и призвание — ползать и мерцать в данной ситуации, быть теми,
что рождаются на миг, для (ad hoc) — а не быть самими по себе. Это молнии,
чтоб на миг осветить. Они не самостоятельны, а зависимы от наших постоян-
ных, для них заклинаются к жизни. Но извлекаются они для того, чтобы сыг-
рать демиургическую роль причин и, когда эти духи и демоны вызваны на
свет, в этой мгновенной ситуации сами воззвавшие к ним наши конечные твер-
дые величины становятся — в отношении к этим переменным не чем иным,
как — тварями (по)следствиями, зависимыми, бессильными и вопрошающи-
ми. Когда же короткое меж ними замыкание состоялось и обволокшее облако
и пляска персидок исчезли, как дым, и налицо опять наши твердые хмурые
трезвые величины, — они как Иваны не помнящие родства, стоят: все забыли
и не помнят о бывшем акте познания, как о сне и наваждении, — но само по-
знание уже у них в руках, как чертова грамота у гоголевского парубка. Они
ж отрекаются от родителей — вычеркивают, стирают из результата то, что
вошло в вычисление в ходе наваждения орды бесконечно малых.
«Только в этом и состоит истинный характер количеств, которым дано
имя бесконечно малых, а вовсе не в той малости, которой они будто бы долж-
ны были действительно обладать, согласно их наименованию (т. е. их лучше
бы называть не «малые», а процессно: «уменьшающиеся», или органически:
«ползущие» — Г. Г.), и не в абсолютной ничтожности (nullite), которую им
можно было бы приписать» (стр. 100).
Значит, они — для погружения Абсолюта в океан относительности: чтоб
учреждать и завязывать социальные отношения меж всем и всем — и чтоб
увидеть не абсолютное пространство, а относительность.
Эти «величины» естественно представляются в образах из стихии воды иль
огня: текучие («флюксии» Ньютона), всполохи, пламешки обвивающиеся.
58
Одновременно и в искусстве — романтизм, шаг в иррациональное, окру-
жающее нашу якобы твердую социально упорядоченную жизнь.
Бесконечно малые стягиваются и обволакивают своими щупальцами наши
твердые, шамкая и шмякая в перистальтике вокруг них.
Что извлеченные заклятьем из окружения и подпущенные на время к на-
шим живые величины становятся причинами и творцами — в этом, в перево-
рачивании отношений, весь секрет понимания пределов и бесконечно малых.
Толкуя выражение ап-^»а при n—>'О, Р. Курант и Г. Робинс отмечают оп-
ределенную психологическую трудность нам его понять. «Чтобы придти к
точному определению, надо перевернуть порядок рассуждения: вместо того,
чтобы прежде всего обращаться к независимому переменному п, а затем уже
к переменному ап, мы должны основывать наше определение на том, что
следует делать, если мы по существу хотим проконтролировать утвержде-
ние ап а (аналогична этому в рассуждении Карно задача выявить соот-
ношение в установленной системе — Г. Г.). При такой постановке вопроса
мы прежде всего должны выбрать произвольно малый интервал около а и за-
тем решить: можем ли мы добиться, чтобы ап с помощью выбора достаточно
большого п в него попало. Затем, вводя символы е и N для обозначения «про-
извольно малого интервала» и «достаточно большого и», мы приходим к точ-
ному определению предела»*.
И далее об определении Коши:
«Как и в случае предела последовательности, ключ к правильному пони-
манию определения Коши лежит в обращении «естественному» порядка, в
котором рассматриваются переменные. Прежде мы отмечаем границу е для
зависимого переменного, а уже потом стремимся определить подходящую
границу б для независимого переменного»**.
И в своем рассуждении Карно, различая количества постоянные (радиус),
переменные (координаты точки М на кривой, и линии от нее, в том числе под-
касательную) и неозначенные (бесконечно малые), показывает, что ведущей
в определении является бесконечно малая, и наша подкасательная становит-
ся функцией этой ползучей живой величины, хода ее приближения к ординате
(см. стр. 101—102).
И вот еще почему бесконечно малые могут служить для сцепления конеч-
ных величин: хотя они совершенно разнородны сами по себе, по своему каче-
ству, но отношение бесконечно малых dx/dy есть конечная величина — и по-
тому вступаема в мир наших данных твердых величин. (Исхожу из Карно:
«Два количества какого бы то ни было порядка называются количествами
одного порядка, когда их отношение есть количество конечное» — стр. 204.
Если же (dx/dy)2, то это отношение тоже живая величина, ибо х2/х = х — отно-
шение квадрата бесконечно малой величины к бесконечно малой величине
есть бесконечно малая величина).
* Р. Курант и Г. Робинс. Что такое математика. Стр. 386.
** Там же. Стр. 404.
59
Анализ бесконечно малых — это искусство господина: употребить рабов,
а потом и уничтожить малых сих, свидетелей мгновенного унижения владыки
иль знатоков тайны. Задумал князь построить Тайницкую башню. Сам не
может — зовет строителей = вспомогательные величины. А по завершении
строительства, отделывается от них.
«Цель всякого вычисления состоит в нахождении соотношений, существу-
ющих между известными заданными количествами (например, среди пэров и
сэров — Г. Г.). Но затруднения при непосредственном нахождении этих со-
отношений часто побуждают прибегать к посредничеству некоторых других
количеств, которые не входят в предложенную систему ( = в сословие арис-
тократии, а суть существа другого уровня, из третьего, например, сословия,
где — судейские: roturiers — Г. Г.), но которые благодаря их связи с первыми
(количествами) могут служить в качестве посредствующих (intermediaires)
между ними. Поэтому сперва выражают существующие между всеми ими
соотношения (т. е. все братаются вместе, их не отделяет вроде своей судьбы
от dx, и прежний х2 ныне предстает, как (х + dx)2 — объятия, общий стол, улыб-
ки, равенство великих и малых сил! — Г. Г.), а после, для того чтобы полу-
чить искомые соотношения, существующие непосредственно между одними
заданными количествами, исключают из вычисления те, которые участвова-
ли в нем как вспомогательные» (стр. 104). А на утро пробуждения не узнают
друг друга те, что в карнавале пиршества в трансцендентном обнимались, и
прежний холод и отчуждение воцаряются меж неравными.
Это как в балладе Лермонтова о царице Тамаре: после пиршественной
ночи выволакивают безгласное тело временного гостя и бросают с зубцов
горных в Терек:
Но только что утра сиянье
Кидало свой луч по горам,
Мгновенно и мрак и молчанье
Опять воцарялися там.
Анализ бесконечно малых «есть не что иное, как искусство выбирать меж-
ду подобными вспомогательными количествами наиболее подходящие в раз-
личных случаях, пользоваться ими наиболее выгодным способом для выра-
жения условий различных вопросов и затем исключать (из игры — Г. Г.) эти
самые количества для того, чтобы в формулах оставались только те количе-
ства, соотношения между которыми хотели узнать» (стр. 104—105)...
Мы все глядим в Наполеоны,
Двуногих тварей миллионы
Для нас орудие одно...
Или:
Мы почитаем всех нулями,
А единицами — себя.
(Пушкин, «Евгений Онегин»)
И недаром сам Карно — член Директории вместе с Наполеоном. Анализ
бесконечно малых — наука империалистическая. И родилась с возникнове-
60
нием и осознанием масс (физических и социальных) и массовых обществ Но-
вого времени.
Анализ бесконечно малых употребил их и выбросил, как «ветошку», —
вот Достоевская уж проблема. Как Тоцкий — Настасью Филипповну, как
Нехлюдов Катюшу Маслову. А у «малых сих» — собственная гордость: на-
прягаются и разметывают, во взрыве и надрыве, твердые величины, являя их
от себя функциональную зависимость и совсем не твердость.
Советы Ньютона и наставления Полония
16.XII.70. Советы Ньютона другу, отправляющемуся путешествовать в
Европу, весьма напоминают инструкции Полония сыну своему Лаэрту в «Гам-
лете» (акт 1, сц. 3):
«Коллегия Св. Троицы. Кембридж. 18 мая 1669 года.
...Когда вы будете в обществе для вас новом, то: 1) наблюдайте характе-
ры; 2) приноравливайтесь к ним в поведении и мнениях, и тогда ваши сноше-
ния с ними будут гораздо свободнее; 3) спрашивайте более, нежели утверж-
дайте, и спрашивайте, не споря, потому что вы путешествуете с тем чтобы
учиться, а не учить. В то же время вы убедите тех, с кем будете разговари-
вать, в своем уважении к ним и тем самым более расположите их сообщать
вам их познания, потому что ничто так скоро не ведет к забвению приличий и
к ссорам, как докторальный тон. (Так ведет себя и Гулливер — как добрый
малый — Г. Г.). Вы мало выиграете, если будете казаться умнее или менее
невежественны, чем окружающее вас общество. 4) Не осуждайте никогда
ничего, как бы вещь ни была дурна; или по крайней мере делайте это умерен-
но из опасения неожиданно быть вынужденным неприятным образом отка-
заться от своего мнения. Благоразумнее хвалить вещь более, чем она того
стоит, потому что похвалы встречают менее противоречий, или, по крайней
мере, вообще не так дурно принимаются людьми, не разделяющими ваших
мнений, как осуждение, — и скорее всего вы приобретете расположение лю-
дей тогда, когда будете казаться одобряющим и предпочитающим все то, что
они любят. Остерегайтесь только делать это путем сравнений (т. е. делайте
дискретно, само по себе, а не связуя — как французы — и взвешивая — Г. Г.).
5) Если вы будете оскорблены, то в чужой стороне лучше снести в молчании
обиду и обратить ее в шутку, даже в ущерб правилам чести, нежели старать-
ся отомстить за нее; потому что, в первом случае, ваша репутация ничего не
потеряет в Англии, когда вы туда возвратитесь; или когда перейдете в дру-
гое общество, не слыхавшее о вашей ссоре; во втором же вы можете полу-
чить на всю жизнь знаки ссоры, если и выйдете из нее живым»*.
Последний совет напоминает вопрос Достоевского: что если бы на Луне
вы совершили срамное дело и вернулись бы на Землю и здесь никто ничего бы
не знал, — было ли бы вам все равно?
* Цит. по Ж. Б. Био. Биография Ньютона. М., 1869, стр. 107—108.
61
Тут разность острова и материка сказывается. В России, где — материк
и, куда ни двинься, от матери-земли не уйдешь, где мало люди путешествуют
в чужие края и, пропорционально массе земли родной страны, сильное притя-
жение физическое и нравственное, а чужие места, где бывать, малы, мало
весомы, — в России родина — Абсолют, застит весь мир и есть место Страш-
ного Суда совести.
В Англии же, которая — островок, путешествия в чужие земли — дело ор-
динарное и есть школа относительности нравов, суждений, понятий о чести
и т. д. В свете этих сравнений родное понятие о добре стачивается, становит-
ся в ряд наряду с другими и не имеет такой власти над душой.
При этом само путешествие есть пребывание в метафизическом простран-
стве, в Абсолюте: тут и вины, и отпущения, и ответы, и человека швыряют
волны бытия, и не он виноват свободной волей, — тогда как, на русский взгляд,
путешествие — отлучка, прогулка, неважность, а метафизическое простран-
ство — это родная земля и небо.
Космос Англии — это как бы первый и второй дни Творенья — до образо-
вания светил... Солнце не так важно—как среди народов Юга и Востока, где
зороастризм и христианство. Там Христос — Солнце, Озирис — Солнце и т. д.
В Англии важнее окутанность влаговоздухом, «дыханием Божиим». Бог —
безвидность. И этим сродственнее им не эллинско-средиземноморский, ближ-
невосточный Новый Завет, а Ветхий Завет* и иудейский Бог, которого нельзя
видеть, но который восприемлется в дыхании космоса: в ветре, в буре, как
сила Божья**.
И у Ньютона — силы. Ощущают здесь сильно напряженность простран-
ства, его волю. Недаром именно здесь открыт и понят мировой магнетизм
(Гильбертом в 1600 г., а в XIX — теории электромагнитного поля). Магнит-
ное силовое поле бытия, поле тяготения, электричество, «эфир» — вот здесь
ипостаси Абсолюта, а не Солнце.
И флаг Великобритании: синее поле — небо (но без звезд). На нем крест,
расширенный по горизонтали. Крест — красный, что значит: огонь тут свой,
духовный, социальный (а не материальный — естественное солнце). От него
по диагоналям — лучи. Меж красным крестом с перекрестиями и синим по-
* И английская реформация имела уклон к Ветхому Завету, что отразилось и в тради-
ции наименований: в частности, и Ньютон — Исаак.
** «И сказал: выйди и стань на горе пред лицом Господним, и вот Господь пройдет, и
большой и сильный ветер, раздирающий горы и сокрушающий скалы пред Господом, но не
в ветре Господь; после ветра землетрясение, но не в землетрясении Господь; после земле-
трясения огонь, но не в огне Господь; после огня веяние тихого ветра, (и там Господь)» —
III Цар., 11—12. Абсолют — не в стихиях (воздуха, земли, огня), а в силе, их вздымающей
и ими правящей — как гравитационное поле. «Веяние тихого ветра» = как всемирное тяго-
тение — незаметное и невиданное, кроткое, но — всесильное. И NB единственная из четы-
рех стихий, что не отрицается как возможное тело Бога, — это вода. Ее течение, струение,
эфир — вот всепроницающее «тихое веяние», как поле всех событий в бытии. И эфир —
любимая в английской физике гипотеза — 29.Х.77.
62
лем — белые прокладки. Красный цвет = раджас (энергия, страсть); белый
= саттва (немного его), и тамас = синь. Мудрость здесь практическую роль
играет: есть прокладка меж страстью, силой (раджас) и инерцией (тамас) ма-
терии. Саттва в Англии — практический разум и опыт. Не отделена в свое
поле.
В нижнем правом поле щита на гербе — золотая арфа Давида с серебря-
ными струнами (символ Ирландии) = звук бардов и ветхозаветная ориента-
ция.
Германский флаг — сатанинский. Тамас здесь самый тяжкий — черный. В
английском и французском — синий, более одухотворенный, легкий: ночь, а
не земля. Красный — раджас у всех: это человеческое, историческое, кесаре-
во. А саттва представлена не белизной — светом, небом (как в английском и
французском), но золотым цветом. И он видится не как солнце, а как огонь.
Вся гамма: черно-красно-золотое — зловещая, бесовско-мефистофельская.
У английского и французского флагов те же цвета. Но во Франции они
чисты, раздельны, а в Англии стянуты в сюжет, в фигуру, что значит: техни-
ка, промышление, активность человека по фону бытия (синее поле).
О недобитых отцах и недорезанных детях
18.XII.70. Взбунтовавшееся ребро! (Это когда жена психует).
21 .XII.70. «Будем живы, да Богу милы,
А людям сам чорт не угодит!» — с такими словами пьет Дед (опять ездил я
к нему за самогоном)*.
Неохота писать: не чувствую Эроса к бумаге, как раньше: то ли ветром
жизни к бумаге, как к прибежищу и гавани разобраться, — гоним, то ли ею, как
магнитом (при)тянут...
Но придется очередной доклад делать. Ибо чувствую я себя в чужеродном
русском (а значит, и вообще земном) космосе как разведчик из бытия и
должен регулярно выходить на связь с ним и сообщать ему, как выглядит
здешняя местность и окрестность с метафизической точки зрения.
Вот несколько дней были потрясения с женой. Взбунтовавшееся ребро
колом встало в груди: торчит и проворачивается, всю нутренность напереко-
сяк взбаламутив.
Рассудим и житейское мое метафизически.
Был у нее на днях прощальный вечер аспирантов литинститута в их обще-
житии: она туда оделась пофорсить, легко, а вдарил мороз и на путях назад
вымерзла. Утром заявила мне, что ей надо пальто покупать: вон у тебя есть
двести рублей отцовых (что я на пианино = памятник отцу держу), все равно
не купим сейчас, давай на пальто, а летом вернем.
Я говорю: это не деньги, это — тело отца**.
* Дед: Никита Тимофеевич Никишин — из деревни Щитово, где и бабка Дуня. Та —
мне ведьма, а этот — как дед Ерошка Оленину в «Казаках» Толстого. — 31.III.79.
** То — малый гонорар за готовившуюся в «Музыке» книгу «Димитрий Гачев. Ста-
тьи. Письма. Воспоминания». Вышла в 1975 г. — 31.111.79.
63
Она: ты — кулак, и если б отец был жив, он бы первый эти деньги сам ей
на пальто отвалил.
На этом мы разошлись. Я уехал в деревню. И сейчас со скрежетом схо-
димся.
Да, еще: вон у Аллы, ее подруги, — шуба новая. А ведь живут небогато. Но в
доме — культ жены. Ну да: муж служит международным чиновником Кащееву
царству и за свои сребреники покупает шубу жене. А та гуляет направо и
налево. А он пьет — и вот идеал!
И я ей, дочери почти полковника (ее отец был райвоенком, а его брат —
начальник тюрьмы в Воркуте — вот род какой!), должен остатки праха своего
отца, ими убитого, — на шкуру ей одеть! Ну да — ей зеленая улица в бабьем
царстве — советском государстве за то, что из такой семьи: «наша», надежна!..
И взвихрилась недаром, столкнувшись с литинститутом и продажным бабьем
там*.
И заработал дальше метафизический анализ. Значит, длящееся ныне Ка-
щееве царство отцов, убивших на войне своих детей и ныне живущих со сно-
•хами, этих снохачей, — спаяно теснейше с бабьим царством социально актив-
ной женщины, попершей вперед и вверх, при отсутствии мужика-то.
Вот я и на себе почувствовал, как они друг друга поддерживают. Социаль-
но активная жена устраивает скандал мужу и гонит его на поклон к Кащею,
зарабатывать ей деньги продажей души: иди в издательство «Искусство», у
тебя там книжка (а от нее отрезали 100 страниц** — четверть тела, четвертова-
ли меня — неделя, как узнал), или иди в Литфонд, возьми ссуду — 300 руб.
И я должен включаться в розетку системы и впустить в себя ее ток, —
тогда как мне надо отвлекаться от времени и социума, чтоб делать свое
метафизическое дело.
Не хочу иметь лишних зацеплений ни с властью, ни с людьми. А она, тратя
все через три дня после получки, идет одалживать у людей, а это значит —
вступать с ними в социальные отношения, потом их поддерживать трением
встреч... Тьфу!
Она — русская, артельщица: привыкла жить общиной, в свальном грехе
взаимности, друг от друга завися и не отделяясь. А мне эта зависимость:
необходимость идти к соседу иль к кому на поклон одалживать — есть вклю-
чение тяги русской сырой земли в себя, отсыревание души и обескрылива-
ние ее: все время поддерживать чувство связанности и память пут.
Нет! До минимума сокращать потребности — но не зависеть! Она ж это
трактует как болгарско-жидовскую жадность — и рисуется легкостью своего
отношения к деньгам и долгам.
Долг есть крепление горизонтальности: спайка плеч с соседом. И тем
самым — враг вертикальности: самостояния наедине с высью и Богом. Долг
спаривает с людьми и человеческим уровнем.
* Несправедлив я в раздраженном рассуждении этом и к жене, и к тестю, и к власти: все
они оказались в последующей жизни добрее, мягче, а я — злее, жесточе... Но «строк пе-
чальных не смываю «... Тем более, что ярость вынесла тут ум и к важному уразумению. —
31.111.79.
** Так страх редакторский выступает как жанрообразующий фактор: вырезали всю
дедукцию и пролегомены — и висит теперь рассуждение мое в воздухе, без оснований
своих...
64
Но ничего! В отталкивании от Кащеева государства и союзного с ним
бабьего царства (вон — в суды выбирали: «а судьи кто?» — сплошь женщины.
Хотя это, может, и хорошо: сердечнее они мужиков, и Фемида — баба, слепая:
с повязкой — матьма\ — с чутьем) — нашел внезапно себе союзника в жизни,
а не только в бытии, в Боге и в Духе святом.
Рассуждал я так: я — из племени недобитых на войне отцов-мужиков (чуть
не вышел тогда по возрасту) — есть враг Кащеям. Мужик (ныне) — никудышный
и гонимый и бабами: вон в деревне только и слышно, как баба своего мужика
прогнала. И мужики мрут и дохнут — тридцати-сорока лет: спиваются — де-
лать-то им нечего: мужские-то добродетели не нужны нынешнему обществу:
хозяйствовать в доме нечего — ибо дома и хозяйства нет. Женщине хоть за-
цепка за жизнь есть — домашнее хозяйство, дети удерживают ее при здоровье.
При всех конфликтах семейных власть и суд держат сторону женщины, и
когда баба, войдя в дом к мужу, потом его выгоняет, за ней и дом и все, а
мужику разве что костюм да телевизор разрешают вынести под сырое небо и
там смотреть хоккей и идиотеть.
И военная служба, отдирая юношу от ума, делает его идиотом — и, возвра-
тясь, он уже туп. А тем временем девочки одноклассницы и университеты
окончили, и уже кандидаты наук с диссертацией вместо детей.
И вот они — союзники недобитых мужчин — дети! Да, недорезанные дети,
которых социально активная женщина не хочет рожать и режет в матке, на
корню, выкидывая их на помойку: Ab-ort, по-немецки, есть отхожее место.
Вчера, когда на дне рождения у этой Аллы подняли тост за ее сына, — и я
уточнил: «А, за этого недорезанного?» — все в смущении — «Ну, которого не
успели вырезать!...» —
Как юродивый я в «Борисе Годунове»: все они, бабы, — Борисы. Им всем
можно сказать:
«Вели его (мужика своего) зарезать,
как ты зарезала двадцать детей своих»...
Все — Медеи, все — железны, все — Макдуфы (что не женщиной рож-
ден). Ну да: разве даром проходит это для души — регулярное массирова-
ние железом своей матки? Это — восстание против рода и природы. Это
каждый раз акт убийства. И они, раз становятся к этому бесчувственны: что в
этот миг душу живую, младенчика убивают, — разве не теряют они женское
качество мягкости, сердечности — и не становятся стократ жесточе, чем муж-
чины, которые такого тайного опыта заклания и обессердиванья не имеют?
Ну да — оттого кругом женщины мужеподобные, рассудочные: механи-
ческая тьмать, а не природа-мать, das ewig Weibliche...
Итак, противостоять Кащееву царству снохачей, совокупно с бабьим цар-
ством их снох, будем мы, недобитые дедами Кащеями отцы, в союзе с недо-
резанными (матерями) детьми.
Так Святой Дух Истины-естины получает и среди лжизни и матьмы свой
плацдарм на десятилетия вперед. И я вдруг окреп в своей правоте — ибо
корни и в жизни ощутил правому духовно-мужескому делу нашему.
Так отбил я в душе натиск бабы, что на штурм меня и на приступ двинулась,
— и я уж всколебался: не по-христиански я, «просящему дай», — сказано, и не
проявляю я смирения, а вскипаю...
И все же не могу здесь уступить. Если уж даровано ей, дочери полковни-
ка, спариться с сыном репрессированного, дано было стать Марией Магдали-
3 539
65
ной при духовном работнике, — уж рви с мерками и привычками блудного
мира фарисеева, Иродова.
И ни на йоту не уступай...
Хотя нет: теперь, поставив на место, можешь смеяться душой и, что можно
без компромисса, пойди ей навстречу: узнай, может причитается тебе какая
деньга?
Но отцовых денег несчастных не касайся, это действительно не деньги, а
переходная труба от трупа его к музыке: садясь за пианино черное, я к отцу
буду приходить разговаривать, к памятнику его на могилку, которой нет.
Когда на днях рассказал Св-е про Лжизнь и Естину,
— Давай будем в Естине существовать! — сказала.
— Ну да: ведь Лжизнь отчего? Оттого, что люди друг в друге видят концы и
начала и причины бед и обид — и жгуче требовательны, казнят, ранят, разди-
рают, душатся и тушатся в своей клоаке. А мы же знаем, что мы — клопы,
тельца временного сгущения — и пока живем, будем добры и мягки, незлоби-
вы: что, разве от нас зависит?..
Так что не будем утопать в физике, а все время метафизический уровень
памятовать, сносясь друг с другом.
Вон, в послании Иоанна сегодня наткнулся как раз: Бог в любви. И когда
любовь в нас = Бог в нас. По признаку этому можем уловить, покинул Он нас
или с нами.
Но ругаясь с ней, любви не потерял. Только горечь была, что близок пре-
дел взаимонепонимания нас как тел и существ.
Что ж, почти по «Бхагавадгите» действовал: делал, что должно (ставил на
место и не уступал йоты), но без сердца и зла на душе. Хотя имел их на время,
чтобы энергетический импульс получить, отринуть бесноватую, ринувшуюся
на приступ.
«Если он озарения, деятельности и даже заблуждения, о Пандава, не нена-
видит, когда они приходят, и не делает их, когда они уходят (XIV, 22)»
— так и не ненавидь гнева своего.
21.XII.70. 18 час, (время самого густого тамаса). Господи, помилуй! Идет
отдача мне в сердце от той жесткой самоутвердительной интонации, с какой
я утром строил себе помост и спихивал ближнюю свою аниму — в ее космос.
И как оскорблял его, говоря с ней: «Космос энтропии, растаскивания, не
творчества». И «Кащееврй снохой» ее обозвал. Жалость какая. Глаза ее се-
ренькие, потрясенные моей тупостью...
22.XII.70. Итак, недобитые отцы и недорезанные дети всех стран, соеди-
няйтесь!
Нет, не надо соединяться социально, но лишь духовно, любовно, в тишине, а
не на социально-исторической ярмарке. Ибо соединение наше — в питание
Святому духу, протянуть ему корень из жизни. И не родовое это соединение:
не для продолжения рода и укрепления семени, — но для укрепления духов-
но-мужеской субстанции в мире. Потому поодиночке. Ибо всякое соедине-
ние — есть река и вода, масса, материя — женское.
Нам же надо быть дискретными, и дискретность, различность, самостояние
и вертикаль учреждать в мире земном и надземном, ибо и там ослаблена
вертикаль и мужеское в последние времена, не получая питания и жертв
снизу (как боги Вед куреньями питаются).
66
Итак, любя сына и дочь, думая о них, но не обязательно будучи с ними;
любя любого ребенка — так быть.
Но уже опасность идущему эону Святого Духа очевидна: женское восхи-
щение, а у мужчин — тщеславие.
Пятигорский мне рассказывал, как они с Померанцем столкнулись в по-
лемике о буддизме, — так после этого на него набросились женщины (а
Померанц —либерал и кумир): «как ему не стыдно?». И он мне говорил: «Что
это такое? Сошлись мужчины спокойно поговорить о своих делах. А во что
присутствие баб это превращает?».
И вот Аверинцев — наш Влад. Соловьев ныне: лекции его среди баб-
кликуш, что рвутся на него, как в Европе на тенора. В России духовных тено-
ров женщины плодят: и мужской строгий дух, в омуте тщеславия омываясь,
незаметно вырождается в духовного тенора бабам на потребу.
Сам берегись. Вон у тебя в доме тоже «поклонница таланта» объявилась:
теперь тебя признала и велит создавать систему и ее тем воспрославить. И
льстит: «После Киркегора —ты один истинно экзистенциальный мыслитель»...
И что я лицом на Гегеля и Вольтера вышел и т. п.
Путь паломника средь стихий Англии
21.XII.70. Читая биографию Джона Бэньяна (Bunyan), вдумался в то, что
Смит — основная английская фамилия и значит: Smith — кузнец, т. е. чело-
век тут — тот, кто вполне self-made, «самосделанный».
Исаак Ньютон — Исаак (сын Авраама) и «Новый» (завет) — т. е. Иисус.
Так что в нем жертвуемый Отцом Сын Божий в двух главных ипостасях за-
явлен.
Бэньян из семьи медников (brasiers) и лудильщиков (tinters), начав пропо-
ведовать, обозлил священников окрестных приходов, «которые рассердились
на лудильщика, поскольку он стремился чинить (mend — паять, штопать) души
так же, как и котлы и кастрюли»*.
Т. е. и спасение души в Англии — мастеровое дело: душа доступна рабо-
те над ней, ремеслу, податлива, как любой другой материал: медь, земля, уголь,
йоркширская свинья — и то, и другое выводимо и разводимо. Каждый —Смит
своей души и кузнец своего счастья.
Сочинение «Strait Gate» («Прямые врата») (1676) — против тех непосле-
довательных христиан, которые могут «бросать камни обеими руками, ме-
нять свою веру столь же часто, как и компанию, могут жить в воде и вне
воды, бегать с зайцем и убивать с собаками, нести огонь в одной руке и воду
в другой». (Там же, р. 280).
Итак, камни; вода — в двух контекстах: сама по себе и с огнем; зайцы и
собаки — вот арсенал приурочений. Вообще Бэньян, как необразованный (как
и Яков Бёме), — самородный мифотворец, и к его образам надо прислуши-
* Dictionary of National Biography. V. VII. Lnd., 1886, p. 277.
3’
67
ваться. Шекспир — учен, и стиль имеет интернациональный, эвфуистичес-
кий. А этот — дремуч, коренен.
Slough of Despond — топь отчаяния, т. е.
отчаяние = топь, болото,
и Valley of the Shadow of Death:
смерть — тень, долина тени.
«Путь паломника» Бэньяна должно сравнить с «Божественной комедией»
Данте, как Ньютона — с Галилеем.
Уже первые сходства и отличия: у Данте та же канва: путник проходит по
миру. Но у него это не вынесено в заглавие и в идею — это лишь прием после-
довательного обозрения стабильной целостности устроения Божьего мира,
покоящейся в целом при движении частей, которые не мирообразующи, в па-
зухе мира — как и опыты, шары и скатыванья у Галидея.
У Бэньяна движение — мирообразующе: прохождение тела (индивида) ткет
мир и его явления, как челнок (Аркрайта и позднейших ткачей). Так и у Нью-
тона: не метафизика мироустроения, но задача конституировать (нравствен-
ные) законы (правильного) движения тел-человека в мире.
У Данте мир — «тот», а земля дана внутри его: в воспоминаниях и упо-
доблениях.
У Бэньяна путь — по этому миру Земли, его метафизируя (тогда как Дан-
те омирщает и ожизнивает картины того света: Ад и т. д. — введением зем-
ного ракурса и материала). Бэньян развеществляет земное, в полость тел ал-
легории вдувая. Данте пластифицирует духовное.
Полное заглавие: «Путь Паломника от этого мира к тому (отрезок пути
движущейся точки четко обозначен — Г. Г.), который должен наступить» —
идея долженствования.
И заявлено, что это все «представлено в виде сна, в котором открывается,
как он отправился в путь, его опасное путешествие и благополучное прибы-
тие в желанную страну». И, ссылаясь на Библию (Осия, 12, 10), сообщает: «Я
пользовался подобиями (similitudes)»*.
Мастеровой объявляет свой инструментарий: чем лудить будет душу, —
как и Ньютон что это будут «Математические начала натуральной филосо-
фии».
Открывается книга видением человека,'что стоит спиной к дому и с гру-
зом на спине: «Я увидел Человека, одетого в тряпье (не тело ли наше имеется
в виду? — Г. Г.), стоящего в некоем месте с лицом, отвернувшимся от своего
дома, с книгой в руке и с огромным грузом на спине» (р. 8).
И потом на вопрос Евангелиста: почему он боится умереть — ведь жизнь
так тяжка — Пилигрим отвечает:
«Потому что я боюсь, что это бремя на моей спине погрузит меня ниже
могилы, и я упаду в геенну» (р. 10).
* Цит. по The Pilgrim’s Progress from this World to That which is to Come by John Bunyan.
Ed. By James Blanton Wharey Sec. Ed. Revised by Roger Sharrock. Oxford At the Clarendon
Press. 1960.
68
Вот та тяжесть, всемирное тяготение, стряхнуть которое с плеч и с серд-
ца, выкинуть из души через его познание, — таков импульс и в душе Ньюто-
на: то Гоббсово cui bono? — «чего ради?», «накой?» (см. «Левиафан»), ради
которого предпринимается труд абстрактного исследования.
Как Земля и вещи и существа на ней мистичны для Бэньяна, так и Тот свет
есть не абстракция, но видится как некая Звезда или планета, Утопия, Остров
в небе (ср. Мор, Бэкон, Свифт и Уэллс), куда улететь. И в ранней пуританс-
кой литературе есть книга Ричарда Бернарда «Остров Человека» (1626) —
опять сказывается мышление англичанина-островитянина: мир (космос) =
остров Человека. (Комментарий, р. 313).
Спиной к глобусу, лицом к острову на небе — такова исходная точка и
Пилигрима Бэньяна, и мысли Ньютона.
Вообще в те времена еще живей нынешнего обсуждали вопрос о живых
существах на других планетах. Ср. Уилкинс «Открытие нового мира, или
рассуждение, стремящееся доказать вероятность другого обитаемого мира
на Луне» (1640).
И Бэньян очевидно имеет в виду эту книгу во вступительных стихах к
«Священной Войне», где он говорит о тех, кто «полагает о звездах, что каж-
дая из них теперь — поселение каких-либо славных существ» (р. 313). Писа-
ние же в руках, как и посох, — это как инструменты, двигатели, машины: так
материально вторгается слово и чтение, сразив и переделав наивную душу
лудильщика Бэньяна, обратив ее — т. е. произведя космическое вращатель-
ное движение — как революции спутников Юпитера, что изучали тогда.
«Раз таково твое положение, отчего ж ты стоишь»? — спросил Еванге-
лист.— Он ответил: «Потому что я не знаю, куда идти». Тогда тот дал ему
каток пергамента (Parchment-Roll — свиток, ролик, колесо), и в нем было
написано: лети от гнева имеющего придти» (р. 10).
Итак, необходимо выяснить вектор — направление движению; пергамен-
тный свиток = колесо; форма движения — полет; а импульс, сила — от гря-
дущего гнева убежать.
Островной и материковый Логос
22.XIL70. Читая Ньютона замечания на книгу пророка Даниила, удивил-
ся государственности ума его: он все символы и метафоры трактует как об-
разы власти — совсем как Гоббс о мире и онтологии философствовал через
государство: его «Левиафан» — книга о «материи государства церковного и
гражданского».
И нет у него, и у Бэньяна и у других выяснения «я», личности, самости,
свободы воли и т. д. — то, что наполняет философствования немцев. Англи-
чане, видно, как добились в Хартии вольностей и в Хабеас Корпус акте —
формальной неприкосновенности индивида как гражданина и тела, тем и обес-
печили свободу души и мнения и совести: они не под вопросом, их не надо
добиваться духовным образом, ломая над этим копья.
69
В Германии ж гражданственные права личности во внешней жизни обще-
ства отсутствуют, и их стали добиваться изнутри, духовной работой мыш-
ления: полагая гигантские усилия ума на выяснение Ich, Ichheit, Я — не Я: все
проблемы бытия и сознания таким образом — чрез «Я» выражены.
И все-то в сторону расширения прав «Я» гнут: априоризм, Фихте, Гегель...
«Я» полагает «Не Я» — расширяет границы своего Haus (дома) за счет бы-
тия, гносеология — за счет онтологии набухает.
Германская философия — правовое мышление о Духе, и потому, здесь так
важны межи, перегородки, классификации: что из «Я», а что извне, из опыта
ит. д.
Потому форма здесь главное: она приводит за собой возможные содержа-
ния.
В этом плане английское мышление поражает тем, что оно — по суще-
ству, о содержаниях печется, их добывая, и гроша ломаного не дает на ребя-
ческие предпосылочные выяснения: «а допустимо или недопустимо?..» — бе-
рет и все тут. Они — как взрослые мужи в сравнении с инфантильными нем-
цами, совершенно неразвитыми в граждански-социальном отношении и заме-
нившими дело Хартии вольностей — Критикой чистого разума, а гражданс-
кую свободу — проблемой свободы и необходимости. Свобода в Англии —
факт, в Германии-—проблема.
Англичанин ее сразу добыл и утвердил в начале истории, ибо она ему —
как воздух, а не вопрос и проблема. Проблемы у него другие, начинаются
уже на следующем уровне: чем наполнить эту свободно мыслящую душу?
Потому его духовная работа сразу космична, религиозна, онтологична, — а
не гносеологическая, как на материке, где со времен схоластов спорят: доку-
да позволено? — судить, суждение иметь (реалисты, номиналисты и т. д.).
И если эти споры на материке питались средиземноморской культурой
(Платон, Аристотель), то англичане наиболее отстоят от Эллады, наименее
затронуты ее софистским логистическим духом! Отбросив Логос, они прямо
идут в Космос и в Бога. Потому они отодвигают Новый Завет и Сына Чело-
веческого — посредника, и прямо идут к Богу, через Ветхий Завет и иудей-
ство. И как еврейские талмудисты — ремесленники, так и английские лудиль-
щики — богословы (Бэньян). И множество тут сект — оттого, что сами (без
опосредствования — то ли эллинским «средним термином» силлогизма и ме-
рой, то ли материковой кафолической церковью и священством) берут текст
Библии, сами думают, истолковывают и пророчествуют.
Не логистический, а прямо религиозный, профетический там дух. Не при-
емлют посредничества Логоса — Сына (ибо в Евангелии от Иоанна прямо
отождествлены Логос — Сын — Свет-Жизнь). И Свет им не жизнь: они во мгле
и туманах живут, и Бог им поэтому, как иудеям, — незрим и не светел, но
духовен, слышен в вихре, громе, ветре — т. е. прямо космично его бытие и
тело, а не словесно-логосно. Бог есть — божья сила, а не свет и слово тихие.
Потому и у Ньютона опять же сила — основное понятие.
Итак, эмпирия английского ума есть его бытийственность, его онтологи-
ческая складка, его взрослость и мужескость; они прямо хватают содержания
70
и сути бытия, не идеи — виды — феномены — все световые, логосные ка-
тегории эллинско-германского мышления.
Факт сущностей. Деталь, опыт, шатун, кривошип, челнок — все это сус-
тавы самого бытия, детали космического тела Бога.
По грекам же и немцам, суть выступает в паре с явлением: fainomenon,
Schein, т. е. все световые понятия — от глаза.
Английский же факт — от руки. Рука — орган онтологический, прямо чер-
пающий то, что есть в бытии.
То, что для эллинов, живущих под ясным небом средь света и лазури,—
было величайшим и труднейшим завоеванием мысли: различить видимость и
суть, идею и предмет (ибо видимость здесь очень хороша, далеко хватает и
ясна), для англичан средь тумана, когда fog and smog, где в двух шагах уже
не видно, предательский характер видимости — есть «очевидность», аксио-
ма, истина, не вызывающая сомнений и не требующая логических усилий.
Так что не много здесь дадут за гигантские эллинско-германские, средизем-
номорско-материковые духовные подвиги софистов, Платона и Канта по раз-
личению явлений (Schein, видимость) и сутей, идей.
Их термин — не видовой («идея»), но опять ощутимо-осязательный, как
рука: impression (впечатление) — Локк, Юм. То, что вдавливается, а не то,
что видится, — и силой, а не в расслабленном созерцании индусов-йогов и
греков-платоников.
Итак, находим симметрию: как сама Англия на Западе материка Европы
отделена от него рукавом Ламанша, так и духовно она тяготеет не к Элладе,
прилегающей сразу к материку, но через рукав Средиземного моря — к Иудее,
к Ветхому Завету.
Таковы токи духа, его провода.
Так, Англия, отделенная от Европы, есть мост и плацдарм — в Америку
на Запад и в Азию на Восток. Потому от нее отошли лучи в Америку и в
Индию, где именно цивилизация английской складки распространилась.
...Понятно, почему Ньютону показалось непонятным, когда он взял в руки
«Начала» Евклида: отчего столько усилий ума тратится греком на само со-
бой понятные вещи, на их доказательство? Но для грека, воспитанного на
Логосе, надо сначала ему, посреднику, угодить, и лишь через него можно об-
щаться с Космосом, с Истиной. А Логос — светов, идеен, не осязаем, а лишь
оче-виден.
Грек угождает пространству между землей и небом, где разлит свет, и все
«в его свете» предстает.
Англичанин живет среди невидали; рядом с ним начинается небо — в вол-
глости влажного духа оно окутывает. Волглость на месте Логоса.
Истина недалеко, а вот она, тут, сумей схватить и впечатлеть в ум и сер-
дце. Нет идей как посредников между нами, фактами и вещами, и Истиной.
Опыт прямо зацепляет Естину, и не нужно ему посредства идей. И гер-
манский принцип «пока в голове нет идей, глаза не видят фактов», — к ним
не относятся. Он справедлив для тех, кто мыслит глазами и в свете и только
через них имеет доступ к истине. Англичанин же мыслит рукой и духовным
71
осязанием впечатления — как слепой, ибо глаза ему здесь не нужны и обман-
чивы. Кстати, и высшие эллины понимали прямое осязание истины без по-
средства идей: Плотин созерцание высшего света называл осязанием, каса-
нием (так же и йоги, индусы в трансе) — наслаждением духовного Эроса. А
Софокл ослепил Эдипа — и тогда тот прозрел к Истине, до того обманывае-
мый ясностью лазурного света и выкладок своего сильного логического ума,
руководившего им в бегах от судьбы.
Король Лир, аналог Эдипа в Британии, ослепляется не логикой («саттвой»),
а страстью, раджасом, гневом, гордыней. Эдипов ум разгадывает загадку
Сфинкса, умно ведет расследование причин мора в своем государстве — и
приводит себя к ослеплению = прозрению. Король Лир же бьется по сердцу
опытом переживаний, ударами впечатлений доводится до состояния пилигри-
ма в рубище (ср. путник в лохмотьях в тряпье — в видении Бэньяна в начале
«Пути пилигрима»), становится шутом на посмешище и приводится к знаме-
нателю кротости. Его ж двойник Глостер — тоже слеп.
Но слепота здесь для приведения к Истине — уже дублирующий фактор, а
не основной, как для Эдипа в лазурном космосе Эллады.
Ньютон в «Началах», как бульдог, цепкой рукой перебирает состояния и
моменты тела при движении. Его сочинение — тоже The Pilgrim’s Progress
«Путь паломника», только путником здесь является не человек, а физическое
тело в мире. И он исследует хождения тела по мукам, перипетии, силы и со-
блазны, на него действующие и стягивающие с пути — в бок и вспять.
Так, у Бэньяна сразу на путника Христианина начинает действовать па-
раллелограмм сил: сознание и страх, что город обречен на гибель, — и притя-
жение родных и домашних, которые сочли нужным прибегнуть к строгости, а
потом и соседи за ним погнались: Упорный (Obstinate) и Мягкодушный
(Pliable — складчатый, гибкий, податливый). Англичанин же должен быть
средним, диагональю параллелограмма этих качеств: быть твердым, но не
Упорствующим, и гибким, но не Податливым.
Среднее, таким образом, здесь динамично, а не статично, как «золотая сере-
дина» Горация, как ритм, мера и средний термин силлогизма — у эллинов.
Среднее здесь вектор, направление силы. Среднее — результат, итоговая,
в конце, а не медиатор — в начале (как энтелехия) иль середина.
Начинаю комментировать «Начала» Ньютона*
Механика — вот первое слово. Что такое? Греч, mehanao, mehanaomai —
изготовлять, строить, готовить, создавать, замышлять, затевать, придумы-
вать, изобретать.
Mehane (махина — машина) — орудие, приспособление, сооружение, осад-
ная театральная машина; средство, способ.
* По изданию: Собрание трудов академика А. Н. Крылова. Т. VII. «Исаак Ньютон.
Математические начала натуральной философии». Пер. с лат. А. Н. Крылова. Изд-во АН
СССР М.—Л., 1936.
72
Mehanike — искусство построения машины, механика.
Mehanikos — остроумный, изобратательный, ловкий, искусный; механи-
ческий, машинный.
Главное — что это искусственное орудие освоения бытия. Древние греки
пользовались еще естественными орудиями: глаз — созерцание, слово — Ло-
гос. Человек-антропос, прямо как есть, сообщается с целым, видит, познает и
излагает, проверяясь только Логосом, который тоже не сотворен, а пребыва-
ет без напряжений и усилий в световом мире, как и человек.
Здесь же главное — напряжение и усилия человека опираться на себя иль
выработать опору, чтоб прыгнуть выше головы. Механика-машина и есть
этот шест.
Греческая атлетика: бросали диски, копья — отшвыривали от себя, голой
мышцей.
Английские игры: крокет, теннис, лапта — инструментальны. А игры с
мячом — это надругательство над Эллинским Сферосом — шаром = косми-
чески священной фигурой. Его пинают ногами (футбол), руками (волейбол),
палками (лапта и крокет). Шар здесь — как крест распятый.
Его расплющивают в эллипс (Кеплер, Ньютон). Если для эллинов дико
скелетна и мертвенна фигура креста и повинное округлое тело казнят на нем,
— то в Англии чужеродна круглота, свойска костистость, и там шар высту-
пает в комическом плане средь надругательств: казнь — (колесованием), цирк
(= «шар» букв, от cyclus), бочка — Фальстаф и все толстяки (ср. Бахтин об
этом). Сферос эллинов здесь травестирован.
Ловят шар, загоняют в прямоугольник ворот — ему на муку выпрямле-
ния и квадратуры. Зато ворота здесь — что рот: зев и путь, ход в дом — го-
род и выход. У Бэньяна Gate (Ворота) — главный символ.
У эллинов, живущих в открытом пространстве дружелюбного космоса,
где нет оград и стен, — нет и ворот, двери, как первоначального символа.
Итак, механика — это духовный Вавилонский столп. Люди укрепляются
у себя на земле и вырабатывают инструменты, чтоб при помощи этих косми-
чески-вещных понятий проникать в бытие, а не как эллины — голым лого-
сом, взглядом.
Механика — креационизм. Т. е. постулирует человека — животным, из-
готовляющим орудия труда (определение Франклина) — т. е. для труда и тво-
рения как главного дела. Собственно, и Бога себе англосаксы взяли в атрибу-
те Творца, ветхозаветного бога книги Бытия, а не в атрибуте Прародителя и
Отца, к чему склонялся — гонийно мыслящий эллинский Логос (и Зевс — отец
богов и людей, и Логос — Сын Отца и т. д.). Эпитет «Творец» в эллинстве
оскорблен: «Демиург» это, бог-ремесленник, низший, исполнитель воли Бога-
Отца (см. гностики). И Платон в «Тимее» впустил идею креационизма и Твор-
ца (Демиурга) Космоса — как египетски-пифагорейскую ересь во эллинстве.
Итак, опора ума не на глаз и созерцания-умозрения теории, но на искус-
ные сооружения умом из вещества и материи: если хорошо действуют, зна-
чит, ими уловлен, постигнут-застигнут и содержится бытийственный смысл —
и надо эти машины изучать, и машинами затем изучать космос.
73
Машина — вместо идеи. Это рукотворная идея.
Машина — умозрение руки. Это на наш уровень снизошедший, низведен-
ный, рукой притянутый бог, суть, фигура и ипостась истины — естины. Ма-
шина — демон, т. е. посредник между миром людей и сутей бытия — та фун-
кция, которую исполняли меж богами и людьми — демоны, ангелы. Маши-
на — ангел, вестник. Ибо ее складность и ладность есть некое проявление
структуры космоса, его организации.
Теперь проступает смысл давней полемики меж механизмом и организмом
в праве представительствовать за Целое. Это немцы (Шеллинг), опершись на
эллинский принцип гонии, противопоставили английскому механизму и ма-
шинной цивилизации — образ организма, природы, т. е. рожденного, есте-
ственного, а не искусственно сотворенного. Значит, организм опирается на
гонию, природу, биологию, принцип жизни, на мать. Механизм — на ургию,
креационизм, Бога-творца и человечество как труд и искусство. Этот прин-
цип из естины, мужеск.
Так что незачем унижать механизм — будто он менее метафизичен и не спо-
собен так представительствовать за Целое, как организм и семя. Здесь вместо
семени — число. А чем оно менее метафизично? И англичанин Дарвин даже
органическое царство природы узрел как построенное на механизме отбора,
селекции — взяв за модель искусственный отбор в хозяйстве фермера.
«Так как древние (ишь, ссылается, по ритуалу, хотя совсем иное им заду-
мал! — Г.Г.), по словам Паппуса, придавали большое значение механике при
изучении природы, то новейшие авторы, отбросив субстанции и скрытые свой-
ства стараются подчинить явления природы законам математики» (стр. 1).
«Скрытые свойства» — это невидные, не на свету: понятие из эллинства.
Недаром там и сама истина — aletheia — «несокрытость», то, что не спрята-
но, не — Лета (ср. рассуждение Хайдеггера о пещере Платона).
«Субстанция» - «подстояние». Как англичане снимают пространство меж
небом и землей (свет и Логос), скальпируют череп вещи, как нет тут над-
станции и надстройки, так нет и подстанции, а стоит вещь, факт, предмет —
сам по себе, как и человек твердо, как остров в бытии. Субстанция — это не-
кая тьма под вещью, облако мглы под формой. И поскольку «под» — это низ, а
там земля, то это путь к ... матери, к матьме. Под субстанцией всегда прята-
лась в средние, отцовские века материя, матьма, материнское начало. И когда
Спиноза Бога объявил субстанцией — он Отца оматерщил, матерщинник-
охальник эдакий! Недаром и женского рода это понятие — субстанция.
Понятия механики —- мужского рода; рычаг (= фалл); стержень, шатун,
кривошип, блок, ворот и т. д. Понятия же теории, выросшие в Элладе из прин-
ципа — гонии, т. е. рождения, — женского в большинстве рода: Истина, Со-
фия и т. д.
Те пять машин, о которых далее говорит Ньютон («древними эта часть меха-
ники была разработана лишь в виде учения о пяти машинах» — стр. 2), как уточ-
няет в примечании А. Н. Крылов, таковы: «vectis — рычаг, axis in peritrochio —
ворот, troclea seu polispastus — блок, coclea — винт, cuneus — клин» (стр. 2).
74
Но Ньютон как раз понимал их не как прагматические инструменты, но
более онтологически, употребляя к ним термин potentia — как потенции. Не-
даром немцы переводят здесь словом Kraft, а англичане — power. Это — сила
и мощность. И в той же фразе Ньютона как потенция трактуется «тяжесть».
А что значит намерение «подчинить явления природы законам математи-
ки» и «в этом сочинении имеется в виду тщательное развитие приложений
математики к физике» (стр. 1)?
Природа — fysis греков есть — гония. Число — ургия. Если fysis и физика
для греков ближе к биологии, то в сознании Нового времени физика — наука
о неорганической природе, и от гонии она отрезана именно механикой, кото-
рая залегла как (первая) глава физики иль ее краеугольный камень. Чрез ме-
ханику физика отодрана от материнской гонии и приближена к отцовской —
ургии и к числу, к математике.
Ньютон и учиняет это дело омужествления натуральной философии, препо-
ясывая знание о природе в разных его сочленениях и суставах — числом. Он
тоже ловит шар-Сферос и загоняет его в прямоугольные ворота координат.
И механику Ньютон вводит в права геометрии. Он не согласен ее считать
низшей, неточной, прикладной, ремеслом, но именно (теоретической? — нет!
Вот уже не годится термин «теоретический», как возвышающий некое науч-
ное дело, ибо его ценностное значение — из Эллады, от света, созерцания
theoreo) точной наукой, дающей истину:
«Так как ремесленники довольствуются в работе лишь малой степенью
точности, то образовалось мнение, что механика тем отличается от геомет-
рии, что все вполне точное принадлежит к геометрии, менее точное относится
к механике. Но погрешности заключаются не в самом ремесле или искусстве,
а принадлежат исполнителю работы...
Однако самое проведение прямых линий и кругов, служащее основанием
геометрии, в сущности относится к механике. Геометрия не учит тому, как
проводить эти линии, но предполагает (постулирует) выполнимость этих по-
строений» (стр. 1).
Здесь идет подкоп: чтоб свергнуть с трона геометрию — эту царицу есте-
ственных наук в эллинстве — и водрузить на ее место механику. Геометрия —
это глаз и свет, озирающий землю: взгляд сверху, с неба Урана на землю — Гею.
И прямая — это луч, а круг и шар — солнце. Геометрия — это логос по лучу:
ум-свет, рассуждающий о лучах-линиях и углах и фигурах — идеях-видах в све-
те. И как незначащее полагается низовое ручное дело проведения линий.
Меж тем в космосе Англии не верный глаз, но верная рука — основа и
опора мысли и суждения. Свет здесь влажен и ложен, и начать можно не сверху
(озирание, геометрия), но снизу, от человека — тела, от шага его и движения
руки — и далее воздвигаться в стороны и в небо. Так что если геометрия —
наука сверху вниз, то механика — с земли в небо.
С этой новой точки зрения (опять не годится так сказать, ибо от «зрения...»),
точнее: с позиции, с платформы — сама геометрия выглядит — нет, стано-
вится отсеком и функцией механики — прикладной механикой, как бы ОТК
завода механики:
75
«Итак, геометрия основывается на механической практике и есть не что
иное, как та часть общей механики, в которой излагается и доказывается ис-
кусство точного измерения» (стр. 2).
В эллинстве, напротив, механика — инструменты для измерений, механи-
ка — подсобная геометрия.
«Но так как в ремеслах и производствах приходится по большей части
иметь дело с движением тел, то обыкновенно все касающееся лишь величины
относят к геометрии, все же касающееся движения — к механике» (стр. 2).
Величина и статика — дело не человеческое, а свето-небесное: как усто-
явшийся мир и фигуры в нем, на земле, выглядят из пространства — на этом
острове Земли и гавани лучей-кораблей, где им отдохнуть и упокоиться на
твердых предметах, их озирая и обмеряя лучом-глазом.
Сама же по себе, для себя и из себя, Земля есть кишение, движение, жизнь
малых сих существ. Это движение незаметно свету неба, который взирает
глобально и тотально — так же, как нам кажется неподвижной пирамидой
муравейник или шар капли воды, пока мы не приблизим взгляд иль через мик-
роскоп не узрим там движение и суету.
Так вот: Ньютон дает самосознание островитянина Земли, снизу. И здесь
основа — наше ощущение, а ощущение есть трение, зацепление движущихся.
Наше ощущение себя живущими есть ощущение себя движущимися: и в нас
кровь, и вокруг нас все...
Так что и в деле геометрии он усматривает большее чудо в том, как люди
научились чертить круги и прямые линии. А черчение есть движение, манове-
ние руки, ведущей точку или линию... Так что и фигуры, которые изучает
геометрия, как статические, уже образованные образы, эйдосы, — сами из
продвижения руки возникли.
И вопрос Ньютона — не образ и его свойства, а образование: что это та-
кое и как оно совершается?
В новой геометрии, основывающейся уже на механике Ньютона, мы при-
выкли понимать фигуры динамически, из их образования: линия есть резуль-
тат движения точки; плоскость — результат движения линии; объемное тело —
результат движения плоскости. А вот я открыл Эвклида посмотреть: у него
как? — и все до одной фигуры определяются статически: не по своему обра-
зованию (т. е. не изнутри, как тело фигуры наращивается — движением), но
извне, по границам своим.
«1. Точка есть то, что не имеет частей.
2. Линия же — длина без ширины.
3. Концы же линии — точки.
4. Прямая линия есть та, которая равно расположена по отношению к точ-
кам на ней.
5. Поверхность есть то, что имеет только длину и ширину.
6. Концы же поверхности — линии.
13. Граница есть то, что является оконечностью чего-либо.
14. Фигура есть то, что содержится внутри какой-нибудь или каких-ни-
будь границ.
76
15. Круг есть плоская фигура, содержащаяся внутри какой-нибудь линии
(которая называется окружностью), на которую все из одной точки внутри
фигуры падающие (на окружность круга) прямые равны между собой»*.
Все это взгляд на вещь (линию, круг) со стороны — как она держится, ус-
троена, как некий космос, — но не как образовывается и живет.
Вот почему непреодолим для эллинов и их свето-пространственного Ло-
госа оказался феномен движения. В апориях Зенона оно вроде дается изнут-
ри, по своему образованию: бегут Ахиллес и черепаха, — но расценивается
это взглядом со стороны, отмеряющим и фиксирующим точки. И никак к нутри
и к низу не перейти от точки зрения Логосно-световой, с неба, надземья, взи-
рающего на Ахиллеса и черепаху. И с высшей точки зрения они действитель-
но равные козявки, и земное движение есть холостое вращение Сансары — и
потому метафизически человек действительно не догонит черепаху. (В Ин-
дии это хорошо понимают: не догонит, ибо у них разные пути, дхармы и кар-
мы). И летящая стрела — покоится в лоне вечности, в теле Брахмо. Но выра-
жается это метафизическое воззрение в физических терминах, вроде на зем-
ном, нам понятном языке отмеряний путей спортсменов на дистанции. Здесь
наш опыт прямо и голо столкнут с опытом божественным — без посредни-
ков, прокладок и изоляторов — и вот пребывают в человечестве апории Зе-
нона как вечный взрыв Логоса, короткое замыкание земного опыта на мета-
физическую истину, и живут они на правах вечного двигателя мышления, как
загадки сфинкса.
Здесь эллинский аполлонов Логос, привыкший с неба Солнцем все дискрет-
ным озирать и так, разделяя, властвовать, — столкнулся с дионисийской, хтони-
ческой стихией непрерывности, жизни, течения, изменения, прорастания и т. д.
Итак, Ньютон не с оценки готового круга и пути начинает и с изучения
свойств фигур, но с того, что за движение выливается в итоге в фигуру круга
и как образуется путь: «В этом смысле рациональная механика есть учение о
движениях, производимых какими бы то ни было силами, и о силах, требуе-
мых для производства каких бы то ни было движений, точно изложенное и
доказанное» (стр. 2).
Совсем другие понятия: не угол и сторона, его стягивающая, как соотно-
сятся — т. е. вещи, ставшие, застывшие, итоговые, целевые, — но окунулся в
причины, в ход изготовления вещей. А причины — кедровые, темные, слепые —
работают, не зная, что выйдет. Причины — шахтеры. Цели — летчики.
Эллины судили преимущественно по «зачем?», по цели. А цель — форма
вещи, соответствующая ее идеалу — идее, лучшему виду. И когда в средние
века и Бога уже толковали как Творца, и мир не рожденным, а трудово со-
творенным стали понимать, причины в схоластике мнимы: нечего спраши-
вать, почему создал Бог эту вещь, — это значит его допрашивать и влезать в
кузню творения. Но можно вести уяснение, зачем эта вещь, как она согласу-
ется и каково ее назначение в мировом порядке.
* Начала Евклида (кн. I—VI). Пер. с греч. Д. Д. Мордухай-Болтовского. ОНТИ. М.—
Л. 1948, стр. 11—12.
77
Ньютон же дерзнул заглянуть в кузню Творца, и его «Начала» — это учеб-
ник Бога, по которому Тот сотворял вселенную, тела и движения. Так под-
спудно осознавать мог свой труд Ньютон: что он самую наибожественную
науку изучал и излагал. «Начала» — это режиссерская партитута и сцена-
рий шести дней творения бытия.
Не мелкие человеческие эмпирические причины он уяснял. И хотя на Нью-
тоне выросло атеистическое естествознание, сам он совершенно последова-
тельно ощущал себя абсолютно и пиететно религиозным и теологом. Его ме-
ханика — это теология творения.
Основное понятие — сила (Божья) и какие Силы разные (как Власти, На-
чала, Престолы...) ворохались, сотворяя мир.
Нет никаких фигур, тел, вещей, тварей в определении Ньютоном рацио-
нальной механики. Он исследует как бы мысли Бога — потенции творения. И
как мысли Его, являющиеся, по Его всемогуществу, одновременно силами,
витая по каким путям и орбитам, — в этих движениях какие фигуры, тела и
твари могли образоваться...
Но до этого он не доходит.
Дело и область Ньютона — не Космос, т. е. ставший мир предметов и су-
ществ, подлежащий свето-Логосному дискретному постиганию в различиях
и формах, — но Воля, Энергия, Мощь, Всемогущество, т. е. как бы силовое
поле бытия — безотносительно к опилкам частиц существ и тел в нем. Он
движется в бестелестности (пространства, расстояния, тяготения...). И если
он оперирует с телом, изучая движение, то чисто орудийно: как с условной
точкой, с опилкой, а не с вещью и тварью.
Эллины же, напротив, бестелесностью идей и логосов пользовались под-
собно — чтоб определить меры вещей, каноны фигур, ритм жизни, склад и
космос всего.
Основные понятия, что вводил Ньютон, — все из сферы Силы и Воли, Мо-
гущества (= Потенции): Сила, Работа, Мощность, Энергия*. И виды сил: Тя-
готение... Выражение сил —движение и его виды.
Т. е. Ньютон — средь Потенции бытия и мира; эллины же не знают потен-
ций, т. е. нереализованных еще сгустков сил и мощностей, — но расслаблен-
ный Космос, уже ставший, излившийся уже в Эросном акте, лишенный дина-
мики и будущего, а имеющий лишь прошлое (мифы).
(Посмотреть надо, как Шеллинг сопрягает креационистский германский
принцип темных потенций — с любимым им эллинским светом...).
И опять здесь сход с ветхозаветным иудейством. Там Бог не виден в ве-
щах мира, но чуем в силах, вещами и людьми управляющих и движущих. И
еврей — как сгусток сил живет, годных на разные вещи и формы, — но не как
культура форм, цивилизации, предметов. Евреи лишены места и истории,
* Отсюда и в миропонимании Нового времени такую роль основоначал займут поня-
тия: Воля (к жизни, к власти); Сила (жизни, жизненная сила); Энтропия — как отсутствие
силы. И в песне: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» — припев: «Наша Сила, Наша
Воля, Наша Власть» — перечисляются как силы небесные, что в Начале были у Бога.
78
культуры своей и цивилизации — ибо все это есть ставшесть, национальный
Космос, сфера излития сил, овеществления в предметах. Они же — как дина-
мические точки разбросаны по миру, как носители потенций разных дел. По-
тому у них не обнаруживаются предметные, фигуральные таланты — напри-
мер к созданию картин, сочинению музыки, — но есть общая одаренность и
способность к разному, чего изволите? — пожалуйста: материал и формы под-
сунет местная культура и история, где они находятся в данный момент. Сами
же иудеи — потенции. (И недаром они прильнули в новой Европе к ремеслу
денег. Деньги — мощь, клад потенций. Талант же к какому-то частному делу
есть уже кинематика. А тут Dynamis чистая — 28.XII.70).
Теперь понятно, почему Ньютон называет то, что древние (и мы теперь, и
вот Крылов переводит как «машины») видели, как фигуры, механические
устройства: рычаг, ворот, блок, винт, клин, — потенциями.
«При этом даже тяжесть (так как это не есть усилие, производимое рука-
ми) рассматривалась ими не как сила, а лишь как грузы, движимые сказанны-
ми машинами» (стр. 2—3).
«Груз» есть тело, предмет, и эллины, по автоматическому ходу им прису-
щего миропонимания, «тяжесть» представляли не как силу, т. е. бестелесную
мощь, потенцию, но как вещь — именно: не как вес, а как вещь. Ньютон же
развеществляет вещи — вспять к весу.
«Мы же, рассуждая не о ремеслах, а об учении о природе, и следователь-
но, не об усилиях, производимых руками, а о силах природы...».
Здесь вроде противоречие тому, что я полагал раньше: будто у эллинов —
глаз, луч, созерцание, а англичанин во мгле — наощупь, рукой, и рука и дело
рук — начало и основа постигания всего. А тут Ньютон как раз древнюю
механику в сужении ее задачи к рукомеслу укоряет. Но это — чтоб преодо-
леть предметную форму бытия сил, в которой древние лишь их могли пости-
гать (как формы, тела, фигуры, которые можно созерцать — потрогать каса-
нием луча глаза или взглядом руки: как идеи-виды), и перейти к осмыслению
сил как таковых, в собственном, допредметном бытии — как потенций.
«...Будем, главным образом, заниматься тем, что относится к тяжести, лег-
кости, силе упругости, сопротивлению жидкостей и к тому подобным притя-
гательным или напирающим силам» (стр. 3).
Эти силы (законы природы) — есть руки Бога-Творца, которыми он, вез-
десущий и всепроникающий, заводя их в движения, лепит тварей. Он — как
тысячерукий индийский бог. Ну да: незачем Целому, которое есть всё, протя-
гивать руку, чтоб войти на прямую и интимную связь со своей частью, орга-
ном, — достаточно помыслить, чтоб возбудить некую силу-нерв (по которой
этот член организован) — и вот прямая связь налицо. Потому и Ньютон, пе-
реходя к изучению сил, как бы убирает и свои, и чужие человеческие руки, —
в медитации настраиваясь и уподобляясь Богу-Творцу.
По христианской иерархии у Бога в Начале (т. е. до мира и творения) есть
Силы небесные (как и Власти, Престолы) — т. е. невещественные, потенции.
И законы имеющей быть Природы и суть эти силы. Так мог понимать пред-
мет своего исследования Ньютон.
79
Эллины же напирали на то, что в Начале у Бога был Логос — Слово. Что
же такое само это Начало — не объясняли. Лишь гностики задумались и истол-
ковали его как Плирому — Полноту и Глубину. Это уже подход к миро-«воз-
зрению» Нового времени. Но для него характернее мир как вакуум, жажда,
динамическая пустота (а не полнота) — так это уже у Ньютона. «Поэтому и
сочинение это нами предлагается как математические основания физики».
Но ведь число все — из результатов, из фигур и форм, статическое дело из
ставшего Космоса: оттуда его извлекли пифагорейцы. Числом же надо по-
дойти к потенциям и их движениям по пути к образованию существ и предме-
тов. Т. е. концом мерить начало и процесс.
Но вот найдена форма и способ числом выражать потенцию — уравне-
ние. Уравнение есть акт воли — уравнить! Здесь перетекание и динамика из
одной части (слева) в другую (направо) и наоборот.
Уравнение есть найденная естествознанием Нового времени математичес-
кая форма бытия сил, потенций, а не форм и фигур. Формула — не форма.
Но тут еще только начало. Ньютон начинает с того, что прилагает к движе-
ниям и силам уже выработанную математику. Но приложение ее, выработанной
на ставших фигурах и формах Космоса, к делу измерения бытия как сил и потен-
ций, — есть такое противоестественное ей (таковой, как она сложилась) заня-
тие, что в ходе его неизбежно должна была преобразоваться и сама математика.
И Ньютон это и делает: его метод флюксий (вариант дифференциального
и интегрального исчисления) — из идеи и принципа движения, для его улов-
ления и выражения изобретается.
Кстати, понял теперь разницу двух подступов к дифференциальному и
интегральному исчислению. Один — от проблемы касательной и квадрату-
ры кривой. Это — от образа готовой фигуры (конические сечения), и завеща-
ны эти задачи еще от древних: они столь же энергетические для математики,
как апории Зенона — для философии. И на материке (во Франции и Герма-
нии) к дифференциальному и интегральному исчислению подходили с этой
стороны: как измерить, счислить кривые как готовые фигуры? Так, Кавалье-
ри, Ферма, Паскаль — и сам Лейбниц с этой стороны, с геометрической, из
бесконечно малого треугольника — подошел.
Ньютон же подходил из уяснения движения — т. е. не от фигуры, а от силы,
воли к становлению — приращению, из процесса — и уясняя категорию вре-
мени. Потому чуждо ему было то, в чем запутались материковые математи-
ки: чем считать бесконечно малые? Неделимыми, малыми, почти нулевыми
или почти конечными? — все это вещно, телесно, фигурно. Он же сразу про-
зревал пределы — т. е. то, к чему придет процесс', к фигуре, величине и пред-
мету, — но сам-то он им трансцендентен, ибо он — в зоне сил и потенций и в
их выражении — движении, но не при фигурах, формах и предметах. Потому
его метод флюксий = текучих от и до, в промежутке — это метод первых и
последних отношений, т. е. то, к чему подводят, к границам тел, — к тому,
где появляются и работать уже могут конечные величины. В поучении к 11
лемме (кн. I, разд. I) он пишет: «Но так как гипотеза неделимых несколько
груба и метод этот соответственно почитается менее геометрическим, то я
80
предпочитаю свести доказательства последующих предложений к первым и
последним суммам и отношениям зарождающихся и исчезающих величин, т. е.
к пределам этих сумм и отношений... Таким образом, если я в последующем
буду рассматривать величины как состоящие из частиц или же применять ма-
ленькие кривые линии как прямые, то не нужно полагать, что я подразумеваю
при этом неделимые величины, а величины исчезающие и делимые; не суммы и
отношения определенных частей, но всегда пределы сумм и отношений»*.
А предел есть берег, приплытие, где уже твердая земля форм, фигур, тела
и конечных величин. Ньютон же — океанофлотец: его дело от берега до бере-
га, развеществление вещи — к силе ее и потенции, растворение земли — в воде,
земли — в силах тяготения мирового пространства, на грани энергии и мас-
сы. Хотя ставшая масса — и измеритель энергии, но лишь ее символ, перевод
на другой язык, ее индикатор, но не сама сила и энергия. Таков же и предел —
как измеритель движения флюксий в океане потенциального бытия.
23.XIL70. А Паломник Бэньянов продолжает свой путь
через равнину (Plain) к малым воротам (Gate). Как футбольное силовое
поле бытия. Впереди ожидают Powers and Terrours, силы и страхи (как и по
Ньютону).
Он идет к прочности вечной жизни, света и тел, где свет и сухо (утерты
слезы) — антивлага и антитуман. И ищет наследства не портящегося. И оно
помещено (bestowed) на небе до срока — как в банк верный.
Временный спутник Христианина Покладистый (Pliable) торопит (Ньюто-
нов вопрос скорости движения). Но тот не может быстро из-за груза. Два тела
с разным грузом движутся и с разной скоростью, и с ускорением; утратив
внимание, они вляпались в топкое болото — Mire Slough отчаяния (Dispond).
Потеря скорости взбесила Покладистого:
«И это то счастье, о котором ты толковал мне все это время? Если у нас будет
такая дурная (ill — «больная») скорость с нашего первого выступления в путь,
чего же мы можем ожидать между этим и концом нашего путешествия?» (стр. 14).
Он полагает, что ему не хватит времени жизни дойти, и он покидает Хри-
стианина одного в болоте и возвращается назад к своей прежней жизни.
Христианин же силу свою прилагает в другую сторону болота: в ту, что
дальше отстоит от его дома — т. е. не меняет вектор и не перебивает свою силу,
нейтрализуя ее, как это сделал Покладистый. Но сам он выбраться не может из-
за веса груза (грехов? воспоминаний?) — и тут к нему прилагается новая сила —
Надежда (Help — Помощь): подает рычаг-руку и вытаскивает на твердую по-
чву. При этом проделан анализ: почему Христианин не смотрел, куда сту-
пать? Страх преследовал его так сильно, что он бежал, оступился и упал.
* Цит. по ст. А. П. Юшкевича. «Идеи обоснования математического анализа в XVIII
веке». В кн.: Лазарь Карно. Размышления о метафизике исчисления бесконечно малых.
ОНТИ М,—Л., 1936, стр. 29—30.
81
Тогда сам сновидящий во сне подошел к Надежде и спросил: «Сэр (Help —
мужского рода: вообще здесь меньше женских персонификаций, чем в Рос-
сии)! Отчего, коль скоро поверх этого места пролегает путь от Города Разру-
шения (the Cite of Destruction) к тем Воротам (Gate), эта площадь (Plat — плос-
кость: тут и геометрическая задача решается) не покрыта (mended — зашто-
пана), так чтобы путники могли идти здесь с большей безопасностью?»
(стр. 15).
Но тот отвечает, что «Топкое болото есть такое место, которое не может
быть починено: это спуск (descent — сход, падение) где бегают (какие силы? —
Г.Г.) накипь и отбросы, что сопутствуют осуждению на грех.
А называется это место Slough of Dispond — Болото Отчаяния, потому
что, когда грешник входит в сознание своего погибшего состояния, в его душе
поднимается множество страхов и сомнений и обескураживающих опасений
(discouraging apprehensions), которые все сходятся вместе и поселяются в этом
месте (= как в точке приложения разных сил. И Отчаяние есть их равнодей-
ствующая — Г.Г.). И это причина того, что почва здесь так плоха» (стр. 15).
Итак, Бэньян производит то же развеществление массы, вещества (здесь —
почвы): разложение на составляющие силы — что и Ньютон.
«Некогда Король пытался починить и здесь были проглочены двадцать
тысяч груженых повозок (= тележки по наклонной плоскости Галилея — Г.Г.)
и миллионы полезных советов (wholesom Instructions), которые все же наибо-
лее подходящий материал, чтоб улучшить почву.
Правда, если держаться строго вектора веры, есть посреди болота троп-
ка. Но в такие времена, как наши, место выблевывает массу своей мерзости
(spue out its filth), как это оно делает при смене погоды, так что люди соскаль-
зывают из-за кружения голов» (стр. 16).
Выбравшись на твердую почву, Христианин увидел, что издали идет че-
ловек и они столкнутся с ним в какой-то точке поля, так как они пересекали
путь друг другу (- задача на расчет момента встречи — Г.Г.).
Это был Светский мудрец Worldly-Wiseman из города Плотской Полити-
ки Carnal Policy. Этот «Светский мудрец» из Телесного Полиса советует, как
можно с большей скоростью (speed) отделаться от груза.
« — Есть ли у тебя Жена и Дети?
— Да, но я так обременен грузом, что я не могу испытывать от них пре-
жнюю радость, так что мне кажется, будто у меня и нет их» (стр. 17).
Опять твердые тела существ, рожденных, предметы семейные — отменены
ощущением силы тяжести и испарились. Вместо предметов и существ — силы.
И Светский Мудрец пророчит новые, что он встретит на пути: «Утоми-
тельность, Болезненность, Голод, Опасности, Нагота, Меч, Львы, Драконы,
Тьма» (стр. 18). Здесь перемешаны силы со страшными предметами (Меч) и
существами (Львы, Драконы), но первых больше. В античном мифе были бы
сплошь существа иль предметы.
Эти силы не есть и олицетворения идей (как в средневековых аллегори-
ческих повествованиях), а именно силы, потенции. Идеи в сравнении с ними —
импотентны.
82
Путь Пилигрима — в Wicket-gate. Wicket — Калитка; турникет, воротца
в крикете.
Ворота — более интимная идея в Англии, нежели путь (дорога — в Рос-
сии): ибо коротки на острове пути, зато метафизичнее ворота в город. И по-
тому известные места из Евангелий: «ходите тесными путями» переведены
так, что вместо пути — ворота (Лук. 13, 24, Матф. 7, 13—14).
И Светский Мудрец хотел заменить Небо Веры Холмом и Городом Мора-
ли и Законности — типичный пейзаж Кесарева мира средневекового государ-
ства. Холм — земная высь взамен небесной тверди.
На что Евангелист: «Отныне справедливый будет жить верой.» (стр. 21).
Эта смена Христом Закона на Веру живо воспринята в Англии.
Закон — предмет. Вера — сила. То же идет в ходе религиозных исканий в
Англии XVII века. Распредмечивание окостенений и множество сил и векто-
ров течений веры обнаруживается действующих. Секты — силы: религиоз-
ные движения приводят к отсечению от Здания Церкви некоей части — и вот
секта налицо.
Английская и Эллинская физика
24.XIL70. «Вся трудность физики, как будет видно, состоит в том, чтобы
по явлениям движения распознать силы природы, а затем по этим силам объяс-
нить остальные явления» (стр. 3).
Это совсем другая пара понятий, нежели эллинско-германские сущность
(идея) и явление (вид, форма, вещь). Фигуры и формы статические: вгляды-
вайся в них, остановленные, и себя остановя, в созерцании, — они растают и
проникнешь в статические идеи, склад Космоса.
Для англичанина выглядывающая из тумана вещь, не видная в двух шагах, —
не может быть божественна: чтоб ее таковой воспринимать, нужен фон огром-
ной пустоты, чистого незанятого пространства — неба, воздуха, поля света. На
нем вещь выглядит как нечто прекрасное, форма, фигура, атом средь пустоты.
Но в космосе тумана божественно не стоящее тупым столбом верстовым,
но движущееся — в невидали — вот чудо и божественная способность: в не-
различении и бессветье тем не менее точно двигаться, как корабли в Ламан-
ше. Для этого нет ориентиров внешних форм гор, маяков, светил, с чем спра-
виться и сверить путь, — но лишь внутренний завод и точный вектор.
И если для эллинов разнообразие фигур, тел, форм вещей, видов есть при-
знак существования разных идей — божеств, то здесь разнообразие движений
есть свидетельство наличия в бытии разнообразных сил, эти движения произ-
водящих. Поэтому изучать движения (а не формы и фигуры) — вот путь к
познанию сущности бытия. И уже и «бытие» и «сущность» -— негодные кате-
гории, ибо они — из эллинства и из статики.
А изучить то или иное движение нельзя так, как статическую форму: дли-
тельно вглядываясь сосредоточенным и остановленным взглядом. Движение —
пульсатор: вот оно здесь и вот уже куда-то свернуло. Почему? — Ускользну-
ло—лови его теперь!..
83
Так что надо пульс движения держать, по шкале часов выверять, по канве
такта равномерного — вот здесь метр. Тут не геометрия, а двиготактия.
Здесь мгновенное приращение силы (момент силы), изменение направле-
ния (вектор — касательная в точке) — вот что важно уловить и из этих кир-
пичиков мгновений сложить закон (природы, силы) — т. е. явление мира Воли,
что сопрягаемо с движением, а не теорему (некое созерцание) и определение,
что присуще изучению форм и фигур в световом Логосе.
Так что здесь укус опыта, истина мгновения есть дорогое, и гроша лома-
ного не дадут за плод длительного статического созерцания неподвижного
предмета (за эллинскую теорию, за германскую систему).
Вот что значит «островитяне»! Как лапутяне и марсиане в отношении Зем-
ли, так они в отношении к материковому мышлению. И если сейчас перед
человечеством проблема: как понять неземную цивилизацию, если с ней столк-
немся, как разобрать ее сигналы, язык, понятия? — то эта проблема на Земле
лабораторно может быть исследована: остров Англия и материк Евразия. Неда-
ром англичане, как бы проецируя себя, свой остров на небо, описывают плава-
нья и полеты на другие планеты, острова в мировом океане, утопии, лапуты, —
и пристрастие имеют к описанию диковинных нравов и понятий. Это оттого,
что у них самих, в сравнении с материковыми народами, мозги набекрень.
Итак, если эллины по фигурам представляют бытийственные сущности:
шар, квадрат, крест, треугольник, ромб, пирамида, тетраэдр, октаэдр, додэ-
каэдр (см. космические фигуры в «Тимее» Платона) и таковыми видят Бога и
божественные сути: квадрат четырех Евангелий, лев, орел, и т. д., — то зри-
мость мало говорит сердцу англичан, напротив, уводит его от интимного
прикосновения к им присущей ипостаси истины: в силах и движениях (оттого
там рано иконоборчество, освободились от предметной символики и остави-
ли лишь слово — текст Библии и псалмы — пение и проповедь уму). И Нью-
тон — истинно английский теолог и евангелист — создает способ постигать
Бога в силах (а не в формах и видах) — через исследование движений. Кста-
ти, не случайно к математическому анализу на материке подходили от фигу-
ры (проблема нахождения касательной в точке кривой), а в Англии — от на-
хождения мгновенной скорости и силы...
Движение — явление нашего, земного, миротворного уровня, человечес-
кое. Сила — уровень божественного существования. Так что если в эллинс-
ком мире Бог послал Сына-Света и воплотил его в фигуру и крест, то здесь
Мировая Воля средь вихрей сил и потенций — есть вечный завод мириадов
движений, и уделила Земле нашей одну из сил — Тяготение: оно на правах
Сына, Логоса и Христа исследуется евангелистом Ньютоном. И его «Нача-
ла» — это Еванглие (Евангелие Англии).
Итак, путь ума Ньютона: уловить некое движение, описать его; вдумать-
ся, какого рода сила может так действовать, чтоб производить такое именно
движение; поднявшись на уровень силы, вчувствоваться, в какие еще виды
движения она может входить — т. е. уже новые движения объяснять; и, нако-
нец, так как движение, умирая и кончаясь, застывает в вещи — фигуре — фор-
84
ме — явлении, и их описать и объяснить через приведение к им присущим и их
произведшим движениям, а эти — опять возводя к силам.
«Для этой цели предназначены общие предложения, изложенные в книгах
первой и второй» (стр. 3).
Значит, в них будет диалог движений и сил, взаимное их объяснение одно-
го другим.
«В третьей же книге мы даем пример вышеупомянутого приложения, объяс-
няя систему мира, ибо здесь из небесных явлений при помощи предложений,
доказанных в предыдущих книгах, математически выводятся силы тяготе-
ния тел к Солнцу и отдельным планетам» (стр. 3).
Значит, здесь Ньютон выйдет на ристалище, где доками себя эллины про-
явили: в объяснении строя мира, его статики, Космоса, фигуры. Но фигура мира
будет представлена как равнодействующая сил, а статика и покой пребываю-
щих вечных форм — как тот недвижный круг, что видится на вертящемся с
бешеной скоростью колесе со спицами. Под формами — «под ними хаос шеве-
лится» — так у русского Тютчева, а у Ньютона не хаос, а космос, но не форм и
фигур, как у эллинов, но сил: строй сил, божественный порядок в Воле.
Галилей наблюдал явления в небе: девиации, отклонения, революции. Нью-
тон эти данности и особые линии, конфигурации, пути — видит как конфигу-
рацию опилок в поле сил. Образы приводит к образованию и к образующей.
«Затем по этим силам, также при помощи математических предложений,
выводятся движения планет, комет, Луны и моря» (стр. 3).
Ну чем не анализ первых двух дней творения, когда отделена земля от
неба, воды от суши и установлены были светила на тверди?
«Было бы желательно вывести из Начал механики и остальные явления
природы, рассуждая подобным же образом, ибо многое заставляет меня пред-
полагать, что все эти явления обусловливаются некоторыми силами, с кото-
рыми частицы тел, вследствие причин покуда неизвестных, или стремятся
друг к другу и сцепляются в правильные фигуры, или же взаимно отталкива-
ются и удаляются друг от друга» (стр. 3).
А здесь уже замах и на следующие дни творения: объяснить устройство
всех тварей и существ — но опять-таки, исходя не из идей их = видов и форм,
но из сил, или приводя идеи и формы к последним, как их результирующие.
И ближайшее причастие к силам имеет не большое (целое тело, фигура и
форма), но именно малое, частица, где плоть и материя на грани и на последнем
пределе и издыхании: именно здесь, среди частиц, — передний край контакта
сил с материей, веса с вещью и веществом. Малые сии более всего способны
расслышивать силы, их зов и действие, нежели великие мира сего: велики Фе-
доры — да дуры. Они велики в смысле вида, тела-плоти и фигуры-идеи, кеса-
ри, но совершенно не свободна их воля, препоясаны формами и ритуалами, суть
священные вещи и престолы, тогда как малые частицы — вольно дышали вет-
ром и дождем: прямо к первичным силам бытия имеют касательство.
Так что исследование касательных в точке — демократическая пробле-
ма, третьесословная.
85
И современная наука показала, что вес великой Федоры-горы какой-ни-
будь по своей энергии несравним с той, которою чреват атом, ядро — т. е.
мельчайшее: там фронт сил и энергий.
Потому и надо науке, математике устремиться не в счисление конечных
величин, относимых лишь к великим Федорам геометрических фигур, тел и
форм земных, но в анализ бесконечно малых. Ибо там переход от форм — к
силам. Естественно, что формы там и фигуры претерпевают казнь и дыбу:
прямые искривляются, ими жертвуют ради уяснения закона кривых; они здесь
совершенно унижены, подсобны — все эти треугольники, квадраты — столь
важные в конечном кесаревом мире земных величин. Теперь они не кесари, а
слуги-работяги, в аду для себя работают.
И правильность фигуры — результат договора сил, вцепившихся в части-
цы, из которых она, фигура, состоит. А каждая частица — точка приложения
множества сил (тяжести, упругости, волн электромагнитных и т. д.), о кото-
рых тупая фигура, их заключающая, и не подозревает, и не снится ей такого
рода чувствительность.
Вот что значит динамическая «картина» мира.
«Так как эти силы неизвестны, то до сих пор попытки философов объяс-
нить явления природы и оставались бесплодными» (стр. 3).
Ну да: философы исходили из идей — из вида фигур, из форм макроми-
ра— т. е. от уже мертвого, от муляжей и слепков. И мертвое, покоящееся —
возвеличили как вечное и истину; движение ж, чуя своим, земным, раздража-
ющим, — оценивали как время, смерть и ложь (сансара и майя в Индии — и
там, в космосе жары, где движение средь кишения живых существ — анти-
космично, неблагочестиво, — это истинно). Но в волглом и промозглом кос-
мосе Британии именно движение благочестиво и есть образ Божества: энер-
гия, сила, воля, страсть — раджас (Шекспир). А созерцание, саттва — эти
дхармы и добродетели — суть доблести оцепенения и смерти. Вечность зде-
сь = смерть. Время = движение = жизнь.
Но какое движение? Ведь на острове не подвижешься: тыр-пыр и обчелся.
Ясно: не русско-материково-горизонтальное прямолинейное в путь-дорогу, в
даль и ширь. Но движения параболические, возвратные (и из плаванья), отли-
вающиеся в фигуры конических сечений: этими фигурами и их анализом и
заполнены «Начала» Ньютона.
К английскому языку приступ
24.XII.70. Руны, как полагают, есть германское преобразование латинс-
кого алфавита. Исчезли горизонтали и круги, усилились вертикали, и яви-
лись скосы, косые линии. То же самое и в архитектуре: плоские крыши Среди-
земноморья сменены стрельчатыми — «готическими» (недаром эти углы на-
ционально названы). Округлости заменены углами, кривые — прямыми, и все
здания устремлены по оси вертикально.
86
Объясняют изменение письмен сращенностью германцев с деревом, с ру-
кой — трудом и его орудием — ножом. Если в Средиземноморье камень, пли-
та равнодушны к направлениям, в которые проводятся линии, то в Германии
дерево как материал — диктует и предопределяет, какие направления и ли-
нии угодны космосу, а какие — неблагочестивы.
«Те изменения, которым подверглись в руническом письме латинские бук-
вы, в большинстве своем вполне объясняются техникой письма у древних гер-
манцев (Ха! — это не техника, а космика, национальная логика и воля Космо-
логоса в них — Г. Г.). Дело в том, что первоначально буквы не наносились на
материал какой-либо краской, а вырезывались по дереву или по кости, или
высекались по камню. При вырезывании по дереву не всякая линия, входив-
шая в начертание той или иной латинской буквы, могла быть проведена. Так,
например, не могли быть проведены горизонтальные линии: если режущим
инструментом провести горизонтальную линию, т. е. провести инструмент
между волокнами дерева, он только отделит эти волокна друг от друга, а
когда он будет вынут, волокна (как волны! — Г. Г.) опять сойдутся (упруго
вытолкнут, возмущенные, пришельца линии-идеи горизонта, дали и шири —
Г. Г.) и никакой линии не получится. Поэтому в составе рунических букв и
нет горизонтальных линий: они занимаются косыми линиями (а косая линия —
компромисс меж вертикалью и горизонталью, отчего образуется угол. Отто-
го все в углах в германском мире: и души в углах, и люди угловаты, не ок-
руглы нравы — Г. Г.). С большим трудом могут быть вырезаны по дереву и
кривые (круглые) линии. Поэтому они заменяются ломаными линиями»*. (О!
Вот и подоснова склонности выражать круги и кривые через многоугольники
с бесконечным числом сторон — что и привело германскую математику к
открытию дифференциального и интегрального исчисления).
Русский алфавит, в соответствии с наклонением русского космоса к гори-
зонтали, плоскости (ширь — даль, дорога) имеет много и букв, горизонтально
вытянутых: ж, м, ц, ш, щ, ы, ю. В западно-европейских алфавитах только две
буквы: м и w, горизонтально вытянутых и захватывающих и третью вертикаль.
Аллитерационный принцип, на котором строится германский стих, есть
упор на начале (слова) и причине, происхождении вещи, ее прошлом, тогда
как рифма есть упор на конце, будущем, на цели. Потому и у французов (у
которых прогресс и эволюция, наклонение к будущему, к цели, и оптимизм),
и у русских (у которых размыты начала истории и всякого дела и вещи, но в
ходе их нечто, и человек, медленно раскачиваясь, входит постепенно в раж и
злеет в работе к концу, когда и штурм и аврал, — так и вещь всякая крепнет
к концу**, и Россия, не понимая причин и происхождений, чутка к призва-
нию) — рифма утвердилась как организатор стиха.
* Б. А. Ильиш. История английского языка. Изд. 5-е. М. «Высшая школа». 1968,
стр. 22.
** Тут эсхатологизм: перед погибелью всякая вещь и существо в предельном цвету:
«Люблю я пышное природы увяданье» (Пушкин), ср. также Тютчев: «Я просиял бы — и
погас!» и стих. «Конь морской» — 30.Х.77.
87
В Элладе же и в Риме организатор — метр, ритм, размер: т. е. то, что не в
звуках, которые одевают тело слова по краям, но в сердце — в центре. В
сравнении с краевыми аллитерацией и рифмой, ритм есть посредник, то, что
в середине слова, скелет, средний термин силлогизма. Упор в центре и середи-
не — выражение статичности, равновесия космоса и самодовления: некуда
стремиться, все при себе. И еще: костяк ритма — метра, на который наниза-
ны стихи-строки, а они — в фигуры — скульптуры — строфы и антистро-
фы, — все это здешность и увесистость наличного бытия, оковы движению:
когда оно метровано — оно связано и не чувствуется в мире, а есть некое
колебание, как волны Средиземноморья.
Стих же, что откатывается (в аллитерации) и накатывается (в рифме), —
это стремление, прибой и отлив, спор камня (земли) с водой.
Поэтому белый стих, опирающийся лишь на метр, — явление искусствен-
ное в русском космосе (его ввели эллинофильские символисты начала XX в.,
и он не прижился): на метре лишь и метрике русскому стиху не удержаться.
Из склонности русского космоса к концу, понятно, почему из двусложных
стоп так жидок и редок у нас хорей, где ударение на первом слоге и который
выражает как бы принцип аллитерации, начало подчеркивая, и столь при-
шелся космосу по вкусу ямб, с ударением на конце стопы: ямб есть принцип
рифмы в двусложной стопе*, есть стремление и бег к концу, апокалиптичес-
кое наклонение русского мира, — тогда как у германцев наклонение, соот-
ветствующее книге Бытия, Творения: — ургийно-бытийственное.
24.XIL70. А теперь — со стороны этнографии и истории зайдем: к каким
смыслам нас быт выведет? Читаю «Народы зарубежной Европы», т. И, М.,
«Наука», 1965 г. и заполняю бегло в душе-уме белую карту Англии кое-ка-
кими цветными пятнами — уразумениями. Вот они...
Британия самооткусилась в остров от материка — в период верхнего па-
леолита. После великого оледенения — селятся на островах и возвышеннос-
тях. Так что «остров» фактически «гора», и островитяне = горцы, и в англий-
ской поэзии эстетизируются hills, холмы, а не долины, valleys.
Геродот, впервые упоминая об островах Британии, называет их «Оловян-
ными», т. е. металло-ургийную тут суть и призвание космоса и человека от-
мечает.
Если, по Монтескье («Дух Законов»), на материке столицы в северных
частях стран (Рим, Пекин, Париж, Берлин, Москва), где народ жестче и силь-
нее, и брал верх над более разнеженными южанами, то в Англии путь обрат-
ный: «гегемония в этой борьбе (королевств за преобладание — Г. Г.) посте-
пенно переходила с севера на юг; от северного королевства Нортумбрия к
расположенному в центральной Англии королевству Мерсия, а затем к коро-
левству Уэссекс, занимавшему южную Англию» (Цит. соч. стр. 164). Навер-
ное, северяне здесь уже более сонны и застыли, а южане — активнее, раджа-
сичнее. И все время идет тут борьба с «норманнами»=северными людьми.
* 28.XII.70. «Вновь я посетил...» Пушкина, сложенное белым стихом, недаром одно-
временно и в хорее, а не в ямбе.
88
Англия наслаивалась народами и этносами — как почвы (все в ней есть).
Воистину, она консервы Евразии: и с юга, и с севера переселялись на нее, и с
центра Европы; и мореходы даны, и земледельцы англо-саксы...
Норманны из Нормандии — это фактически гибрид французов с датчана-
ми — дали королевскую власть и язык верхний. Так что из Франции — соци-
альное рондо, кесарев порядок зашел.
Так что восстания против королей и их ограничения = (равно) оттеснению
французского кесарева принципа центральной власти.
Уже в 1265 создан парламент = «говорение», Логос Англии. Если Слово
России — русская литература, то Слово Англии — живое, в телах, устное,
социальное — парламент. А письменность — Хартия, бумага воли. Хартия —
крест Англии: ее священный предмет и икона, которой осеняется вольность.
(И в чартизме XIX вновь осенение бумагой: хартия как лейтмотив английс-
кой истории). Это ее Евангелие. А Парламент — Бог-Слово. Все божье воп-
лощается в социальных установлениях. Так что конфликт между парламен-
том и королем = между Словом (Богом) и кесарем — Короной — кольцом (кру-
гом— Сферосом), ловушкой материковой. Германский — английский язык
снизу (англосаксы), французский сверху (норманны) — вот языковое поле, в
котором жила Англия с XI в.
«Подсчитано, что в современном словаре английского языка слов фран-
цузского и латинского происхождения значительно больше, чем слов герман-
ского происхождения» (стр. 166). А структура, грамматический строй язы-
ка — победил свой, англосаксонский, уже в среднеанглийский период — XIII в.
Т. е. материя, масса, сырье словесное — ввозное, импортное, а поле волн, ди-
намика, силы, умение — свое.
Католическая церковь, королевская власть, латинский язык — вся эта ро-
манизация из Франции шла — как горизонтально-материковая социетарность
и непрерывность, заливающая индивида и его волю к самостоянию.
На англосаксонском наречии простонародье выражалось, и на нем — пер-
вые религиозные (т. е. вертикальные) тексты. Так что войны с Францией -
пумочь англичанам порвать пуповину с материком (хотя внешне целили зах-
ватить и французские себе земли). В итоге отслоились-таки, самосделались...
В Англии с XV в. совсем нет крепостного права. Да и не было его там
сильного: «йомен», свободный крестьянин, и парный ему предприимчивый
дворянин — «джентри» — вот опора нации и активных и самодеятельных ин-
дивидов. Монтескье проницательно усматривает связь свободы с островом,
горами, малоплодной почвой, а деспотизма и рабства — с большими разме-
рами равнинно-материковой страны, с плодородием почв и земледелием:
«Островитяне более склонны к свободе, чем жители континента. Острова
бывают обыкновенно небольших размеров; там труднее употреблять одну
часть населения для угнетения другой; от больших империй они отделены
морем, и тирания не может получить от них поддержку; море преграждает
путь завоевателям; островитянам не угрожает опасность быть покоренными,
и им легче сохранять свои законы» (Монтескье. О духе законов. Кн. 18, гл. 5).
89
Обрезав пуповину Матери(ка) с помощью Отца-Океана, который бурями
и ветрами погубил «непобедимую» Армаду (1588 г.), Сын-Остров стал му-
жать, становиться вполне self-made man, без помочей и опеки родительской:
не индивид, а Индепендент — вот важное тут понятие. Индивид (он же —
«атом», по-гречески) = «неделимый», важен как предел растопляющий магме
материи — непрерывности, всекрошащей и сокрушающей, и понятие это важно
на материке Евразии: оно, как дискретность — самость — «я», парно и про-
тивостоит континууму Матери(и), субстанции здесь. В Англии ж это уже
есть в самочувствии данность: индивид человека и атом острова. Вопрос уже
далее о том, чтоб и парность материку, как связь и зависимость, порвать. И
вот понятие — знамя возникает: Индепендент — «независимый»*
Тогда набух он своей силой и стал распространяться, как из эпицентра:
колонизовать-осеменять собою, своим принципом страны мира, моря, земли и
острова: Англия — «владычица морей», Британская империя...**.
XVIII век — промышленный переворот:
машина — своя рука владыка.
Это глубже, чем политический, государственный переворот, coup d’etat
на кесаревом уровне. Это бытийственно-онтологический, социально-геоло-
гический переворот слоев. Капитал теперь Голова (вместо Кесаря) = искус-
ственно-соборная Голова (ср. пушкинская в «Руслане»).
Остров освободил от войн и армий, т. е. понизил удельный вес власти и
кесаревых ценностей, так что вайшии здесь забили кшатриев в общественно-
ценностном сознании. Вода-пролив — Ламанш = рукав и защитил крестным
знаменем, как локтем глаза, от нападений. Ламанш — рука бытийственная
Мирового океана: это естественный ров, заполненный водой. И не нужны стены
и воины (а по Периклу: воины - стены Афин).
* В связи с этим понятно, что в Англии процветает неориентированное мышление', т. е.
нацеленное прямо на Истину, суть дела и факт, а не на то, что по этому поводу думали
другие, с чем считают себя обязанными прежде всего свести счеты мыслители континента,
рассуждая ab ovo. В Англии ж — быка за рога, в суть дела, в the Heart of the Matter (назва-
ние романа Грэма Грина), без пролегомен и оправданий вводных — перед древними, иль
перед соседями, как мыслят французы, немцы; да и русские, чье все мышление заводится
полемикой с Западом (Толстой, Достоевский), ориентированное на него, озирающееся во
все стороны и с вороватой «лазейкой» и оглядкой (Бахтин о Достоевском) — 2.XI.77.
** Монтескье остроумно сопоставляет Англию с Аттикой эллинской: «Я должен оста-
новиться на этом владычестве афинян над морем. «Афины, — говорит Ксенофонт, — гос-
подствуют над морем, но так как Аттика находится на материке, то неприятель опустоша-
ет ее в то время, когда ее войска совершают отдаленные походы... Но если над морем, то
они, будучи владыками моря, могли бы вредить всем, между тем, как самим им никто не
мог бы вредить». Можно подумать, что, говоря это, Ксенофонт имел в виду Англию». (О
духе законов», кн. 21, гл. 7). — 27.XI.77.
90
Пар — двигатель: значит, обуздали туман — как коня, и из космоса впрягли
его в социум. Ну да: пар — это наш туман, нами производимый по образу и
подобию внешнего, но пускаемый векторно, в направлении, как двигатель. И
так стал соединен космос Англии, космический воздух с ньютоновым прин-
ципом движения — человека на острове. Если в других народах двигатели —
ветер (Россия), вода (водяная мельница), то здесь туман-пар, водовоздух —
плод огня. Пар в котле, в чаше земли, в плену у нее закупорен. Им как бы
выпускается наружу всемирное тяготение. Паровой двигатель — антитяго-
тение: толчок, удар, первотолчок Ньютона, производит и всему задает, пер-
водвигатель.
Хозяйственно-экономические образования в Англии религиозны: trust «до-
верять» — трест, credit «верит» — кредит, т. е. не для плоти лишь, но и дух в
них отлился и живет. Хозяйственная деятельность здесь, на малоплодном ост-
рове, — не грязная практика, а сотворчество Богу, с Ним компания (как Ост-
Индская). Если в России идея Богочеловечества (Достоевский, Соловьев, Бер-
дяев) мыслится как духовно-душевная соборность деяния Любви в отрыве от
вещества и труда в нем, чистоплюйна, то в английском Космо-Психо-Логосе
Бог и человек сближаются по атрибуту — ургии, в своем качестве тружени-
ков: Бог — работяга и Человек — изобретатель и творец.
С другой стороны, лишь в Англии были луддиты — машиноразрушители:
т. е. не бездушность, а злую духовность чувствовали тут в машине, в орудии
труда, сакральность некую.
И вообще не боятся здесь простыми телесно-динамическими корнями даже
религиозные и политические течения обозначать: «квакеры» — от quake (тря-
стись) = «трясуны», «Пуритане» — от purus = «очистители», «диггеры» =
«копатели», «левеллеры» = «уравнители» и т. п.
Жилище
«Англия — классическая страна малоэтажного строительства; по тради-
ции, большинство англичан стремится жить в изолированном доме»*.
Т. е. чтоб иметь прямое отношение головы с небом, а чтоб не ходили мне
по голове ногами другие люди — нетерпимо это для английского антропоса.
Потому и шляпа там так важна: цилиндр, котелок... Нам, в России, казалось
бы: чем цивилизованнее страна и город, — тем выше дома, как вон небоскре-
бы в Америке. Ан нет: в Англии — чтоб небо было так же индивидуально
близко и интимно каждому, как и земля.
И вообще англичанин есть антенна, меж небом и землей провод: чтоб имел
свою дверь — выход на землю; и свою крышу —• касательство до неба. Неот-
чуждаемо это право лично и индивидуально сообщаться с небом и землей. И
нетерпимы перекрытия и изоляция — посредничество других тел людских в
этом, что происходит при житье в многоэтажном доме.
* Народы зарубежной Европы, т. II, М., «Наука», 1965, стр. 184.
91
«В городах преобладают жилые постройки типа коттеджей на одну-две
семьи, причем каждая квартира расположена на двух этажах. Дома выстрое-
ны из кирпича и либо не покрашены, либо выкрашены в серый цвет (туман,
цвет бытия-небытия — Г. Г.). Отличительная черта английских многоквар-
тирных домов — обилие дверей, выходящих на улицу (стр. 184).
Вертикальное расположение внутри квартиры; нижний этаж — холл, сто-
ловая, верхний — жилье: ближе к небу сон и мысль (кабинет); ближе к зем-
ле — питание (земность) и социальность (гости). Семья располагается по вер-
тикали, иерархично.
Русские сумели и в городах устроиться по горизонтали: коридоры бара-
ков, а в больших домах одна дверь на дом, как артель живущих: жилье тут —
артель, община, собор(ность).
Форма деревни — звездчатого типа: улицы располагаются радиусами.
Таков же план и городского поселка. Русская же деревня — вся вдоль одной
дороги, открыта, как прострел, сквозняк и труба сквозная. Нанизана на идею
пути-дороги, на тягу вдаль: «от самой от себя у-бе-гу». А английское поселе-
ние стянуто в самость: и дом — моя крепость, и поселение ощерилось пиками-
радиусами улиц, и город — town = тын.
Термин city — уже романски-социальный... В Лондоне Сити — центр; в Ист-
Энде, где начало, восход, обитают бедные, а в Вест-Энде, к Западу, — богатые,
тучные. Бедный всходит человек на Востоке, проходит через Сити и умирает, по-
тучнев, на Западе = путь Солнца воспроизводится в социальной карте Лондона.
Восток Англии — земледелие, деревня, растения; Запад — пастбище, фер-
ма, животное. Овцы — живой лес.
В современной Англии — явление конурбации', «согражданство», т. е. го-
род село съел и растекся как перманентный город. Конурбация — конура
сплошного города, мост на арках, шагающий город, как марсиане Уэллса.
Одежда распространена спортивного покроя: куртки, короткие брюки
(«бриджи»=мосты), чтоб мышцам свободно осуществлять разные движения в
кинематике и динамике Ньютона.
«Летом из-за большой влажности воздуха женщины вынуждены часто на-
девать шерстяные платья, а мужчины — шерстяные рубашки и даже теплое
белье» (стр. 189), т. е. надевают на себя лес, как раньше рыцарь панцырь.
Волокна принимают на себя влагу, струйки тумана.
«Свободного покроя плащи-макинтоши, калоши, дождевые зонтики... были
впервые введены в Англии» (стр. 189), т. е. это есть овеществление отноше-
ний с погодой, их инструментализация: калоши — лодки по низовой воде; зон-
тик —индивидуальная крыша над человеком.
В английской живописи распространен портрет (человек, себя сделавший
и Индепендент — независимый — от общества: сюжета, композиции, как это
в живописи социетарных стран кафолических: Италия, Франция...) и пейзаж
(= возлюбленное и возделанное тело острова — тоже индивида и Индепенден-
та: от материка, сына человеческого).
В науке тоже островные, корпускулярные теории света (Ньютон) и веще-
ства (Дальтон, атом в химии).
92
Аксиоматика Ньютона
25.XII.70. По уже установленной Эвклидом процедуре жанра математи-
ческого труда и Ньютон дает в начале Определения и Аксиомы. Но Эвклид
определяет все, Ньютон лишь те термины, что сам вводит, а такие, как про-
странство, время, место и движение предполагает общеизвестными и дает им
не определение, а лишь свое толкование.
Определение 1. Quantitas «количество» — ну да: ведь для математики нуж-
но, чтобы всякое качество — здесь: «материя» — было рассматриваемо в ас-
пекте количества, числа, на него осуществить перевод.
Materiae — «материи» — не занимается Ньютон выяснением философским:
что такое материя, откуда? Это ему не интересно, как ставшее из сил. Ему ж
надо скорее разделаться со ставшим миром тел и перейти вспять — к иссле-
дованию чистых сил: от Матери — к Отцу. Ибо если материя есть овеществ-
ление женской потенции бытия, то движение, которое выступает во втором
определении, есть проявление мужской потенции — силы (хотя по-русски и
«потенция», и «сила, да и по-латыни, — понятия и идеи женского рода).
Чему же равна горсть материи?
Est mensura ejusdem «есть мера таковой» — итак, ищет меру, по какой
можно вычислять материю: в дюймах? в фунтах? и часах?
Orta — «происходящая» (от глагола: orior — подниматься, восходить, воз-
никать, происходить, рождаться. Таким образом ищет из чего, причины нача-
ла началам — и притом не одну, не однозначную причину, а каждому началу
находит двух родителей: так это будет и с движением и т. д.).
Ex illius densitate et magnitudine conjunctim «из ее плотности и объема (ве-
личины) совокупно». Вот родители меры количества материи: Плотность
(мужское, мал золотник да дорог, интенсивность, воля, энергия плотного ве-
щества) и Магнитуда-Гертруда-Федора пухлая: объем, экстенсивность, про-
странство, пассивное.
Таким образом, свойства, т. е. то, что внутри реальной материи (плот-
ность, объем) выступают в определении, т. е. в мысли, в переводе на дух,
идею и логос, — как родители этой реалии, прежде нее существующие. Тако-
ва именно взаимно уравновешивающая диалектика бытия в духе и бытия в
материи и полярная иерархия ценностей внутри них, что вполне соответству-
ет Целому на уровне Двоицы, совсем в принципе последней.
Перевод А. Н. Крылова модернизирован в духе ученой физики: «Количе-
ство материи (масса) есть мера таковой, устанавливаемая пропорционально
плотности и объему ее» (стр. 23).
Здесь потеряны генетические, метафизические идеи: вместо
orta = «рожденная» — «устанавливаемая», вместо conjunctim — «совокупно»,
«вместе» — «пропорционально».
И физика забила метафизику. А у Ньютона физика метафизична, а не узко
научна.
В чем смысл впервые вводимого Ньютоном в мысль человечества поня-
тия «количества материи», или «массы»? А. Н. Крылов так комментирует:
93
«До Ньютона понятие о массе не вводилось, и рассматривался лишь вес —
pondus тела” (стр. 23).
Т. е. Ньютон обессиливает материю — отнимает от нее вес, тяжесть, что-
бы их рассмотреть в собственной их сфере сил. И остается материя без стер-
жня, совершенной пассивностью: масса есть не субъект, а чистый объект при-
ложения возможных сил — в том числе и силы тяжести, или веса.
Таким образом, над материей учинена абстракция — буквально «оттаски-
вание» из нее силы, вытаскивание стержня и тем создается поляризация (и про-
блема для дальнейшей работы ума): была материя с весом, андрогинной, муже-
женской субстанцией, теперь обрезана — и загнана в свою женскую односто-
ронность: пассивность, аморфность, вялость, инерция (что уже появляется в
третьем определении: как «врожденная сила» материи, а точнее — антисила).
Как Ньютон развеществляет тела к силам, так и субстрат тел — мате-
рию должен первым делом абстрагировать и свести к силам.
Определение П. Quantitas motus «количество движения» — вот явилось
главное действующее лицо драмы «Начал». Ну да: Определения — это как
Dramatis personae, предваряющие драму (Шекспира), а Аксиомы = Пролог.
Точнее: Движение — не главное действующее лицо, а главный персонаж,
парсуна, маска, обличье. А за ним — истинно действующее лицо: Сила. Но
она прямо не видна, а лови ее, как она дергает персонажем за ниточки, — в
его поступках и словах проявляясь.
Est mensura ejusdem orta ex velocitate et quantitate materiae conjunctim —
есть мера такового, рожденная из скорости и количества материи совместно.
В переводе А. Н. Крылова: «Количество движения есть мера такового, уста-
навливаемая пропорционально скорости и массе» (стр. 24).
Количество движения выступает тоже как дитя: скорости и массы. Но это
не значит, что само движение есть их дитя. Мера, кусок движения, его грани-
ца и предел — до, от материи, ибо ею движение ограничивается. И только в
этом смысле движение есть атрибут материи — только со стороны его отри-
цания. Движение ж по существу есть модус силы, Воли, Мужеского начала в
бытии — как равномощной к материи субстанции (хотя «субстанция» — от
материи исходящий термин...).
И тут главное понятие — «скорость». Через него вводится время как бо-
жественный поток, в который вовлечены все силы и потенции, имеющие уча-
ствовать в творении. Это не хоровод, а именно поток — излияние, эманация,
откровение.
Скорость же есть положительное качество и добродетель только при утвер-
дительном отношении ко Времени. Напротив, в мировоззрениях Востока: Китай,
Индия, Россия — Время есть отрицательное понятие при парной ему положитель-
ной категории Вечности. Потому здесь добродетель и мудрость есть недвижность,
неколеблемость, недеяние, а «путь» есть Дао, точнее, антипуть, остановка.
Скорость же, дитя Времени, изливаясь в мир, потянет за собой лентой путь
как расстояние, как плод движения (тогда как в метафизике Востока путь совер-
шается человеком при достижении полной недвижности и в замирании, когда че-
ловек прямо становится сгустком сил и Воли, без посредника в виде движения).
94
Скорость в космологосе Англии — это хорошо, потому что Время хоро-
шо, потому что «Время = деньги» — и это хорошо, как мера труда. Кстати,
определения английских политэкономов — в ньютоновом духе: они тоже оп-
ределяют стоимость как количество общественно необходимого труда. Ее ж
мера — время, затраченное на производство продукта.
«Количество движения» может быть тоже обозначено термином: англича-
не его обозначают momentum. А «момент» — тоже из Времени понятие, но
переходит в пространственно-силовое: «момент силы» (на рычаге это произ-
ведение груза на длину плеча).
Итак, у нас уже две меры: масса и момент, в них стянулись материя и
сила.
«Количество движения целого, — поясняет Ньютон свое определение, —
есть сумма количеств движения отдельных частей его» (стр. 24).
Вот опять и далее идет развеществление всякой статической тотальности:
тела, фигуры, формы. Ведь и в первом определении он понятием «масса» за-
менил понятие «тело», «корпус». А масса представляется нам скоплением не
организованных извне частиц, тогда как тело видится как фигура, где части-
цы внутри тела организованы его формой извне.
Всякое тело рассматривается им лишь как интеграл, т. е. производное своих
частиц бесконечно малых и исчезающих, превращающихся из плотей — в
воли, из материй — в энергии.
Так, Ньютон ведет от всякой статики — к динамике. Dynamis — есть мощь,
способность сделать нечто — значит, вне всяких нечто. А статика есть набор
всяких «нечто»: тел, фигур, их свойств. И до Ньютона механика была стати-
кой и кинематикой — т. е. уже на уровне проявленности сил.
А. Н. Крылов в примечании рассказывает о Механике Уоллиса (1669—
1771 г.). Это огромное сочинение, заполненное частными описаниями разных
ситуаций в жизни тел: движения, удары, наклонная плоскость, скорости, гид-
ростатика, определение объемов, центров тяжести и т. д.
«Отсюда видно, что если в «Механике» Wallis’a и можно найти основные
понятия кинематики, систематическое и по тогдашнему времени практически
достаточное изложение статики, то относительно динамики можно сказать, что
даже не поставлен общий ее вопрос. Может быть, это и составляет причину,
почему Ньютон не дает определений ни одного из кинематических понятий —
он предполагает их известными, всю статику он излагает мимоходом, как след-
ствие второго закона движения (параллелограмма сил), и все его сочинение по-
священо изложению динамики...» (стр. 25) (подчеркнуто мною — Г. Г.).
Статика есть система мира, Космос, зона результатов, склад и формы фигур
и тел (= предмет занятия и Логоса эллинов) — и все это есть для Ньютона не
стоящее усилий ума следствие того, что исследуется на уровне Могуществ, Воль,
Потенций, Сил — т. е. в стихии Dynamis и в ее благовесте = в динамике*.
* The wish was the father to the thought — «желание было отцом мысли» — эта послови-
ца английская как раз и фиксирует, что тут Воля, Мощь первее Логоса как космоса мыс-
лей. — 31.Х.77.
95
В английском языке ударение
В английском языке ударение на первом слоге ту же идею являет. «Во всех
письменных памятниках германских языков, начиная с самых древних, уда-
рение всегда падает на начальный (корневой) слог слова. Это явствует, с од-
ной стороны, из трактовки неударных гласных суффиксов, а с другой — из
аллитерации. Между тем, закон Вернера, основанный на сопоставлении гер-
манских слов с соответствующими греческими, санскритскими и славянски-
ми, показывает, что были случаи, когда первый слог был неударным. Отсю-
да возникает только один вывод: первоначально и в германских языках суще-
ствовала система свободного ударения, которая сохранилась в других индо-
европейских языках... и в историческую эпоху» (Ильиш, стр. 29—30).
Значит, фиксированная на первом (корневом) слоге система ударения —
установилась в историческую эпоху, т. е. когда германство стало стягиваться
в свою суть, в структуру, цивилизацию, т. е. когда пришло к самосознанию
себя, и язык засвидетельствовал установившееся господство первого (жест-
кий майорат в феодальном германском наследовании, тогда когда как в иудей-
стве второй сын, Иаков, становится наследником, посрамив первородство
Исава) за счет оттеснения среднего и последнего (идеи центра — сердца и
конца — цели), с разрывом пуповины — вытеснением первоначальной демок-
ратической (= аморфной) системы свободного ударения. Начало, причина,
первотолчок — вот что ценно в космосе — ургии.
И действительно: для более скорого и точного понимания смысла пред-
почтительнее ударение Gottheit, чем «божество!». В первом я сразу главную
идею схватываю, а во втором корень утоплен в безударности = в бессмыс-
лии: главное скрадывается в неиерархичности: слышишь «ство», а что
«ство»? — проглочено в шамкающем потоке невнятицы.
Ударение же есть печать духа — дыхания, утверждение воли, удар, им-
пульс, взрыв, запечатление — проявление силы. И в германстве, в космос-
ургии, оно не может быть безразлично к смыслу, но избирательно. На Восто-
ке же идея силы ослаблена в ценности — там культура и высокая метафизи-
ка слабости (Лао Цзы, русская литература, «маленький человек», юродивый,
нищий), и сила там бродит беспредметно и бессмысленно, по жилушкам слов
живчиком переливается. Сила не есть там организатор смысла. В германстве
же как мир, так и слово славно и живет первотолчком.
Стиль Ньютона
26.XII.70. Определение III. «Врожденная сила материи»... Только что от-
нял силу — вес — у материи (как не ее, а приданную из сил), и теперь стали в
чистоте противостоять друг другу понятия «материя» и «сила». И вдруг по-
нятие: «сила материи». Как это понять?
Думаю, так: поскольку весь космос и все в нем Ньютон развеществляет и
возводит в уровень сил, то чтобы возможно стало исследовать и говорить о
96
чем-либо — в данном случае о материи, — нужно, чтоб это нечто предстало
в аспекте силы, на ее языке, как некая сила, иначе оно просто лишено суще-
ствования на арене сил, — ну хотя бы отрицанием силы было наделено, но
все ж в отношение к силе поставлено. Так именно и квалифицирует Ньютон
материю — как антисилу, противовес силе:
«есть присущая ей способность сопротивления», т. е. сила эта не положи-
тельная, не активность, а отрицательная, пассивность, недействие. Это — сла-
бость как сила женского начала, которой оно потопляет все усилия и гасит
их. И «сила» эта, поскольку она именно в кавычках сила, как гегелевское
«свое другое» силы, есть не ургийное, но гонийное нечто, и потому она врож-
денная. Мать-материя не сотворяет, а рожает. Для рожания нужна не сила, а
матка, лоно, материя. Для творения нужна сила, что будет преобразовывать
status quo, и в отношение к этой деятельности материя, прежняя царица мира
и вещества, встанет в вечно враждебное отношение глухого сопротивления
всякому новшеству: будь то движению, если она в покое, будь то покою, если
она уже приведена в движение.
«по которой всякое отдельно взятое тело, поскольку оно предоставлено
самому себе, удерживает свое состояние покоя или равномерного прямоли-
нейного движения» (стр. 25).
А. Н. Крылов в примечании обращает внимание на то, что «Ньютон пользу-
ется глаголом «perseverare», включающем в себе не только понятие о сохра-
нении чего-либо, но еще и понятие о длительности и упорстве такого сохране-
ния, поэтому слова perseverare in statu quo наиболее точно передаются слова-
ми: «продолжает упорно пребывать в своем состоянии»; слова «удерживает
свое состояние» передают короче те же понятия, хотя и с меньшею силою
выражения (русский — ослабляет: сила ему слишком резка — Г. Г.). Вообще
латынь Ньютона отличается силою выражений: так, тут сказано
«perseverare» — упорно пребывать, а не «шапеге» — «пребывать или оста-
ваться»; когда говорится, что какое-либо тело действием силы отклоняется
от прямолинейного пути, то употребляется не просто слово deviatur — «от-
клоняется», a retrahitur — «оттягивается», про силу не говорится просто, что
она прикладывается, «applicatur», к телу, a «imprimitur», т. е. «вдавливает-
ся» или «втискивается» в тело и т. п.» (стр. 25).
Imprimitur — совсем аналогично основному философскому понятию у
Локка и Юма — impression «впечатление» — вот есть идея по-английски: не
от вида, а от нажима силы (руки) в невидали.
«В переводе, — заключает А. Н. Крылов, — принята менее выразительная,
но общеупотребительная теперь терминология» (стр. 25).
А жаль, ибо тут не только перевод на другой словесный — русский язык,
но перевод на другое миросозерцание, отношение ума к миру, которое отли-
чает современного частного специалиста—ученого—физика от тотального
мыслителя, теолога творения, Ньютона, состязающегося умом с Целым бы-
тия, с Богом. В языке Ньютона — тот же раджас, страсть, что и у Шекспира.
Покидая мир плотей и существ и улетучиваясь в мир сил, воль — динамики,
он—в бесплотности и, хотел сказать: «разряженное™», но именно в поле сил
4 539
97
величайшая зараженность, в сравнении с которой материя и воплощение и
овеществление есть уже разряжение и угасание, так что в имматериальности,
где силы пребывают, он волеет, а воля есть тело (т. е. аналог телу в про-
странстве материально воплощенного мира кинетического и ставшего бы-
тия). Он сражается, как Иаков, испытывая уже не пассивное сопротивление
материи, а активный натиск сил божьих.
Итак, придется тебе выписать и латинский текст «Начал»...*
Тут еще вопрос: почему «равномерное и прямолинейное» относятся им к
симпатии материи? Равная мера, как всякая ровность и «все равно», — это
безразличие, атараксия, бесстрастие.
Силы как раз являются для саморазличения ровного рассеянного бытия:
чтоб явить лики-лица. Ибо материя есть матьма, где все кошки серы.
«Да будет свет!» — есть первая эманация сил в мир: они заявляют о
себе вспышкой — и, освещая угодную им переднюю (для них) часть воз-
можных существ, их потенции, объявляют о своем намерении наделять
имеющие возникнуть образы лицами — клеймить их так, как свои, свето-
вые-силовые, и запечатлевать. Раз-личие есть анти-«все равно». И если
последнее любимо материей, с ее склонностью к энтропии и дезорганиза-
ции, то differentia — от fero — нести, носить, — есть дело силы, есть ноша
силы, ее крест в бытии.
Понятно, почему весь интерес Ньютона будет — к нарушению равной
меры: не скорость, а ускорение его прикует, не прямолинейное движение, а
сдвиги и векторы. Ибо в равномерности — нечувствительность, нет impression,
впечатывания, есть покинутость силой материи (массы) на свою участь, есть
богооставленность в мире. Присутствие ж силы — есть помощь божья ежемг-
новенная, подаяние благ. Равномерно все — гонийное, природное, рожденное
(волны, сердца стук и т. д.). Все же — ургийное перебойно, есть антиритм.
Так что если в эллинстве гимн мере и ритму (Архилох), то в Англии этого не
может быть. Ну да: промышленность есть человеческое промышление = ана-
лог Промысла, явление ежемгновенно бодрствующее и готовое к случайнос-
ти и реакции на нее, есть помысл и затея, покушение на естественный поря-
док (ср. «искусственный отбор» в Англии, селекция и изурпация у матушки-
природы ее — гонийных прерогатив). Потому их усилия ума нацелены на
открытие источников силы, энергии, двигателей (уголь, пар, электричество,
взрыв — нефть) — для нарушения равномерности.
Притом в равномерности спит Время: его нет, не проявлено оно, а есть
лишь его канва и потенция. Ибо Время в космосе сил действует содружно с
ними, как дифференциатор, различитель. Так что равномерность есть «Я сплю,
мне сладко усыпленье» — победа деструктивного космоса матъмы (материи
вместе с тамасом — туманом).
* Я не сделал тогда этого, ибо на дом не выдавали, а в библиотеке душно и мысль
вянет, — но оставляю намерение это, в котором есть же гран мысли (the wish is the father to
the thought = хотение — отец мысли), и осуществить его мог бы кто-нибудь другой: замысел
ведь целой творческой работы тут предложен!.. — 31 .Х.77.
98
А чем же провинилась «прямолинейность»? Ведь и в России (правда, «прям
как правда», «прям и крепок парус мой»), и в Германии (recht — прямой и
правый) прямая есть линия социальности, силы, — ургии против округлых,
лукавых линий природы-матери («кривда»).
Или это свойство силы — прямолинейный вектор, так что склонность ма-
терии сохранять прямолинейное движение есть любовная память о получен-
ном впечатлении силы, есть сохранение семени? Ведь это сила лишь отклоня-
ет силу и способна изменить направление первой...
И все же тут что-то есть. Прямолинейность и прямота — не есть хорошее
в Англии. Недаром там юмор — а он есть изгиб вектора прямолинейной серь-
езности. И там, конечно, у людей — ориентированное мышление (на соседа,
ближнего), по ситуации. Ибо прямота и негибкость луча теории, системы не-
мецкой, единожды заведенной на принципе, — как раз о нечуткости к воз-
можным ежемгновенным вступлениям иных сил и к перемене движений свиде-
тельствует. Потом и где там двигаться прямолинейно -— на острове-то изре-
занном?.. Это тебе не Россия...
В разъяснении Определения III Ньютон толкует эту «врожденную силу
материи» как «силу инерции». Но инерция — от in-ers, in-ars: есть буквально
«не-действие (in — отрицание, ег — идея и суффикс деятеля в индоевропейс-
ких языках, a ars, artis — уже прямо «дело», искусство). Так что инерция есть
«несила», и «сила инерции» есть «сила несилы». И это абсолютно логично в
дедукции основных понятий динамики Ньютона, производимой в ракурсе прин-
ципа силы. И недаром эта «сила» не сама собой является, а отпирается прило-
жением какой-либо другой, уже положительной силы, которая извлекает из,
казалось бы, безгласной серой массы, из серой скотинки — злобное ворчание:
«Эта сила проявляется телом единственно лишь, когда другая сила, к нему
приложенная, производит изменение в его состоянии» (стр. 25).
Значит, она, эта «сила», есть вторичное, производная, функция некоей при-
лагаемой положительной силы, есть ответ на нее.
Для разнообразия начал читать математическую часть «Начал». И тут
видишь, как Ньютон стружку снимает со всех кривизн, дуг фуганком, руко-
месленник! — их упорно обтесывая и заменяя кривые прямыми, чтобы в пос-
ледующих рассуждениях и доказательствах иметь право одно подставлять
вместо другого.
Ощущения болгарина в России
Ну, так что ж: это как раз и хорошо, что тебе нет другого прибежища, кроме
духовной работы и мышления: что в житейщине тебя или Кесарь, или ведьма-
жена теснят. Последняя — то сладость, то яд (сфера раджаса). Позавчера —
сладость, вчера — яд. А сегодня и домой неохота возвращаться. Зашел пос-
ле лекции по математике в библиотеку — читаю «Путь паломника» и чищу
душу. Устав позавчера от мозгового мышления, угнетясь им, восхотел сердеч-
ного веселия и общения: выпил самогону, что дома, и позвонил болгарину —
давно тот хочет со мной встретиться. Он здесь уже 4 месяца и на 1,5 года. И
4‘
99
вот что говорил о России: — «Здесь “лаф няма”»*: встретиться с приятелями,
поболтать за чашей вина и чтоб облегчилось сердце. После этого снова мо-
жешь сносить бремя жизни.
Да, здесь груз не свалишь: пространства, пустота, до людей далеко. И если
не имеешь сильной подкрепы внутри, пропадешь. Природа располагает и на-
страивает здесь людей на внутреннюю духовную работу. И понял, почему
русская литература XIX века так глубоко в душу человеку забралась.
Еще он говорил, что ему люди нужны, а без них вокруг человека пустота, и
она начинает заполняться мифом, религией (когда я его спросил — чует ли
Бога?).
А он этого не хочет.
Но чтоб приятели и их разговоры и встречи с ними крепили в жизни? На
это полагаться как на крепкое — не смешно ли? Приятели, которые сами
подвержены и предадут, как и ты их... Уж справляйся сам, не замай других —
крепь и столп Духа вокруг себя, как Чур! выстраивай.
Еще сказал, когда я, взглянув на его чистый лоб и мягкие черты, благооб-
разные, и сравнив свою изрезанность, посетовал, — что нужно уметь «само-
выключаться». Вот мать с ним разговаривать садится. Нельзя ее обидеть. Так
он делает вид, что слушает, а сам думает свое.
Эта смена регистров и многоплановость важна, чтоб выжить в социально-
сти. Я ж пока по-русски тотален, и либо-либо, и не умею делать вида, и
ругаюсь.
Нет, в этом он благообразнее меня. И моя задача — целить на то, чтоб
обрести его лицо — как оболочку внутреннего благообразия души, мира в
ней.
И еще вопрос задал: «Что (человеку) лучше: думать или работать?»
«С думы с ума сходят», —• как бабка Дуня говорила. А я «думу» своей
работой положил — вот и сгораю.
Покаяние перед женой
Прийдя домой, выпил для смягчения души — и вдруг понял, что совсем не
сладко ей со мной жить. Молодая женщина, а нечего одеть, ни денег я ей не
зарабатываю, ни в обществе не даю быть красивой, в людях не бываем —
бирюк; в театры, даже в кино не ходим давно — денег и согласия ритмов нет;
не даю ей самой войти в мир — вот в Литинституте преподавать; говорю —
«самое адово пекло», «в партию забреют», а ей бы там и общество, и положе-
ние в свете, тщеславие и деньги, и поездки за границу.
Так хоть бы еще любил ее как следует! — так нет: как Кащей, бережет
семя-сперму на дух и умозрение, и в жесткости живем. Так, хоть бы душой ее
грел! — тоже нету, черств.
И лишь ее соблазняешь тем, что ты воин Святого Духа и рыцарь Софии, и
единственный на обозримом горизонте людей делаешь абсолютно чистое
дело и ей перспективу быть спутницей в этом служении даешь: на жертвен-
ности русской женщины играешь.
* «Нет чтоб потрепаться» — болт.
100
Ну и любовь, конечно: все возрастающее меж нами приитяжение в ходе
взаимных отталкиваний: сплетаемся в объятьях единоборства, одинокие-то мы,
все более все друг для друга.
Сон
Неохота расставаться со сном...
Было — во комнате городской квартиры при лампе. Я вожу коня, прогули-
ваю, чтоб не застоялся: в дверь, поворачиваем, обходим. И он печально так
ступает осторожно, чтоб не отдавить ноги и не сломать чего. Он грустно смот-
рит сверху вниз. А масти — бежевой, пегий. Жаль его было оставлять в дерев-
не — вот с собой в город и перевезли.
Еще в избе со Сталиным жил. Он уже после власти, старый, подобревший,
но тоже крутой: не серди! Ему любопытно было со мной, философом. Как-то
игрались, боролись — он опрокинулся: лицо краснорожее, как у благодушно-
го пьяницы-работяги. Но особенно дразнить побаивался: вспомнит старое —
схватит за револьвер — и вот уже лежит мешок с мясом в тряпье — это я.
Его то ли жена, то ли экономка, мягкая, пожилая — тихо укрощает зверя и
меня учит.
Был переезд из деревни: ждали машину. Уже готовы, на вещах. Вот прихо-
дит, стучит. Машину заводить во двор, атам канавка; я машу, чтоб остановил, но
он не видит и задними колесами въезжает в канаву натвердо — и ни тыр-
пыр.
Еще в деревне, то ли в доме отдыха: в клубе на киносеансе. Толпа у приврат-
ника в холле, а я с бумажкой от Сталина — сую. Меня ж привратник-мужик
(похож на Сталина — не он ли сам?): «Ты чего? Погоди — вон же женщины!».
И я уступаю нескольким женщинам с бумажками, а потом сам иду*.
Читая далее «Путь Паломника»
27.XII.70. Вот наталкиваюсь на противоречие своим утверждениям, что в
германстве важно начало, а не конец. Здесь в аллегорической сцене двое де-
тей: одно недовольное — Passion, Страсть, а второе — спокойное, Patience,
Терпение. Страсти приносят все ею желаемое, она быстро поглощает и расто-
чает, и остаются одни Лохмотья (Raggs). А Терпение ждет благ грядущего
мира. И по этому поводу разъяснение:
«Так что у Страсти не было столь многих оснований смеяться над Терпе-
нием, потому что Он(а) имел(а) свои хорошие вещи сперва (first), тогда как
Терпение будет еще смеяться над Страстью, потому что Он(о) имело свои
лучшие вещи под конец (last)» (NB персонификации — мужского рода: Он —
страсть и он — терпение, тогда как в русском языке они рассироплены меж
пассивным женским и бесполым — анемичным средним — Г. Г.). «Ибо пер-
* А сон-то, замечаю, на страсти Пилигрима Бэньянова, про которого читал тогда,
похож: борения, Привратник, не впускающий. — 1.IV.79.
101
вое должно дать место последнему, потому что последнее должно иметь свое
время, чтобы придти, но последнее не уступает ничему, ибо не будет друго-
го, чтоб ему последовать». И на полях резюме Бэньяна: «Вещи первые долж-
ны уступить, но вещи последние — длящиеся» (стр. 31—32).
Ср. и пословицу о хорошем смехе последнего... Так вот: last — lasting, пос-
леднее — длится, т. е. имеет Время, обладает Временем.
Так что важность категории Времени в германском мире есть эманация
принципа последнего и цели, и конца, оскорбленного жестким утверждением
начала при-чины (а чинить = делать), что провозглашается в трудовом кос-
мосе Творения и — ургии*. Выходит, Двоица германского космологоса име-
ет вид: Начало — Время. И в поле между ними предстает бытие.
Привратник Узких Врат водит Пилигрима как по замку (космос иной, чем
в Аду Данте, где скорее — город и площади), где разные закуты, коридоры,
клетки, запыленные помещения. Вот пыльная комната = сердце грешное. Вот
каминная — горит огонь милости, куда Христос подбрасывает масло, а дья-
вол — воду. Вот Клетка Железная Отчаяния, где сидит наслаждавшийся в
этом мире, и каждая из вещей, которою он наслаждался, теперь точит его, как
огненный червь (a burning worm — стр. 35). Вот зала, перед которой стража с
алебардами — и Смелый человек, что с мечом врывается: ведь Царствие не-
бесное силою берется. С точки зрения стихий поразительно, что Божия ми-
лость представляется в виде огня, очага, камина, а диавол, который есть гее-
на огненная, брызжет водой.
В средиземноморском жарком космосе милость — вода, а враг — огонь.
А то, что в руках у Христа сосуд с жирным маслом (Оу1), — совсем не-
красиво.
Но для северян жир божественен (ср. чукчи и якуты). И «Бэкон» для анг-
личан есть не только сало свиньи, но и отец английской национальной фило-
софии опыта.
Движение и Центростремительная сила у Ньютона
28.XII.70. Определение IV. «Приложенная сила есть действие, производи-
мое над телом, чтобы изменить его состояние покоя или равномерного пря-
молинейного движения» (стр. 26).
Итак, это не врожденная, а приложенная —- значит, собственно сила, не
тело. Она учиняет действие над материей, и возникает изменение. Движение
и изменение — не атрибуты материи, т. е. не дети лишь матери, но дети отца
и матери: силы (духа) и матери(и). В мире гонии нет изменения: рождение есть
не изменение, а повторение и возврат, подтверждение того же рода. В Мате-
рии — только круг и колесо, Сансара. И — гонийно представляемый космос
* И в выражении the last, but not the least — последнее (по счету) выглядит плохо и
возвышается важностью — т. е. атрибутом первого, если снабжено.
102
недаром есть у эллинов Сферос, шар. То же — и у атеиста Экклезиаста в
Иудее: «круги своя».
Изменение есть прорыв самодовления материи, нарушение ее самодоста-
точности, тяга и толчок — к цели, переду, куда-то, — и тем, приложением
силы, — нарушение круга — его изгиб в эллипс сначала (путь планет), потом
в параболы — гиперболы (путь комет и метеоров) — и вообще отрыв и уход.
Изменение предполагает некий простор и вакуум впереди, куда всасыва-
ется и вытягивается иначе сонное коловращение слепой материи. Ей глаз не
надо. Изменение — это прокол дыр в шаре, и является лицо (перед): оно со-
здается глазами. И уже в конце мира вещество все преобразуется и одухот-
воряется настолько, что везде глаза, и спереди и сзади: так в Апокалипсисе (с
утра читал) — четыре животных, а на их телах глаза и спереди, и сзади, и
средь крыльев: gemonta ofthalmon «преисполненные глазами» (Апокал, IV, 6).
Изменение есть воз-дух в отношении материи — ее возвышение в дух. И
все Творение было шеститактным ургийным импульсом, первотолчком, за-
водом наличной гонии, бытия к изменению, к истории.
В Материи нет времени (равномерность есть сон — выяснили это). Время
вносится приложением силы — действием, изменением. И все силы у Ньюто-
на неотрывно от шкалы Времени исследуются.
«Сила проявляется единственно только в действии, и по прекращении дей-
ствия в теле не остается. Тело продолжает затем удерживать свое новое со-
стояние вследствие одной только инерции (т. е. бессилия — Г. Г.)» (стр. 26).
Важнейшее это метафизическое соображение.
Хотя после толчка у тела больше напор, но это есть порождение врожден-
ной силы материи: сохранять свое состояние, теперь новое. Ну и что с того,
что новое? Ведь все равно сохранять его ее пафос. Душечка она — материя.
И больший напор теперь есть именно порождение, т. е. в зоне — гонии оста-
ется. И налетающая на тебя и расплющивающая масса машины — не сильна,
но инертна, бессильна: сильна она была б, если б мгновенно, тебя увидя, мог-
ла б сообразить, осадить себя и остановить. Значит, сила никогда не слепа, но
умна и духовна. Слепа ж инерция — бессилие, материя.
«Происхождение приложенной силы может быть различное: от удара, от
давления, от центростремительной силы» (стр. 26).
Удар —сход отделенного, предполагает ^пространство и воздух. Это тол-
чок. И если завод мира Богом в акте творения трактуется как первотолчок,
то значит приход силы со стороны, перейдя нейтральную зону некоего небы-
тия и вакуум. То же и по современным теориям вселенной, расширяющейся от
первоначального взрыва. Удар — не напор: напор — инерция, удар — сила.
Давление — есть уже вцепленность неотъемлемого, единоборство: без воз-
духа и прокладки небытия: это бытие на бытие, наиболее тупое усилие, гнет и
пресс. Ибо для толчка и удара нужны зоркие глаза, чтоб средь пространств пус-
тых узреть комок вещества материи, достойный приложения силы. А давление —
безглазое дело: тут только выдерживай вектор-направление — и все тут.
Но оба эти рода привхождения силы суть внешние. Мистерия ж силы — это
центростремительность. И ей посвящены последующие определения Ньютона.
103
«Определение V. Центростремительная сила есть та, с которою тела к не-
которой точке, как к центру, отовсюду притягиваются, гонятся или как бы
то ни было стремятся» (стр. 26).
Мистерия этой силы в том, что она есть не приход, как удар и давление,
но вызывает приход к себе, а сама, пребывая в точке, неподвижна, т. е. есть
как бы сон и материя. Да, здесь сила перенимает на себя то, что предполага-
лось врожденным свойствами материи — притяжение, тяготение, привлека-
тельность, магнит: женщина недвижна, а к ней притягиваются мужские тела:
«отовсюду притягиваются, гонятся...»
Итак, центростремительная сила есть материя в силе, так же как инерция
(врожденная сила) есть сила в материи — т. е. приписание ей атрибута силы.
Так разворачивается у Ньютона диалектика бытия-небытия. Если сила есть
некое «да», бытие, то материя — небытие, «нет». Но способность материи
отказывать, сопротивляться уже выступает в аспекте силы как некое бытие
небытия — бессилие, инерция. А теперь центростремительная сила выступа-
ет как недвижная сила, небытие бытия: сила, свободная доселе витать в про-
странстве, как Воля и свобода, — здесь представляется пребывающей в неко-
ей точке (центре) — т. е. почти в теле (ибо точка — абстракция тела).
И дальнейшее исследование центростремительной силы есть у Ньютона
иаковлево единоборство с материей — осилить ее, Землю, массу всякую —
т. е. подставить вместо ее свойств и качеств — количества и векторы силы,
дематериализовать = динамизировать: вместо вещества — вес, вместо мас-
сы — энергия, воля, могущество.
Центростремительная сила и есть образ могущества: она не делает, но
может, и оттого за нее делают другие.
Вперяясь в центростремительную силу, Ньютон (осознанно или неосоз-
нанно — не знаю) в ту же точку умом вперяется, что и Аристотель, мысля о
Перводвигателе и представляя его, по-эллински, прекрасной статуей (= жен-
ское), которая сама недвижна, но красотой своей производит в окружающих
существах движение к ней: движутся они, статуя ж недвижна, но это и позво-
ляет Перводвигателю быть Перводвигателем, ибо, движась сам, он уже был
бы заведенным и уже в лучшем случае Втородвижителем.
Через Центростремительную силу — вход в шар, цикл и круг, т. е. в то,
что образом самодовлеющей матери(и) и гонии было: заменить можно их те-
перь на силу и — ургию. Показатель, что во всех своих коловращениях, столь
угнетавших Экклезиаста тупой непреложностью, вещество мира, материя —
лишь исполнительница воли и действия сил, лишь видная скорлупа и гипс при
прячущемся Двигателе и художнике.
Подобно и у Бэньяна: камин милосердия и добрых дел у стены горит, воз-
ле стоит Диавол и брызгает водой — загасить, а очаг пуще разгорается. Тай-
на же в том, что за стеной стоит Христос и подливает масло в огонь.
Итак, и Ньютоном, и Бэньяном сходный архетип движет — так располо-
жить свои выкладки: у одного — этико-религиозные, у другого — космогра-
фические.
104
Явна здесь охота Отцом заменить Матерь (подобно как на уровне гонии и
матриархата везде мифы о матери, которая сама производит себе сына-мужа,
как Гея — Урана):
«Такова (центростремительна — Г. Г.) сила тяжести, под действием кото-
рой тела стремятся к центру Земли» (к лону ее, к матке и могиле, — и вот
мысль здесь гнет к тому, чтоб отменить смерть-рождение, преосмыслив их
как волю и силу, т. е. духовное нечто. И в этом Ньютон = Христос, тоже Но-
вый Завет с космосом утверждает: «последний враг да истребится — смерть»
= да не будет в мире отчуждения, ничего кроме силы: чтоб сила везде при
себе была);
«магнитная сила, которою железо притягивается к магниту» (тоже не слу-
чайно, что именно англичанин Джильберт в 1600 г. трактат «О Магните» со-
чинил. «Магнит» — от magna, большая, эпитет великой Федоры материи —
есть омужествление ее, возведение массы к силе: масса не причем — тупа, а
сквозь нее, ее игнорируя, проницают лучи сил)
«и та сила, каковою бы она ни была»,
Важная метафизическая оговорка: Ньютон совершенно принципиально от-
казывается выяснять природу сил — ибо это было бы как раз вдаться в рас-
суждения на угодной материи почве — гонии: природа сил — и тут натекли бы
незаметно, откуда ни возьмись, «субстанции», «идеи» — и весь женский аппа-
рат мышления* **. Потому он остается в присущем силе вопросе: как (действу-
ет)?, а не в ядовито-эгоистично подсовываемом материей вопросе «что?» —
ибо это есть по сути вопрос о веществе, о теле, о предмете — и незаметно втя-
гивает в рассуждение по дихотомии: субъект-объект, содержание-форма и т.-
д., где матерь(я) ведет. Ибо вопрос «что?» есть вопрос о материи (вопроса,
спора, вещи, идеи), о наполнении. А полнота — опять из ее ж оперы.
«которою планеты постоянно отклоняются от прямолинейного движения
и вынуждаются обращаться по кривым линиям» (стр. 26).
Вот, совершенно согласно с тем, что в Определении III бессилию ( = инер-
ции) материи врождалось свойство прямой линии (т. е. атрибут и вектор силы
и—ургии придавался), так и центростремительной силе (которая есть узур-
пация отцом-силой свойств матери(и), под нее самоподстановка) придается
лукавость, власть производить вращательное движение, кривизну, — то, что
присуще материи, женскому.
И далее, иллюстрируя эту силу камнем на праще, ядром из пушки с горы,
Луной на орбите вокруг Земли, Ньютон выносит силу из вещества Земли в
воздух, все выше, в пространство, т. е. как бы отдирает силу тяготения от
власти Земли, от образа этой силы как веса и связанного с ним вещества — и
вот уже она парит в воздухе вселенной, дематериализованная рука**. На этом
только пути, лишь обессиливая материю и Землю, смог ум вынести тяжесть
* Ишь, как мой антифеминистский пафос и в анализе Ньютона мною движет!
** Понимаю сейчас, далее образовавшись в физике, какой прямой отсюда путь к пред-
ставлению сил гравитационного и электромагнитного полей как просто разного рода кри-
визн и геометрий пространства-времени в общей теории относительности. — 1 .XI.77.
105
за скобки Земли в воздух и в ночь и абстрагировать ее до всемирного тяготения,
действующего в бесплотных пространствах, удерживая и управляя планетами и
светилами. Теперь толща этой силы — не Земля и материя, а ночное небо.
Подобно этому и в своих математических выкладках дальше (Лемма X,
первой части) он неким рывком от геометрии переходит к представлению дви-
жений во времени, и скромные мирные чертежи касательных и квадратуры
оказываются выброшенными в воздух измерять движение миров в простран-
стве, и площадь под кривой представляет квадрат времени. И вместо геомет-
рии (= землемерия) силомерие и даже силовременье (ибо метр — тоже от от-
резка линейно-зрительного образа), биение сил, пульсация (и у Байрона все
heart (сердце) да heart, как heath — очаг и тепло. Heart и есть эта точка-ис-
точник центростремительной силы). Силовременье есть духовременье — вот
«пространство» и «арена» предстоящего действия драмы «Начал».
И главная в ней коллизия — между силой и образом, фигурой (формой,
орбитой) в которой сила застывает, становится представима и уловима. Вот
как эта коллизия на персонаже Луны конкретизируется:
«... Без такой силы Луна не могла бы удерживаться на своей орбите (орби-
та, круг, ею образуемый, т. е. явление фигурно-телесного порядка, есть лицо
силы — Г. Г.). Если бы эта сила была меньше соответствующей этой орбите,
то она отклоняла бы Луну от прямолинейного пути (ее страстей и натуры,
куда природа и склад человека его влечет — ср. Шекспир. — Г.Г.) недоста-
точно (и он, расходившись, вышел бы из мира Воли, смыслов и духа, поддав-
шись напору инерции натуры своей — и вышел бы из ситуации — Г.Г.), а
если больше, то отклонила бы ее более, чем следует, и приблизила бы ее от
орбиты к Земле (= шмякнула б о Землю и расплющились бы обе, как если
натура у человека слаба, а сила и чужая воля его гнет, — он неинтересен,
бессюжетен. Так что и Предопределению, и Необходимости — если их пред-
ставить как ипостаси силы, нужны страсть и свобода воли и интересов инди-
вида, чтоб он кровь с молоком по естеству был — Г.Г.). Следовательно, надо,
чтобы эта сила была в точности надлежащей величины. Дело математиков
(= драматургов Вселенной — Г. Г.) найти такую силу, которая в точности
удерживала бы заданное тело в движении по заданной орбите с данной скоро-
стью, и наоборот, найти тот криволинейный путь, на который заданною си-
лою будет отклонено тело, вышедшее из заданного места с заданною скорос-
тью» (стр. 27).
Вот какие перипетии ожидают нас: сила ищется по орбите, иль орбита по
силе — вот пара во Эросе, во Двоице.
Переваливаем в Новый год
По радио — предновогодняя передача для детей: «Отдых — дело серьез-
ное». Вот Россия, русский Логос: чтоб нечто представить как хорошее и дос-
тойное, ему надо придать аспект официального, оказенить. Нет чтоб сказать:
«Серьезность — дело веселое» — как это я чувствую: что мышление — дело
106
веселое, а с Платоном и Кантом и Декартом — в сферу легкомыслия выно-
сишься, где легко и прозрачно мыслится.
Нет, наука, по нашим, должна быть делом чопорным, и чем скучнее —тем
научнее.
Ск-ука = на-ука. Потому именно мой жанр веселого мышления есть нож
и величайшее оскорбление казенному слову и мысли: «Вензеля!»
Да, ведь и Ницше тоже понимал «веселую науку».
Здесь и «Смех — дело серьезное» — такая книга есть (Д. Николаев).
(На лыжах). Кружево — искусство зимы. И кружевницы — снегурочки.
Новогоднее настроение подсказывает и веселое кощунство: а почему бы
прах (отца) не превратить в пух (= пальто жене)?
Вот и вышло по пословице: «Ради красного словца не пожалеет и родно-
го отца».
Переслали мне из издательства «Просвещение» письмо моего читателя
из Омска. Любопытно его восприятие моего стиля мыслить:
«Комитет по печати при Совете Министров РСФСР Издательство «ПРО-
СВЕЩЕНИЕ» 16.XII-1970 г.
Уважаемый Георгий Дмитриевич!
Направляем Вам письмо Звягинцева Владимира Филипповича.
Мл. редактор — Н. Евстигнеева
г. Москва
3-й проезд Марьиной Рощи, дом 41 Издательство «Просвещение»
г. Омск, Звягинцев В. Ф.
Т. Гачев, я с очень большой пользой для себя прочитал книгу «Содержа-
тельность художественных форм». Вы с большой правдивостью даете анализ
содержанию жизни как таковой. Для меня литература и театр открылись но-
выми гранями.
То, что раньше я улавливал интуитивно, открылось своим содержанием
наяву. Содержащийся в книге материал требует непрерывно своих раздумий,
сравнения своих мыслей с вашими. Вы не заставляете тупо верить всему о
чем пишите, а плавно водите чужую мысль, давая ей свободу узнавать новое,
полезное для себя. По существу Вы ввели меня в потусторонний мир. Спаси-
бо за книгу! Она стоит благодарности.*
Звягинцев В. Ф.»
О возделывании души и вещества
29.XIL70. Вышел с утра под небо — и Податель благ подал мысли.
— Что за зима! Снегу нет, туман в морозе — голо. Продырявили атмос-
феру — материнскую оболочку, матку, окутывавшую нашу землю, как
плод, — и вот голы мы, очутились до времени (а, может, как раз сроки сейчас
апокалиптические исполняются?) во вселенной. Бабка Дуня: «Нешто даром
это пройти может, что все небо ракетами пропуляли, изрешетили?» — вот и
* Спасибо и тебе за понимание неотмирности духа. — 1 .IV.79.
107
нарушилась естественная жизнь не на земле только, но уж и на небе, во влаго-
воздухе.
И вот люди — чудные, право! Забыли совершенно, что есть такой ток ак-
тивности, как духовная работа — над своей душой, ее обтесывать, над мыс-
лью. Вот бы у индусов поучиться: уж издавна живут средь кишения тел, в
«демографическом взрыве» — и не мешают ни природе, ни соседним людям
каждый. А тут, в Европе, привыкли переделывать вещество природы в окре-
стном недоброжелательном космосе холода и бесплодия — так ведь это в на-
чале надо было так, когда обживали. А сейчас-то что переть на природу с
ножом? Ведь уж так разуютно устроились в квартирах с газом и с отоплени-
ем! Остановитесь. Так нет, накопив грандиозную привычку к труду и переде-
лыванию, — в инерции с огромным напором воздвигаются уже на небо, его
переделывать, — и не в одной только точке, как когда Вавилонский столп
строили, а тотально и отовсюду.
И все на материю, на вещество походом: в веществе трудиться, в матери-
альной форме — измучили Матерь — уж так ее переналадили, мужики, — ду-
ховные, а дух забыли, матери отдали, себе не оставили.
А ведь если в людях силушка по жилушкам переливается, так возобрати
ее на себя: душа ведь в тебе тоже женское, анима, — вот ты ее духом мужс-
ким и пестуй, а то что все матерь — природу кропошить («крошить», «копо-
шиться», «кропотливо», — все в этом слове)?
Ну да: природа — материя духа, а душа — жена? Или сестра? Довольно в
детстве духу пребывать — все в подоле у матери возиться! Пора переходить
к мужеству и иметь отношения не с матерью, а с женой, с супругой. А душа и
есть супруга духа в ярме тела, в упряжи воплощенного бытия: оба из рассеян-
ного сюда нисполаны. Потому недаром в любовном стремлении ищут душу
(дух) единственную предназначенную, с которой вместе слетели и пристало
труд жизни нести. Ну да: браки заключаются на небесах: там, до воплощения,
дух и душа резвились вместе в детстве в рассеянном бытии. Когда ж стали
сгущать, — то порознь каждую (каждого) отелеснивать — уже в разности
полов: как дух и душа, тогда как в рассеянном бытии они витали андрогинно;
и когда шмякнули о землю и они в травме, ударе (вот он «Первотолчок» и
сотворение мира в индивидуальной истории каждого существа!) и обрыве
рождения — вывалились на землю и на свет, то, пока очухаются к юности,
тогда и созреют к воспоминанию заключенного брака (так что в «Метели»
Пушкина этот же архетип в подспуде: каждый чувствует себя уже обручен-
ным — до времени и когда в беспамятстве) и отправляются на поиски голу-
бого цветка.
И обо всей этой арене работы — забыли в Европе! А видят только мате-
рию и себя в теле, и умеют только веществом вещество выделывать — так-
то и приходят к тому, что матерь земля восчувствует себя переутружденной
и изнасилованной и очередной раз взмолится небу наслать на людей — кле-
щей — скорпионов, в нее вцепившихся, — мор или войну (таковы причины
войн, по Гесиоду и другим древним).
108
Да, люди сами в слепоте духовной, не видя, что свою энергию работящую
можно переключить в дух, на себя оборотиться, а от природы отворотиться и
перестать ее истязать, мать, и вспомнить о заброшенной, покинутой жене —
Пенелопе — душе, — люди, умножая и колошматя вещество, воздвигая Пе-
лион на Оссу, изрешечивая небо, — сами ускоренно идут на короткое замы-
кание с небом — и тем или погибель им, или, напротив, это-то и нужно небу и
вселенной — и они на то духовно ослепляют людей, чтобы, изувеча Землю,
сделать на ней жизнь людям невозможной, и вытянуть их (чрез вакуум и вле-
чение в космос) с их трудом, энергией и умом — в мировое пространство на
некие космотворческие дела?..
И Землю просто Вселенная приносит в жертву, как лабораторию и детс-
кое место для выводка людей?
И в самом деле, недаром ведь материально-научная работа с числами и
веществом (техника) доставляет такое питание духу и покой душе. Вот у
меня этого нет — и как я мучусь, ведя-то духовную работу по выделыванию
души своей! Так что тупость душевная нынешних технарей и работяг — мо-
жет, есть как раз умиротворение души, спокойной от причастности к суще-
ственному делу, к делу в Абсолюте.
Вот я начал с утра с удивления, что и невдомек людям, большинству ныне,
что бывает такая вещь, как духовная работа — не умственная, а именно ду-
ховная, с душой связанная, — и тупы к ней и к тем, кто ее делают, и не видят
смысла. И вот все совершенствуют уют: мало комнаты — квартира, мало
квартиры — машина, мало хлеба с маслом — торт с колбасой — и жрут, и
одеваются, тяжелеют, набивают потрох свой, как колбасу. А куда? Ведь даже
вредно: язвы, инфаркты — от тяжести на сердце. А тяжесть от чего? От того,
что не приспособлено оно только телесное существо обслуживать: кровь на
желудок, мозг и мышцы — все гонять, — но и на душу, легкие, чтоб легко
дышалось в чистоте и совести. А этот пласт задавлен тяжестью кровяно-же-
лудочной: ожирение сердца и есть инфаркт.
А враг жиру — воздух, ветер, — тогда «легко на сердце от песни весе-
лой». А песня — это душа. Сердце есть центр не только тела, но и души. Не-
даром все чувства в сердце помещают и находят. И от отрицательных эмо-
ций погибает тело — и жизнь.
А теперь и душу как тело лечат — как «психику» ее понимая. Если «пси-
хея» есть душа как залог неба в нас, залив рассеянного бытия в духе, то пси-
хика есть душа как материя и земля, как совокупность отправлений и реак-
ций на тело и его жизнь.
И ходят к сердечникам и к психиатрам (а врачи точно заменили духовни-
ков-исповедников и священников — попов) — вместо того, чтобы помолить-
ся. А ведь сказав: Господи! — сразу сколько черни из себя выпускаешь, а душа
как крылья, легкость в этом вдохе- выдохе обретает. А «Господи, помилуй!» —
уже и благодать — милость — елей — животворящий получаешь в очищен-
ную на выдохе словом «Господи!» каморку души — уже вода в ней живая: см.
у Бэньяна, душа — каморка в пыли. А вот уже орошенная водой — верой. Ну
да: умственное копание в душе — только веником поднимает пыль и совсем
109
задохнешься: такова рефлексия и психиатрия. А вот когда в душе является
некое устремление — это уже строительство души, психосинтез — любовь к
духовной реальности, к ней влечение. И тут даже не столь важен вид этой
духовной реальности: один — за идею, другой — за науку, третий — за счас-
тье людей, четвертый — за Бога, — дорого, что возникает ощущение присут-
ствия духовной реальности — именно как реальности, наряду с материаль-
ной реальностью. И тут уж создается почва для спора их, кто перетянет.
А так ведь, ныне, и спора нет и не возникает: настолько повально убежде-
ны, что духовной реальности в принципе не бывает, что духовное есть толь-
ко идеальность, видимость (ид-ея — эй-дос, вид), а значит, призрак, иллюзия.
А реальность только одна — материя, вещество. Вот и утопают, задыхаются
(без подачи-то воз-духа) — в городах=клетях своих, для задушения взаимно-
го камерах и околотках созданных.
Воистину: «Злодействы землю потрясают,
Неправда зыблет небеса»
(Державин. Переложение псалма).
И все же остается открытым вопрос о назначении всего этого душевного
потупления: ведь Бог (Целое) для своих целей и частным злом умеет пользо-
ваться ко благу Целого. Так что не сужу и умолкаю. Не могу рекомендовать
духовную работу — как дело для всех — и тем отвлечь их от технико-косми-
ческой работы, которая, может, имеет сверхлюдское назначение, и я, печась о
душе, может, выступил бы как соблазнитель: отворотив массы людей от ис-
полнения долга и материального дела, к которому они призваны Целым. Це-
лое-то уж душу не даст в обиду, и не мне, слабому человеку, о ней заботить-
ся. Души во вселенной эвона сколько: взгляни на ночное небо — то все Миро-
вая душа, ее толща; а какие крапинки вещества в ней — тела-то как мало в
мире! Так что тело и плоть, может, Целому в Целом угоднее — их развитие —
чем душа, и душой поэтому оно может жертвовать в той части вселенной (на
Земле), где затеялось сугубо телесно-материальное родоначалие, что чрева-
то большим овеществлением Космоса и ему угодно.
Так что недаром в Бхагавадгите:
«Знающий да не смущает незнающего», ибо и путем кармы, т. е. действия,
Высшее достигается, а также потому, что мы «частично знаем, частично по-
знаем» (ап. Павел).
Так что действуй, погрузив ум и душу в Высший Атман, — работай те-
лом и мозгом, пусть вертится Пракрити, не препятствуй карме уплотняться,
ибо она не твоя, а чрез тебя, сквозь, создавай машины и формулы, — но не
желай плодов дел, ибо ты их знать не можешь, целей конечных; не привязы-
вайся к результатам дел, а будь на привязи у Высшего Атмана, его вожжой и
браздой в мире дел. Желание твое чтоб было там — и, раз там, в Целом,
значит, удовлетворенное и угасло.
Но Гегель: «без страсти не делается ничего истинно великого». Ну да —
здесь «великое» есть магическое понятие и ценность — тот плод, ради кото-
рого, его желая, привязываются к делу. На Востоке же малое и слабое по-
чтеннейше, и при них — бесстрастие.
110
Но страсть есть огонь; а разогрев из сердца нужен в хладном космосе Се-
вера и Европы Запада, где солнце западает, значит, — косы его лучи, не жгу-
чи, не теплы, не величественны, а духовны почти. Так что страсть — раджас
и стремление к великому здесь нужны как стартер и завод и движущая сила.
Но сейчас уже завод кончился — ибо к Великому не стремятся, его не
чуют, — а действует уже приведенная в прямолинейное движение огромная
масса людей, машин, техники, городов, наук. И это уже — не сила, а бесси-
лие (инерция)* и неуправляемость. Так что сила современной цивилизации и
индустрии кажущаяся: это напор масс, приведенных некогда в движение си-
лами духа. Напор часто принимается за силу — ибо давит страшно. Но это
труп — мертвое вещество, что по прекращении действия силы и воли (= сво-
боды : недаром воля есть и свобода, и мощь) продолжает инерционно (бес-
сильно) двигаться в заданном векторе.
Вчера опять навалился на меня вечером Тамас — от разговора с другом
Бочаровым, и нечего нам говорить, прервались связи, задушили их, и вот го-
лость и холод ощутил прикосновения ледяного открытого пространства.
Единственная защита от тамаса — детка Светка. Она и по раджасу мне
(любовь-страсть) соединена, и сама есть тьмать, женское, т. е. сама есть та-
мас-матьма, и с ней слившись, имею как бы прививку и иммунитет к огромно-
му Тамасу вокруг: жертву ему отдал... И она — как барьер на пути Тама-
са — Фантомаса: отбитель его, моя обитель.
И Света она = саттва
Так что универсум мне гун всех трех в ней.
Есть душевная реальность
30.XIL70. И вот чем сегодня небо осенило — в продолжение вчерашнего:
если вчера духовная реальность подтвердилась, то сегодня, может, впервые в
жизни совершенно отчетливо увидел, что есть еще и равно царствует в бы-
тии третья — душевная (психическая) реальность: ею мы живем, спасаемся
от страха смерти.
Ну да: малые, зная конец своего тела, железный закон материальной ре-
альности, мы воспаряем, убегая от него, в вечность и твердь духа. Но там —
безликое марево, нет «я», все растопились, и нет утешения сердцу (середина),
хотя высь (голова, ум, дух) находит себя там дома — в возвышенном, в Вы-
сочайшем Атмане, бесконечном.
Но откуда пустота и хлад вокруг сердца — мне, который в Духе? И та-
мас одолевает особенно меж рождественских и новогодних праздников, когда
люди по домам, с детьми, в тепле, в свое малое гнездышко забиваются, по-
здравляют, радуются с Новым годом! — а ведь на год ближе к смерти. И все
равно радость, умиление от взаимной любовной и дружеской поддержки, ку-
* Вот ведь: уже чтение Ньютона впрок пошло: сказываться начинает и в метафизике
моей, —1.1 V.79.
111
пель тепла душевного — та плазма питательная, которая сотворяет чудо: и
малявкам средь двух паскалевых бездн, от которых плоть и ум холодеют, —
дает силу веселиться, жить, хотеть, любить — т. е. все это бессмысленное (с
точки зрения и материи — смерти, и духа — вечности) делать?
А потому, что эти заботы, волнения, суета — создают волны и сюжеты
душевного моря, что омывает жизнь именно людей, человечества. И здесь
уже нет Космоса (и сочувствия с деревом и облаком — как в пантеизме, гило-
зоизме), ни Бога — Духа абстрактного, — но есть ближний, малый, любовь.
Вот он закон Христа: Бог есть любовь, и кто добро сделал одному из малых
сих, тот Меня пригрел.
Но и это не совсем то, ибо уводит акт любви и душевного тепла от этого
человека, переводя его и растопляя в услугу Сыну Человеческому... Кстати,
понял: именно ради утверждения душевной реальности Сын Божий (аспект
Космоса) Бог-Слово (аспект Логоса-Духа) воплотился и наименовался как
Сын Человеческий: аспект Души — и не Мировой, ибо это опять был бы уход
в Космос и его точка зрения, — а именно Души Человечества...нет! — Чело-
века... нет! — человека, нет! — тебя. Да: это лицо второе (во Боге: Ты), тогда
как Я — аспект Духа, Он — аспект материального, объективного бытия.
Итак (аж до слез я сейчас в покаянии — ибо великий я тупица был насчет
душевной реальности, пренебрегал ею ради Духа — и изолировался от людей
и полагал мало достойным делом мелкие «суетливые» заботы о них, мелкие
акты тела: спросить о здоровье, как дела, поздравить с праздником — о, ту-
пой чистоплюй! — плачь, сволочь! — так и — ...)
Итак, каждый должен питать душевную реальность. Ибо все остальные
без нас, людей, просуществуют: и Космос, и Дух-Логос-Разум бытия. Но эта —
из наших истечений сердца свою ткань образует: из сочувствия, сострада-
ния, жалости, симпатии, и из просто доброты и из усилия жертвы.
И это самая метафизическая и таинственная из трех реальностей (Мате-
рии, Духа, Души). Ибо материальная — очевидна, духовная — умозренна,
рассуждаема и доказуема. И все они — великие. А эта — маленькая, с точку
сердца, глупая, безнадежная, бессмысленная: ведь все равно все умрем и ни-
чего не будет, никого из нас. И тем не менее вокруг нас плещется это поле
любви как силовое поле человечества и из века и до века, от матери первой
до последнего дитяти: мы в его волнах всю жизнь плаваем, омываемся и мо-
жем жить, зная, что умрем. Мы это знаем, умом, но сердце не с умом, а с
морем этим прямо сообщается и радуется, плещась, и веселится, не дает себя
подавить доводам рефлексии. Оно волнуется, сердце и душа: «жизнь для вол-
ненья нам дана» (Баратынский), а неживые — «покойники».
И вот у нас со Св. — слишком большую власть возымели реальности
Материи (что умрем) и Духа (что без нас), и открыты мы метафизическому
простору и не образуем ему меж собой бастион жизни душевной, чей эле-
мент: дом, гнездо, дитя, любовь и забота мелкая друг о друге. Слишком опуще-
ны наши провода и поводья, слишком поддаемся чувству бессмысленности
всех дел и сует и затей и предприятий. И впустили слишком много жестоко-
112
го холода в дом и души. Я спасаюсь — в запоях умозрений, она — в женс-
ком чувстве метафизической бесприютности.
Не жизнестроители мы оказались, но пособники энтропии: бесструктурна
жизнь наша, не создаем гнезда. А именно гнездо — колыбель душевного бы-
тия, его элемент, утлая, но ладья по морю душевному — ибо и все тут утлые...
И когда вот вчера почувствовала она, что бессмысленно забралась на
работу в военный институт иностранных языков, на службу и убиение, — и я
вдруг всей кожей и мясом ощутил, что в ней будут меня дубить и кокошить, и
вот она увядать будет (гляжу на лицо) — и разрушаться, а мы, я, и не подума-
ли раньше, чтобы более сносную работу подыскать, — весь вечер и ночь, и
сейчас, когда уже ушла, — чувствую, что дитя свое дал забрить во солдаты. А
она — ressentiment: что более старый, должный бы быть мудрым и поопытнее,
papa — ее не уберег, а сгубляет.
И если раньше во мне было в подспуде к ней отношение единооборства:
кто кого скорее укокошит — и она и я радовались, когда другой разрушался,
слабел, — то вчера впервые почувствовал, что я хочу, чтобы она продлилась и
независимо от меня. Хотя, пожалуй, это еще не точно, этого еще нет — а вот
что она просто родная моя плоть и душа, что это я, что это — ты, что сердце
мое отросток в ней пустило и там тоже кровообращается, и сращенность двух
существований... А действия мои и ее шли — были еще по инерции парал-
лельно идущего существования двух особей и двух линий, когда есть «я» и
«он» (она), а «ты» — лишь оборот речи в диалоге языка. А оказалось, что «ты»
поглубже: наросла артерия от сердца к сердцу, и от легких к легким капилляр,
и от апендикса к апендиксу, от пяты к пяте нерв.
То же и с друзьями. Позавчера отчего на меня Тамас навалился вече-
ром? Позвонил Б. У., как регулярно звоню перед вторником справиться: будет
ли назавтра сектор? И узнав, что нет, молчание: чуем, что искусственно нам
говорить, и с облегчением вешаем трубку.
Но это облегчение тут же навалилось страшной тяжестью: дойти до того,
что с человеком, с которым уж 30 лет, — и нечего нам говорить? Это значит:
до такого ожесточения дошел я в своем прямолинейном шествии в Дух, что
всех отринул — и ожесточил. Да, ожесточил я и приятелей своих, своим абсо-
лютным служением: мы, значит, говно, мы — приноравливаемся как-то, а он
сверхчеловек! И уж чую волны зависти вокруг сердца и особенно Б. — уж
не Сальери ли?
Ведь да: он уж до такого изощренного совершенства дошел в формаль-
ных разъятиях литературы. И прячется за Бердяева: что прежде писали —
мыслили прямо «что», а мы (нам осталось лишь) «о чем», и в Бахтине —
патрона зрит, который сумел «что» сказать через «о чем». А я — не мудря
живу и трублю «что» в жизнемышлении. И легко и весело. У него ж — уче-
но — строжайше, чопорно. И вижу, как сгорает он, подобно Ивану Карамазову,
в корчах геенны завистью — бес утонченный, упырь серый, слабодушный.
Так я думал, исходя из духовной реальности и себя прежде всего ее адеп-
том и причастником чуя. А вот вчера столкнулся с ним на Кузнецком (вот
чудо — он поразился: в Москве свести!), и было мягко и тепло. Я с толщей
книг из библиотеки шел, он шампанское искал подарить. И опять чую брата
по жизни. И торопись, не растеряй... И спрашиваю о Серго: что у него? — и
остатки порванной ткани душевной вокруг своей жизни — порванные или
ослабевшие нити спеши связать и подкрепить.
113
Сейчас вот пойду к Димке* — елку искать, ставить, в школу его переоп-
ределять. К матери — моей, его бабушке, съездим — отвезем подарок. Но-
вый год — у соседей Д. и Г. Первого — на день рождения к С. Л. Там,
может, и Б. — ы. будут и подкрепимся...
А Второго поеду к Настеньке в Дубну**.
Берте — тоже варенье принесу, Димке — подарочек книжный. Ладно.
Письма надо, поздравления понаписать, разослать. Эх — ты! Не подумал
раньше... Ведь как дорого именно накануне Нового Года это получить! А твои
дойдут лишь после, когда душа уже минует разогрев и отпуск сердца — и он
пройдет у людей без твоего причастия и образа...
30.XII.70 (продолж.). Шел к Диме, купил три палки на одну елку и по пути
думал дальше.
Значит, воистину «последний враг истребится — смерть» — не чрез Дух
Святой и не Матерью, которая и есть смерть-могила-рождение по сути, — но
именно Любовью. Любовь восцарствует в людях — и люди почувствуют
душевную реальность, которую они любовью друг к другу совместно как
братья творят, как абсолютную твердь ее (а не Материю, которая — смерть,
и не Дух, который — вечность): тогда именно Жизнь утвердится — просто,
без надобности возвышающего эпитета «Вечная».
Так что смерть недаром побеждается не Богом, не Духом, а Сыном Чело-
веческим, чья Любовь попрала смерть смертью.
Так вот метафизическое назначение Любви, которая сильнее смерти!
Но до любви и душевной реальности от тела и телесно-материальной жиз-
ни, быть может, ближе чем от бытия в Духе Святом. Вот почему простые
люди, живя не мудря, в суете, заботах и волнениях, — и вытыкают своим су-
ществованием плазму душевности и любви. И чем более человечно живут,
чем более человек: ближний, родной, сосед — заслоняет им даже Бога и Дух, —
тем более крепкой учреждают психическую реальность. Вот почему мои бол-
гары так тупы к Богу: не нужен он им, ибо они все — в быту и в душевности,
в непрерывно поддерживаемом огне — очаге человеческих друг о друге ин-
тересов, забот и услуг. Им этой реальности хватает, чтоб преодолеть страх
смерти, и нет им нужды в абстрактном Духе — Боге, чем мне средь пустот
надо себя осенить и примкнуть.
Так что метафизическая правда есть в том, что ты оскорблял (из Духа
глядя) наименованием: «Лжизнь». И не высоко — мерствуй, не высокомерни-
чай, а то сумерничать тебе вечно.
Но раз психореальность столь же увесиста в человеческом бытии, как
Материя и Дух, — то твое понятие Космологос, которым ты орудовал, по-
стигая национальные образы мира, должно дополниться этой ипостасью и
стать:
* Сын в первой семье: 11 лет ему тогда. Берта — первая жена. — 1 .IV.79.
** Наша со Светланой дочь росла тогда у Светланиных родителей в Дубне. 1 .IV.79.
114
Психокосмологос
Кстати, как раз Англия, которую ты перешел исследовать, именно этот
аспект душевной жизни и чувствует остро и разрабатывает: культ рожде-
ственской феерии, любовь меж людей, Санта Клаус, подарки детям — все это
мистерия душевности как реальности: сказки и happy end* — это как раз ре-
альная победа над дурным концом: смертью — через любовь. Поэтому так
чутки там к мнимому теплу: лицемерие и чопорность...
И за счет необходимого выпячивания душевной реальности, в Англии усы-
хает реальность духовная: мало им говорит Бог как отвлеченный Логос и
дух. Бог — всегда тут привлеченный: в заботе и тепле к людям, страстно за-
интересованный в людях бог, а не холодный созерцатель — теоретик — олим-
пиец эллинов или эллинизированного Евангелия от Иоанна.
Ну да: эллины-то как раз не знали этой душевной реальности любви и
заботы (как ее зато знали и знают иудеи!) Сократ — сколь холоден и "бесчело-
вечен, бездушен в своей логистике о справедливости и идеях! То же и Пла-
тон— эрос в нем холодный, духовный свет. То же и Мировая душа Плотина
и гностиков: растопление все это человека, малых сих, в Великом.
А вот христианство именно утверждение малой души слабого человека
возвестило: что вот точка, опора и исток Абсолюта и ему кормление! Так что
именно за малых сих в их малости, тщедушности и бренности, а не за Велико-
го Бога (идею, Логос) надо полагать душу и жизнь.
Поэтому в Английской поэзии постоянно тема: друг, враг, ложный друг,
Яго-Отелло. Таких сюжетов нет в эллинстве: там Орест-Пилад — просто идея,
идеал дружбы, ипостась Диоскуров светлых. Там свет Логоса достаточен для
жизни и не нужны особые силы и выработки душевного тепла. И Сократ —
холоден: как он отринул жену и детей (см. «Критон» и «Федон»)!
В Англии каждое сердце — как шахта и штольня, где добыча душевной
реальности идет.
В России, по холоду-то, надо бы душевного тепла и сердечности... И есть
она и разлита, как общая потенция и стихия. Но нет ее как тепла и заботы
именно к этому человеку — его пригреть (как в иудействе и у малых нацме-
нов взаимозабота: русский всегда этому дивуется в других народах; о себе
же: «а русский? — Хоть подыхай рядом, — нет дела, все равно»).
Здесь душевность вообще, как опьянение доброты, но совсем не видя, к
кому относится: это — все равно.
В Англии — стихотворение читал, где бывшие друзья, расщепившись, те-
перь торчат как две скалы, разделенные озером.
Т. е. душевная реальность — источник Космотворения. И непрерывны там
сравнения лица, что от страстей — как изрезано ливнями: Лэди Дедлок в «Хо-
лодном доме» Диккенса; байроновские герои — это не просто черта роман-
тизма, но именно метафизика душевной жизни, которая преобразует физику
(и Лафатер там популярен был...).
* «Счастливый конец» — англ.
115
И у Шекспира страсти людские имеют космообразующее значение (ср.
«Король Лир», «Макбет»), Это не просто красноречие: когда герой изливаясь
в страстной речи, сравнивает свои душевные движения с силами природы:
громы, ливни, грозы и т. д. Это результат сращенности там Природы, Мате-
рии — не столько с Духом — Светом — Логосом, сколько с Душой, Сердцем,
Чувством. Отсюда и чувствительность и сентиментализм здесь искренний, а
не рассудочно красующийся, как во Франции.
И холодный высокий Дух и Светлый Логос — безусловно, оскорбитель-
ны для сердца и душевной реальности, и потому в России не чтут ум ума, но
ум сердца.
И потому в Институте, в секторе своем, я и Мильдон = Гелиос-Аполлон*
оскорбительны людям, приятелям. Ибо слишком чтим Дух и Истину — и не
понимаем сердечность и дружбу и человечность, за которые и Истину по-
прать не стыдно.
Так что как есть ноосфера наряду с атмосферой и биосферой — так есть и
психосфера. Только это уже нелепо представлять в образе Сфероса, который
есть телесно-логосная совершенная фигура. Это не оболочка, а источник, ключ,
родник: сердце — его образ (пронзенное стрелой и кровоточащее тоже). Ко-
нечно, его образ — Христос распятый на кресте: крест (сердце, пронзенное
стрелой, — тоже крест-накрест), а не шар: покойный, совершенный, эгоисти-
ческий!...
Крест есть фигура — антишар: скелет, гол, угловат, весь не совершен-
ство, но вопрос и вопияние. Уродливо это, неэстетично, на вкус Космоса и
Логоса — фи! Нет красоты...
О русской и западной душевности
31.XII.70. Когда вчера вечером Св-е сказал, что открыл для себя душев-
ную реальность, она рассмеялась: «Только открыл! Эх ты, западный человек!
Русская-то субстанция как раз душа и душевность: об этом Бердяев, Богоче-
ловечество, Федоров и т. д.».
Я говорю: «Нет, не то: тут — мелкое, забота, подарок этому человеку,
спросить...»
Ха-ха! Вот — опять оматериалил: и в предметах, и в вещи превратил ду-
шевность.
— Нет, я то имею, что не вообще душевность, но к этому малому, по име-
ни, существу...
— Ну, конечно, — это само подразумевается—что к Пете, Васе...
И вот, проснувшись до утра, думал дальше.
Ну да: русская душевность — марево, непрерывность, и оттого безлич-
ность: не важно, к кому, лишь бы душа была... Западная душевность дискрет-
* Такой он красавец, М., единомышленник мой. — 1 .IV.79.
116
на: на индивиды и лица и отношения к ним. А это значит, что общей субстан-
ции душевности приходится здесь разбиться в осколки и монады лейбницевы:
ибо в особое отношение к этому человеку надо вступать — и только так име-
ет смысл бытие душевной реальности во человечестве: что именно поддержи-
вает этость этого человека, его неповторимую особь и личность и индивиду-
альность чтит и любит и крепит.
И этому человеку оскорбительно, если к нему не как к этому, а из любви
к человеку вообще, подходят (ср. филантропия, посещающая семью рабочего
у Диккенса в «Холодном доме»), — это как раз не душевность, а бездушность.
Но раз человек сам есть дискретность, то и отношение к нему душевное
должно расчлениться, стать дискретным (ибо маревом, непрерывностью не
коснешься особи, в контакт не вступишь) и, значит, стать частным и малым
делом и опредметиться, ибо дискретного дискретным же тронуть можно.
Вот почему русская душевность как непрерывность не проявляется в де-
лах малых и презирает это.
А если душевность — к лицам и личностям, то и она саморазличается,
становится дискретна, предметна и обличие материально-телесных знаков
внимания принимает на себя (чтоб подойти к индивиду на его уровне) и тем
материализуется — и может стать формальным ритуалом, бездушным лишь
знаком внимания. И за это русская душевность, не потерявшая себя в делах,
но соборная, не растрачивающаяся, — усмехается над дискретной западной
и самокичится. Потому она с легкостью передаст себя в целом на службу
идее, тоже целой (Родина, православие, коммунизм) — но лишь бы не растра-
чиваться на внимание к участи частной. Судьба личности, отдельного чело-
века не волнует и может быть пренебрежена и скошена, не нарушая тоталь-
ной душевности и благости умонастроения. Потому русские могут и в изу-
верстве и жестокостях оставаться святыми детьми: грязь и кровь вроде не
затрагивает их душ. Именно потому, что у них личных душ нет, а живы од-
ной, соборной; они же, особи, — лишь ее (щу) пальцы и секиры.
И если Достоевский вопиял о слезинке ребенка: что все счастье человече-
ства, если на одной слезинке одного ребенка будет построено, — не имеет
душевной цены, — это совсем не значит любви и участия к судьбе этого ре-
бенка: он его как его и не знает, и не видит, но лишь абстракцию слезинки и
абстракцию ребеночка. Недаром выговаривает это самый бездушный, хо-
лодный и сухой из Карамазовых — Иван. И ни о какой он жизни этого дитяти
не взволнован, — но ему дорого отсечь возможность конкретизации душев-
ности и ее вхождения в жизнь в делах: раз она не может проявиться абсолютно
чисто, так пусть и не проявляется и не расплескивается...
Что ж, может, это тоже одно из вероятных и ценных признаний: вот рус-
ским положено нести сосуд душевности, не касаемо до их истории и жизни —
унылой обычно, кроме мигов подъема. Ибо допусти этот сосуд сообщиться
хоть каплей с действительностью — скоро весь растечется, рассосется и слов-
но его не бывало, и на ее действительности рассеянного бытия никак это не
отразится, ибо будет капля в море... Так что уж пусть лучше в самом деле не
будет точек соприкосновения меж сосудом душевности и обычной жизнью.
117
Жизнь — своим чередом, дурная и бездушная; а зато память и чувство в лю-
дях есть о наличии средь них и в душах их несомой ими соборно всеми Чаши
Грааля. И тем все просветлены и освящены. И будничная жизнь от этого
чище — отсветом и отблеском присутствия неразлитой чаши, а не тем, что
она по каплям будет входить в отношения людей, в дела и предметы.
Но это значит, что нечто остается русским недоступно, трансцендентно:
душевность частного случая. Тотально — душевны, в частности — бездуш-
ны. Так же как на Западе Чаша Грааля существует не соборно, а в частно-
стях — каплях малых проявлений в текущей жизни отдельных людей.
Христианство же объемлет оба полюса и дает им в себе возможность. Ибо:
«кто пригрел одного из малых сих, тот Меня принял» может быть трактовано
с креном в разные стороны.
Если сильно чувство, что это «Христа ради», т. е. ради Целого, а малый
этот — лишь повод, то имеем русско-православный безличный вариант люб-
ви к ближнему Христа ради: недаром и нищие так милостыню здесь просят —
не для себя, а «Христа ради», и глагол есть — «христарадничать».
Если же видят перед собой этого человека и его беду и этот случай и в
него вживаются и проникают, забыв и о Христе, и чего это ради и во имя и
на благо (как эти обороты эксплуатируются в русских газетах и фразеоло-
гии!), — то и это угодно Сыну Человеческому, ибо именно спайкой диск-
ретных особей — жизней — душ чрез любовь Агапэ (не Эрос) ткется душев-
ная реальность активно людьми и побеждается смерть. То есть, здесь есть
вклад людей и активное сотворчество в тканье душевной реальности. У
русских же — только сохранение завета через его неоскорбление грязью меня
самого и моей жизни: я себя считаю настолько недостойным («аз, недостой-
ный!»), что не смею и помыслить, чтобы святость Целого имела б отноше-
ние ко мне, худородному, и чтоб я — добром своим или злом — мог бы иметь
на нее хоть какое влияние и касательство. Это смирение тоже божественно:
здесь акцент сохранения незапятнанным данного завета. На Западе же зада-
ча вечного собирания розданного и распределенного — через усилия каждо-
го и нравственное самоусовершенствование (а не всем вместе, и если не
все, то и я не буду: «мне что ль больше всех надо?». «Что, я лучше дру-
гих?»... русские то все формулы неучастия в частном случае). Там роль че-
ловека и его жизни — положительная: как источник живой воды и крупица в
золотник богочеловечества. В России смерзость (смердение + мерзость) обы-
денной жизни — сама собой, а сосуд душевности нерасплесканный — само
собой; и задача человека в том, чтобы не переносить свою вину и ошибку —
на идею и генеральную линию: они незапятнаны (в этом пафос и отсидев-
ших в лагере — не иметь зла на партию).
Потому и метафизический парадокс русской истории последние 50 лет:
среди ошибок, вин и частных обесчещений каждого и всех — Целое чисто и
неприкаянно. Вот где разность и полярность понятий «все» и «всё» («Целое»)
предстает... Всё — прекрасно, все — скверны.
118
Шар, крест, роза и лотос
Но обратимся к истечению и тканью душевной реальности: как сотворя-
ется и усиливается ее субстанция?
Во-первых, если посмотреть с точки зрения индийских трех «гун», что «вра-
щаются в тунах» и составляют мир, то душа не есть ни саттва (дух, ум, свет,
мышление), ни тамас (тьма, тело, инерция, материя и вещество). Ближе к ней —
раджас, но это — страсть, активность, Эрос, ярость, гнев, огонь, наслажде-
ние, досада, отчаянье и т. д. Это все имеет касательство к душе — именно
раджас ближе всего ее затрагивает, вызывая ее отклик и реакцию: сочув-
ствие, милосердие, дела любви, сострадания и симпатии, — но субстанция
души другая. Она — нестрастность, не Эрос, но любовь — Агапэ, милосер-
дие и сострадание — как у Бодхисаттвы, который сострадает и жертвует собой
и за слона и за оленя, и за бабочку, и за человека и т. д.
Итак, душевная реальность выпадает из трех гун и, значит, из мира сего и
Пракрити. Ну да: и в христианстве речь идет о царстве, чья ткань «не от мира
сего», но царит над ним, в нем, вокруг — но не из его вещества и элементов
составлена. Ибо даже дух и саттва — это тоже «гуна», входит в состав этого
мира, как свет и лазурь и Логос-нус эллинов, и холодно бездушный Олимп, и
третье небо богов в Индии. Это — не человечность.
Человечность же есть богоугодный строительный материал, которым как
раз и вытыкается душевная реальность как вещество богочеловечества, в
чем ему излиться и существовать. Потому и Христос, и Будда именно на че-
ловеке и миростроительном значении его душевной жизни, любви и милосер-
дия — акцент ставят. И сердце —- середина у них почтенны, а не высь (духа и
бога).
Значит, душевная реальность есть даже более метафизическая, нежели ду-
ховная реальность (Логоса, Света, Духа Святого) и причастна не к выси, а к
центру Целого (ибо высь хоть и почтенна и светла, но есть ведь тоже перифе-
рия и отдаление от центра и смысла и сути).
Итак, сгущение к сердцу.
В России, ж не сердце — а душа нараспашку, легка. Легкие здесь, а не
сердце — орган душевности: на морозном-то воздухе им хорошо и здорово.
Когда проник в Россию лондонский туман — сразу Петербург и чахотка: лег-
кие и души сдали. А как вот в Англии столько влаги и тумана и мглы — и нет
чахотки, туберкулезу мало? Ибо в России стала влага разъедать легкую душу
(легкие, снежно белой глади крылья и человека), а в Англии оплот души (а
значит, здоровья человечности) другой — покрепче орешек: это ядро, сердце,
малый очаг и камин в доме каждого.
Недаром и на гербе Англии — РОЗА.
А роза есть символ сердца: сердце — цветок, его розовость и алость —
кровь; его лепестки есть рваная рана, чувствительность.
Ну да: сердце — не шар эллинский, и даже не полушарие гладкое, но рвань,
лохмотья от шара, взорванного изнутри.
119
Роза — это шар как крест, это распятый шар: совершенство мира как
Целого, повергшееся к стопам человеческого страдания. И тем роза — есть
уродство шара. Но она же есть красота креста: рваные раны и его тощесть
скелетная и плоскогрудость здесь собираются, стремятся, складываются в
полукружие; раны — кружева продырявленные ткани тела — тончайшие ле-
пестки; и вот уже из множества страдальческих плоскостей воздвигается со-
борное, составляемое тело бытия как Целого — почти шар.
Но шар этот не тупой, закрытый, имеющий непроницаемые поверхности
извне, как Сферос эллинов, — но шар открытый изнутри, книга Целого, из
листов наших жизней составляемая, шар с изнанки, вывернутый, шар = след-
ствие и будущее совершенство, а не Сферос — глобус — предпосылка, со-
вершенство золотого века боголюдей в прошлом, как у Гесиода.
Шотландский чертополох и Ирландский трилистник — совсем растения не-
красивые, но тем, в жесткости своих усилий и мучений, освященные.
Лотос — индийский есть символ и лона женского, и сердца. Так что в нем
текучая и зыбкая, переливчатая сементика. Во всяком случае есть сообщение
между сосудами этими, и половая жизнь не отрезана так жестко и метафизи-
чески от сердечно-душевной, как в психокосмологосе Европы.
Но раз в психокосмологосе Англии акцент есть на космогонической роли
сердца и душевной жизни (вспомним поэта, у которого разрыв дружбы обра-
зует две скалы, отделенные озером), то не может быть здесь того противосто-
яния, что в Германии, где чистый (теоретический) разум касается космоса,
есть наука и отвлеченное знание о природе как необходимости, а практичес-
кий разум есть этика, касается души и поведения и свободы и не касается
природы. Здесь в мысли на первом плане — мораль (нигде нет такой плеяды
морализаторов и моралистов, как в Англии): упорядочение поведения меж
людей, средь ближних при «ты — отношениях», а не «я — он». Последнее —
есть субъектно-объектный принцип и ход, вырабатываемый не на сердце и
чувстве, а на Логосе: именно ему, свету исходно противостояние между со-
бой — и тьмой предмета, которую он озирает и освещает. «Я — он» — это
выработка из теоретического разума, вырезка (как мяса), где у человека пер-
вое отношение есть к природе вокруг и духу-Логосу (в себе). И потом уж от
чистого разума Германия идет к практическому и его строит по образу перво-
го и на его основоположениях: субъект — объект и т. д.
Если же исходно сердце и чувство, то субъектно-объектные грани расплыва-
ются (как и грани вещей и предметов в тумане), и у Гоббса учение о человеке и
государстве церковном и гражданском есть одновременно и космология («Леви-
афан» — так назывался библейский кит), и метафизика, — т. е. практический
разум переливается в теоретический. Но ни того нет, ни другого, как чистого, но
все они — отростки, нервы и воспарения опыта и ощущения живущего существа
человека, который через отношения с ближними входит в отношение с бытием.
«Эмпирия» значит по-гречески «испытание» = пытка — допытывание, —
и все это равно относимо к человеку и к природе: в опыте — природу на дыбу,
пытают раскаленным железом, ощупывают, добиваясь признания. И латинс-
кое experimentum — от periri, «погибать»: погибель, значит, бывает не только
человеку, но и физическому явлению.
120
«Ты» — отношение
Но все я отступаю от упорного вчувствования и всмысления в то, каким
образом душевная реальность своим установлением в людях оказывается
призванной и способной победить смерть.
Что есть страх? Уже по звуку — это — душевное явление: Furcht, fright, timor,
Angst... Если нечто есть только материальное, то оно страха не может знать, ибо
из материи не выходит: частицы тела, рассыпаясь, сходятся в другие формы —
что тут такого? Перестройка рядов и сочетаний — только и всего и весь сказ.
Духу не бывает смерти-конца, ибо и начала нет у него*, бесконечного,
безначального, непрерывного.
Итак, тело наше так и остается физическим телом (только другим); дух —
не наш, но нами лишь. Да и тело — не наше, но нами: нами воздух заглатыва-
ется, трава в навоз превращается, мы лишь транзит в круговороте.
Но вот душа есть принципиальная единичность, начало и конец, грань и
форма абсолютно отрезанная и вылепленная как монада Лейбница. Вот поче-
му такая трудная и именно метафизическая проблема: бессмертие души —
индивидуальной потому что. Ибо бессмертие духа — и не проблема, легко:
дух-то и не умирает, ни конца, ни начала не имея. А вот о душе не скажешь,
что она аморфна: если бесконечна и безначальна — то это Мировая Душа
вселенной или данного космоса — народа (как русская соборность — значит,
она еще не дошла до уровня человечности: да, русская душевность не есть
человечность, потому с бесчеловечностью сосуществуема) — и не эта. Нет,
душа — личность. И она имеет страх — к затылку своему, к заду, тьме, спи-
не, чье присутствие, невидаль и ускользание из-под власти, ощущает холо-
дом фибр. Там — конец и оттуда. Голова наша = земной шар, только не с по-
переменно освещаемыми полушариями, но вечно одно на свету, другое — в
теми, как Луна, не имеющая оси вращения. И это есть — условие бытия души
и предпосылка ее возникновения в нас.
И именно «ты»-отношение, если мы встаем в него, преодолевает эту обре-
ченность невидали теми: ибо не я, но другой, ты, ее видит, освещает, «личит»
и поборает тем власть тьмы. Если отношение «я — он» = это мое лицо взира-
ет на твой затылок, видит тебя как тело, тьму, предмет, черепушку, которую
не кокнуть — ли?...** Так ли? Когда другой человек для меня «ты»? Тогда ли,
когда мы лицом к лицу (ведь тогда, на скрещении взглядов, враждебность и
вспышка ярости, и искра: ибо огнивами лиц о кремни черепа)? Или когда я на
* Эх, порчу энергию слога, убивая инверсию, дабы не споткнулся читатель о двусмыс-
лицу: чтоб гладко ему читалось, а не напрягался распутывать текст! Было у меня: «Духу
смерти-конца не бывает, ибо и начала у него нет, бесконечного...». Так, вдруг сольют в
сочетание: «Дух смерти»?... — и переставляешь слова: убиваешь двусмыслицу, а с нею —
и энергию языка Целого и образа, которые катятся клубком и всегда скорее темны, чем
ясны. Ясна лишь плоскость полированная. А глубина — темновата. — 1.IV.79.
** Условие разрастается и пожирает готовившееся утверждение? Фраза началась с
«если», а до «то» дойти не может. — 1 .IV.79.
121
беспомощность его в затылке гляжу, и проникает он меня до дна сердца — и
тогда я совсем лицом подстраховываю его затылок — и все в итоге освеще-
но и оличнено?
Да, ведь часто не лицо, но спина человека большее сострадание вызывает
и прилив душевности. Особенно ныне, когда лица остры в самостях и взгляд
каждого — кинжал «я» излучает. Спина ж — смертность и согбенность. И враг
мой со спины вдруг друг мне и сочеловек откроется. А в глазах — он бес, и я
ему дьявол.
А что двуликий Янус римлян выражал? Есть ли это «ты»-отношение и
душевность? Тут двое затылками друг ко другу и выходят на все стороны
светом и лицом, и тьмы нет, не впущено в их существование.
Но тогда они — просто шар самосветный, солнце, закупорены, не роза, не
душа (которой нужен раскол на тьму и свет, наличие тьмы и раны). Это чело-
век как совершенное космическое тело, светило, и отношение его — к Космо-
су, пространству, а не к душевной реальности.
Двуликий Янус — это бойцовая поза круговой обороны двоих. Это поза
не любви, а войны.
Так что затылок к затылку — это не образ братства и ты-отношения. И
лицо в лицо тоже не то; не то и лицо в затылок друг к другу, как в колонне
военной. Может, ты-отношение это когда — в лицо, но и поверх и вбок, взви-
дя твои уши и скользя по черепу к темени затылочной, озирая...
А может, и вообще не светово-лично-глазное это отношение, и не вырази-
мо в нем, не переводимо на его язык...
Ладно, не успею сегодня до Нового дома (-тьфу! Года) додумать это —
переложим на следующий.
А пока сон не забыть позавчерашний. Мы — в ложбинке на траве в сумер-
ках, как когда в ночное —лошадей. Но костер наш тухнет, ибо трава все сыреет,
и воздух. А сыреют они оттого, что ложбинка наша — под дамбой травяной, за
которой отодвинуто и оборонено озеро иль море — нам не видно его объема.
Но чувствуется, что огромно, и видно, что его лицо — зеркало — гладь — уровень,
глаза капель — много выше уровня наших голов; и вот дышит — просачивается,
уже стекают струйки по стеблям трав, его живой своей толщей доселе удержи-
вавших, — и вот-вот заглянет своими глазами — каплями, лицо свое — зеркаль-
ную гладь лазурную откроет и на нас лучами потоков и водопадов посмотрит,
хлыня. И откровение — покров нам будет, как Апокалипсис есть откровение —
конец, сокрытие мира сего. А здесь, в своем сне, я словно глаз Варуны —
мирового космического первичного океана, из чего и откуда все, — узрел вбли-
зи, в сочащихся ресницах трав. Но за то и покарану мне быть: что в недозво-
ленную тайну проник и в близь допущен на миг был.
Душевная реальность и лжизнь
4.1.71. Да, взялся за Ньютона опять, чтоб сразу себя укротить и ввергнуть,
но читаю «Начала» и не понимаю: слишком крут перепад от душевной реаль-
ности, в которую я впал в новогодние дни, к духовному рассмотрению веще-
122
ственной. И если ранее, живя духовной реальностью, я утром вставал, радуясь
и тянясь к свету и отмахивая вчерашний вечер, где был тамас и тоска, и
воскресая заново, — то сегодня, проснясь, душой ко вчерашнему обратился, а
потом и к предыдущему, вновь переживая, — и духа не чую. В людях еще
весь, в нависших душах, как Нил из эллинской скульптурной группы.
Души детские — только с ними общение и для них дела крепят душев-
ную реальность, ибо это дела абсолютно нужные. Общения ж приятельские, с
друзьями — опасны и ввергают в лжизнь, которая есть близнец душевной
реальности, близлежащий к ней Сатана ее.
Так, и я за эти дни скрестил Димку с Настенькой: привез его в Дубну и
дал им узнать друг друга — и это радость и чистота, и даже на Берту изли-
лась благость от того, что решилась не препятствовать этому.
Но когда поехали 1-го к Л. на день рождения, чтобы там встретиться с Б.-ми
и наладить с ними отношения, — вышел скандал: Св. обличала хозяев в заж-
равшести, меня с ней запрезирали — и Берта демонстративно ушла, и т. д.
Достоевский скандал вышел — оттого, что мы пришли как незваные гос-
ти, — и нарушили.
Неохота копаться.
Однако, тут исследование возможно на тему: душевная реальность и
лжизнь. Ибо так рядом они, и чуть с острия тесной тропы точного маршрута
оступился, — сразу влип и завяз: не то сделал, не то вышло.
А у меня что не то? Ну да: возжелал для себя хорошей атмосферы — и
ослабить динамику озлобления ко мне, которой Б.-ы входят в раж и рад-
жас, — получают долю его от жизни, на разогрев, они, теплые, — те, кто ни
холоден, ни горяч.
Правда, чистое проявление ненависти было у И... Б. же сохраняет нейт-
ральность и даже вроде благорасположение к нам, ко мне, — но тут И. про-
говаривает то, что у него на душе. Недаром говорят: «муж и жена — одна
Сатана». Они в паре похожи на двух компаньонов у Диккенса. Один принима-
ет просителей на нижнем этаже, необычайно обходителен, добр и говорит: я
бы ото всей души пошел вам навстречу, но, к сожалению, мой компаньон — и
тут показывал пальцем в верхний этаж — мистер Паркинс настолько строг и
непреклонен, что я ничего не могу для Вас сделать. И с улыбкой разводил
руками и выпроваживал. Всё твержу: «Пиковая дама означает тайное недо-
брожелательство». Что у Б. тайно, у его жены явно.
Итак, входить я буду вновь в духовную работу — через теологические сочи-
нения Ньютона. От души прямо к веществу не перейти — глухо и не сообщи-
мо. Но от души есть переход в дух, а отдуха — в космос. Так мы и наладимся.
Теология Ньютона. Крещение и метафизика воды
Как точно подошло по моей проблеме! Открыв Ньютона, напал на его ана-
лиз заповеди: «возлюби Бога... и ближнего, как самого себя» — что это ос-
новная и в Ветхом Завете иудеев, и в христианстве*
* Sir Isaac Newton Theological Manuscripts selected and edited with an Introduction by
H. McLachlan, Liverpool, at the University press. 1950. p. 28.
123
«Ближний» — neigh-bour = сосед. Точнее: «вблизи рожденный» (из старо-
англ.: neaxebur см. The Oxford Universal Dictionary, 1955). Русские имеют «зем-
ляк», «сосед» — по месту и низу, по земле: «земляк» наиболее душевно при-
емлемое слово в народе. Слово «сородич» — есть, но холодное, чужое.
Греческое plesiosos, что в заповеди, точно «ближний» по месту и располо-
жению. Англичане в переводе Библии приняли более им подходящее понятие:
«близ-рожденный», где сочетали ветхозаветно-иудейский принцип крови, рода,
и холодно-световой принцип рядом положенное™ в пространстве.
Кровь и место, родство и соседство — сдавлены в близь на острове, и со-
сед становится родным: спрессованы океаном на землю малую — сживайтесь!
Основная ситуация у англичан: высаженные на остров, где некуда деться друг
от друга, — сживайтесь! (ср. и недавний утопический роман Голдинга).
Через ближнего — душевная реальность строится, он — ее материал. Бог
же — духовная реальность. Сплавляя их рядом, Бога в аспекте душевности
рассматривают.
Баптизм — крещение, омовение в воде — особенно чувствуется в остро-
вной Англии как метафизическая процедура: погружение в примордиальные
воды мирового Океана, что еще до жизни, до людей и до греха. Потому и
распространились в Англии и по миру баптисты, анабаптисты ит. д.: они хо-
тят, чтоб с разумом, взрослые крестились бы, т. е. окунали разум в воду, а не
только тело; обычное церковное крещение в их глазах — профанация мета-
физики воды. Именно влажный разум англичан, уже сам в своей природе зак-
вашенный на воде и тумане, — склонность особую к окунанию обнаружива-
ет, как к силе земного, то бишь, океанного притяжения.
Эллинский же Логос, как это в умозрении Плотином фигуры человека, как
стоящего наполовину в воде (= материи), на пол-тела в воздухе и свете, — сух
и светов, есть воз-дух, а не вода (душевности и сердечности), и в омовении
нуждается тело, но не дух: не водой Святой Дух подается, но после воды:
она — предпосылка. Потому в средиземноморском психокосмологосе есте-
ственно крестить неразумных младенцев, совершая операцию над телом, а
не над разумом и волей: они потом над водой примутся и возрастут.
Ньютон так уточняет свое понимание крещения: «Я не говорю, что грехи
отпускаются крещением. Они отпускаются искренним отречением от мерт-
вых дел, каковы похоть плоти, похоть очес...» (стр. 29).
Кино как похоть очес
Вот это: «похоть глаз» как грех прочувствовал, вспомнив своего сына:
как его не оторвешь от телевизора, кино, — и римское «хлеба и зрелищ!».
Нынешняя жажда развлечений глазу (спорт, болельщики — глазеющие, но не
играющие, спортсмены глазами: «глазун» зову я Димку) — это как раз есть
сатанинское порабощение души и духа через зрение. Всё дразнит, зовет, ма-
нит глаз, притягивает магнитом. Все тексты уму (романы, пьесы) переложе-
ны на язык зрелищ.
124
Недаром религия так боялась позорищ — как позора. Ведь глаз для духа и
духовной работы есть лишь канал и посредник и путь от наружного ко внут-
реннему всего и вся. Так, чтение равно слушанию: слово не для глаза, а для
ума и духа; слово писанное — лишь ракета-носитель смысла. Логос — духо-
светов, и Слово есть первично дух, уста, выдыхание.
А что такое экранизации литературы? Кажется, одно и то же: прочитать
«Идиота» или посмотреть экранизацию. Но читая, я веду активную внутрен-
нюю беседу ума и духа, собеседование. Когда же глазею, я лишь сильные впе-
чатления и видения впечатываю, приучаясь сам быть лишь воском и тьмой, где
чужому свету играть, на мне как предмете, — и перестаю себя как лученос-
ность духовную ощущать, за собой эту способность знать. Чем больше зре-
лищных впечатлений — тем больше тьма со-вести, глубже мрак духовный: ибо
наружно-глазные отсветы — образы все глубже вдавливаются, слои за слоем,
в существо и оттесняют внутреннее зрение духовной жизни, ее продуктивность
и привычку функционировать в духовной работе. Эти зрелища и яркие обра-
зы— как волны, гряда за грядой накатываются на дух и существо.
Потому иконоборцы и евреи, и мусульмане имеют правоту: чуяли вред
глаз для духа — порчу возможную от них, чрез зрительное сладострастие Бога
наружу, за ушко да на солнышко выводить тут его на уровне глаз и света, на
коже прикрепить — пригвоздить — и обездушить, оповерхностить, лишить
глубины, сокровенности, тайны и тишины.
Глаз — громок, яркость— шумна (ср. Тютчев). Так что соседство хрис-
тианства с эллинством, и трактовка Бога — духа как Логоса и Света опасна
оказалась. В Ветхом Завете Бог — дух, ветер, гром, но не свет: Он сказал
«Да будет свет!» — как вещь, как рыбы и птицы... Но сам он сила, но не вещ-
ность света, как вышло по эллинскому Евангелию от Иоанна. И не есть он
Жизнь, как там: «Жизнь и Свет человеков».
Английская метафизика чутка к дьявольщине света, и Оптика Ньютона
есть теологическое сочинение, обличающее механику действия света: его лу-
чеиспускание, пути, козни и тенета-силки преломления, сочетания. Оптикой
он разделывался с Диаволом и Логосом как Светом.
Свести свет к математике, числу, внутреннему — было операцией оду-
хотворения света, делом его умопостижения и уничтожения в особой внешней
вещности.
Англичане чужды к похоти глаз, эстетству зрительному — ив церкви
пусто, и живопись там бедна, и на шекспировской сцене бирки, вместо деко-
раций.
Напротив, французский психокосмологос «похоть глаз» реализует: като-
лицизм, импрессионизм...
Глазеют, раскрыв рот — по-идиотски, впускают в себя, очарованные (ча-
рами: не божественны они по сути). Думают — стиснув уста. Глазеющему
некогда думать, атрофируется эта способность.
Театр английский — не зрелищен, а текстов. Это — парламент, тоже го-
ворильня соборно-политическая: повод людям собраться и вместе пережи-
125
вать — у камина сцены (она и есть в доме театра — камин у стены одной)
греясь, в жаровни человеческих страстей и в синие всполохи коллизий вгля-
дываясь - в себя внутрь вдумываясь. Там огни перебегают темные, светлые,
синие, белые — возгораются то тут, то там: глаза — угли, начала — концы —
пеплы, и «остальное — молчание»*.
Кино же, что ныне за 75 лет разлилось магмой, так что уж сотни тысяч
фильмов создано, есть похищение наших глаз, а через них — лишение нас духа
и ума. Ибо глаза из лучеиспускающих (душу и дух, волю) превращаются в
лучепоглощающие (внешность, вещи, предметы, формы, образы) — и трам-
буют ими остатки духа и совести, совсем им места внутри не оставляя, а
лишь закуток какой. Раньше человек излучал взглядом магнетическую силу
(в романтизме еще), ибо глаза были проводник изнутри наружу. Сейчас же у
людей глаза лишь въемлющие, вбирающие, рты и влагалища, но не глаза —
фаллы, лучи-перуны.
Зрелища даже свет в тьму, мужское в женское грозят превратить: ибо глаз
и свет, верх и антипод пола и низа, оплот активности духа, — теперь пассив-
но-вбирающую функцию исполняют.
И кино одновременно с тем заполоняет мир, как разливается эмансипация
женщины, атеизм и материализм. Недаром и Ленин точно учуял:
«Из всех искусств для нас важнейшее — кино», ибо самое массовое, т. е.
действует на массу (понятие из сферы материи и вещества).
Так что не тем кино служит матьме и женскому, что оно про любовь и
склонно женщину и секс изображать (хотя тяготение к этой теме в кино, по
жанру его, закономерно) — но именно своим жанром: обрезанием глаз наших
и взглядов, в пучок их на себя, на экран собирая, как Гулливер за нити флот
Блефуску лилипутам привел, — и через дыру экрана вливая в наши глаза,
как во влагалища, свое семя отравы.
Ишь, и кинозвезды, «звезды экрана» возникли: не небесно-духовные-ноч-
ные, но искусственные, ярко-световые, снизу гееннские возжжения: чтоб на
звезды неба не смотреть, забиваемся в искусственную тьму помещения, под
крышу, и там свои дела во тьме производим.
«Кино» — от «кинематограф» — от kinema — греч. «движение». Значит
«письмена движения». Кино — кинематика, расход энергии, а не динамика,
которая есть дух, воля, нутряное.
Кино высосало силы из человечества: то-то жалуются на импотентность.
Ну да: «потенция» — латинское для греч. «дюнамис.» Кинетика — сатана
динамики. Через дыры глаз отсосана духовная сила. Во всем мире миллионы
помп этих: экранов — насосов — ежесекундно действуют, высасывая из масс
людских их собственную духо-светоносность — и превращая в тупые тела —
предметы — вещи — весовые, толпы, с которыми что хочешь — делай.
Кино: конечно, есть храм материализма, где его литургия по откачива-
нию духа и смысла из людей совершается — так же, как Церковь была мес-
* Заключительные слова «Гамлета». — 1.IV.79.
126
том, где человек накачивался духом святым и совестью, через стимулирова-
ние внутреннего зрения, духовного ясновидения и вообще внутренней жизни
духа и сердца.
И форма кино антицерковна: плоская крыша — чтобы прихлупить и при-
давить, отрезать череп неба. И взгляд сверху вниз — с сидений амфитеатром
на экран. В храме божьем взгляд снизу вверх, иль, точнее: чрез алтарь — сер-
дце, концентрация, сосредоточение, а вокруг — высь и выходы и труб, и тяги
вертикальные (насосы, подсосы). И кино как раз вещную несытость пробуж-
дает: перед глазами мелькают вещи, предметы, быт, одежда — жажда на все
это и похоть употребить. Особо мощные излучения исходят из вещей, когда
они в центре, на алтаре экрана в его венце и ореоле сияют: нисходят туда,
будто божьи ангелы — посланники.
Развиваются аппетиты: через глаза и похоть глаз вся плоть похотствует
всеми фибрами и частицами.
И воронка эта и дыра адова — экран — чрез глаза душу в геенну засасы-
вает соблазном.
5.1.71. Давай, б.., исследуй — кино, эту печать и клеймо века. Кино — во-
рон, очи нам выклевывает. Ну да — в «черный ворон» мы вталкиваемся, его
смотреть — на приманку белой простыни — как мышь в мышеловку. И неда-
ром в загадке: «в темноте на простыне два часа наслаждения» — ответ: «кино»,
хотя соитие напрашивается. Ну да: кино — эросное дело и замена реального
соития членом — на соитие через глаза. Значит, оно не только высасывает из
человека его духовную способность, но и атрофирует генетическую, прони-
зывая все существо и тело и в печенку забираясь. Таким образом кино стано-
вится инструментом выведения новой породы существ из людей, путем мас-
сированного облучения искусственным светом, удаляя людей от естествен-
ного света дня и солнца и звезд ночных, и от духовного излучения внутри
людей. При глазении глаза — вбиралище, а не излучатель.
При том непрерывный массаж оболочки глаза непрерывно наплывающи-
ми и настырно набрасывающимися движущимися образами кинематографа —
делает оболочку глаз полированной, бесчувственной, твердой, а глаза — стек-
лянными. Они перестают быть зеркалом души, но бездушным стеклом для
пропускания внешних видений сквозь пустоту человека обездушенного и обез-
духовленного — как в одно ухо влетает, в другое вылетает.
Извека и издревле человек отличен был светоносностью: в нем — внут-
ренний свет ума, духа. Теперь чрез массаж внешним светом из человека вы-
мывают свет внутренний, его дух и золотник его «я».
Кино — золотоискатель-хищник, вымывающий личность через притягиванье
нутра к лицу, переду глаза, магнитом глазных очарований. Личность корени-
лась в сердце, внутри глубоко — теперь вытягивается на поверхность, на при-
плюснутость лица, и там щетками бегающих кадров стирается, шкуркой кино-
пленок. Или снимается, как электрический заряд, притянутый на поверхность.
Недаром некоторые глубоко духовные люди, которых я знаю: Топоров,
Пятигорский, Бахтин, кажется, вообще не ходят в кино, не дают себя позо-
рить, подвергать облучению.
127
— Но ведь так же, как нынешние дети ходят в кино и глазеют телеви-
зор, — возразила мне Св., — мы глотали романы, читали. Чтение ведь тоже
отучает думать, к пассивному восприятию чужих мыслей приручает. Вместо
того, чтобы молча думать сам, созерцать, в медитации пребывать, человек
читает. Так что в будущем, может, и книги и кино пошлют ко всем чертям.
— Что чтение романов — запой, сродный кино, это давно уж чувствова-
ли. И предостерегали о вреде многого чтения: привычка «себе присвоить ум
чужой» — как Пушкин о чтении Онегина — как раз отучала думать самому.
Декарт — из последних — ясно понимал, что экономнее самому додумы-
ваться до всего, нежели прочесть то, что написано обо всем. Вот и я теперь
его принципу следую (Палиевский меня за «Тютчева» моего укорял, что я,
хоть бы написав уже, полюбопытствовал, что об этом писали другие...)
Итак, чтение и кино
И то и другое сходны тем, что заменяют реальную свою жизнь человека
созерцанием чужой — уменьшают его подвижность, силу (усаживают надол-
го, анемичность от этого); волю сильно желать чего-то одного парализуют
множеством возможных предметов и ситуаций и целей, — т. е. уводят от Еди-
ного Целого — ко множеству всего, к мелкому и дробному. И размельчают
непрерывного целостного человека на дискретности частичных желаний, це-
лей, дел. Человек не цельный и не страстный, а раздробленный и вялый обра-
зуется. И это — увиливание от жизни, долга, дела: проскользнуть ее, свою,
незаметно, без усилий, в сноведении чтения или глазения.
Потому Сократ не читал, а ходил, думал, говорил — тем действуя и живя,
как деятельный Логос. И Христианство, когда против книжников и грамма-
теев, — не только за простой народ неученый, но и против разврата ума, ди-
строфии духа, когда он перестает быть духовной работой над душой, жизнью
и поведением человека, а становится забавой и игрой ума, над книжками скло-
ненного, — т. е. за крепость Духа и Ума как Воли, за чистоту и мощь духов-
ного действия, за способность Духа к космо-психическому строительству.
Когда потом была одна Книга — Библия, люди серьезно относились к книге,
сверяли жизнь по Книге, как вон англичане в религиозных спорах XVII в.: Писа-
ние признавали единственной инстанцией, а не посредничество соборов, людей-
священников и т. п. (см. Ньютон об этом упорно в теологических манускриптах).
Когда же книг стало много, а жизнь моя одна, тогда вместо своей жизни как
серьезного духовного дела человек стал склоняться к тому, чтобы переживать
множество рассказанных жизней: они отвлекали, развлекали от дела на досуг.
Дело жизни заменилось делами: что жизнь есть религиозно-ответственный путь
жизнепрохождения, — забылось за текучкой дел и работ. Ремесленник и ларец
изготовлял — как литургию совершал, Богу служа. А рабочий и служащий —
бездушно отрабатывают механическое дело какое, а потом разве задуматься
им в тишине над душой, смыслом бытия? — бегут развлечься в кино, забыться в
водке. Механическая работа сменяется механическим досугом.
128
И чтение еще аристократично, интеллигентно в сравнении с кино, имеет
еще в себе рудименты духовной работы: требует усилия ума: понять надо
сначала слово, чтоб на его материале вообразить картину и людей в ситуа-
ции: т. е. здесь и ум включен, и способность воображения* **. Я изнутри с своей
духовной силой репродуцирую картину, что видел автор и излил в слова тек-
ста. Внутреннее представление — есть еще духовный массаж моего существа,
расширение в нем полости «я» и личности, расталкивая стенки нутра и тя-
жесть тела работой рефлексии — отражения. Зеркальна становится поверх-
ность души, выдраенная работой рефлексии и самоанализа. Оттого и немеют
наружные руки и ноги и поступки, что вся сила человека уходит на душев-
ную внутреннюю жизнь, ее рефлексию и истончение.
Так что кино, может, есть реакция на анемию внешнего человека, веками
чтения созданную. Кинозрящий человек не думает, но импульсивно пережи-
вает, реагирует. И так же, выйдя из зала, в жизни бездумно и быстро реагиру-
ет, не рефлектируя: ударит, всадит нож. Порода людей механического дей-
ствия, людей кинетических: кинематограф движущимися образами индуци-
рует, накачивает человека в зале, заряжает его на движения в жизни. И вот он
мечется по магазинам, за вещами, множество которых он видел на экране, по
миру на машине, чтоб мелькнули в рамке стекла или в кадре — туристские
пейзажи и достопримечательности. И всё — чтоб как можно больше и разного
и скорее, чаще. Частота — от части и частичности человека. Цельный человек,
служитель и сродник Целого, Единого — у-миро-творен, сам есть мир и нечего
ему метаться по миру в гонке суеты, в рабстве у скорости и времени.
При-частие есть к Целому магнитом привлечение, и в этом с-частье = с
частью я, от Целого полученной: в этой части — гарантия выделенности, удела
и надела мне, избранничества.
Если ж я спиной к Целому и Центру, а лицом к периферии и множеству
частиц, — то мне уж крестный путь метода проб и ошибок выпадает: я как
вычислительная машина должен каждый раз миллионы ячеек перебирать, чтоб
нужную часть найти. Потому сход — развод, «относительность» = «ношения
от» (тоже кинетика и кино — из той же оперы суеты понятия): человек раб
выбора стал. И счастье непрочно, и часть не та. А может, эта?..
Так вот осознаю я разность меж мной и сыном: что он человек другой
породы, племени телевизорно-развлекательного, внешне подвижного и реак-
тивного — погруженного в полный сон внутренней жизни и с вялостью духа*.
Но ведь и зачарованный на триста лет замок и лес в сказке о спящей кра-
савице — все ж пробудился.
И вот парадокс: я истинно вижу неподвижность века движения, погружен-
ность человека в сон, оцепенение. Так восточный мудрец «муни» зрит небы-
тие бытия. А он, пребывающий в недвижной позе и трансе, — один есть сгус-
* Здесь «Я» имеет силу полагать «Не Я» — то мысль Фихте, исследовавшего славную
человеческую способность продуктивного воображения.
** Зато он — добр, безобиден, а я — зол, давлю, недовольный, на бедных семейных
моих. — 1.IV.79.
5 539
129
ток движения (Духа, Воли), есть ось, позволяющая колесам Сансары и Нир-
ваны вертеться.
Так и я, неподвижно в дому и в лесу живущий, на люди не выходящий,
полуспящий полдня утром в трансе умозрения, — бодренность и трезвенность
Духа поддерживаю, мощь духовных движений развиваю — в своей лабора-
тории.
«В лаборатории Духа» — так и может быть озаглавлен труд моих писа-
ний. Ибо «Лаборатория» — от «лабор» — «Работа». И значит это «духовная
работа», «в мастерской Духа».
Но горн мой и кузня должна тихо стучать: не навлечь чтоб бессмыслен-
ных на погром — на очаг мой набрести. Ибо чушь это все для них, отвыкших
от духовной работы, ведающих лишь чад кинетики и кино. И, не ведая, что
творят, что это и им некогда, по пробуждении пригодится, — раздавят. И ви-
новаты не будут, ибо — дети и несмышленыши. А виноват будешь ты, что до
времени высунулся, тщеславию иль страху, что сгниет и пропадет все тобой
наработанное: сгорит, смоется, рассеется, — поддавшись.
Так что всаживайся крепче и недвижнее в клеть свою и забирайся поглуб-
же в шахту — и пребывай в невидали для них, в свете духовном — тебе.
Но-о — не путай духовную работу с интеллектуальной, а то станешь как
книжники и грамотеи. К ним ты близок, по учености и словесности.
Интеллект и дух — перекрещены через ум: в нем встречаются. Но интел-
лект — мозгляк: оторван от души и сердца, а дух есть встреча ума с душой
на перепутье от сердца через легкие к голове: соборно седалище духа. И ду-
ховной работой я прочищаю именно эту полость в своем существе: уравни-
ваю дыхание, ритм — сердцу, покой и умиротворение на душу кладу. Ум-
дворник подметает эту площадь, убирает эту комнату. И вот мне радостно и
весело — и добро я смотрю на свет в окне, и здоров.
Дурные и смутные переживания душевные разобрал, высветлил, освобо-
дился от их власти (когда они в сумятице, — тогда владеют существом и
порабощают дух).
А теперь, очистив в духовной работе над собой свой сосуд и вы-яснив
свою ситуацию, могу дух направить и на интеллект, на ум людской и куль-
туру. Ну да: моя задача в культуре — духовно просветить и просветлить
интеллект, науку — эту механику, и кинетику ума. Наука —- самознание
матери(и), есть периферийное (на-у(м)ка) обхождение множества частей.
Дух — централен, из средоточия исходит и разливается вплоть до периферии.
Врожденное «знание» у матери(и) — инстинкт, чувство. Они исходят из ее
сердца, точнее: из пространства между сердцем и маткой, что и образует
ЛОНО природы, и есть такое же поле действия инстинкта, как пространство
меж сердцем и головой есть силовое поле духа.
И потому на-у(м)ка, как насаженное только в голову знание, периферий-
но-поверхностное, не имея в существе матери(и) посредствующего поля и
канала от головы чрез дыхание-дух к сердцу и воле, как в мужском духе, —
отталкивается от инстинкта и чувства, как якобы знаний, ибо они не плод на-
учения, а врожденные, -гонийные. Потому в материализме рассудочная на-
130
ука, рационализм так резко отталкивается от сферы инстинктов, подсозна-
тельного, иррационального: стыдно матери(и) признаться, что под подолом у
нее все это есть, скрывается. И тогда пропасть, логически не понятная: мате-
риалистическая науке утверждает, что материя мыслит; и меж тем отрезает
этот естественный канал от матки через сердце к мозгу — единственный путь,
по которому материя может реально мыслить и иерархически высветляться.
Дух же имеет на одном полюсе рассудок головы (в том числе и науку), на
другом — внутреннее чувство сердца. Воля есть поднятие сердца на дух, раз-
литие по этому полю, так что дыхание твердеет от того, что обрело сгущен-
ность и подъем силы тяготения, что из центра — сердца. Подъем духа и есть
воля и свобода.
Дух, воля и пол
Но в сердце встречаются так же дух и инстинкт: поле духа от сердца к
голове и поле души животной от сердца к полу. Так что дух не враждебен
инстинкту, к нему подключен, а воля есть перелитие энергии инстинкта, его
подъем чрез сердце — в дух. Потому все учения Духа — полумистичны, лю-
бят тайну иррационального, хотя и напрягаются изо всех сил, чтобы прожек-
тором рассудка расчленить и прологизировать, что там...
Представляя таким образом вместилища науки, духа и инстинкта и доби-
раясь сверху вниз до органов пола, я понял, что вот где центр Двоицы. Чем
дальше от этого места в фигуре человека, — тем более он андрогинен (муж-
чина ли, женщина ли), целостен, особь и индивид. Но здесь он совершенный и
абсолютно «дивид», несамость, зависимость и несамостоятельность.
Значит раскол Единого совершен в его центре и ядре — так же как в фигу-
ре человека органы пола = половинности занимают центральное место (ге-
ниталии — центр пифагорейской пятиконечной звезды, что у них — знак
микрокосмоса = человека). Значит, они в нас — отметки взрыва, его лоску-
тья и потому наименее красивы, несовершенства нашего образ (совершенен —
шар, целое, а тут — поло-винки, виноватые, потому максимум безобразия,
минимум целости (ибо — пол, половина) — и оттого метафизический стыд, а
не только наш человечий срам побуждает нас прикрывать, т. е. как-то оцело-
стивать это место взрыва, надвое расщепления. Это в нас место и след рас-
щепления ядра Целого (на бытие-небытие, рождение и смерть; Целое, значит,
есть — жизнь) — и потому вечный источник энергии там пульсирует: Эрос
побуждает к реакции воссоединения, ядерного синтеза. А ядерный синтез —
не менее могущ, чем анализ (первичное расщепление, что произведено в акте
творения, и где динамика грехопадения = половинности вошла в бытие). По-
тому любовь (синтез) побеждает смерть (анализ).
И здесь корень страсти: она именно средь безобразного. Чем более совер-
шенен образ, красив, тем более в нем обозначается и проступает целое, пол-
нота и полноценность — и прекрасное не возбуждает раджаса, страсти, и со-
вершенные красавицы не знают любви-страсти: к себе и от себя. Самозамк-
5*
131
нуты они: частичный синтез и восполнение уже в них произведены собствен-
ной природой, и не нуждаются они в другом.
Аполлоново начало бесстрастно; оргиастично темное, мистериально-ноч-
ное, Дионисийское. Там исступления и безобразия совершаются. И понятен
стал центральный момент дионисий: ритуальное разрывание Диониса на час-
ти, растерзание — это и есть взрыв, разрыв бытия, его мистическое повторе-
ние и причащение к нему. Для этого и разжигается динамика ярости и страсти
исступленной и неукротимой: ибо не что иное нужно сотворить, как разор-
вать Целое и утвердить бытие как Двоицу! Это не просто космоургический
акт, но акт в силах и потенциях всякого актирования. Это метафизичнейшее
действо: учреждается бытие как непрерывное жертвоприношение (огня — воде,
солнца — земле — ср. панурговы долги: все части бытия друг другу одалжи-
вают, и долгами мир держится), и понятие долга в этике — есть рационалис-
тически-моральный дальний отсвет дионисийства, которого идею узнаем и в
индуизме: в трактовке мира как Жертвы Брахмо (см. Бхагавадгита).
Так что вижу мистическим зрением людей не вертикально ходящими, а
свисающими как лепестки и листья — схваченные Двоицей в узле пола, в почке
этой, откуда человеки, мужчина и женщина, отпочковываются.
Двоица — за яйца.
Человеки — связка, пучок; человечество — вязанка хворосту людского,
насеченного Двоицей.
Где Единое и в чем множество: в Матери(и) или в Духе?
6.XII.71. — т. е. 1.71. (Ишь, как щелкаются годы: как страницы перевора-
чиваешь и нумеруешь, а рука еще ставит старый знак. Совсем недавно дру-
гие описки делал и исправлял).
Итак, задача: как пробудить в сыне любовь к духовной, даже просто ум-
ственной работе? Ехали мы когда в поезде и я отодрал его от карт с соседями,
посидел, поскучал — и взялся за книгу. Вот и притча в этом: скука — родина
духа. Если весело и телесно кругом: люди, цепляния (раз)влечения, — тогда
ходит-бродит кровь, а ум и дух ею, поднявшейся фонтаном снизу, залит.
Значит, отцепить от людей — в одиночество, отодрать от свалки теле-
сной кучи-малы, где человек не чует себя особью и «я», а органом многору-
кого соборного тела общины. Человек должен оказаться один, чтоб задумать-
ся. Тогда чует принцип единицы: Единое на него себя индуцирует, облаком
чувства одиночества слетает и окутывает. И отброшенный, оторванный от
массы — материи телесной жизни, — чует себя в бестелесном, воздушном
пространстве, в невесомости и пустоте. Это — скука. И заполнена не может
быть эта пустота телами других людей. Значит — из себя ткань начинай. Так
и начинаются испарения духа, мышления. Ск-ук-а на-ук-а. «Что ты скучный
какой?» — спрашивают в народе человека задумавшегося. Когда рвется ску-
ченность — тогда скука кукует: тоска, memento mori (кукушка — счет го-
дов жизни, время, мысль о смерти. И одна в лесу).
132
Итак, должен совершиться с человеком разрыв непрерывности его бытия
средь других людей — порвана пуповина. Материя — непрерывность. Дух,
значит, дискретность. Потому интеллект и рассудок расчленяющий — инст-
румент духа: его задача — воссоединение, собрать целое из частей.
Но в матери(и) нет частей: матьма сплошна (непрерывность). Почему же
полагается материя оплотом множества, а дух — единства! Это когда на
свету оказывается матьма, она распадается на множество вещей, частей, ра-
стений, гор: это взгляд и ощущение с неба и воздуха, тогда как те же растения
и горы и камни ощущаются из Земли, ее нутром и нервом = весом, как сплош-
няк ее массы и неразрывность: ну да — ведь и стебель корнем в почву и тол-
щу, и камень весом притянут, и ничто не отделено от массы тела Земли, а в
крайнем случае суть только наружные волоски ее, отростки и пальцы в небо;
но ведь пальцы есть дискретность лишь с одной стороны; с другой же они —
непрерывность являют с ладонью, рукою, плечом и туловищем.
Итак, материя в себе, когда ночь и тьмать, — непрерывна и единство: когда же
«да будет свет!» — она крошится на части(цы). Сверху, глазом солнца и неба и
света, — выделены это дерево, этот цветок, эта лисица: материя оборачивается
пиками множества, пальцами в небо указует и смеется. Дух, свет, сплошняк и един-
ство, небо — в ужасе: с чем иметь дело приходится! И самому идти враздробь и
распадаться на лучи, дуновения, чтоб освоить множество частичного.
Так что дух дискретен по неволе контакта и парности с материей — как и
она является как множество только в ориентации на дух. Итак, дискретность
и множество — плод Двоицы: того, что наличествует супружество Духа и
Материи и в его ракурсе все рассматривается.
Дедукция есть взгляд и сход духа-света с неба на землю.
Индукция — собирание духом частей, цветочков с Земли, прозрачнение в
обобщениях и возврат на небо.
Вот у Ньютона в «Началах» основная духовная и математическая опера-
ция: разделить нечто (массу тела, площадь, путь) на число частей такое же,
как и в какой-либо геометрической фигуре (= спроецировать некое физичес-
кое множество — на математическое и установить взаимно однозначное со-
ответствие частиц), которая служит зеркалом, проекцией, мерой и перевод-
чиком материи и непрерывности на дух и дискретность. Затем бесконечно
увеличивать сечения, учащать дискретность так, чтоб в бывшей непрерыв-
ности целой величины не осталось бы живого места и вся б она стала непре-
рывностью дискретностей, а не непрерывностью массы.
Теперь в руках бесконечно малая частица тела. Она ставится в соответ-
ствие с бесконечно малой площадью или линией фигуры. Далее вся фигура в
целом представляется суммой этих кусочков, т. е. Целое — как всё множе-
ства. Соответственно и измеряемое этой фигурой тело (путь, — словом, не-
кая физическая реальность) рассматривается как сумма своих частиц, одно-
значно соответствующих частицам фигуры-измерителя.
Но самый главный вывод — что тело и фигура в целом относятся, как
частица тела к частице фигуры. Значит, частицей властвую над целым, знаю
его: разделяя, властвую — вот пафос интегрального ныне исчисления.
133
Вот Лемма IV и ее следствие, которые, по комментарию А. Н. Крылова,
составляют «в теперешнем изложении основную теорему интегрального ис-
числения» (стр. 59).
«Если в каждую из фигур АасЕ и РРгТ вписать (как указано выше)ряд
параллелограммов так, что число их то же самое, и если при бесконечном
уменьшении ширин пределы отношений площадей параллелограммов одной
фигуры к параллелограммам другой, каждого к ему соответствующему, меж-
ду собой равны, то я утверждаю, что и самые фигуры АасЕ и РргТ находятся
в том же отношении
...Следствие. Совершенно так же докажется, что если вообще две какого
угодно рода величины (объем, вес, путь, мощность силового поля, обще-
ство — Г. Г.) будут разделены на одинаковое число частей и при бесконеч-
ном возрастании числа их и уменьшении каждой из них (т. е. дискретность
забивает непрерывность, заполняет ее и как бы заменяет собой: часть, умень-
шаясь, становится исчезающей флюентой — текучкой, а твердеет и масси-
руется дискретность, разрастаясь в непрерывное поле, только уже духа, а
не вещи — Г. Г.), отношение их соответственно друг к другу, т. е. первой к
первой, второй ко второй и т. д., остается постоянным, то и самые величи-
ны будут находиться в том же отношении. Ибо, если в относящихся к этой
лемме фигурах взять параллелограммы так, чтобы они были пропорцио-
нальны сказанным частям, то суммы частей будут относиться между со-
бою, как суммы параллелограммов, и следовательно, когда число частей и
число параллелограммов будет бесконечно возрастать, а самые части умень-
шаться, то предельное отношение сумм частей будет оставаться равным
предельному отношению сумм параллелограммов, это же отношение равно
отношению каждого параллелограмма к ему соответствующему, т. е. (по
предположению) пределу отношения части к части» (58—-59) (Подчеркнуто
мной — Г. Г.).
Вот что дорого: за яйца части держать целую величину (точно в соответ-
ствии с хваткой Двоицы). И у Карно в «Размышлениях...» я понял, что интег-
рирование есть то, как если бы, дойдя до предела, до пропасти — оглянуться
назад и проанализировать: как дошел я до жизни такой? Т. е. как у человека
перед неминуемым вот сейчас концом жизни вся она может выстроиться пе-
ред внутренними очами как ясное познанное целое, ибо видно, к чему при-
шло, каков конец, — так и в исчислении посредством бесконечно малых час-
тиц: когда доходят до дифференциала, до бесконечно малой величинки, то,
имея ее в руках, задаются вопросом: от чего бы именно она, такая, как есть,
могла бы быть? Т. е. совершается оглядка вспять, ищется целое тело, конеч-
ная величина, чьим детищем могла бы случиться вот эта бесконечно малая,
текучка-флюента, исчезновение. Т. е. по исчезновению — характер жизни отыс-
кивается. Эсхатологизм. И в новой литературе распространен жанр предсмер-
тных исповеданий: «Мцыри», «Репортаж с петлей на шее»... и задним числом
осмысления жизни иль происшествия по эпилогу, как в «Бесах» Достоевско-
го; прием воспоминания в кино и т. п. — есть принцип, братский интегриро-
ванию.
134
И ура, — что надоумило меня через Ньютона входить в математику и
физику! Он пользуется геометрическими, а не алгебраическими методами, а
я, по эллинскому своему складу (болгарин + иудей/2 = эллин, есть среднеариф-
метическая от них величина и сущность, если посмотреть географически, по
Средиземноморью), туповат к алгебре и чувствителен к образу, форме зри-
тельной, что дает геометрия.
«При изложении «Начал» Ньютон, — комментирует А. Н. Крылов, — из-
бегает пользования алгеброй, а всецело придерживается образца древних ав-
торов Эвклида и Аполлония, пользуясь постоянно пропорциями» (стр. 63).
А теперь далее последуем за Паломником
Читаю The Pilgrim’s Progress — уже по изданию London — New York, 1928.
В видении Страшного суда: «Была там, по причине свирепого пламени,
что исходило оттуда и шло перед ним, достаточная дистанция между ним и
ими, как между Судьей и обвиняемыми на скамье подсудимых» (р. 34) = ска-
мья подсудимых и барьер, как в английском суде.
И совесть колола грешника on every side (р. 34) = во все стороны, и со
всех сторон извне, — как океан, омывая человека-остров, приливами и отли-
вами его теребя.
Геенна же огненная очень похожа на английскую шахту — Pit: «дым и угли
в огне» (р. 34).
При виде креста скатилось бремя пилигрима, и он смотрел на него, «поку-
да источники, что были в его голове, не послали воды вниз на его щеки» (р. 36).
Наша голова, череп—-как небосвод, откуда’дожди, и в нас — источники
святой воды, ибо слезы и есть вода света в нас, лучезарные воды, верховные.
А из Притчей Соломоновых недаром поразил англичанина образ: «И ты
будешь, как спящий среди моря и как спящий на верху мачты» (Притч. 23,
34), и он реализует его в видении Простака, Ленивца и Самонадеянного, зас-
нувших в оковах: «Мертвое море под вами, пропасть без дна!» Но Самонаде-
янный ответил: «Всякая бочка должна стоять на своем собственном днище»
(р. 37) — бочка как образ человека — ср. и Фальстаф, и «Сказка о бочке»
Свифта...
В эллинстве и Палестине человек — «сосуд избранный», кувшин, амфора:
отгранен его оазис воды краснотой песков и гор.
Здесь же человек — бочка, бухнет от воды преизобильной, как сосуд, где
горох намочен.
В английском мироощущении как человек есть существо с орудиями тру-
да, так и каждое духовное явление — со своими инструментами и предмети-
кой является. Так, наш Христианин несет Груз (Камень), привязанный к пле-
чам,— это Грехи. Простота, Лень и Самонадеянность — в Fetters — оковах
железных на ногах. Формалист и Лицемерие идут спотыкаясь (tumbling) по
левой стороне узкого пути.
135
И это суть тождества и духовно-материальные уравнения: Грех = Камень,
Лень = Кандалы, формализм = Преткновение и т. д.
Формалист и Лицемерие вступают на путь — не чрез дверь, а перелезая
через стену. Христианин напоминает слова из Ев. От Иоанна 10,1: «Кто не
дверью входит в дом овчий, но перелазит инде, тот вор и разбойник», на что
двое отвечают, что входить через ворота считается их соотечественниками
(а они из Страны Vain-Glory — Суетной Славы) путем слишком долгим, так
что их обычный манер — это make a short cut of it, срезать и влезать через
стену.
Тут образ Дома, который англичанину «есть моя крепость» и продолже-
ние личности хозяина, его панцырь, так что Христианин поражен, как так
можно не считаться с Волей Хозяина Дома?
«Птица» — чужое дело и звучность в России, где снег, ветер, лебедь, мед-
ведь, береза — свои. Зато в Англии это — bird; ir — основной характерный
для языка гласный содержит средь влажных звонких крепких. И если в плодо-
вом космосе «яблоко от яблони недалеко падает» и «по плодам узнаете их»,
то здесь пословица: They be fine Feathers, that make a fine Bird — «Прекрас-
ные перья делают прекрасной птицу» (подпись Бэньяна под рисунком Пилиг-
рима, скинувшего ношу) — р. 38.
Высшая радость и обновление выражается через птицу (Фу! Как погано
это слово средь русской звучности: «ит», «ц». И «что ты за птица?» И «хо-
рош гусь!» «Птица» — как «немец» звучит); и страдание глубочайшее от оди-
ночества Вордсворт выражает образом гнезда выстывшего, где теперь снег:
«Бывает ли более пустынный, более угрюмый холод, чем оставленное пти-
цей гнездо, наполненное снегом, посреди ее собственного куста облетевшего
шиповника?»*
И далее «Жаворонок» Шелли и т. д.
Если птица на материке — образ свободы от земли — горизонтали, мате-
ри(и), — ветер, воздух: «Летят перелетные птицы» из края в край, по краям,
но именно земли, ее опоясывая и подтверждая даль и ширь, горизонталь, — то
в островном космосе средь океана птицы — межпланетные корабли средь
пустот вселенной, вестники, связные меж дискретными особями индивидов и
душ. Птица — самоплавающий остров, корабль в небе, Лапута, Утопия, ма-
лая планета и метеор. Это — существо в pendant к человеку, который тут
есть существо землестояния и водоплавания. Птица же — существо воздуха
и света.
И известный на Востоке галантный и декоративный сюжет о соловье и
розе — обагрился кровью любви-смерти в сказке-мифологеме Уайльда**.
Роза — символ Англии, человека ее. Соловей же, поющий как и Жаворонок
Шелли до падения, это любовь неба к этой земле. Это голуби, что выпущены
с океана Ноем на Землю, связные между Богом средь океана вселенной и че-
ловеком земли.
* The Oxford Book of English Verse. Oxford At the Clarendon press. 1906 p. 618.
** Тот же архетип тут проступил, что и в войне Алой и Белой Розы — 4.XI.77.
136
И, конечно, паруса суть крылья корабля. И наш Путник получает взамен
своих лохмотьев от блистательных Одежду — Raiment лучезарную: rays вме-
сто rags. И на нем развевается, как крылья. И Знак на челе, как компас и
курс; свиток с печатью — Roll, как навигационная карта. Да, наш Пилигрим
плывет по волнам житейского моря и все облегчается от балласта: вот ка-
мень греха скинул — и скоро его ладья взлетит с моря в воздух, и его путь:
превратиться из мореплавателя (а в начале и болотошагателя) в птицу.
И то, что по-русски «собирайся с духом», здесь pluck up one’s heart (у Ба-
ньяна, стр. 40). Но pluck — срывать, дергать, щипать — траву, цветы, перья.
Мужаться = ощипать птицу сердца, голым, без перьев выйти на мир.
И близость right и light в английском языке (прямой и легкий, а легкий =
светлый light — ср. немецк. Licht) космопсихологична. Путник упирается в
гору =. Трудность, через которую прямой путь взлетает вверх, а кривые идут
в обход. Прямой путь есть преодоление тяжести, тяготения, и масса горы
этой — взлетный трамплин.
Боковые же пути ведут в Лес Опасности и в широкое поле (wide field) —
но не «чисто поле» (как на Руси раздольице), а полное темных гор. Так что
поле и лес имеют здесь отрицательную семантику, в отличие от России и гер-
манства.
...Много спят: и Путник, и Человек, сновидевший Страшный Суд, и Трое:
Ленивый, Простак и Самонадеянный. И главная опасность Христианину —
сон и дрема: вот, погрузившись, свиток выронил из рук (стр. 41).
Сон есть туман духа, отсоединение человека от крепости земли и от свет-
лости неба — погружение в промежуточно-посредническое царство демонов,
духов, облаков — фей призрачных. Это не мир ангелов, но туманно-лунных
духов романтизма.
И недаром здесь сказано и пережито: «Жизнь есть сон» (Шекспир. Хотя и
у Кальдерона такая пьеса есть...).
Склад тела, асана, — и склад миро-воззрения
7.1.71. День начинаю без суперменства: не бегу в лес на зарядку размахи-
вать и дышать. Сердце побаливает (сорвал, когда у деда в деревне самогон
пил, а потом сдуру рвал от Вострякова до дому 6 км спортивным шагом);
решил ему покой доставить.
Ну что ж: ведь большинство людей так начинает день: тихо перевалива-
ясь из сна в бодроствование, с лежачего положения — в сидячее. И живут по-
своему, и долго, и мыслят и прочее — вон Бахтин, Бочаров, Наталья Алек-
сандровна — без воздуха обходятся и утренних и вообще телодвижений.
И чувствую, как разливается по мне кротость, тишина — как только уб-
рал скрежет и шум механических рывков и заводов. Вхожу в люд и быт, зау-
рядный и, может, способен стану человека понимать и что ему надо?
* Имя «Петр» и значит «камень» по-гречески. — 4.XI.77.
137
Зябкость разнеженная по телу: дрема обволакивает халатом — в мире как
в ванне, без рассечений и противостояний (как когда на поле на ветру и в лесу
в схватке с колючим морозом). Ну да — в непрерывности я вещества мате-
рии, из него не выхожу и не вырываюсь, как когда в отталкивающих разма-
хах зарядки: тогда учиняю дискретность меж собой и бытием, создаю ситуа-
цию субъекта-объекта.
Съежился я, сгорбился, умалился, нахохлился, как грач или ворон в осен-
них дождях — как наседка над птенчиком жизни в себе. Уж где там заграбас-
тывать из шири! Дай бог то малое, что еще есть, уберечь.
Да, исчезло агрессивно-воительное отношение к бытию, настрой прием-
лющий.
Вот так, без лишних движений, и перемогать положено бытие здесь, в кос-
мосе России, особенно зимой — в берлоге, в спячке. Так что мои утренние
махания — антикосмичны, и понятно, почему вызывают отталкиванье и ус-
мешку у здешних людей, коренно русских, — у Бочаровых и др. Сиди и дрем-
ли. И не рыпайся.
Может, мне здешнее, русское миропонимание откроется... Вот в этом но-
вом для себя умонастроении, которое есть плод новой асаны = ритма и позы
телесной, — по-иному я нынче сгруппировал (поведением тела своего) про-
странство и время, по-новому к ним причастился, — новый континуум осу-
ществил: не кинетически-дискретное пространство сил и движений, но стати-
ческое, покой; и время не режу на ритмы тактами вдохов-выдохов и маханий
конечностями, — но оставляю его течь непотревоженной длительностью. Аса-
на, таким образом, есть ключ и отмычка, навлекающие на нас из бытия ту
или иную структуру пространства — времени: асана есть как бы заклина-
тель, поза — заклятье, громоотвод-притяжение, ядро, которое, само так вот
сложившись, тут же вокруг себя орбиты мира по-иному навлекает вращаться
и мерцать.
Асана — стартер мировоззрения, кристаллик особой структуры, что, бро-
шенный в раствор, его весь вокруг себя кристаллизует, наворачивает.
По старой инерции еще повелительно крикнул жене, что вышла на кухню
и включила радио: «Тише»! — и понял, что в новой асане это неуместно: я
должен начать не замечать окрестность (как и И. Б. — что надо было тогда
просто не заметить, что машина дымит и пресловутый твой «воздух» отрав-
ляет).
А движения — такие: спина потянула мне руки в стороны, чуть распря-
мился грудью, в это же время распяливая рот в зевоте, а потом свел руки на
лице и нахохлился опять. Ей-богу, как птица — на миг крылья расправил,
вздохнуть, и опять затворился, захлопнул ставни.
Т. е. движения естественно, самопроизвольно возникающие, по своей на-
добности, а не то, чтоб я умом и волей их искусственно заводил — себя как
машину.
И реакции у меня психические на все, чувствую, стали, помягче: не заеда-
юсь, не завожусь — вот слово к машинизации психики, как и телу «зарядка».
138
Молитва и зарядка — полюса по звучности. «Молитва» — слово-елей, ма-
теринский покров, струя живой воды сквозь сердце: все звуки влаговоздуш-
ные, мягкие, женские. «Зарядка»— с упором на сатанинско-гордынное «р»,
начало обособления, и вместо открытого мирного, надземно-пространствен-
ного «а», — зев «я»: с усилием распяливается шахта в глубь, вертикаль про-
рвы адовой. А в «молитва» — упор на «ли», мягкая даль струит. Вообще рус-
ские окончания глаголов в наиболее употребительном третьем лице на «ит»
(«ет» безударное — тоже «ит») — это, конечно, увод действия в даль «и», прочь
от себя. Да еще в народе смягчается окончание: «будеть», «идеть» — ив этом
второе «и» наваливается, отсыревая сухость деятельного «т». Это космос
матери-сырой земли такую себе глагольность пристроил.
«Зарядка» — «тк» глухие, сухие, бездушные, немецкие звуки.
Итак, душевные реакции, чувствую, помягче: недовольство — не гнев, нет
вскипания: кротче, экономнее душевная энергия расходуется.
Вялость — текучесть. Но именно таким надо быть здесь веществу: вяз-
ким, тянучим, а не ломким, твердым и крошащимся. Ведь космос-то матери-
сырой земли, глины. Плавно плывет тягучая вязкая масса, кисель, крахмал,
клейкость.
Гордых, твердых, западных — ишь как здесь в истории в лагерях перемо-
лоли и в кесаревой жизни, а способные тянуться и свиваться Каратаевы Иван
Денисычи перетянули и это время, и эту жесткость.
Ну да: кесарево = петрово — каменно, жестко. И сподручно ему тоже
именно твердое и ломкое крошить и колошматить. А тягучее — вязкое — ус-
кользает; наоборот, само кесарево в этом тонет. Так и в войнах с Россией
твердые армии Запада засасывались, растягивались и расползались.
Итак, буду сдаваться и перестраивать всю структуру своего существа и
кристаллические решетки своего вещества. Расползусь.
Ну да: все мои усилия устроить космос, некую структуру жизни в нашем
доме с женой — только на мое сердце назад отдачей были и вязли в хаосе и
безбрежности. И вот я утром вышел маленький, еле переступая, — и какой
волной любовной навалилась на меня жена: «Наконец-то папка на человека
похож! А то был как Демон. Может, теперь человека поймешь».
Перестал залупаться: понял святость здесь бесструктурности и слабости.
Потому так злобно нутром здесь на западную теорию «структурализма» на-
кинулись: еврейская она, немецкая, жесткая она, есть психокосмологический
антипод русской тягомотине, тесту, плазме. А та — ядро.
Влага и земля в Англии и в России
И вот проясняется и Англия попутно. Обе они с Россией — к влаге, сыри и
беспредельности причастны, чуют сердцем, нутром и душой. Но на Руси —
сыра земля, и она, материк, бесконечна, плоскость, расползается, как Москва
(Русское государство) на протяжении русской истории наползает на окраи-
ны, давя на глину матери-сырой земли, тесто ее в квашне России раздвигая.
139
В Англии земля — суха, жестка, тверда, уголь и железо в ней, огонь и ору-
дия труда: крепок стояк острова в беспредельности мирового Океана, есть на
что опереться пятой, на палубу земли. Значит, земля, своя — определенна.
Идея же беспредельности падает на окружение, пространство вселенной. Зна-
чит, человеку — быть, как земля своя: жестким телом — кораблем, атомом
средь пустот пространств мировых, которые вот они, соседи, к ним я отноше-
ние прямое, супружеское имею, на то призван и поставлен островом в океа-
не, — но именно от-ношение (от себя я вынестись должен), а не бытие.
В России принципы земли (родной) и беспредельности слиты. Я хожу по
беспредельности — и проваливаюсь в неизвестности. Ибо раз земля — как про-
странство, атом — как пустота, то земля здесь пустотна, пола, не тверда,
рыхла, аморфна, ползуча, сыра, т. е. водяно-океанна. Ну да: беспредельность
в Англии — это влаго-воздух мирового Океана, который — вода внизу, ту-
ман — вверху, в воздухе неба.
В России же земля впитала в себя воду Океана и переняла от него атрибут
беспредельности и примордиальности космических вод, откуда — яйцо мира.
Так что земля — родина здесь магнетична и метафизична. И затягивает не по
вертикали (как земледельца или шахтера в странах материкового Запада), а
по горизонтали: в даль, в ширь — т. е. как мореплавателя с острова на океан
засасывает. Т. е. сама расползается и расползающей силой своего человека
тоской в даль тянет, сорваться с родного места в путь-дорогу.
Воздух же над Россией — сух и бел (ветер да белый снег), и «над Россиею —
небо синее». Ну да: жесткость на Россию находит извне — из холода Космо-
са, с неба, ветром и снегом и льдом окутывается: «Мороз-воевода дозором
обходит владенья свои» — морозя и оковывая камнем льда мать-сыру землю,
как и Кесарь — Петр камнем* власти и аппарата сыроземлю препоясывать
начал.
Итак, жесткость, крепость и твердость в России — находчива: не своя, но
находит, привносится извне, из пространств Космоса (мороз, снег, лед, су-
хость зимы) или из чужих стран, заемна (варяги, власть, аппарат, техника).
В Англии же жесткость и твердость — своя: то, что при мне, подо мной и
из меня, а кругом — аморфность, рыхлость, необязательность. И средь них
работать и быть можно, только опираясь на себя, на палубу корабля острова.
В России ж на себя не опереться: провалишься и расползешься — но лишь на
жесткость чего-то привнесенного (вон как в немецко-еврейский марксизм с
Запада вцепились — с чего бы это? Но Маркс — Мороз и обликом на деда-
Мороза похож. А Ленин — льдян. Бородачи все — лешие, помню детское впе-
чатление от четырех портретов).
И в Англии естественно надстраивать изнутри и снизу палубу острова:
государство, парламент, суды, хартия — они вынесены снизу, самочинно,
движением почвы: слоев — сословий, народных масс и бунтов индивидов (хар-
тии, чартизм) — и отвердевают в жесткой иерархической структуре. Но она
* Имя «Петр» и значит «камень», по-гречески. — 4.XI.77.
140
своя и нужна, и социальное чувство закона и долга у англичанина в крови.
Потому там основа судопроизводства — прецедент, и нет там писаной кон-
струкции. Прецедент — это опора на предыдущий случай = слой почвы, по
вертикали тяги земли вырастает, как растение. Это есть принцип органичес-
кой законности, нарастающей, как ствол, изнутри и снизу.
Писаные же законы и конституции — эти нужны России, где извне при-
вносят организацию, структуру и берега и затягивают в корсет. А она гля-
дит, как в афишу коза, иль как корове седло ей эта конституция — до фени.
Это внешние заклятья и подпорки организации — чтоб не развалилась, ибо
сама не держится. Потому и нужен здесь самодержавец как узел и фокус,
рука, стягивающая через бразды правления расползающуюся массу, и ее,
инертную, заводящий в движение, как стартер: Петр Россию на дыбы, или
другой кесарь — грузин... Петр — Западную, а Сталин — Восточную орга-
низацию России придавал, что и присуще ей по промежуточному положению
меж Европой и Азией. Петр-камень прививал аппарат, бюрократию, технику,
науку, работу. Сталин, из дамасской стали клинок, — восточное коварство,
непрямодушие, косвеннодушие, косоглазие, подозрительность, лживость и
китайские церемонии, обиняки, одно говорится — другое делается, — и в то
же время восточная лень, нега; сон духовный, и пышные песнопения и славос-
ловия, меценатство придворному искусству у пирога.
Итак, в Англии самодержесть индивида, выходящего твердым и опреде-
ленным — на массу влаговоздуха округ. В России — самодержесть Кесаря —
как первотолчка, перводвигателя и противовеса тяге матери-сырой земли,
ее инерции, сну народа и бесконечности.
Царь в России есть ее дхарма (dhar — «держать», мировой «закон» rta,
подпорка, чтоб не слиплись «три мира», но держались на расстоянии).
Так что в России точно: земля = Мать-родина; народ — сын Матери и по-
тому не муж ей. Супруг же Матери-родине и Отец народу — Кесарь*.
В Космосе России есть этот фокус, определено ему место в пространстве,
изыскуется он всем расположением силовых линий — и потому свято место
никогда пусто не бывает: все туда склонение тянет даже самых либеральных
и духовных правителей (Павел I, Александр I, II, Хрущев).
Итак, искусство расслабляться — вот что должен усвоить человек в кос-
мосе России. А я не имел: все был усильным и напряженным.
И это восточный принцип — дао, слабости, недеяния. И для йоги и будди-
стского транса нужно расслабление.
Доказательство от противного
Теперь понятно мне, почему Ньютон так неласково об эвклидовом спосо-
бе доказательства — от противного — выразился: «Предыдущие леммы при-
* И метафизически точно в войну сформировался лозунг: «За Родину, за Сталина!» =
за Мать, за Отца. Здесь -гония (роды) и -ургия (сталь — орудие труда) упомянуты.
141
ведены, чтобы избежать утомительности длинных доказательств, основыва-
ясь по образцу древних на приведении к нелепости» (стр. 68).
В эллинском психокосмологосе ясного света, лазури и камня небо, дей-
ствительно, твердь и предел, и мир — сферос. Так что можно, излучив мысль,
наткнуться на предел и вернуться в исходное. Доказательство от противного
и исходит из предпосылки, что все имеет предел и есть или «да», или «нет»,
так что, начав с ложного утверждения, можно дойти в нем до абсурда, упе-
реться в него, как в предел, оттолкнуться ногами, как в другой край бассей-
на, — и вернуться к исходу, получив подтверждение его бытия (как истины)
от небытия лжи. И путь здесь не так уж далек, но обозрим.
В психокосмологосе Англии небо — не твердь, а волглая вязкость влаго-
воздуха, и излучив туда луч мысли, никакого оттолкновения назад не полу-
чишь, а потонешь и не вернешься. Так что уповать на возврат к истине через
реакцию тверди на ложь — здесь нельзя. Потому в чести здесь может быть
только прямое и самоопорное* доказательство. Оно лишь надежно. Оно и крат-
ко: ибо путь с палубы острова до головы человека короче, чем двойной путь
до неба и назад.
Правда, тогда тезис не уповает на общемировую обязательность, а если
действует хорошо в этом месте и деле — и за это ему спасибо.
Понятно, почему Юм и Беркли причинность сняли привычкой. Привычка
есть закономерность, выводимая, как растение, — от земли до лба человека
по вертикали, а по плоскости — в социуме людей, в их общении и языке, как
единственных твердях и опорах. Причинность же протягивает себя и на небо,
и в пространство претендует: смену дня и ночи и т. д. — пояснять.
Материковые германцы — немцы в этом смысле ближе к эллинам, чем
к островным германцам — англосаксам. В Германии тоже Космос опре-
делен: бесконечность заведена и упрятана в Innere, (в «Я»), во внутрь
психокосмологоса. То есть в германстве — разделение труда меж испос-
тасями Психо-Космо-Логоса. Психея (Я — внутренняя жизнь) мыслится
тут как бесконечность. Космос — жизненное пространство материка ко-
нечно, сперто со всех сторон, определен мир в пространстве и времени.
Логос же (интеллект, ум, дух) эти полярности меж свободой «Я» и необ-
ходимостью природы и призван согласовывать — в германской класси-
ческой философии.
Однако, и здесь доказательство от противного не может быть в чести, ибо
в нем «Не Я» полагает «Я»...
То же «теория отражения» полагает мир по-эллински определенным: вся-
кий луч и вопрос духа упирается в предел материи, формы и возвращается с
ответом.
* Позитивизм — как прямое полагание смысло-факта тут в чести, а не критическая
философия и отрицательная диалектика озирающихся на сторону и традицию немцев. —
4.XI.77.
142
Паломник самоспасается
Странно жителю России, что человек в «Пути Паломника» спасается сам,
оставив своих погибать. И никто его в расспросах по пути не упрекает: как же
это так он не подвигнул всех на путь, не повел их (как Данко иль Моисей), а
ушел сам? Русское спасение — артельно; и израильское — племенно: род свой
спасают и сами пророки, и цари. И Данте в «Божественной комедии» выходит
один на обозрение мира, на дело понимания, — но не на путь спасения.
Этот же чувствует себя в спокойном праве спасаться самому, без общины
и семьи даже. Чует ответственность только за свою душу. Что значит само-
опорность индивида в Англии! И человек каждый — остров.
Подвиг же его на путь — звук (не свет ослепительный, видение иль луч,
как было бы в Средиземноморье): стрвшный звук в его ушах, предвещавший,
что страшное разрушение постигнет его (= «меня» — только о себе думает!),
если он останется в своем городе (стр. 48).
Звук — ветер в ушах-парусах: развесил их... В беседе с Милостью (Charity)
выясняется, почему он не вызволил свою семью, и вывод: его душа чиста от
их крови, если они погибнут, потому что убеждал их, а они не слушали, и
они — как Каин, а он — Авель. И припоминает при этом слова из Иезек. 3,19:
«Но если ты вразумлял беззаконника, а он не обратился от беззакония сво-
его и от беззаконного пути своего, то он умрет в беззаконии своем, а ты спас
душу твою».
Высока в Англии степень абстракции от родственных чувств, если эти
слова могут прилагаться к жене, к детям. В ветхозаветном тексте имеется в
виду некий «беззаконник» вообще, и вряд ли так же говорилось бы по отноше-
нию к родным. Это уж в Новом Завете «если ты любишь мать и детей более
Меня, то не любишь Меня...»
Ужинают Благоразумие, Благочестие, Милость, Сдержанность с Пилиг-
римом так: на столе жирные яства (fat things — р. 53) — бэкон, небось: холод!
Потомком Яфета себя осознает англичанин (р. 46).
Спит он в Мире, как в кровати, и, пробудившись, поет, что хочет посе-
литься по соседству с дверью в Небо.
Хозяин же дома заявил, что он не будет жить на горе Сион один, и что он
делает из нищих, зачатых на навозной куче (dunghill), — принцев (ср. Марк
Твен, сюжет: «Принц и нищий») — р. 54.
Царствие небесное выглядит собранием очищенных индивидов, пробив-
шихся в него, лишь опираясь на себя, поодиночке.
Self-made man — вот английский Человек — «самодельный», «собой сде-
ланный».
Русские же эпитеты с «свое» — отрицательные: «своевластный», «своенрав-
ный», «своевольный» — кстати, по-английски headstrong = «сильноголовый». А
«опрометью» будет — headlong = «вдоль головы».
Вообще голова — ударный боек, крепка здесь. И консерваторы -— «твер-
долобые».
Selfmade и доказательство у Ньютона — прямое и самоопорное, а не зави-
сящее от противного...
143
Свиток неба в Апокалипсисе
9.1.71. В Апокалипсисе только что прочел о снятии шестой печати: когда
землетрясение и солнце черное, как тряпка волосяная, и луна — как шар кро-
ви, и звезды посыпались с неба, как недозрелые зимние плоды со смоквы, и
небо свилось, как лист, и удалилось — вот самое... Чтобы небо, просторное,
простое, единое, мягкое, всю душу облегчающее, как взглянешь на него, го-
лову подымешь, — и чтобы оно отказалось, отвернулось и стало сматывать
монатки, самоскручиваться из купола в спиральную трубку и вихрь и, сняв-
шись с прикрепления к нашей земле, — улететь! И что же тогда? Ведь по мере
того, как начнет свиваться небо, станут подниматься края земли, надвигать-
ся вверх и нас обступать, — и вновь окажемся в грандиозной матке, в темени:
последний луч = трубка — спираль неба вынется из земли — и мы вновь в
слепой матери(и), навек в матьме! Кончился эон неба, Отца, духа, света, раз-
личения личности «я» и т. д. Опять сплошняк матери(и) — массы.
И тут-то, в этом образе конца, видно, что Небо действительно — муж Зем-
ли: раз, кончаясь, свертывается фаллом, значит, и начиналось и входило так.
Небо и есть горизонтальная проекция вертикали фалла — плоскостное рас-
простертое его трубчатого дюнамиса. Может, небо шло на землю метеором
или кометой, трубчатым телом — сигарой, наподобие нынешней ракеты, а
затем, войдя в поле-лоно земли, по воле и хоти ее, развиваться стало, как
лента, а твердь его трубки развилась в плоскость тверди небосвода и покрыть
смогло, обнять всю Землю — т. е. колющее движение сменилось на обнимаю-
щую статику, напряжение противостояния.
Так что как в нынешней фантастике звезда Солярис — Океан есть одно
живое существо, или Черное Облако Кларка, — так и Небо может быть пред-
ставлено как Одно существо — Супруг.
И действительно, как в одно ярмо впряженные, волочат Небо и Земля по
вселенной детство Жизни, прикрывая его, холя и пестуя и выводя, как семен-
ник и лаборатория...
И что же остается и происходит по отлете Неба? Люди бросаются в пеще-
ры, припадают к камням — чтобы укрыться от сжигающего взгляда, от лица
сидящего на троне и от гнева Агнца (Откр. 6, 16—17).
Ну да: осталась только Земля: по мере того, как Небо стало скручивать-
ся, начали сдвигаться и горы и острова — новая, эсхатологическая складча-
тость и перистальтика кишок Земли.
И вместо света — духа, который исходил от распростертого неба (как
Святой Дух — от Отца, по православию), жар и испепеление от трубчатого
огня = луча огненного, идущего от Лица и от Агнца. Т. е. та же структура, в
которой началось и кончилось небо, пуста не бывает: теперь место занято
осью жара и огня, которые пронизывают обезнебленное теперь тело Земли,
как огненным вертелом ее, шипя, пронзая.
Ну да, если Земля и все на ней до того имели отношение к Небу, свету,
духу, облегчению, развитию, подъему, к объятию, к периферии, к простран-
ству: было где вздохнуть, перевесть дух, отворотиться от веса и грязи и мас-
144
сы своей земности и тяжести грехов, — то теперь, по свитии неба, только это
и обступает и давит кругом, и всякая тварь обращена — к Центру и к Оси.
Вот почему жжет взгляд: как лучи Солнца, когда не рассеяны, а сведены в
фокус. Центр бытия и есть этот фокус. Люди встали в отношение к Целому
не как ко всему, а как к Центру и к Одному воистину Единому: Целое не как
объем и пространство большое, но как малая точка, источник и истечение
Силы, как чистая Дюнамис.
И когда заворачиваются, т. е. по свитии неба, лопасти Земли, — горы буль-
дозером со спины и со всех краев сгребают людей и всякую тварь и гонят к
центру и обращают лицом к нему, — вот День гнева.
Гнев — Огонь (недаром и созвучны).
Когда убралось Небо, с ним ушли все прокладки двух промежуточных
стихий: воды и воздуха, — и Земля осталась наедине с Огнем, на воистину
короткое замыкание Страшного Суда: чтоб кончиться им во взаимном побо-
ище — и чтоб начаться смогли Новая Земля и Новое Небо.
Страх есть стеснение. Небо освобождает нас от страха: «О, Небо!» — даже
в страхе воскликнув, уже от него освободились. Но истинный страх — это
есть невидаль (тьма кромешная) и переём дыхания — тогда стеснение, Angst,
terror (звуки все огненноземные, безвоздушные) и удушье.
А что Солнце как половая тряпка зависло в небе и Луна как слиток кро-
ви, — это действительно грехи и зло брызнули на небо, космогоническое по-
следствие психеи людской и зла человеческого:
Злодействы землю потрясают,
Неправда зыблет небеса. (Державин)
Неправда = кривда — и небо скривилось, крутанулось в свиток, пошло
зыбью и рябью. А сейсмические сдвиги последнего дня человечества — это
итог насильничества над Землей в ходе индустрии: не герцинская, а уже homo-
sapiens-ова складчатость.
Солнце же — сначала поместили его на столе — искусственное, Эдисоно-
во, иль лампочкой Ильича заменили. Потом прикрыли тряпкой абажура —
для сладострастия. Затем город задымили смогом и фогом так, что и днем
Солнца божьего не взвидно, и потребно искусственное гееннское освещение.
Так что Солнце совсем отменили за ненадобностью и вышвырнули его, как
грязную тряпку половую, — на тебе, небу!
Луна ж собрала всю кровь месячных женских истечений, которые не пре-
рывались на естественную беременность и деторождение — у гордынно-са-
танинской, эмансипированной женщины.
Так что превращение Солнца в тряпку — это грех Адама, мужчины, про-
тив Святого Духа, а окровавленность Луны — индукция, наведение на нее
бесчинств женского начала.
Итак, шатер неба в конце мира располосовывается на мириадократно сло-
женную ленту, как в моток. И — не случайно американский флаг, страны
наиболее новой и затвердело антихристовой, располосован, состоит из stars
and stripes. Это звезды оземленные, падшие плоды смоковницы мирового дре-
ва; и полосы = ленты разрезанного неба.
145
Stripes — это strip-tease — стриптиз небу: strip — сдирать, обдирать; tease —
чесать шерсть, ворс; дразнить, — так что «стриптиз» есть лента-ворс: пре-
вращение неба в нить (судеб). Ну да: небо есть расклад судьбы — недаром
судьбы на небе написаны, по небу читают характеры и линии жизни, там свою
находят по маршрутам, определяемым точками звезд. Небо есть книга судеб,
Библион над миром распростертый, — читай, умеющий...
Когда же небо — непрерывное, нам так видящееся, снимает осаду с земли
и свой мираж непрерывного полога — и обнаруживается крученой нитью, —
то поле сказывается в своей истине как волна, а силовая линия, непрерыв-
ность массива — как дискретность частиц. Но сами частицы — единицы —
суть складки Единой нити, видения (нам) Единого — ибо небо-то все из Еди-
ной нити, только мириажды прикладывающейся складками друг ко другу,
мир обвивая, — так что каждая волна и луч и траектория есть один вектор
силы, отрезок (мы его делим и постигаем как «отрезок», иначе не можем ви-
деть — мы, конечные), насеченный из мировой нити Единого.
Так что наши единицы (частицы) — от Единого, от его проявления и нам
снисхождения.
Но это одновременно разрешение тайны единства непрерывного и диск-
ретного. Небо в плоскостном, статическом измерении предстает как непре-
рывное тело; в силовом же, динамическом, которое сказывается в начале и
конце мира, когда оно — трубчатый свиток лент, нитей, точнее: одной нити, —
видно оно все раздробленным на нити, полосы. Но сама дискретность этих
нитей, полос (волн, силовых линий), составляющих поле неба, есть лишь нам
очевидность, на самом же деле эти нити — одна Нить, единицы — мерцания
Единого, его сказ. Так что опять — непрерывность Единого, когда оно при
себе.
Наше же, человеческое, дело — собор (себя и всего). Потому и Церковь
именует себя соборной, вселеннской, кафолической, апостольской...
И наука — собирание целого из частиц — крупиц, дело Интеграла. Наше
дело — Интеграл.
И если я себе так понял дискретность и непрерывность, то на эту матрицу
свивающегося и развернутого неба я могу проецировать и приводить к ней и
переводить разнокачественные явления бытия, — так же, как Ньютон приво-
дит физические движения масс, тел в пространстве и времени, в небе, на дню
и в ночи, — к матрице геометрических фигур, касательных, чтоб там все себе
отношения, как квадраты и кубы, устанавливать. Ведь откуда берутся все
эти законы об отношениях, как «квадраты времен» и «кубы расстояний»? —
А просто из анализа площадей и отрезков на геометрических фигурах, к ка-
ким приведены и на что опрокинуты и спроецированы всякие вращения, тол-
чки, орбиты и т. д. И поскольку равные одному и тому же равны между собой
(основная рабочая аксиома Эвклида, с которой все работают), и всякая ситу-
ация дискретности и непрерывности может быть приведена и к небу плоско-
му, и увидено оно как труба-свиток одной Нити, — то и между собой они
смогут взаимопониматься и объясняться друг с другом.
146
Возвращаясь к флагу: флаг — образ неба, развевающийся лоскут, покров,
кусок шатра небесного: недаром на верху и на ветру, полощется. И харак-
терно, что флаг полосуется у народов более цивильных, индустриальных,
европейских, где самое большое усилие по низведению неба на землю и заме-
не непрерывности дискретностью (понятий, рычагов-суставов в машине, ин-
дивидов и т. д.). Эта исполосованность неба на флагах стран ЗападнойТЕвро-
пы и уж так, что рябит, — в Америке, есть печать Зверя на челе, марка и
отметина поползновений и их богоборческой сверхзадачи: в них материя под-
нимается бунтом на небо и свою идею разделять и так властвовать — про-
возглашает: «иду на Вы».
Причем, нужно вглядеться, какой народ как полосует небо, какими линия-
ми: вертикальными, горизонтальными, косыми, накрест (как Англия и Шве-
ция), — в этом сказываются пристрастия национальных психокосмологосов,
их затеянность на какие векторы силовых линий всемирного поля тяготения:
на что они заданы, эти народы и страны, что призваны реализовать.
А цвета на флагах уже суть заявления элементов: оповещается цветами,
какие из стихий (земля ли, вода, воздух, огонь ли?) и в какой иерархии скла-
дывают космологос данного народа.
Четыре же коня, которые являлись в мир по снятии первых четырех печа-
тей апокалиптической книги, — это, похоже, суть эти же четыре космических
первоэлемента, которые призваны в итоге развития мира собрать каждый свой
посев: как Богу — Богово, так и Земле — Землево. Они были Силы, Дюнами-
сы, что месили, заквашивали землю и бытие в днях творения (как божества —
помощники Космической Мировой Души в «Тимее» Платона), — теперь во
образах коней-ветров пронесутся и стянут все свое, снимут (в гегелевском
смысле aufheben).
Ну да; конь первый «белый, и на нем всадник, имеющий лук и дан ему был
венец» (Апок. 6,2). Это явно — небо, свет, лук — луч, венец — корона солн-
ца, гуна саттвы, первоэлемент — воздух, эфир? (акаша), свет?
«И вышел он как победоносный и чтобы победить» (Апок., 6,2).
«И вышел другой конь рыжий (pyrros, от руг — огонь), и сидящему на нем
дано взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга; и дан ему большой меч
(6,4).
Это стихия огня, гуна раджас, мир кесарев, кшатриев — социальный, ис-
тория, в крови войн и революций. Но то все — страсть: любовь-нанависть,
Эрос.
«И вот конь вороной (melas — черный, откуда меланхолия и тоска), и на
нем всадник, имеющий меру (synon — рычаг, весы) в руке своей» (6,5). Это
стихия земли, гуна тамас, каста вайшьев — труд в поте лица своего, во гре-
хе. И орудие труда — рычаг, и земного рассудка — весы, мера, суд, сужде-
ние, наука. «Ибо во многой мудрости много печали и кто умножает познание,
умножает скорбь» — как сказал рассудочный бескрылый меланхолик Эккле-
зиаст, пророк мировой скорби = стеснения, что есть власть земли над душой,
воздухом, пессимизм.
147
«И когда Он снял четвертую печать, я слышал голос четвертого животно-
го, говорящий: иди и смотри.
И я взглянул, и вот, конь бледный (hloros — зеленый, бледный, цвета морс-
кой волны, изжелта-зеленый, свежий, молодой) и на нем всадник, которому имя
смерть и ад следовал за ним, и дана ему власть над четвертою частью земли —
умершвлять мечем и голодом, и мором и зверями земными» (65,7—8)
Остается стихия воды — и похож цвет на нее: зеленый; и дело воды —
рождение (жизнь) — смерть, нивелировка особого, индивидуального: образ
смерти — Лета, река забвения = за-бытия, не-бытия.
Однако, надо проверить по четырем животным возле трона: ведь о каж-
дом коне оповещает особое мировое животное. А они таковы: «И первое жи-
вотное было подобно льву (похоже на солнце — лученосность гривы, уро-
вень божеств, богов, саттвы — Г. Г.), и второе животное подобно тельцу
(бык — земля, хотя тоже связан с солнцем: Юпитер — во образе быка, и кор-
рида — обряд жертвоприношения быка на Западе Солнца — чтоб взошло на
следующий день, и возможно здесь приуроченье к гуне раджас; но в общем-то
бык — набитое тело par excellence, земля. А второй конь — огненный, стихия
огня. Не выходит, значит, соответствие = Г. Г.), и третье животное имело лицо
как человек (а конь — черный, соответствие принято может быть такое: че-
ловек — потемнение божества, труд черный в поте лица и в черни грехов —
но это все одна грань человека, не проходит соответствие зверя коню и
здесь — Г. Г.), и четвертое животное подобно орлу летящему» (это — воздух,
а не вода. Может и там, в коне бледнозеленом, имелся в виду вид воздуха,
прозрачного, и хлорофилл оттуда? — Г. Г.).
Значит, не столь убог метафизический арсенал Апокалипсиса, чтобы зве-
ри повторяли коней и всадников: выражать они признаны разные идеи и уров-
ни бытия и силы.
Так что четыре элемента проходят только на уровне и чрез образы коней
и то отчасти: слишком много было бы им чести продолжать вести разговор о
Целом бытии только в их пределах.
Довольно им воздано дани... — конями.
Диссертация и раскованное мышление
А теперь о разговоре с женой за завтраком. Собирается ехать собирать
мнения на диссертацию свою. Я спрашиваю:
— А что у тебя диссертация тоже, как и статья (позавчера пристала ко мне,
чтобы я прочитал ее статью об эстетике Камю и удостоверил), без любви и
сопереживания?
— Что, отстраненность?
— Да, есть понимание их, но как чего-то внешнего.
— Я и люблю исследовать, как стрекоз, как естествоиспытатель, не внимая
собственному писку.
— Но ведь у тебя-то, как живущего человека, есть свой поиск и помысел.
Вот и Камю и Сартр свое пищали. И так как искренно усиливались, а Целое
148
представимо в множестве ипостасей, — значит, и им далось; и тебе дается:
ты ж ищешь что-то для себя понять, как жить. Так неужели нельзя сомкнуть
свое и их понимание — и тогда пойдет живая вязь общепомогающего мыш-
ления, где они помогают тебе, а ты — им? Это и будет общий акт, деяние в
Духе.
— Но ведь я ж должна была диссертацию писать, а тут нельзя душой
раскрываться и изливаться.
— Вот то-то и оно-то: жанр предопределяет течение мыслей и их род и
возможные содержания.
— Конечно, если б я не брала установку на диссертацию, а писала б от
души, как думается, ни для кого, как ты вон пишешь или Юз*, — тогда б дру-
гое.
— А когда же это делать? Ведь на диссертацию уходит зеленый, лучший,
свежий сок — и вгоняется в эту рамку и убивается. Великая это ловушка —
жанр диссертации.
— Да (она печалится). Но всегтаки неплохая диссертация получилась, я
чувствую.
— Наверное, неплохая. И статья хорошая. Напиши еще хорошую книгу —
вот и жизнь пройдет.
А ведь раскованное мышление сейчас самое дорогое (в эон Святого Духа-
то), и ради него никаких жертв не жалко.
— Что ж ты раньше не надоумил?
— А ты меня слушала ли в чем? Да ведь я ж был рядом, такого рода
работу ведущий. Так что ты б не поняла тогда. А сейчас понимать можешь.
Но тебе вначале надо было почувствовать свою силу: что можешь соответ-
ствовать высокому общему уровню — и доказала себе...
Но берегись! Хороший сок трех лет девственного мышления уже подпор-
чен в рамке — цехе этого жанра: молотильни умов и ловца душ.
Гегелев соблазн и Ньютонов параллелограмм
И еще думал потом, какой соблазн от Гегеля вошел и скольких искусил.
Гегель царственно и убедительно заявляет, что реально лишь то, что ты
объектировал, сделал, — а не, что в тебе смутно бродит, в голой субъектив-
ности. Так что достоин тот, кто сумел проложить свою мысль (дух свой,
субъективный сосуд и щупальце Мирового) и ввести ее в общество и созна-
ние, несмотря на все препоны. Потому дух должен на себя жесткие вериги
самокритики одеть и не обольщаться, как мы к этому склонны, прекрасноду-
шием нас в своем внутреннем мире, — и беспощадно отрезать, как роман-
тизм и маниловщину, что не соответствует нынешним потребностям объек-
тивного духа.
Вот и ловушка (на нее Ильенков и другие нынешние: Давыдов,... Бочаров
попадаются). Выходит: мысли по возможности нынешнего времени и печата-
ния и считаясь с учреждениями объективными.
* Читаем вслух «Николай Николаича» Юза Алешковского — вот раскованность!
149
Тут смерть и приходит духу.
Он должен себя чувствовать бессмертным и не имеющим касательства ко
Времени и месту и нынешней объективности. Ведь эта объективность — плод
некогдашней волевой эманации субъективных духов, не посчитавшихся с
нынешней им объективностью.
Достаточно того, что тело мое и жизнь подвластны обстоятельствам вре-
мени и места и отношение к ним прямое имеют и с ними считаются. Если я
еще и дух туда же, на это считание направляю, — то весь затвердею и зазем-
люсь и дух убью.
В духе все равно скажется время и место и современность (ибо он в теле
моем и в душе) — через его оттягивание именно от них к вечности и бессмер-
тию, к свободе и независимости. А они его — за яйца, за яйца (тела и души),
за страсти и привязанности. Зато силен будет и диапазон и противостояния, и
результат их борения. Он — в обоих мирах, в них — оба — вклад, в том чис-
ле и в объективный, но в его сущностном движении, а не в корке учреждений,
лиц, редактур и печатей.
Результат борения с давлением объективного духа, отталкивания от него,
вложится и в него, как ему корм и орошение. Но — в итоге, а не в цели.
Так у Ньютона параллелограмм сил и приводит к образованию искомой
целому диагонали центростремительной силы, как равнодействующей раз-
нонаправленным, именно: отвернуто друг от друга, не считаясь друг с дру-
гом, к своим целям устремляющихся сил.
Если же объективность: —*• и я —то будет бегство от целого: оно и ду-
хом тут не пахнет и не проявится, то совершенное забвение о сверхличном и
сверхкесарево-социальном начале: ибо ишь, как они гладко, рука об руку, слив
личность с общественным идеалом, — шествуют, бегут по истории, по полю
Времени, — а потом бац! И трах-тарарах! Стремительно врезались в стену — и
разлетаются в куски, слепые, обрадовавшиеся. Целое их покарало за забвение
себя, за нарушение разделения труда между Кесаревым и Личным: оба Цело-
му-то именно по-своему служат. А тут личность отказалась от своей работы и
стала исполнять чужую дхарму — Кесарева мира, общества. Бхагавадгита же
недаром предупреждает: «Чужая дхарма опасна». И «лучше дурно выполнен-
ная, но своя дхарма, нежели хорошо выполненная, но чужая».
Ну так и до Ньютона опять добрался.
Погоди: по параллелограмму сил выходит, что и Богу не угодно, если Я
(личность, индивидуальная душа) будет Ему уподобляться и в Его лишь сто-
рону (к Центру) смотреть и служить: тогда как раз не даст Ему жизни, Его
силе быть и проявиться как упорядочивающей все гармонии. Ибо Целое дает
себя знать (ему пристало так) именно по чуду неожиданных результатов от
сложения векторов сил и воль и целей разных народов и индивидов (это Тол-
стой в «Войне и мире» исследовал).
150
Значит, Ему праздничнее и могучее, когда личности и прочие силы косми-
ческого и социального бытия — вразброд страстно идут: без страсти не дела-
ется ничего великого. И святость тем ярче в мире светит, чем величавее греш-
ник объявляется — и он Богу угоден, и «где умножается грех, там преизбыто-
чествует и благодать».
Итак, небо свилось и выдернуло себя, как трубку и стержень, оставив вме-
сто себя раскаленную полость — ось. И когда закрылось небо, мы как в ко-
лодце глубоком, в шахте, — и при раскаленной оси взгляда из Центра: вот
она, тронь рукой. Поневоле отвернешься и заищешь, в какую бы щель земли
забиться, как заметались там люди, — складочку себе в земле ища...
Философия очков
12.1.71. — Зачем очки одел? — спросила вечером Св., когда вышел в кухню.
— В защиту от метафизической голости (что чувствует человек в сумерки).
И в самом деле: очки прикрывают наготу лица, как набедренные повязки
и листы первых людей — стыд пола, — и отделяют нас от мира: поставлен
посредник. В очках когда глаза, тогда я встаю с миром в субъектно-объект-
ные отношения: я — субъект, смотрящий, мир — объект, предмет наблюде-
ния, кролик и пришпилен гвоздем взгляда. Когда глаза открыты без очков,
мир в меня заглядывает сам, вливается когда и чем хочет беспреградно, —
мы в слитости и нераздельности.
Вот почему умозреть не могу в очках, но всегда — их сняв. Ибо в трансе
должно распасться субъектно-объектное рассечение, и вольно чтоб загуляло
Целое.
И когда десять лет назад я уходил из этого мира в странствия (в народ, на
флот), первым делом я снял очки, — когда двинул на Кишинев. И помню рас-
крепощение лица и распрямление висков: по ним ветры, лучи заиграли — при-
няв своих. И мир раздался вширь, взад — вокруг, стал шаро-объемен: ото-
всюду дышит. Когда же в очках, он — плоскостей и только спереди — пред-
стает. Философская категория представления — есть операция по разрезанию
Целого на субъект-объект, вивисекция бытия = Бога живого. Потому рели-
гия выводит Бога из предмета: Бог в душе, т. е. и позади глаз, и их надо не
очками вперед, а совестью внутрь повернуть — тогда Бога узришь внутрен-
ним зрением = осязанием Целого, его самочувствием.
И то, что наука современная делается людьми в очках, есть щит и меч
совокупной цивильной субъективности, направленной лазером на окружное
бытие как на внешность и бездушность: очки продуцируют эти качества,
априорно, самим актом своего такового воззрения, ставят саможивущие ве-
щества и существа в это — неудобное и не свойственное им положение: быть
представлением — где им неловко, на прокрустовом-то ложе. Безнравствен-
но глядеть в очках. И верно: очки — сосредоточение взгляда вне себя, совер-
шенно без рефлексии. Как только снял очки, грани вещей окружных мягчеют,
нет жесткости, внимание рассеивается, как и вещи и грани, формы, и начина-
151
ет блуждать — и вот забредает и вокруг, и сзади себя, и, наконец, внутрь
себя.
Этический человек — это тот, кто работает над своей душой, памятует и
постоянно видит свои несовершенства, бревно в своем глазу. Очки же прико-
вывают к сучку в чужом глазу и отводят в забытие наличие на лице твоем
бревна.
Когда снимешь очки с очкастого, он сразу милее, роднее становится, брат
по человечеству, беззащитный ребенок.
Недаром очки в природе — у змеи (очковая) и у совы глаз разрез очковый.
Это — ум и мудрость, но холодные, бездушные, убивающие: смерть и ночь
души чрез них взирает и цепенит.
Очки — на лице = «на-личники», но не радости, как резные на окнах, а
той печали, что во многой мудрости. Чрез них глядит экклезиастова мировая
безбожная скорбь и бесприютность. Недаром распространились они в двад-
цатом атеистическом веке, когда «Бог умер». Экзистенциализм Экклезиаста
(просто для звука сказал, или лучше: Экклезиаст экзистенциалист). Это ког-
да личность выпячиваться стала сверхнатурально, выходить за свой предел в
гордыне индивидуализма, — тогда и козырек очков от Солнца Божьей лич-
ности нахлобучили, чтоб не стыдила и не будила в нас истинную личность:
духовно-душевную. А заменили ее агрессивно-рассудочным самоутвержде-
нием, растиньяковским пробиванием в мир.
Да, еще на днях говорили о поиске юноши: он ищет свое место в жизни. А
надо искать свое «я», его вырабатывать, а место приложится, будет функция
нахождения своего истинного «я», ибо каждый творческий человек создает
свою особую профессию, и для этого дела место в мире раскрывает(ся).
Очки ограждают от света, от Святого духа заслон. Были у человека —
очи, стали — очки. Какое надругательство над образом Божьим! (ибо лицо —
образ).
Очки приковывают к вещности: надев их, начинаешь разглядывать фор-
мы, жесткие грани в себя впускать — и ими душу исполосовывая в сечениях:
принцип рассечения, разделения, жесткости через такое созерцание наружно-
го вторгается в душу. Раз-личение — не личность, но расстриженье личнос-
ти, ее рас-пад, раз-личность, ибо уход от Целого, предательство его. Differentia
есть отнесение (fero-нести), относительность, бегство от Центра, от Абсолю-
та — грехопадение в относительность, от Центра, от средоточия и сердца —
на периферию вперенность.
Надев очки, иду на Вы — ну да: встаю во враждебно-пикирующиеся от-
ношения. И так выйду на улицу, в люди, в Институт, где большинство щита-
ми-мечами очков вооружено.
В Апокалипсисе после свивания неба и самозакупорки земли и самочув-
ствия всякой тварью пронзающей жгучей оси взгляда лица сидящего на троне
в Центре, — вышли четыре ангела с четырех концов земли и стали удержи-
вать четыре ветра.
152
Если в первый день творенья Дух Божий носился над водами — т. е. воль-
ный ветер предвещал и предвкушал сотворение плоти себе, тела, Земли, — то
теперь в обратном порядке исходят из мира стихии. Удержание дыхания вет-
ра на выходе (как такт «апана» в пятитактном дыхании йоги) есть лишение
земли духа, превращение ее в безжизненное вещество.
Муза пера и социальный заказ машинки
Печатать самому на машинке — чем приятно так работать? Тут мысль
изготовляешь как вещь, как на станке, ощущаешь, что делаешь не эфемерные
слова, а осязаемые материальные предметы — не воздушные замки. Чувству-
ешь себя мастеровым, при ремесле своем тверже в жизни. То же чувство име-
ешь, как когда что-нибудь мастеришь: пилишь, строгаешь, — присоединяет-
ся физический труд к духовному: не ума лишь, но и тела усилие.
Но — на мысль, ее характер, от этого изливаются тоже смыслы и предоп-
ределения. Божественную медитацию не станешь отстукивать на машинке:
«заглушит наружный шум», лязг и скрежет машинерии ворвется в тончайшее
плетение духа — и разорвет. При стуке машинки смешными, эфемерными
кажутся фантазии, мысли о духовном бытии — как выдумки, не имеющие
реального существования, бесплотные. Машинка побуждает к скепсису, ате-
изму и рассудочности.
То ли дело перо — птицы! Мысль, словно птицей окрыленная, носится, как
божий дух и ветер. Летуча муза пера. Тяжек социальный заказ машинки. Да —
заказ вместо музы. Муза по заказу не приходит: ее дело осенять, залетать во
вдохновении, окрылять.
И это — металл. Сатана там правит бал — когда мыслитель переходит
от пера к пишущей машинке: на стезю металла — и будет гибнуть за металл.
Ибо выскакивающие в стандартной форме буквы — уже товары, рыноч-
ны — не то, что буквы в полете пера: носят на себе, как они выведены, —
«печать» и характер мысли и настроения души: летуча ли она была — стре-
мительны тогда буквы, -— иль въедалась медленно, в шахту забираясь: тогда
тяжко выведены, трезвы и поступательны.
И тот, кто приучается мысль свою видеть сразу напечатанной, — тот себе
тут же соучастника, редактора — соавтора, цензора получает: как выглядит
со стороны. Не что мысль по существу своей жизни и зачатости, — но как
выглядит, как будет выглядеть на рынке духовном, среди других товаров.
Мысль сразу стандартизуется и усредняется этим. Беспамятство вдохнове-
ния не приступит к такому, печатающему.
Бытие мысли для него — в печати, она — критерий. Печатаю(сь) — сле-
довательно, существую.
Я ж и не взвижу, что получается, когда умозрю, и не перечитываю. Слова
и запись — просто параллельный поток, чтоб ухватывать видения: летим
вместе.
153
С машинкой не будешь мыслить в лесу, на ходу. Но лишь в кабинете, за
стулом, в позе сидячей, прикованной.
О нет, я весь, всем существом, руками и ногами — за перо! За мысль —
жар-птицу! (Это мы вчера к Давыдову и Гайденке зашли: у них машинка, они
сразу статьи шпарят в 4-х экз. У нас же машинки нет).
Если мысль с печатной машинкой сопряжена, то она — по возможности:
есть следствие того, что допускает печать, что может быть напечатано.
Если мысль в упряжи с пером — то в колеснице крылатой, подается от
Святого духа (недаром как голубь-птица изображается) и сама декретирует
свою действительность, актом воли-свободы. При пере мысль самодостовер-
на. При машинке удостоверена печатью — казенной с гербом, кесарева.
Мысль с пером — как шляпа с пером и султан: аристократична, над тяже-
стью земной парит средь свободы.
Перо — воля, машинка -— рабью мысль рабочего, прикованного к стан-
ку, — источает, растачивает как гайку иль болт — на потребу заказа.
При очках я — мужчина: дефлорирую Целое (не знаю цело-мудрия, зна-
чит), мир и окружность, во все вонзаюсь взглядом. Без очков я расслаблен,
баба: мир беспрепятственно вторгается в меня, осеменяя дарами восприятия
и впечатления.
«В Дирекцию
Института мировой литературы им. А. М. Горького АН СССР
от младшего научного сотрудника канд. филол. наук ГАЧЕВА Г. Д.
Заявка
По плану 1969-70 гг. мною выполнена работа «О национальной образ-
ности русской поэзии (По лирике Тютчева)» для труда «Теория литератур-
ных стилей», общим объемом в 7 листов. Реально написано 9 листов. В
связи с последовавшим изменением общего направления первого тома
труда к изучению не стилей, а изменения стилей, работа эта оказалась не
при чем.
Прошу разрешить мне продолжить в 1971 году работу над этой темой,
чтобы довести до монографии для популярной серии издательства «Наука»,
объемом в 12 листов.
В связи с этим прошу запланировать на 1971 год 2 листа для завершения
работы над темой.
Гачев
12.1.71»
Это еще я делаю некоторые формальные барахтанья, чтоб иметь план в
Институте. Но эта заявка, как и соображения по методологии, что следуют
ниже, остались без последствий. — 4.IV.79.
«Г. Д. Гачев
Соображения по поводу труда по методологии
1. Это должен быть не труд, а труды, в жанре: «материалы и исследо-
вания».
154
2. Основное внимание каждому стоит обратить на то, чтобы отдать себе
отчет в жанре своего собственного исследования: к извлечению каких идей и
смыслов он как автор предопределен самой формой своей работы, которая
содержательна. Потому здесь очень важно новаторство в жанре литературо-
ведческой работы, ибо это влечет за собой обновление предмета, как и на-
оборот: открытие новых проблем и методов не может безразлично пройти и
не коснуться жанра литературоведческой работы.
3. Не только вопросы литературы, но и эстетики и вообще духовной куль-
туры должны здесь затрагиваться.
Я сам буду исследовать вопрос об образности в естествознании и что
может дать гуманитарно-филологический подход к нему.
12.1.71.»
Троица сил антитринитарного Ньютона
13.1.71. Однако к Ньютону пора. Не удалось мне на дом его по-латыни
достать, так что придется с модернизированным переводом работать. Зна-
чит — не в букву, а в дух более вглядываться.
«В центростремительной силе (т. е. той, которою (со)держится всякое Еди-
ное: вселенной или планеты, иль куска грязи — от распада, в форме, — зна-
чит, это самая метафизическая из сил, прямо к Целому и Единому прилежа-
щая, из сердца — Центра исходящая, — Г. Г.) различают три рода величин:
абсолютная, ускорительная и движущая» (стр. 27).
«Величины» — это уже наш взгляд и мерка от нас к ним: лилипуты, взира-
ем, ограниченные, и прежде всего внешней мерке величины удивляемся: Че-
ловеку-Горе (как Гулливер). Вездесущее же и всепроникающее: и Солнце и
атом.., и именно таковой себя знает центростремительная сила — чует себя
качеством, а не величиной.
Величины суть внешние, от нас, мерки качествам. И их надо иметь много,
набор, чтобы, расчленяя вездесущее, нам, постигающим целое и качество лишь
по частям (см. ап. Павел: частично знаем и частично глаголем), его как склад,
в суставах, явить. Здесь вот — три рода величин-надрезов на духовном теле
силы в трех «местах» — функциях, чтоб нам через количество (= оборот дела
для нас) постичь ее самобытие («качество», так сказать).
«Определение VI. Абсолютная величина центростремительной силы есть
мера большей или меньшей мощности самого источника ее распространения
из центра в окружающее пространство» (стр. 27).
«Определение VII. Ускорительная величина центростремительной силы
есть мера, пропорциональная той скорости, которую она производит в тече-
ние данного времени.
Определение VIII. Движущая величина центростремительной силы есть ее
мера, пропорциональная количеству движения, которое ею производится в
течение данного времени» (стр. 28).
155
Итак, три ипостаси Бога (центростремительной силы, сердца мира): это —
Абсолют, необусловленный Бог-Отец; источающийся от него Дух — излива-
емая сила в пространство мира, образуя в вакууме силовое поле, потенцию,
способность приводить в движение, ускорять любую массу, если она туда
попадет; и третья ипостась — количество движения, а это уже зависит от мас-
сы данного тела, т. е. от матери(и) и есть порождение Абсолюта и Матери(и),
Центра и Периферии, Бог-Сын, некая тварь: идея-имя «Сын» уже предполага-
ет операцию — гонии, а это невозможно без Матери(и). Дух же может исто-
чаться дыханием прямо от Абсолюта.
Восток и Запад. Православие и Рим
Так что знаменитый раскол православия и католичества по слову filioque:
католики считают, что Св. Дух источается и из Отца, и из Сына, а православ-
ные — что только от Отца, — отражает меру и роль Матери(и) в обоих мирах
Европы. На Востоке больше примат Отца, нераздельный: недаром оно и назы-
вается православие, а правое есть мужское, левое — женское (так что все «ле-
вое» движение в истории и в обществе — представитель Матери(и), женского
начала, а на Руси это — «западники», тянущие туда, где Мать равносущна
Отцу). На Западе, раз Сыну приписывается способность источать Св. Дух, а
Сын не только -ургиен (= отцовск), но и -гониен (предполагает Матьму), зна-
чит, Св. Дух исходим как из -ургии, так и из -гонии, т. е. и из Света, и из Тьмы
(ибо Мать=тьмать). Filioque есть потемнение Святого Духа, его помрачение
веществом. И Дух Запада воистину более темен, демоничен, есть просто Дух,
тогда как на Востоке он более именно Святой Дух = от света, что в слове вы-
ражено. Дух Запада есть поистине посредник между небом и землей, между
светом и тьмой, и недаром он просто Sanctus Spiritus, а в Греции agion рпешпа —
в эпитете не содержится идеи света, как в русском «Святой Дух». И вообще
операция богопричащения у нас «освящение», а там без идеи света.
Но зато — без внешнего (ибо свет — внешен), совершается там погруже-
ние внутрь, в глубь психики, в Innere, и там, в дыхании и сердце, достовер-
ность божества черпать. Если же Дух Святой — это есть отвод от внутренне-
го чувства к созерцанию внешней белизны (снега, света). Восток есть акцент
на Свете и отвод от Духа как глубины и внутреннего, психеи: дух здесь ов-
нешняется пространственно (белизна зимы = полгода царство Святого Духа,
когда Медведь, сын Матери, — спит). Запад есть акцент на Духе, с потерей
Света — и оттого опора на дыхание, сердце, внутреннего человека, — но зато
там, внутри, он погрязает в теле, обвисают на нем хлопья телесности, чер-
товщина и нечистая сила: интимное ощущение Сатаны и Люцифера в себе,
рядом с собой (ср. религиозное чувство Лютера и Якоба Бёме).
Запад более понизов, Землю чтит, Матерь — и оттого там и индустрия с ве-
ществом, и левизна, и демократия, и либерализм. Это — свободы — пустоты —
поры в силовом поле Земли матери(и), чтоб было продохнуть человеку — сыну
Духа на земле. Так что социальные свободы там — это необходимое метафи-
156
зическое представительство Духа в социуме Кесаря. И они декретируют дис-
кретность, образуя атомизм и индивидуализм, рассекая сплошняк сильно при-
тягивающей там Матьмы.
Восток — более верховен, надземен: Земля камениста (горы), малоплодна
(русская), тверда (подо льдом и снегом), и жизнь более возвышена над землей,
тяга ее не велика. Потому и так тут легко дышится человеку на воздухе и
ветру надземном, в непрерывности верха-неба. На Востоке непрерывность —
атрибут Духа, а дискретность — вещества; на Западе — обратно: непрерыв-
ность — сплошняк Земли матери(и), а дискретность привносится человеком,
как полостью Духа, которая усилием раздвигает сплошняк земли — в индус-
трии шахт и прочего ее роя, и распорки социальных свобод и прав в ходе
истории устанавливает средь сплошняка общины с Кесаревым центральным
тяготением и прессом. Там человек — Сын Человеческий — Сын Божий — по-
чтеннее и более активно шевелится, источая из себя Дух, наряду с Отцом.
Потому там чаще революции, действие Эдипова комплекса (Сын убивает отца
и женится на Матери-и). На Востоке же больше гордятся Отечественными
войнами, где торжествует римский Горацианский комплекс Отца, периоди-
чески убивающего Сына*. Вдался я в это по памяти о вчерашнем разговоре с
П., вождем славянофильского движения ныне: я ему рассказал, что материа-
лизм — материнское течение в мысли: что материя = матерь (очень удивил-
ся: не задумывался, как и я раньше, а ведь прямо на поверхности лежит: язык
прямо подсказывает тождество), и что «левые» (а он против них) — тоже жен-
ское начало, по пифагорейским парам. А в России материализм нашел еще
почву и в мате — и действительно: союз леваков-социалистов с уголовным
миром блатных — со Стенькой Разиным — был и в революции, и в лагерях
колымских.
И «матьму» ему я дал, и «лжизнь». Вот и вдался я теперь, в продолжение
разговора, в эти толкования Запада-Востока в духе Достоевского Дневника
писателя.
Кстати, Рим — очень на него обрушивался Ф. М. Забавно: мой племянник
Миша из Баку так объяснял: потому Рим войны беспрестанно вел, что слово
это антипод слова «мир».
Очень мне это понравилось, хотя Roma также можно прочесть как анти-
под слова Amor — любовь: тот же смысл выходит: Рим — антимир, Рома —
антиамор, не мир и любовь, а обратное: война и раздор. Roma еще и как
Mora — смерть — слышится.
Вообще Рим — самое крутое отцовство на Западе, и отцовство низовое,
вещественное — и потому его пафос — в форме: форма придает себя аморф-
ной расползающейся матери(и), содержанию, — его содержит, организует.
Потому здесь Земной отец максимально идею свою выявил и попер на
небо как Вавилонский столп — и назвался «папа»: Папа Земли, отец вселенс-
* Позднее я додумался обозначить его как «Рустамов комплекс», по сюжету Рустем и
Зохраб. Отец убивает сына: Иван Грозный, Петр Первый, Тарас Бульба, Сталин — сына
Якова не обменял, Илья Муромец — Сокольника убил и т. д. — 2.IV.79.
157
кой (кафолической) Церкви. И водрузил себя на Камне (= petra) и есть Папа-
Камень, антипод Бога-Отца, который есть Дух. Потому недаром в Папе и
Папизме чуяли окесаренье Богова, Царства Божия, — и установление сата-
нинское.
Так что Рим — война, вражда, пуп Земли = Петр-Камень, недаром там вул-
каны: Везувий, Этна — единственно реальные прорывы сатанинско-адова
подземья в Европе (остальные все — по краям мира: в Евразии, в Андах). Там
полюс земного отцовства. И там — право (римское) и суд, рассудок, схолас-
тика. И наиболее в Европе задавлена тяжким отцом матерь-женщина: только
сейчас закон о разводе принят.
Учесть все это при сравнении Ньютона с Галилеем, что далее произведу.
Смысл левизны сердца
Но что сердце — слева (идею эту напомнил Л. К.*, либерал, назвав книгу
свою: «Сердце всегда слева») — проблема. Сердце ведь — середина, Центр.
Почему же в телах животных оно слева? Не есть ли врожденный противовес
большей силе и физической активности правой стороны: правая рука работа-
ет больше, большинство людей — «правши»?
Или — и это уже поистине, кажется, — Сердце есть не все -центр, а ло-
кальный центр, приданный внутри уже расколотого Двоицей Целого — его
одной половине: низовой, что в ведении матери(и) земли. Ибо все животные,
твари земли и низа, — при земле, ее ближайшее чада. И вполне правильно было
сместиться здесь центру каждого единства (организма) влево — в угоду ма-
тери^), ее большую здесь вескость и властность подтвердив, примат -гонии
над -ургией (-ургия производится правой стороной, что активнее в труде и
истории: правда, справедливость — и кстати, «левые» как раз за «правду» и
«справедливость» в обществе борются!).
Напротив, в небесно-духовной, отеческой половине расколотого Двоицей
Целого, Центру должно сместиться несколько вправо, и у существ небесной
иерархии: ангелов, престолов, сил, начал и т. д. — естественно ожидать серд-
це справа: там средоточие и источник сил, их фокус.
Да, расколотое Двоицей Целое уже представимо не во образе Шара с од-
ним центром, но во образе Эллипса, с двумя фокусами: на земле, снизу —
левый; к небу ближе — правый.
Так и может Целое и в состоянии Двоицы пребывать Единым и равновес-
ным.
И эллипсоид вселенной в нас обретает вид двуфокусности: сердца, что все-
гда слева, и правой половины мозга и связанной с нею правой руки, которые —
прямолинейны, ургийны, отцовски, рассудочны, оплот Духа, от Отца источа-
ющегося, тогда как сердце — оплот души, любви, матерински-женского.
* Лев Копелев. — 21.XI.2005.
158
Потому, когда христиане эллинизированные (от Иоанна) заявляют, что
Бог есть Любовь, — это есть материализация Бога-Духа, его оженствление.
Грозный и гневный Бог иудеев, являвшийся не в любви и милости, но в каре и
силе: в землетрясении, в громе, в ветре, — более отцовск, мужествен, духо-
вен, И Творец он: — ургичен.
Да, еще П. говорил, что «левые» — это восстание против «одесную Отца».
Ну да: слева, подразумевается, сидит Богоматерь, женское.
Однако тоже не забывать, что вся эта иерархия правого-левого, если ее
толковать как шкалу ценностей, отражает патриархат, господство отцовс-
кого права, что есть частный период и частичная мысль, а не мысль Целого о
себе и в себе.
Интересно, как у птиц? Не перемещается ли у них, особенно высоколет-
ных: у орла, ястреба и т. д., не у курицы, — сердце вправо? Ведь естественно
ожидать перемещения центра сил — центра уже у них не «тяжести», а легко-
сти, облегчения.
Слезы и музы(ка)
Боже мой! Я плакал, я рыдал, взахлеб и сейчас весь! Вышел поесть, а по
радио — постановка по рассказу Куприна «Тапер»: и музыка, и умиление, и
праздник...
Это снисхождение счастья и Духа и Бога в нашу твердую тупость; и как
всех преобразил этот маленький уродец: как ком Святого духа и любви заш-
вырнут к ним, барским девочкам, неловкий, задрипанный. Но заиграл — и
царь, и покорство, и все распластано под ним. И музыка эту возможность
дала: расщеплять твердый атом людского земного тела и кесарева социу-
ма — и вон Бетховен, вон этот: несчастные, воющие от одиночества и нище-
ты, — и они океан Духа и неба впускают и разгоняют по земле, средь нутр
психейных.
И когда живая вода слез пробила мне сердце и застила свет, я еще дольше
плакал от счастья этих слез — что мне они выпали, милость такая и радость!
И сейчас всё...
Значит, торжествует духовно-душевная реальность, есть ей поле и могу-
ча ее власть. И мы ее авгуры. Душа перекликнулась с этим волшебником —
мальчиком, а рядом с ним гуру вырос — большой Антон*. Все наитием и
магнетизмом индукцию Духа на землю и в люд совершаем.
Музыка — это что? Вот вижу Бетховена, как вслушиваясь, ловит зачин
Аппассионаты — прокатываются звуки снизу доверху... Это он вслушивает-
ся в вибрацию оси бытия — да, вот струна, из которой музыка свое добыва-
ет: ее шахта — та апокалиптическая ось, что взглядом Агнца землю на вер-
теле пронизала. Ну да: музыка не к пространствам и далям но — к сердцу и
* Рубинштейн
159
глуби, току — пульсу, ритму Времени. А струна — нить (жизни, парок), с
началом и концом: на жизни-смерти, на концах и началах музыка играет. Это
чистая Дюнамис, сила, мощь, зона и арсенал потенций всего. Ну да: Толстой
ведь музыку чуял как область воспоминаний о возможном, но не бывшем,
область несбывшихся надежд, воспоминаний о мечтах, т. е. воспоминаний о
будущем — это все как раз и есть с разных сторон описание Потенции, воз-
можного бытия: как игры сил, до кинетики и воплощения в вещи, твари, суще-
ства и предметы. Т. е. там, где и Ньютон-динамика.
Мечты тем и ценны, что не сбываются
И вот — о том бытии и реальности, что входят в нас через мечты, надеж-
ды, грезы, планы — все это феномены идеала. Как ужасно потом, когда они
не сбываются, рушатся при контакте с «низменной действительностью», раз-
биваются — а вместе с ними и наши души, а подчас и тела и жизни.
Но вот замечательная мысль, что сказала детка Светка, когда я горевал,
что не сбылся точно, как мечтал и намечал, идеальный план: как сына моего
ввести в наш дом, чтоб он сюда приходил, здесь со Св. французским занимал-
ся (хотя вчера это уже и сбылось):
— Мы страдаем отчего? Оттого, что ценим мечты, надежды не сами по
себе, а глядим, насколько они сбываются: и претензии и к ним, и к жизни, и к
себе в горечи и обиде предъявляем. Но ведь надо любить их и ценить за то,
что они есть как есть: особый мир идеальных чувств, переживаний, что яви-
лись нам и подарили пребывание в этом мире, пласт идеальной реальности
отверзнув. Потом захлопнулись — теперь живи, их памятуя и за них благода-
ря, а не предъявляя к ним претензий осуществиться точно в веществе тел, в
воплощении, в течении жизни: тогда и его будешь чуять благодарно как ше-
веление материальной реальности живой жизни.
Если не будешь их сталкивать лбами в одночасье, то мечты и идеалы пред-
станут не как призраки и иллюзии (как они по предъявлении к ним от низа
критерия овеществленности и воплощения — предстанут), но как твердь, толь-
ко иной «ткани» —- идеально-духовная реальность: ее Океан чрез них в себя
вторгся, и в нем ты поволновался, жил.
Но и смешивать два эти ремесла — есть тоже наш закон и задание (ибо
мы, люди, — существа промежуточные меж небом и землей, и одно в другое
переливать и переводить призваны). В памяти пестуя идеал и мечту, соответ-
ственно душу и волю и поведение и дела и руки направляй. Но и не крушись
духом при властном противодействии вещества: не оскорбляй мечты обидой
и ressentiment -— мол, слабы, голубчики, не осуществились в чистом виде! —
В чистом виде они только в своей реальности — идеальной в своей среде явля-
ются, как видения, а в веществе, конечно, не в чистом виде могут воплотить-
ся, а то как же иначе?
160
Это весьма чуют в Англии. Смотрел на днях Пристли: «Время и семья
Конвей» — пьесу. Там первое действие — именины одной из сестер. Ей 20 лет.
Все молоды: от 15 до 25. Мечты, кто кем станет, радужные планы, радость,
любовь, веселье разлито. Второе действие — через 20 лет: все заземлены.
Бывшая именинница не стала писательницей, но интервью у кинозвезд берет;
другая сестра, социалистка, мечтавшая о рабочем братстве, — чопорная учи-
тельница, проклинает мать, что растратила ее деньги; брат — красавец-во-
енный — спился, и все окаменевшие, жестокие, твердоземные.
Третье же действие — продолжение именин 20 лет назад, прерванных, не
досказанных в I действии. Опять веселье, игра, любовь, мечты, планы...
И нет горечи, что они не сбылись. Но радуешься этой рождественской сти-
хии за то, что она есть в людях сама по себе, бывает, приходит, что ею залита
вся юность, детство, да и во взрослом состоянии умей ее наития чуять.
Это объясняет английский романтизм — и вообще отчего там такой океан
видений, литературы грез, театр, «жизнь есть сон»: все время продуцируется
идеальная реальность — и не страдает она так от соприкосновения с жесткой
положительной действительностью, как это в материковых странах: во Фран-
ции, в Германии, в России, где столкновение идеала прекрасной души с по-
шлой жизнью родит отчаяние, самоубийство, предательство мечтаний и усу-
губление пошлятины и гнусности. Это — в материковом принципе тотально-
сти и непрерывности так случается.
В Англии ж, где дискретность, и разделение трех властей, и один пласт
бытия умеет не мешать другому, но сосуществовать в терпимости и разно-
плановости, — и идеальность не теряет своих прав на душу человека, когда
тот вступает в контакт с трезвятиной. Он твердо помнит, что она, идеаль-
ность, была, и никуда от него не делась, ибо ее место — другое, а не в сейфе:
нечего ее средь денег и дел искать, и деньгами бичевать и осуждать за бесси-
лие стать сейфом. И happy end («счастливый конец») всегда вполне реален,
хотя все вообще-то кончается смертью.
Маета Центра Бытия
Но — к Ньютону, к Ньютону! A nos moutons, a nos moutons — revenons!*
Да, еще о том, что сердце у животных — слева, а у небесных существ
должно быть справа.
Так ведь нынешние ходовые в физике теории антимира и антивещества
как раз на принципе симметрии основаны, так что где у них лево, — в отра-
жении в зеркале предстанет правой стороной, и там будет располагаться Центр
и сердце.
Раскол Единого бытия в Двоице сопровождался и сдвигом сердца — Цен-
тра: его вибрацией то вправо, то влево, так что расположение сердца у нас в
* Вернемся к нашим баранам — (франц.).
6 539
161
леве — это застывший такт, сдвиг Центра в фокус, что ближе к половине
материи; а правизна верхних, возможных анти- для нас — мирных существ
есть фиксация правого крайнего положения в маятниково-колебательных сдви-
гах Центра — сердца бытия. Что ж делать! — в мире Двоицы Центру — сер-
дцу приходится маяться, туда-сюда метаться, из фокуса в фокус (эллипса) —
подобно как я меж двумя домами, семьями, женами, детьми, кругами жизни —
долго метался и маялся.
лжизнь
Но раз сердце земно-живого всегда слева, то получает метафизическое и
космогоническое основание термин «лжизнь»*. Действительно, правда — пра-
визна есть атрибут неба-духа-мужского. Живое — животное связано с мате-
рью, женским, и левизна, лукавость, кривда неразрывно спарены с жизнью рож-
денного в -гонии, так что и жизнь есть ложь(ложе, женское, изгиб), — из мужс-
кой системы отсчета ценностей — справа и с точки зрения правды исходя. Но
правда, еще не есть истина. А к истине столь же близко и далеко от лжизни
(через вымысел-ложь фантазии дух в религии и искусстве ближе и точнее спо-
собен истину выражать, нежели прямолинейный рассудок), сколь и от справед-
ливости и правды социума кесарева мира сего и его рассудка с его выкладка-
ми. Природа, мир -гонии (жизнь естественная, лжизнь — с точки зрения рассуд-
ка) равно угодны бытию, как и общество, история, цивилизация, право и прав-
да, наука, индустрия — словом, мир -ургии, рукомесла. Не проживешь — не
солгавши. Не воспрянешь духом — не положив говорить только правду.
Они, оба принципа, взаимно друг друга критикуют. Так у Толстого пери-
ода «Войны и мира»: можно проиграть, украсть, убить, солгать и быть счаст-
ливым (как Ник. Ростов после проигрыша, слушая пение Наташи, — спасибо
Бочарову, на это обратил), и «Кто счастлив — тот и прав» (поздний Толстой
в воспоминании Горького). И он же критерием жесткой правды рушит храм
искусства и все заведения кесарева мира — срывая маски, в рассудочный
период «Исповеди» и покаяния. Здесь живая жизнь выглядит как маска, лжизнь,
карнавал — шар и кривизна.
Кстати, карнавал есть тело — шар (chair-balle), жестовое воссоздание
Целого с помощью массового сплетения рук и ног.
Космогония по-эллински и по-английски
Но — к Ньютону, к Ньютону!
Вникнем в приведенные определения трех величин — ипостасей центрост-
ремительной силы. Где Центр — там Абсолют; от него в пространство исхо-
дят лучи — потенции, силы: истекает Дух, дыхание Бога — есть ощущение
* Мой философический неологизм, как и «матьма». — 19.V.2006.
162
нами вселенной, как силового поля потенций; когда ж появляется в этом поле
тело, что дано материей, то возникает движение как приклад и проявление
силы на тело, и в нем мы меряем количество движения.
Далее, идя навстречу нашей ограниченной способности представлять,
Ньютон приурочивает три ипостаси центростремительной силы к трем мес-
там в пространстве:
«Для краткости эти величины сил можно называть силами движущими,
ускоряющими и абсолютными». Т. е. одну силу — центростремительную —
позволил представлять как уже три силы, хотя сила-то одна, а разны полевые
места ее приложения и массы тел, к чему: т. е. здесь наша, от нашей частично-
сти, склонность расчленять Единое, умножать части (ибо так лишь можем,
по частям, постигать Целое) сыграла, и «Божью силу» представляем теперь,
как силы небесные, т. е. уже не божественно, но демонически, политеистичес-
ки, как посредников.
«и для отличия — относить их к самим притягиваемым к центру телам; к
месту тел и к центру сил, а именно: движущую силу — к телу, как стремление
всего тела к центру (т. е. как волю твари, ее души и чувство своей причастности
к Единому, Божеское в человеке, Я» и личность, самость — Г. Г.), причем это
полное стремление составляется из стремлений отдельных частиц тела (вот, не
преминул упомянуть, что дискретность в основе его миропонимания, и всякое
Целое — интеграл частиц, и о Целом можно вынести суждение по частице — см.
Лемму IV и ее следствие — Г. Г.); силу ускорительную — к месту тела в про-
странстве (т. е. воля поля, окрестности, среды, социума, власть обстоятельств и
окружения, социальная действительность, где индивид, в чьем он поле — Г. Г.),
как некоторую способность, распространенную центром на все места (т. е. изли-
тие Духа — Г. Г.) окружающего пространства и заставляющую приходить в
движение тела, в этих местах находящиеся (это незримые социальные отноше-
ния, их ощущение как материальных движущих сил -— у Маркса — и в их свете
характер человека предстает действительно как «совокупность общественных
отношений», т. е. не самость, а точка приложения параллелограммов сил, дей-
ствующих в социальном поле. Если по первой силе у атома — свобода воли, то
по второй — он средь волн в поле необходимости — ср. Кант, Фихте и принцип
неопределенности Гейзенберга — Г. Г.); абсолютную же силу — к самому цент-
ру, как заключающуюся в нем причину, без которой движущие силы не распро-
странялись бы в окружающем пространстве; сказанною причиною может слу-
жить или какое-нибудь центральное тело (как, напр., магнит в центре сил маг-
нитных или Земля в центре сил тяжести), или что бы то ни было иное, хотя бы и
ни в чем не обнаружимое. Эти понятия должно рассматривать как математичес-
кие, ибо я еще не обсуждаю физических причин и места нахождения сил» (стр. 29).
Т. е. здесь дается структура нашего понятия, любого возможного феноме-
на из оперы сил: там должны быть центр сил, с(вязь) поля, тело (точка) прило-
жения — движение.
Кстати, по французу Декарту, тела в пространстве вселенной движимы
средой — волнениями промежуточной плазмы, от ее волн тело толчки полу-
чает и, как баржа, несется — и это вполне в духе французского психокосмо-
6*
163
логоса с его ролью среды, социального рондо, сенсуализмом: «я» здесь не са-
модвижно. Т. е. первостепенна здесь разлитая сила, вторая, ускорительная,
сила поля, социум, общественная среда.
Ньютон же склонен опускать вопрос о передаче действия сил в пустотном
пространстве и прямо рассматривать отношения Центра — с телом, абсолют-
ную силу — с движущей. Т. е. здесь прямое отношение индивида с Богом, как
и в стремлении англичан иметь свою крышу, чтоб никто не отсекал мою го-
лову от неба, прямого контакта с ним, как и в принципе self-made man, кто
есть активный моряк в житейском море, а не по воле волн...
И еще NB: ускорительная и движущая величины центростремительной
силы — определяются применительно ко Времени: «в течение данного време-
ни». Абсолют(ная) — в вечности; Время наступает для силового поля бытия
(т. е. уже для возможности творения, в зоне и на уровне потенций: уже они
завербованы подобно тому, как априорные структуры мысли у Канта ориен-
тированы на возможный опыт) и для твари, тела, где уже кинетика, движение
вопл ощенностей.
14.1.71. И еще почему социально левые — материнские: ведь это моло-
дые, сыновья. Они вскормлены до сих пор матерью и только выходят на соци-
альную брань, где первая и главная стычка — с Отцом. Они — для Эдипова
комплекса, для переворота выращены: чтоб облегчить мать от насилия Суп-
руга. Так, первым левым был Кронос, выращенный Геей, чтоб свергнуть, по
ее наущению, власть отца Урана — неба.
Кронос-Хронос-Время является за Абсолютом в первом тварном акте (ибо
Уран-Небо еще в -гонии: порожден Геей): Время вступает в бытие вместе с
усилием и -ургией и историей. Ведь Кронос оскопил отца — отрезал член де-
тородный — и тем отменил -гонийный способ прибавления к бытию, заменив
его на -ургию: творение, труд.
Так и у Ньютона: лишь абсолютная величина центростремительной силы —
до и независимо от времени. Это фаза Урана-Неба, его домирного (до-став-
шего) царства уровень. А ускорительная величина ее уже вступает вместе со
Временем. Это — уровень Хроноса. Движущая же сила — это аналог царству
Зевса: он, свергая своего отца Кроноса, побуждаемый матерью Реей, есть
второй левый. Он перунами выжигает сырь мира, аморфную слизь титанов и
образует пустоту между телами-атомами-формами-идеями, которые теперь
консолидируются, уплотняются, обретают форму и суть свою, а бытие —
строй, и в целом становится Космосом. Таким образом отдаленные друг от
друга тела-сути-идеи и связаны через пустоту друг с другом (устроением
Космоса именно таковым), и отдельны, и не падают друг на друга во Эросе
притяжения, но отдалены, самостны и горды.
Так что мир, как он есть, создан -гонией, которая напородила массу=дело
Матери(и). Второй акт: вступает -ургия, когда Отец обрезает пуповину и
отделяет вещи от вещей, так что планеты, например, держатся в хороводе не
нитью-пуповиной, рука за руку, — но тем, что таков строй, таким раздался
Космос, т. е. Умом, Логосом, законом, через Нус и предусмотрительность.
164
А это и есть математический строй, число как Пантократор=Вседержи-
тель, и его отказ от обсуждения физически-материальных (т. е. по -гонии) при-
чин, что объявляет и Ньютон.
И Зевс — сам малый, атом, и боги его круга — олимпийцы — бесконечно
меньше массой, чем титаны=простирающиеся (от titainoo — протягиваю): тита-
ны=тянущиеся, расползающиеся, слизняки, просто аморфная невесомая масса —
без силы, даже без тяжести и веса: еще не вошли они в мир, ибо тут уже силы, а
силы — прерогатива Зевса и его кшатрийства (он же — царь богов и людей). И
во сколько раз боги-олимпийцы меньше массой титанов=пространств, настоль-
ко налитее силой: обратная пропорциональность между силой и массой: то, что
стягивалось из аморфного пространства в плотное вещество, тело, атом, умень-
шалось в объеме и нагнеталось в плотности. Если титаны (распростершиеся)
= пространство, то олимпийцы — тела — идеи — сути, а суть есть ядро. Сила —
в форме, в фигуре; а эта — число. Форма содержит (содержание), значит, дер-
жит, есть сила, мужское, дух. Содержимое — масса, пассивна, женское.
Форма тела есть его сила, и потому по фигуре, геометрически рассчиты-
ваема сила данного тела. Правда, греки фигуру не как силу, а как эйдос-
идею-вид-образ геометрически конструировали и толковали. Ньютон же фи-
гуру и образ читает как оцепеневшую в равновесии конфигурацию прило-
женных и источающихся сил: статика есть плод динамики до кинетики = не
излившейся мощи, удерживаемой от разлития в движении. Ибо после кинети-
ки динамика уже не статика, а вышли из нее все силы, и теперь это уже масса,
материя, на этом уровне бытия. Статика же — налитость сдерживаемой си-
лой, все потенции налицо и их векторы, параллелограммы сил, — суть жилы
и артерии, скелет, балки, по которым дом тела, фигура образуется, склады-
вается. Так что линия тела, его очертание — есть силовая линия и счислима.
Потому и обратно: мог себе позволить Ньютон рассчитывать силы и дви-
жения в мире — приводя их к виду статических геометрических фигур, их
очертания читая как мускулы, и по их абрисам рассчитывать напряжения.
Через движение и разности — к Абсолюту!
15.1.71. Вчера дочитал, наконец, до конца раздел «Определения». Дал им
время жить во мне — посеял в свою душу и ум.
Начнем понемногу жать.
Дух Ньютона объят чудом сочетанности движений. Он, как композитор
слышит разом несколько голосов — тембров, ведущих каждый свою линию, —
так полифонию движений во вселенной внимает. Профан видит только ко-
рабль, плывущий по морю, или матроса, идущего по этому кораблю. Ньютон
же их двухголосие слышит, да к тому ж и вертеж Земли вокруг оси — и все
эти три движения сводит вместе, чтоб истинный, абсолютный путь шагаю-
щего по палубе матроса вывести. Но ведь надо еще приплюсовать движение
Земли по орбите, да возможное движение солнечной системы внутри нашей
галактики, да и поползновения последней... и несть конца.
165
И все ж начало положено: ум поставил задачу постигнуть движение абсо-
лютное, истинное — и объявил об относительном характере всех видимых нами
движений. Началась их взаимокритика, сопоставление — и выведение резуль-
тирующего движения из трех, из четырех... -параллелограммы сил и т. д.
Далее, из открытия относительного характера внимаемых нами движений:
что всякое — относительно некоего тела, которое принимается здесь за непод-
вижное (берег — для корабля; сфера «неподвижных» звезд — для измерения
движения Земли, планет и их спутников и т. д.), выводится важнейшее след-
ствие: бессмысленно и безнадежно стараться правильно описать итоговое ис-
тинное движение, если рассматривать его применительно к некоему телу, точ-
ке, вне тела, совершающего движение, т. е. относительно берега, звезды: ведь
они сами могут быть вовлечены в некоторое неведомое еще нам движение.
И вот из безнадежности и бесперспективности взгляда извне, из этого отча-
янья — смелейший риск: попробовать определять движение изнутри движуще-
гося тела, в нем самом докапываться до абсолюта, до истинного движения. Но
как? А вот именно через перевод движений в силы, от кинетики — в динамику:
т. е. начав с рассмотрения орбит, траекторий и путей относительно внешних
тел, принимаемых за неподвижные, — далее оттолкнуться от этого внешнего и
вворачиваться умом, как штопором, в само движение тела, в его как, а через
это — и к почему: к возможным силам, его вызывающим. А они не только зап-
редельны, но и сказывается их сказ — в напряжениях и растяжениях частиц
внутри движущегося тела, в их усилиях сохранить свое положение.
Анализ ньютонова примера с шарами, вращающимися на нити, прояснит
его подход:
«Распознание истинных движений (курсив Ньютона) отдельных тел и точ-
ное их разграничение от кажущихся весьма трудно, ибо части того неподвиж-
ного пространства, о котором говорилось и в котором совершаются истин-
ные движения тел, не ощущаются нашими чувствами (речь — об абсолютном
пространстве. Значит, нам не видать, по организации нашей, конечной, и из
чувств сенсорных, а не умных осязаний, — ни абсолютного пространства, ни
места в нем, ни тел, абсолютно покоящихся или движущегося. Так что извне
уму не найти опоры для распознания движений по истине, а не по кажимос-
ти — Г. Г.) Однако это дело не вполне безнадежное. Основания для суждений
можно заимствовать частью из кажущихся движений, представляющих раз-
ности истинных...»
Значит, разность есть более твердая и более близкая к Абсолюту величи-
на, нежели сами положительные величины и числа. Последние — более плот-
ные, более увязли в массе материи, в теле воплощения, в форме и фигуре,
больше в видимости и в кажимости, лучше видимы и ощутимы нашими чув-
ствами, не способными внимать абсолютное, и потому их положительность —
самый большой подвох для выяснения истины, как дело обстоит на самом
деле.
Напротив, разность есть уже более легкая величина, более развеществ-
ленная: ибо на пути отнятия масс лежит, на направлении стряхиванья одежд и
оболочек, на пути возврата из воплощения — в рассеянное бытие. И потому
166
через разность больше истинного видно, проступает, брезжит, чем через твер-
дые фигуры, величины и их суммы. На линии разности, различия — истин-
ную личность, путь уловить есть надежда, тогда как среди твердых величин
и сумм — лишь особи, индивиды, тела воплощения, мир матьмы.
А разность — нет-нет, да приведет и к отрицательной величине: когда из
меньшей положительной вычитают большую (= из житейски слабого — силь-
ное) — и прорубится брешь в Небытие (воплощенного) = в бытие рассеянное.
Постепенно и неуверенно подходили и лишь в XVIII в. — к миру отрицатель-
ных чисел. Вон, вчера Эвклида вторую книгу читая, в комментарии узнал,
что геометрическое представление квадрата разности (а - Ь)2 далось только в
XVIII в.
Итак, разности, промежутки, т. е. пустоты — надежнее для выяснения аб-
солютного, истинных движений, нежели тверди фигур, описанных траекто-
рий и т. д.
Вот почему на такой зыбкой основе, как дифференциал — т. е. промежу-
ток, межеумочность, да к тому же исчезающе малая, приблизительность, а не
плотность и твердь, — на таком песке (с точки зрения воплощенных увесис-
тых масс и тел, и величин и чисел) стали возводить здание более точного ес-
тествознания — и все время поражались тому, как из нетвердого, из прибли-
зительностей возникает совершенно точное твердое число!? Шли здесь в
XVIII в. неуверенно, эмпирически, не доказывая и не обосновывая — где уж!
Не сравниться с твердостью эллино-эвклидовых поступательных построений
и логически неуязвимых выкладок. Тем не менее, результаты были порази-
тельны. И по английскому принципу тут стали математики действовать: The
proof of the pudding is in eating — «доказательство (бытия) пудинга — в его
съедении». Раз съедается хорошо, раз практические плоды дает, значит, са-
мообосновано это дело, хотя извне ему оснований не подыщешь (в четких
определениях, аксиомах — что в отграненном Сферосе-Космосе эллинов воз-
можно). Лучшее и точное, до чего здесь додумались, — это алгоритм: выра-
ботка принципа для операций и формул — т. е. инструмент, орудие матема-
тического труда.
Но благословенен был этот путь: вера в невероятное и опора на зыбкое. И
потому атеисты-ученые, разрабатывая науку потусторонне кажимостям обы-
денного опыта, завоевывали метафизику, заземляли ее, прививали рассудоч-
ным умам человеков — и тем обожествление в совокупное человеческое мыш-
ление вводили, способность трансцендентного представления. Т. е. богочело-
веческое дело осуществляли: люди замыслили божественно, хотя и не о боже-
ственных предметах. Бог стал не в предмете (как в религиях, в догматичес-
кий период истории человечества, по Канту), но в методе — ср. Декарт, Кант,
Гегель — все о методе мышления...
Кантов принцип критики (разума и других способностей духа в человеке)
как раз затеял подобное же дело, что и Ньютон заявил: кажущиеся движения
сшибать друг с другом и по их разностям, нелепостям, антиномиям — брешь
к истинному находить. Метод критики есть метод дифференциалов. И курс
Канта: от наличного опыта — к возможности опыта, т. е. к сфере Мощи и
167
воли, силы — т. е. к зоне Дюнамис, которую и нашел в априоризме, исследуя
способность к синтетическим суждениям a priori. Их путь — вворачиванье:
от движений к силам (Ньютон), от опыта — к априоризму (Кант). Но и тот и
другой трезво понимали, что их усилия остаются средь относительного (ап-
риоризм Разума ориентирован на возможный опыт, а не на постижение вещи
в себе), есть вооружение науки, частичного знания («по частям знаем...» —
ап. Павел).
Правда, Ньютон здесь более оптимистичен, чем Кант, и более дышит Аб-
солютом. «... Это дело не вполне безнадежное. Основание для суждений мож-
но заимствовать частью из кажущихся движений, представляющих разности
истинных»...
Да, опять о дифференциале. Интеграл есть сумма. Но одно дело сумма
твердых тупых величин — это и эвклидово знали и представить можно. А
другое — суммирование промежутков, проблесков, просветов в метафизичес-
кое, что представляют собой дифференциалы. Причем в интегрировании еще
большая магия осуществляется: если дифференциал — промежуток получа-
ем из разности твердых, то в интегрировании из характера пустотности нуж-
но воссоздать твердое тело, положительную величину, которой таковая ме-
жеумочность присуща. Т. е. получаем опять тело твердое. Но теперь оно ли-
шено спеси, съежилось, ибо не как самодовление осознается (как это было до
дифференции), но как функция силового поля небытия, из двух актов вибра-
ции которого (дифференцированье и интегрированье) создается наше тело,
которое знает себя отныне как якобы твердь.
«... частью из сил, представляющих причины и проявления истинных дви-
жений. Так, если два шара, соединенные нитью на данном друг от друга рас-
стоянии, будут обращаться около общего их центра тяжести, то по натяже-
нию нити можно будет узнать стремление шаров к удалению от оси вращения
(если в нить вделать пружину-динамометр — Г. Г.) и по нему вычислить уг-
ловую его скорость...». Т. е. скорость высматривается не по внешнему како-
му-либо телу, по передвижениям шаров относительно него, которое наверня-
ка лишь якобы неподвижно, — но изнутри самого движения шаров, в преде-
лах этого возможного опыта, не трансцендируя от него к принимаемым на
веру догмам и аксиомам. А здесь, при нас, уже не путь — он не виден, не
ощутим, раз мы отказались относить его к системе отсчета в наружном про-
странстве, — но усилие, напряжение мышцы меж частиц внутри самой вра-
щающейся системы. Вот почему так важно было Ньютону переходить от це-
лого тела (которое постигается таковым лишь извне) к частицам, чтоб счи-
таться с ними, научиться их считать, и от их образа жизни и поведения —
интегрироваться, переходить к целому. Оно уже теперь предстанет не как
форма, отграненная извне, вид — идея, но именно как суть, состав, склад,
целесообразное (у)строй(ство) частиц — членов внутри себя, равнодейству-
ющая их жизней и усилий.
Ньютон нашел простой подступ к Абсолюту (абсолютному пространству,
времени, движению, покою). Если Абсолют есть Абсолют, то он вездесущ и,
значит, незачем за ним «ума искать и ездить так далеко», как в сферу не-
168
подвижных звезд, тем более, что и ее неподвижность не более надежна, чем
неподвижность берега на Земле по отношению к кораблю, и к тому ж небо
Англии через туман редко проглядывает; но раз Абсолют вездесущ, значит
он присутствует и здесь, в любой точке, при нас, вот в натяжении этой нити:
только добираться до него надо путем снятия покровов форм, фигур: через их
разности и взаимопоправки, не принимая сами в себе формы и величины за
чистую монету. И здесь, в малом, в частице, в точке, он, Абсолют, горячее,
ближе, без посредников я могу к нему относиться, нежели пытаясь уловить
его в неизмеримом большом, где сотни посредников подсовываются: земля,
облака, атмосфера, орбита Земли, солнечная система и т. д.
Этим же ходом ума в религиозном движении в Англии сняли посредство
священников (каждый сам себе пресвитер в общении с Богом).
И потому так возлюбил Ньютон частицу — малую, бесконечно малую,
исчезающую — ибо она, исчезая, и выводила его к контакту с Абсолютным
(пространством, временем...), тогда как, нарастая, частица к частице, приво-
дили к телу, этому конечному, жалкость которого знаем и мы, конечные и
смертные, по себе. Почтив частицу в целом теле, потом ее уменьшая до ис-
чезновения, ум выходит напрямик к Целому бытия. От целого (тела) через
частицу — дифференцию — к Целому. Жертвой целого — Целое дается, по-
стигается. Потому Ньютон и жертвует физичностью тел, движений и сил (их
природой, материей, как они происходят практически), но заявляет, что рас-
сматривать будет их только как математические (точки, линии и т. д.) Это
путь от физики — к метафизике, и математика — средство сообщения.
И тогда, коснувшись Абсолюта через малую частицу здесь, при себе, можно
опрокинуть найденные законы и на большое, вселенную — и провозгласить
законы движения небесных тел, чем снаружи известен Ньютон.
«Если затем на противоположные стороны шаров заставить действовать
равные силы, так чтобы они или увеличивали, или уменьшали, круговраща-
тельное движение, то по увеличившемуся или по уменьшившемуся натяже-
нию нити может быть обнаружено увеличение или уменьшение скорости дви-
жения, и таким образом можно будет найти те стороны шаров, к которым
надо приложить силы, чтобы увеличение скорости движения стало наиболь-
шим, и значит, найти те стороны шаров, которые обращены по направле-
нию движения или по направлению, ему обратному. Когда эти передние и
задние стороны будут найдены, то и движение будет вполне определенно»
(стр. 36).
Если смотреть снаружи на вращение шаров и соотносить, например, со
стеной в комнате, то здесь сначала очевидны передние и задние стороны ша-
ров, потом угловая скорость и, наконец, доберемся до соответствующего им
натяжения нити. Это — воззрение и измерение через отношение к некоему
объекту извне.
Затем Ньютон принимает обратную последовательность: измеряется ко-
лебание в напряжении силы нити, т. е. самое внутреннее, сердечное для систе-
мы вращающихся шаров; затем идется уже к некоторой наруже и находится
скорость угловая (а угловая она потому, что смотрится из нити, которая здесь
169
диаметр-радиус, т. е. из сердца опять же смотрится). Далее прилагаются силы
к щекам шаров, их похлопывают — и смотрят опять на реакцию нити, и тог-
да уже определяют, где у шаров зад, где перед, где лицо, где затылок — т. е.
находят направление движения — то, что так простейше и очевидно, если на-
чинать смотреть из точки зрения некоего стороннего объекта. Но ведь он сам
может быть движим. Так что эта «многая простота есть удобопревратна»,
как говорил Исаак Сирин. Потому Ньютон выходит на путь более тяжкий и
тесный (как и Пилигрим Бэньяна), но в надежде обрести точное знание об
истине.
Действительно, если натяжение нити уменьшилось, значит мы большую
силу (руки, воздуха, воды и т. п. — что там в опыте) приложили с переда,
против истинного направления вращения и, значит, — вот оно лицо, перед
шара.
«Таким способом могло бы быть определено количество и направление
кругового движения внутри огромного пустого пространства (перекидыва-
ет найденный закон малой части — на вселенную — Г. Г.), где не существо-
вало бы никаких внешних доступных чувствам признаков, к которым мож-
но было бы относить положение шаров (т. е. к абсолютному пространству
мы выходим в опыте с шарами, ибо измеряем не по перемещениям, а по си-
лам, а силы — внутреннее Абсолюта, потенции, Мощь — Г. Г.). Если бы в
этом пространстве, кроме того, находились бы еще некоторые весьма уда-
ленные тела, сохраняющие относительно друг к другу положения, подобно
тому, как наши неподвижные звезды, то по перемещению шаров относитель-
но этих тел мы не могли бы определить, чему принадлежит это перемеще-
ние — телам или шарам. Но если бы мы, определив натяжение нити, нашли
бы, что это натяжение как раз соответствует движению шаров (ведь если
бы вращались данные тела, а не шары, то усилие было б при телах, а не при
шарах, и нить была бы расслабленной — Г. Г.), то мы бы заключили, что
движение принадлежит шарам, а не внешним телам, и что эти тела находят-
ся в покое (так, мы можем сами учинить прибор, устанавливающий абсо-
лютное пространство, вертикаль, ось, иль горизонталь — как это в гиро-
компасе, где вращение создает неподвижную плоскость и вертикальную ось,
не подверженную качке волн, — и прилагать его от себя как мерку «непод-
вижным» звездам и галактикам: в покое, движутся ли они и куда? — Г. Г.).
Таким образом, по видимому перемещению шаров относительно внешних
тел мы вывели бы их (шаров — Г. Г.) движение. (Но это сравнение с вне-
шними объектами само по себе не гарантирует истинности умозаключения
о движении или покое. Это лишь одна часть дела. Ее надо поверить вто-
рой — исследованием сил — Г. Г.)
Нахождение же истинных движений тел по причинам, их производящим, по
их проявлениям и по разностям кажущихся движений и, наоборот, нахождение
по истинным или кажущимся движениям их причин и проявлений излагаются
подробно в последующем. Именно с этою-то целью и составлено предлагае-
мое сочинение» (стр. 36—37).
170
Материковая диалектика и английская эклектика
16.1.71. «Аксиомы или законы движения» — не силы. Движение — прояв-
ленная сила. Силы — запредельны, божественны, метафизичны; движение —
тварно, физично. Можно говорить о причине движения, но сочетание «приро-
да движения» — недаром режет слух, ибо и душу, и ум нам режет: природа —
-гония, рождение, мир материнский, движение ж — -ургийно, из действия, зона
Отца, при-чин, а чинить=делать.
Но задаются вопросом: какова природа силы? — данной, тяжести, напри-
мер. Слово «природа» здесь в смысле естественного происхождения, а не пу-
тем действия, -ургии, ибо для самого действия, вхождения -ургии в бытие,
нужна сила. Однако сила истекает, источается, про-исходит, как Св. Дух от
Отца (и Сына), т. е. от мужеской половины Двоицы, а не родится материаль-
но в генезисе. Чтобы находить, действовать на массу (материю), сила должна
быть вне их, иметь другой источник. Ведь в материю врождена лишь «сила»
сопротивления и инерции.
Ньютон отвергает и другой каверзный вопрос — о том, каков физический
состав, так сказать, вещество сил, каким физическим образом они воздей-
ствуют, передаются? — ибо это аспекты из матери(и) и ее критерии. Их же
надо отвергнуть, чтобы изучать силы и их проявления в чистоте, на мужском
уровне Отца, и потому везде физика (от fyo — рожать) заменяется математи-
кою, наукой более близкой к Целому, Центру, Середине — и более среднего
рода, нежели мужеского или женского.
«Название же «притяжение» (центром), «натиск» (толчок с внешней сто-
роны — Г. Г.) или «стремление» (к центру) я употребляю безразлично одно
вместо другого (а ведь громадная материальная меж ними разница: меня тя-
нут, толкают или я сам стремлюсь — Г. Г.), рассматривая эти силы не физи-
чески, а математически, поэтому читатель должен озаботиться, чтобы ввиду
таких названий не думать, что я ими хочу определить самый характер дей-
ствия или физические причины происхождения этих сил, или же приписывать
центрам (которые суть математические точки) действительно и физически
силы, хотя я и буду говорить о силах центров и о притяжении центрами»
(стр. 29—30).
И в конце труда своего, описав и исследовав свойства и действие силы
всемирного тяготения: «Причину же этих свойств силы тяготения я до сих
пор не мог вывести из явлений, гипотез же я не измышляю. Все же что не вы-
водится из явлений, должно называться гипотезою, гипотезам же метафизи-
ческим, физическим, механическим, скрытым свойствам, не место в экспери-
ментальной философии». Вон как Ньютон свое дело обозначает! — соединив
несоединявшееся: философию и эксперимент, как и Бэкон. Ведь эксперимент
и теперь относят к науке, технике, философия ж — любовь к (чистой) мудро-
сти, умозрение.
«В такой философии предложения выводятся из явлений и обобщаются по-
мощью наведения». Т. е. изучи движения, которые суть явления сил, обобщай
и в индукции получишь некоторый вектор мысли и понимания в сторону сил,
171
однако это не будут прямые утверждения о самих силах, — так и у Канта:
явления изучаются с учетом наличия вещей в себе, ориентируясь на их запре-
дельность и, значит, неразрешимость основных вопросов, — и тем дается,
наводится некоторое понятие и о последних, но косвенно, как бы наведением
тени — на плетень, на ясный день.
«Так были изучены непроницаемость, подвижность и напор тел (а это все
свойства тел, их априорные способности, т. е. как бы силы, но не силы, а про-
явления сил в телах. —- Г.Г.), законы движения и тяготения (последнее — уже
обозначение самой силы. Однако, тут — стоп! — Г.Г.). Довольно того, что
тяготение на самом деле существует и действует согласно изложенным нами
законам, и вполне достаточно для объяснения всех движений небесных тел и
моря (NB — английская проблема: приливы-отливы и т. д. — Г.Г.)» — стр. 662.
Итак, принцип Ньютона — не Декартов. По тому существование —- след-
ствие (cogito — ergo sum). По Ньютону: существует — значит, объясняет.
Нужно поэтому докопаться, раздевая от-носительности (что носят, как одеж-
ду), до голого существования как тверди, до чистого факта и данности — и
на этом воздвигать мышление.
И вообще в Англии всякая вещь, закон, обычай, данность уж тем, что есть
налицо, существует, — (об)является священной и неприкосновенной и непре-
менной — и оставляется и дальше существовать. Здесь — гениальный космо-
логос насчет сосуществования разного. Существует — значит, абсолютно,
причастно к Абсолюту, и не трожь, но применяйся.
Никогда здесь не доходили до французского-декартова требования, что-
бы все существующее оправдалось перед страшным судом Разума (ибо
cogito — первее, чем sum), что сказалось в Просвещении и Французской ре-
волюции. Радикальность Франции — вырывание с корнем (radix — корень) и
легкость категорической перемены. В Англии же — привой, подвой, компро-
мисс «Славной революции» и дарвиновых мутаций, медленной изменчивости
и отбора.
Потому и экзистенциализм, столь радикально-авторитарный, требователь-
ный во Франции, — не имеет философов в Англии, хотя вроде слово-то им
родное берет — «существование». Ибо в экзистенциализме этот принцип за-
являет о своей исключительности, т. е. об овторичнении всего иного: субстан-
ций, сущностей, идей и т. д. Такое существование, вытесняющее, есть враг
других существований и самого принципа «существование»: он реализуем
только как «сосуществование» — что и нынешняя международная политика
проявила, глаголящая отовсюду о мирном сосуществовании.
Принцип Англии — компромисс и эклектика — в этом их обвиняют с ма-
терика: из Франции и Германии — в непоследовательности. В Германии —
диа-лектика, в Англии — эк-лектика. Греч, dia—-чрез, сквозь, надвое (неда-
ром и само близко к duo, zwei, Zweifel — раскалывать) есть орган, ангел и
орудие Двоицы — разделять и властвовать в мире. Диа — два, из единого,
метод выведения, дедукции. Соответственно и познание чего-либо, бытия,
Целого через диалектику совершается путем бинарных противопоставлений,
оппозиций и в диа-логе (вопрос-ответ). В Германии и драмы — при множе-
172
стве действующих лиц — все равно диалогичны. В Англии же — истинно гла-
голющее множество действующих лиц и точек зрения. Потому здесь подлин-
но чуют драму и здесь — Шекспир.
Греч, ек — из, от, eklego — избирать, собирать, выбирать (из многого, зна-
чит, предполагает множество, т. е. индивидов — особей и дискретность, ко-
торую надо собирать, соединять). Недаром здесь выборы, избирательная сис-
тема — ранее материковых стран учредилась.
В Германии, в ее психокосмологосе, магически действует число: Монада, Ди-
ада— дуализм, Триада — и системы и методы философии этими числами орга-
низуются, где центральная — диада-антиномия, Zweifel, противоречие
Widerspruch, которое fiihrt, ведет у Гегеля. В английском философствовании и
науке совершенно беззаботны насчет чисел: сколько законов, тезисов — как при-
дется. Так и у Ньютона: собирает из трех, четырех и более движений и сил... Это
все принцип «эк-лего», а не «диа-лего». И не здешний это метод — развивать
мысль через парные противоречия, как в Германии. Здесь вполне возможно мно-
гопринципье (плюрализм), что с материка видится вообще как беспринципность.
Здесь остров Англии противостоит материку(= миру материнскому Ев-
разии) как оплот мужески-отцовского начала: мал-да удал, не массой, но си-
лой берет. И если в Евразии — диалектика (от Индии до Эллады и Германии),
царство Двоицы, то здесь принцип — самоопорная единица: self-made man,
корабль в море и самоопорная экспериментальная мысль-тезис, утверждае-
мая исходя из единичного опыта, который самодостоверен как факт суще-
ствования*.
Но множество — тьма. Недаром слово «тьма» =число «десять тысяч» (в
татаро-монгольской орде), т. е. уже свет застит, невидаль, неразличимость,
недискретность, непрерывность, материя. Тьма — мера из царства Матьмы.
Свет — дискретность, различитель, лица дискретные (про)являет: недаром
фото-графия = «писание светом» и состоит в про-явлении дискретного — из
тьмы кромешной.
Итак, задача Англии: в космологосе тамаса, где туман — тьма, высвет-
лять вещи, всё, итти к Единому, Абсолюту — прямо от множества, не прибе-
гая к посредничеству Двоицы и всего сопряженного с ее царством (диалекти-
ки и т. д.).
Дедукция (de-ducere — вывод) гордынна: обладаю истиной и иду дальше,
развиваю принцип.
Индукция (in-ducere, в-вод) смиренна: стучусь в дверь истины, у входа с
охапкой опытов — ощущений — впечатлений.
* Сравнивая переводы Нагорной проповеди на разные языки, обратил внимание на
то, что в английском тексте там, где по-русски «народ», «по-немецки Volk, стоит multitudes
(от Матф. 5,1). «Народ» — от «рожать», природы, -гонии, понятие материково-материн-
ское: Народ — сын При-родины, Матери-Земли. Народ — масса как единое и непрерыв-
ное существо. «Множества» же — это сход единиц, частиц, наподобие и ньютонова по-
нятия «масса», которая вся дискретна, мыслится состоящей из самостоятельных частиц-
единиц. 6.XI.77.
173
Метафизика феминизма
18.1.71. Вчера с Мильдоном* вечер говорили. Дочь у него родилась. Чув-
ствует бесконечность: вот он прожил детство бессознательно, теперь в 30 лет
может сознательно наблюдать, как эти же 30 лет пойдут у его ребенка, а в 60
лет будет опять повернут видеть, как это же протекает у внука. Будто нет у
возрастов сверх тридцати — своих задач!..
И верно: рождение — дело женское, круговое и изгибает своим тяготени-
ем прямой мужской путь человека, нажимая на его качество супруга и отца, —
и вместо прямого пути, человек дважды или трижды за жизнь ходит по кру-
гу: женское начало стаскивает его на цикл, тогда как он стремится по каса-
тельной прямо — оторваться и улететь.
Недаром Экклезиаст все в циклах видел, женолюб потому что: Соломон
был слишком привязан к женскому началу и его точке зрения и ракурсу мира.
Вообще преизбыток женства ныне в мире: вот и у него дочь, и на лекции я
вчера по физике был: 80 % — девушки, картина та же, что на филологичес-
ком в мое время: заполонили и науку, естествознание. Св. пришла: раз жен-
щин больше рождается, значит войны долго, лет 40 не будет.
Это «льет воду на мельницу» Святого духа — его ж царству сейчас рас-
пространяться лет на 20—30: силы, значит, не на драку (социальную, между-
народную), а на дух и жизнь пойдут. И увеличение массы женства этому со-
действовать может. Тем более (Мильдон напомнил), что Св. Дух женского
рода, по-древнееврейски (ruah), и вообще в нем женское начало в троице при-
сутствует. Хотя и вся Троица — она.
И нам, мужчинам, непонятно что: ратовать ли за возрождение мужского
ордена в мире и обособляться от женщин, или покорно смиряться и им помо-
гать приступить к собственному творчеству в Духе? Ибо вся ведь до сих пор
культура духовная — патриархальна. Теперь же женские Платоны — и, при
избытке женщин, — к лесбийству потянутся, станут сафистки** (любовные
отношения между учительницей и ученицей, между мудриссой и юницей).
А пока — им ход в социальность: его жена защищает диссертацию (и моя
тоже), а он — нет: его не примут. «Вот будет меня кормить: принцип Востока
осуществим пока: женщины — работать, а мужчины — созерцать». И верно:
и у нас так: я созерцаю, а она вращается в социальности.
И исчезли мужские встречи, разговоры, дела, а все — семейные, парами, в
присутствии и под контролем и при участии жен. И в этом тоже размягчается
мужское начало, а женское твердеет.
Но тем, может, каждый из нас, нарушаясь в своей половости, приближает-
ся к Целому, способнее его понимать становимся?
Но он не за дух, а за душу. А если духовная жизнь возможна совершаться
в одиночестве, где каждый сам в колодце, то душевная требует ближних, вхо-
дить в их дела, причащаться, жертвовать — все это нельзя самому.
* Мильдон Валерий Ильич — литературовед, мыслитель — 2.XI.2005.
** От Сафо — поэтессы Эллады VI в. до н.э. — 19.V.2006.
174
О, это просвет: люди способнее станут к чувству Целого, т. е. к религии,
чем к науке! Ведь как раз священник андрогинен = мужежена: борода — как
у мужчины, но волосы — как у женщины, и риза — юбка: и обликом являет
самодостаточность, неторопливость, покой.
И похоже, что кончается век разделения труда, когда все дробились, сек-
лись (сексы — секции насекались в бытии). Пафос и азарт дробления привел
к потоку информации, из которого спастить лишь Ноям, примкнувшим к ков-
чегу Целого, к его идее: любить одно, главное, а остальное — приложится.
Ибо разделение труда и знания — все это прогрессировавшее и ускоряю-
щееся дробление — плод мужеско-индустриальной активности и промышле-
ния.
Женское же начало, беря ныне верх массой своей, внесет пассивность, инер-
тность, косность, оцепенит лихорадку и свистопляску по-мужски заведенного
бесноватого прогресса: погрузит мир в воды, зальет огонь, утишит, склеит.
И наше дело, как мы с Мильдоном поняли: постигать Целое, внутри него
межи ломать и связи-артерии пролагать меж гуманитарностью и естествоз-
нанием, между бытом личной жизни и отвлеченной мыслью, между дневни-
ком душевной жизни и объективной наукой — чтоб все переливалось одно в
другое. Сейчас это наша профессия — Целое: его в чувстве и в предмете иметь;
но вообще-то склад людей становится таков, что все к Целому потянутся, а
не к половинке противоположного пола, — ибо энергетикой неполноценности
усеченного человека двигалась цивилизация в прогрессе разделений произ-
водств и наук, что было следствием первичного рассекновения Целого Двои-
цей на полы — сексы.
Андрогинность Альбиона
Множество — результат Двоицы, ее деятельности, дробящей Целое. Что-
бы опять людям предстало Единое Целое и стало интимно ощущаться как
родное, — вот и изменяется ныне облик человека: стираются грани между
полами.
И Англия в этом плане — образец. Когда я сказал Св-е о противостоянии
острова Англии материку Евразии как мужского — женскому, она: «А, мо-
жет, здесь Целое, андрогинное, его гнездо? Ибо как раз женственны здесь муж-
чины (нежные, белокурые), а женщины (вот кино «Оливер» смотрели) — рез-
ки, мужески».
И это правдоподобно. Англия — на западе, значит, на угасании драмы
Двоицы, развертывающейся на континенте (хотя «континент» — «протяжен-
ность» — непрерывность, а не дискретность,’ и, значит, — опять понятие
уровня матери(и), как и «материк») с Востока до Заката. Восток — от
«встать», вертикаль, мужское действие по прямой (хотя здесь «ток» —те-
чение, вода?). А Закат — явно шар имеется в виду, что катится: к концу мир
собирается как Целое. Конечно, и для Заката есть понятие — «запад»: тоже
вертикально-прямолинейное движение, но вниз. Но все ж есть и Закат, тогда
175
как для Востока нет «Вос-кат». Хотя Восток — Воскат — недалеко. И греч.
Anatole — туда же.
А лат. occidentum — от «убивать»: действие -ургийное, тогда как
orientum — от orior — «рожать» — действие -гонийное.
И все же нечто мы этим добыли: чувство Целого, к нему причастности, на
малом острове — особи — корабле средь Океана — больше. И недаром ну-
левой меридиан (а О — круг, центр) через Гринвич проходит. Здесь стык кон-
цов (старого Света) и начал (нового): за океаном Новый восход земли — ма-
тери. Океан — Он, мужское, а земля — мать. Англия — конец материка Ев-
разии, от него отломок, и начало Океана, космических вод, первичных, отку-
да все. А остров Англия плавает на космических водах, как мировое яйцо, из
раскола которого всё: скорлупа небосвода и земля.
Но, увы: пора в Институт. Услышал вчера разность: Истина и Институт.
In-stituo = в-ставляю, «устанавливаю в». Истина = естина: то, что само пре-
бывает, есть. Институт — антиистина, установления человеческие и уста-
новки, а не то, что стоит само. Институт — учреждение (а не ряд, порядок
космоса), заведенье (а не веданье: веды = весть — знание), при-сутствие(а не
суть). Институт — чтоб заменить истину человеческим, слишком человечес-
ким. Иду на пытку лицами: принудительно взирать на лица бесноватых, стре-
мящихся заразить своей суетой и зудом.
И жатия рук...
Итальянец Галилей и англосакс Ньютон
18.1.71. Галилей, в отличие от Ньютона, круговое, а не прямолинейное
движение тел полагал соответствующим совершенству бытия (Сферос — шар,
круг есть средиземноморская, эллинская модель мира) и далек был от прин-
ципа прямолинейного движения по инерции. В «Послании к Инголи» он сопря-
гает покой тел во вселенной (то, что все на своих местах, не мешая друг дру-
гу) именно с их вращениями и круговыми движениями:
«Если все небесные тела по природе своей должны двигаться каким-либо
движением, то таковым может быть только движение круговое: но невозмож-
но, чтобы природа дала какому-либо из входящих в нее тел наклонность
(propensione) двигаться по прямой. Много имеется у меня подтверждений это-
му положению, но здесь достаточно одного, которое заключается в следую-
щем. Я предполагаю, что части вселенной расположены в отличнейшем по-
рядке, так что никакая из них не находится вне своего места; а это то же
самое, что сказать, что природа и бог превосходно расположили все, что ими
построено (la lor fabbrica). При этих условиях невозможно, чтобы какая-либо
из этих частей по своей природе стала двигаться прямолинейно или каким-
либо движением, отличным от кругового, потому что все, что движется пря-
молинейно, меняет свое положение; а если оно его меняет естественным обра-
зом, значит, до этого оно находилось в месте, ему не подобающем естествен-
но (preternaturale); но это противно предположению. Следовательно, если части
176
вселенной расположены надлежащим образом, то прямолинейное движение
является излишним и неестественным; оно может быть использовано тогда,
когда какое-либо тело будет насильственно смещено с его естественного ме-
ста; в этом случае, быть может, оно возвратилось бы к нему по прямой; ибо
так, как нам кажется, происходит с частью Земли, отделенной от целого...
Такие затруднения не возникают при круговом движении, оно отнюдь не рас-
страивает наилучшего расположения частей и может быть использовано при-
родой, потому что тело, вращающееся вокруг самого себя, не меняет своего
места, а тело, вращающееся по окружности, ни в чем не мешает другим и
вечно направляется туда же, откуда оно выходит, так что ему принадлежит и
вечное отправление и вечное возвращение; но прямолинейное движение — это
движение, направленное туда, куда дойти невозможно, поскольку прямая ли-
ния по своей природе может быть продолжена до бесконечности, в то время
как окружность по необходимости ограничена и конечна; хотя перипатетики
считают наоборот, именно что, окружность и круговое движение бесконеч-
ны, а прямая и прямолинейное движение ограничено и конечно.
...В этом видно их желание приспособить архитектуру к строению, а не
возводить постройку по правилам архитектуры»*. Любимый это образ Гали-
лея — итальянца: архитектура и план. И в «Диалоге» (День Первый):
«Аристотель указывает, что в мире существует только одно круговое
движение и, следовательно, только один центр, к которому единственно и
относятся прямолинейные движения вверх и вниз; можно подумать, что он
намеренно подтасовывает карты в игре и хочет приладить план к мирозда-
нию, а не построить это здание по указаниям плана» (стр. 112).
Другой совершенно средиземноморский ход, которым Галилей обосновы-
вает в «Послании к Инголи», что Солнце покоится, а Земля движется, — че-
рез приведение пары: покой-движение к паре: свет-тьма.
«Нам даны восемь небесных тел, именно Земля и семь планет; из этих вось-
ми семь движутся безусловно и неоспоримо, и может существовать одно, и не
больше чем одно, находящееся в покое, и этим единственным телом по необ-
ходимости должны быть либо Земля, либо Солнце. Рассмотрим теперь, не
можем ли мы на основе какого-либо весьма вероятного предположения опре-
делить, какое же из них движется: и поскольку покой и движение суть весьма
существенные явления (accidenti) в природе и более того, она через них опре-
деляется, а к тому же они коренным образом (sommamente) друг от друга
отличны, то необходимо, чтобы свойства тел непрерывно движущихся были
значительно отличными от свойств тел, которые вечно пребывают в покое.
Таким образом, когда мы находимся в сомнении, является ли неподвижной
Земля или Солнце (будучи убеждены, что все прочие шесть тел находятся в
движении), то если посредством какого-либо смелого сопоставления мы при-
шли бы к уверенности, какое из них, Земля или Солнце, более соответствует
по своей природе остальным шести, то этому телу мы сможем весьма разум-
ным образом приписать движение. Но природа по ее любезности раскрывает перед
* Галилео Галилей. Избранные труды. Т. I. Наука, М., 1964, стр. 93—94.
177
нами двери к такому познанию, (обнаруживая) два явления, не менее важные и
первичные (principal!), чем покой и движение, таким являются свет и мрак; ибо
самым необходимым образом подобает быть различным по природе своей телу,
сияющему вечным светом, и телу, совершенно темному и не обладающему ярко-
стью; но относительно шести тел, несомненно движущихся, мы убеждены в том,
что они по своей первосущности (essenza) совершенно лишены света; и также не-
сомненно для нас, что такова, кроме них, и Земля; следовательно, весьма велико то
подобие, которое существует между Землею и шестью планетами, и мы можем
решительно утверждать, что не менее значительно различие между этими плане-
тами и Солнцем. Далее, если Земля по своей природе в высокой степени подобна
телам движущимся, а первосущность Солнца от нее столь существенно отлична,
как же не будет для нас гораздо более вероятно (если бы даже это не обнаружива-
лось иным образом), что не Солнце, а Земля, совместно со своими другими шестью
сородичами (из -гонии понятие — Г. Г.) движется? Добавляю к этому и другое, не
менее важное сопоставление: в системе Коперника все звезды, которые, как и Сол-
нце, являются телами самосветящимися, пребывают в вечном покое»*.
Итак, свет=покой, тьма=движение. И совершенно органично в космопси-
хологосе тамаса, запада, заката Солнца-света, в Англии, стали исследовать
движение тел: где нет света, там — наощупь двигаться, и слепое движение —
замена и эрзац лучу. И как слепому естественно сохранять прямолинейное
направление (и нет ему большей смуты, чем круговерть), так и закон первый
Ньютона — о склонности тела к прямолинейному движению гласит.
И — равномерному: там, где не чуют пространства (оно ненадежно — не
то, что в лазури Средиземноморья, где разлитый ровно свет пребывает), там
прибегают ко Времени, к часам, отстукивая равную меру по слуху, а не до-
веряя глазам и видимому: оно призрак, Schein, обманчивость в германском и
английском космологосах.
Галилей же, хоть и в схватке страстной с Аристотелем, с «перипатетика-
ми», которые звучат у него как бранное слово, — со своим, родным в нем
имеет дело, и потому так близко к сердцу его принимает, — чего нет в отно-
шении Ньютона к Аристотелю: оно холодно, они друг другу запредельны и
непонятны.
И все время Галилей галантно апеллирует к природе и ее любезности, т. е.
к матери, к -гонии. А также архитектура — образец (в чем итальянцы — ма-
стера), пафос колонны, арки, падающей вертикали (как и «свободное паде-
ние», что Галилей исследовал проникновенно и душевно).
Что в имени ему моем?
19.1.71. Читая о Галилее, наткнулся на имя Джордано (Бруно). Джорда-
но — Георгий тоже (как и я), «земледелец». Строптивы Георгии — ну да:
ведь в них мужское дело -ургии обращается на матерь-землю, Гею, цитадель
* Цит. соч. стр. 94—95.
178
-гонии. Потому здесь передний край схватки Бога—Отца—Духа—Творца с Мате-
рией. Георгий убивает Дракона, а дракон — хтоничен, извилист, женск, лукав.
Но я еще и «Дмитриевич», а Дмитрий — от Demeter, от Деметры, т. е. вели-
кой матери. Потому все счеты с веществом выясняю, в навозе вещества
вожусь, никак в чистый дух не воспарю, а все отвлеченное заземляю в умозре-
ниях и толкованиях.
Вчера, в соитии, особенно ощутил, что фалл и семя — женское в нас, ей
принадлежащее, ее в нас за(в)ложник. Богу — Богово, бабе — бабово. От-
дай — и освободишься, станешь легок и сам собой: на чистое мужское дело.
Но время от времени приходи — расплачиваться за парения и окунайся го-
ловой в жизнежижу.
На зацепке семячка мы (Настя маме: «Ты меня в животике носила? А кто
тебе семячко в животик положил? — Папа». Видела, как в грядку семячко
бросали — и смекнула).
Так что в имени я — сверху, от Творца к Земле посланник-ангел; а в
отчестве — материнск, понизовен. Но, увы, в этой мне области, на грани неба
и земли, копошиться, а в чистое небо не воспарить в этом рождении? От этих*
родителей и с таким именем!..
Вот почему и занят я допытыванием истины на ее низовом уровне, у кор-
ней (а не у высей), где ее хоботок — в веществе, в навозной куче жемчужное
зерно.
Космологос и гипотеза Сепира-Уорфа
Месяца два назад у Иванова (Вяч. Вс.) разговор о национальном был. Он:
нас (лингвистов...) тоже интересует, насколько предопределенно мышление
национальным языком. Б. Уорф о хопи: что англичанам не выпрыгнуть из
рамок своего языка, его аналитической структуры, в понимании всех вещей
и других народов.
Я: но я ищу более вещественной опоры, чем язык, и выверяю национальный
Логос здешним Космосом, бытом-бытием, сочетанием стихий, понимая их ду-
ховно, мистически. Основное понятие — «Космологос».
— Так, насколько абсолютно действует это различие между народами,
людьми?
И тут у меня ясно сказалось:
— Розны мы в понизовье, на земле, и космосы национальные — стелются
по земле, до облаков, ну — в пределах атмосферы клубятся, пока четыре сти-
хии: земля, вода, воздух, огонь — действуют, мируют. Но человек ведь неда-
ром вертикален и, как игла, намагничен притяжением выси и глуби. И над
атмосферным уровнем мы, народы (но тогда уже не «на-роды»: там нет -го-
нии, не действует), люди, едины. И в ощущении центра Земли, низа, притяже-
ния тяжести, в отношении глуби нашей.
Психокосмологос — орбита человеческого существования на земле, в не-
бесах (атмосферных) и на море. Выше и глубже — не распространяется эта
орбита и не действует, не определяет.
179
А как же добраться до Единого? В силах ли мы? Готовясь сделать сообще-
ние на семинаре у Левады в Институте конкретной социологии, я так проду-
мывал (тоже месяца три уж назад):
Зачем это (т. е. изучать национальные миропонимания) мне? — всегда пер-
вый мой вопрос: cui bono?
Ответ: Я, нацмен, жидоболгарин, заброшенный в Россию. Воздух, пища,
быт(ие) — всё иное, чем мой состав (телесно-кровный, этнический). Созда-
лось магнитное поле, напряжение противостояния, проблема: как освоиться?
Но это не только страдание и обособление, но и дар: бытие дает во мне и
мною точку, чтоб со стороны посмотреть на здешнее. Но сначала встал прак-
тический вопрос для меня:
Как прожить по Истине Единой (а не местной) и мне присущий путь осу-
ществить? Как ее и его найти?
Обращаюсь к мудрецам разных времен и народов. И сходное говорят, и
разное.
И вот осенил проблеск, упал свыше лучом: а так ли уж чист чистый
разум! И что если рассматривать каждое мышление и философскую систему,
религию — как укорененные в здешности своей (народа и страны, космоса,
климата), т. е. трактуя как относительный сказ об Абсолютном, его локаль-
ную ипостась. И если удастся выявить эти печати местного магнитного поля
на идеях и теориях, в чем они конкретно сказываются, уловить, — не даст ли
осознание этой запечатленности даже отвлеченной мысли, логоса, Космосом
национальным (иль другим каким, локальным) — возможность подняться на
более высокую орбиту постижения Единого и в более близкое к нему каса-
тельство вступить?
Т. е. вот мы все — дети земли, в разных странах. И тут очевидно, что по
воздуху, телу, цвету, пище мы разны.
Но культура! Она-то ведь поверх уровня земли и определений границ! Осо-
бенно духовная культура!
И бросаемая на нее, парящую уже поверх земель, стран и народов, в этом
духовном Граде-Китеже — Единое искать.
Но сумятица, там нас оглушающая спорами и разноречиями, — дает нам
почувствовать, что и поле, пласт духовной культуры есть Вавилон, смеше-
ние языков, а не Логос. Логос, Китеж и Град Божий — еще надо до них доби-
раться, оставив вдалеке, внизу сумятицу и разноголосицу ярмарки идей,
религий, теорий. Именно культуру духа надо тоже ощутить как ярмарку,
базар разноплеменный: узреть ее земно-атмосферность. И тогда шанс явит-
ся, возможность пути вверх и вглубь к Единому, что в бытии, и в человеке,
в «Я».
«Для бодрствующих существует единый и всеобщий космос. Из спящих
же каждый отвращается в своей собственный» — так Гераклит говорил
(фр. 89).*
* Цит. по Материалисты древней Греции. М., Госполитиздат, 1955, стр. 49.
180
И национальные образы мира — это сны народов о Едином.
И начал я пробуждение с осознавания, что сплю: стал отстранять от себя
сны, созерцать национальные сновидения, от себя их отделяя и помещая в объект.
И ловить их цвета и вкрапления местного вещества, быта-бытия в каждую
отвлеченную мысль — образность (в «Критике чистого разума», например).
Т. е. дела отвлеченного Разума стал рассматривать не в сухости их, сво-
ей, оторванной от пуповины, но помещая назад в плазму, в жидкости — в живой
воде национального космоса, в протоплазме — из нее образ и тип ядра (=Ло-
госа того или иного) стал выводить и умозаключать. Тогда рябь прокатилась
по щекам идей, румянец стыда первородного проступил: стали признаваться,
что не самородны они, но дети отца с матерью. Это по рудиментам образно-
сти на Канте наблюл. Совершал я кощунства над отвлеченной логикой, бом-
бардировал слова, расщеплял ядра — корни, первичные материально-телесные
значения на ушко да на солнышко вытягивая.
Орудия пытки были — четыре стихии: земля, вода, воздух, огонь, поня-
тые расширительно, вещественно и духовно — позволяли связывать Логос с
Космосом и выявлять локальность Логоса, заземлять отвлеченную мысль,
привлекать ее к ответу.
Но — но...Увлекшись баталиями на земле и в воздухе, в атмосфере, за-
был, что цель-то моя — до Единого добраться.
И вот вчера, читая Галилея и его яростные наскоки, петуха романского,
галльского, на Аристотеля, уязвлен был напоминанием: а ведь первоэлемен-
тов-то пять! Кроме четырех стихий (= изменяющихся элементов) существует
еще quinta essentia, квинтэссенция, эфир, небо, непременный небесный эле-
мент — так по Аристотелю (и у китайцев в математике операция: «отыска-
ние небесного элемента» — т. е. «неизвестного», х, по-нашему). И это уже не
stocheion, опора, устой, т. е. снизу, с земли, но покров, крыша мира. Нет, брось
отелеснивать: это как раз не стихия, пятая-то сущность. И тут совсем выхо-
дишь из вещества и космоса, из вселенной — в иное измерение.
Это как раз Кант сказал: «Две вещи наполняют душу всегда новым и все
более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее мы
размышляем о них, — это звездное небо надо мной и моральный закон во мне»*.
Т. е. берет самое, предельно возвышенное и грандиозное: сферу (непод-
вижных) звезд — дальше от нас и выше и больше этого нет — и вдруг оказы-
вается при нас, на нуле, в сердце — во внутреннем мире, в «Я», в воле, в
свободе: «нравственный закон внутри нас». Недаром и христиане: «Царство
Божие (=Царствие Небесное) внутри нас» — эту же мысль выражают: о том,
что «Я» и есть в нас «небесный элемент», личность, воля, мощь, Дюнамис.
Это выход в иное измерение.
И у Ньютона тот же ход: из мысли об Абсолютном пространстве, време-
ни, движении —выходит к опыту с близлежащим, концентрируется на анали-
зе простого акта движения и сил в нем.
* Кант. Соч. т. 4, ч. I, М., «Мысль», 1976, стр. 499.
181
Так и я: недаром недавно открыл (для себя) душевную реальность и при-
шел к понятию психокосмологоса. Душа — это для самого духа прорыв в
трансцендентное ему измерение...
Галилей читал всю жизнь книгу природы (в посвящении «Диалога» герцо-
гу об этом). А схоластики — книгу Св. писания и Аристотеля. Пишет он с
горечью Кеплеру: ««когда я через мою трубу хотел показать профессорам
флорентийской гимназии спутников Юпитера, то они отказались посмотреть
и на них, и на трубу. Эти люди думают, что истину следует искать не в при-
роде, а в сличении текстов»*.
И тем не менее великое есть в этом упорстве теологов, в отказе смотреть,
т. е. положиться на внешнее зрение глаза, а не на внутреннее зрение души. Дру-
гое дело, что последняя не должна брать на себя претензий объяснять космос.
Но и космосознанию не понять и не объяснить Духа. Его откровение иное, и
текст Логоса Священного Писания здесь авторитет и независим от показаний
глаза и текста книги природы — матери(и), -гонии. Ее язык и язык текстов Духа
— парны, но полярны, и одни письмена не доказывают и не опровергают дру-
гих. Но косвенно и символически пояснять друг друга могут. Этим я и занима-
юсь — стараясь чрез их сопряжение постигать неразъемное Целое.
Так и Ньютон защищал Священное Писание от физиков, нападавших на
слова Писания, что они не соответствуют новооткрытым законам природы, —
полагая его язык символическим. Подобно тому, как он в определениях выд-
вигаемых им понятий столкнулся с тем, что язык принуждает нас к перенос-
ности для краткости и «ясности» («замнем для ясности» — это народное вы-
ражение как раз выражает эту мысль, что и Исаак Сирин: «многая простота
удобопревратна»), так это же понял и о тексте Священного Писания, смог
выйти в положение его возвестителей и записывателей человеческими слова-
ми и языками.
«Таким образом, относительные количества не суть те самые количества,
коих имена им обычно придаются, а суть лишь результаты измерений сказан-
ных количеств (истинные или ложные), постигаемые чувствами и принимае-
мые обычно за самые качества. Если значение слов определять по тому смыс-
лу, в каком эти слова обычно употребляются, то под названиями «время»,
«пространство», «место» и «движение» и следует разуметь эти постижимые
чувствами меры их.
Речь стала бы совершенно необычной и чисто математической, если бы
под этими названиями разуметь действительно сами измеряемые количества.
Поэтому воистину насилуют смысл Священного Писания те, кто эти слова
истолковывает в нем как самые количества». Т. е. нет нам претензии под сло-
вами «время», «место», «орел», «огонь» именовать Абсолют в его бытии и
разуметь таковым, — но именно нам явимые образы и ипостаси Его, относи-
тельные, ориентированные на нас и тип и уровень нашего сознания, что ему
внятно.
* Цит. по Ф. Даннеман. История естествознания т. II, ОНТИ, М.—Л., 1935,
стр. 30—31.
182
И целый ряд исследований есть у Ньютона с толкованием символов Писа-
ния. Этим позже займемся. «Не менее того засоряют математику и физику и
те, кто смешивает самые истинные количества с их отношениями и обыден-
ными мерами» (стр. 35—36).
Смыслы звуков английского языка
20.1.71. Но что-то засохло у меня умозрение: мала подача телесно-кра-
сочного элемента. (Вот, опять убегаю от холода геометрических выкладок:
нет, чтобы сидеть и читать «Математические начала», а бумага за язык тя-
нет — балаболить, и ищешь предмет, над которым разглагольствовать по-
легче). Возьмусь-ка за язык: давно собирался проумозреть фонетику англий-
ского языка, привести к стихиям и из этого вывести пропорции четырех эле-
ментов в составе английского космологоса.
Общий тон английского языка (как взялся за стихи и зазвучал The Raven
Эдгара По, «Ворон»: Once upon a midnight dreary, while I pondered weak and
weary) — зазвенел, как струна виолончели, как Those evening bells, как та арфа,
что в Еврейской мелодии Байрона — крепкой руки рывком по струнам.
Вот почему так музыка не развита в английской культуре — да ей нет
нужды иметь свою, особую жизнь, раз она вся в языке звенит! Это в Германии,
при жесткой сухости и выжженности немецкого языка, где -ургия и Отец цар-
ствуют, потребовался pendant и дополнение в чистой музыке души и сердца,
Innere, где -гония и das ewig Weibliche «Вечно женственное» льются.
Английский язык в этом смысле есть поистине Целое, полярно сексами не
располосованное, в отличие от языков материка, где мужественности гер-
манских языков, огне-земли, соответствует женскость французского и сла-
вянских, языков воды (огневоды эросной — французского, или сырой воды,
гасящей огонь, — польского, и влаговоздуха — Волги русского).
Рот — модель космологоса. В нем гласные — координаты, чистые линии —
векторы, направления-растяжения силового поля языка, по которым распо-
лагаться вещественности и земности согласных. Гласные — воздух и чистое
пространство знаменуют, развивают, организуют, канву для национальной
вышивки образуя.
Для английского языка характерны дифтонги, т. е. не чистые гласные, мо-
нозвуки, крепко, оформленно и определенно на своем месте сидящие, престо-
лы, — но колеблющиеся в соседний звук, а точнее, в некий неопределенный
звук (ои, ое, аи, еэ; даже ai, а:, э:) с призвуком раската чего-то вроде г). Сюда
же билабиальное, полугласное w (work), с которого масса слов начинается:
оно образует с гласным как бы ямбический дифтонг, где слабый полуглас-
ный впереди, тогда как дифтонг типа ои, аи — это хореический, с сильным
формообразующим гласным в начале.
Это скольжение главного звука, его сразу двойность, парность прямо в
особи — тоже проявление целого, нерасколотости, андрогинности английс-
кого психокосмологоса.
183
С точки же зрения пространства (ибо гласный — звук чистого простран-
ства, небесного элемента, без препятствий в виде зубов, языка и т. д., сих форм
земли, так что это звук еще чистого бытия, вне уровня четырех элементов),
то это звук — раскат, звук с продолжением, звук-волна, а не атом, — и выра-
жает некую увлажненность духа, примордиальную водяность: как бы про-
странство первичных космических вод, откуда все, в том числе и мировое
яйцо острова Англии. Это не звуки — идеи — формы (как в горо-светном,
лазурном космосе греков-горцев), а мерцания, течения, растворения. Это ту-
ман, пронизывающий в теле Англии все поры, и в рот забрался и там так
заставляет звучать любой звук, форму, идею — увлажненно.
Если немецкие дифтонги в основном закрытые (auf, aus, ein, хотя ai, oi —
открытые), т. е. в семье, в дому, за дверью брак и супружество, то в англий-
ском дифтонги чаще в открытых слогах, что свидетельствует о большем и
прямом чувстве открытого бытия, к нему причастности, тогда как немец бо-
лее защищен в Haus’e, в стенах формы, космос огнеземли ведь в них, захлоп-
нута дверь в дифтонге auf, aus: Haus закрытый стоит в Raum’e.
В английском: house — не защита; ближе к сердцу и к душе (soul) home, а
home созвучен Raum (room): в своем home, при себе англичанин слышит ме-
тафизику открытого пространства (ее как раз Эдгар По в «Вороне» пере-
дал — тревогу безвидную). И ему за ней не надо выходить из Haus, где царит
порядок, рассудок, логика, — в Raum, где хаос «Не — Я», — как германцу.
Итак, ои — звук души: он в основных словах: soul, home, в восклицании
oh, Lord. Если немецкая душа Seele и Ich — широтно-ориентирована (е, i —
звуки шири — дали, переднего ряда) на плоскость земли, на верное, то анг-
лийская: ou (soul), ai (1)-срединно, центрально собрана при себе и в глуби, в
трюме иль на палубе, нулевая координата.
Билабиальный w — это тоже и (у), створки double «и», есть удвоение глуби,
двойные створки из пространства в душу, но тоже меж ними взаимное перетека-
ние. Только в ои — вылет души, в wo (warm) — выход в космос рта чрез губы.
Итак, глубь: о, u, w; и нейтральные звуки а, там же; и наконец самый
характерный о: — только английский звук из европейских имеет.
Но глубь по-английски не вертикально вниз (хотя и это в а:), но опять как бы
глубь центра, средоточие: ведь о и и—срединно-внутренние звуки в космосе рта, —
наподобие, как за Абсолютным пространством Ньютону далеко итти не пришлось:
оно вот оно, в напряжении и силах при нас (опыт с вращающимися на нити шарами).
Энтелехия Англии
Но развернем космос рта поподробнее.
Здесь видно, что дифтонги суть своды крайностей к
центру внутрь: аи — сводятся низ и верх, ai — низ и пе-
ред наискость и вперекрест*, ои — самая крепкая, насто-
* Как и полосы на флаге британском — те же вектора, что и в поле рта дифтонги про-
черчивают. — 6.XI.77.
184
енная и густая центральность. То же и сочетания с нейтральным бесцвет-
ным звуком э: оэ , из — это все центростремительная сила во рту действует.
Недаром ее и в мире уловлял и исследовать пристал Ньютон: не отпускает
центр в Англии — куда ни двинься, ни сунься: хучь в Индию, хоть в Амери-
ку — а все тоска по home, острову, центру Земли по нулевой координате Грин-
вича.
Однако Восток (East) здесь чужероднее, нежели запад: (West), с w — сугу-
бо характерного для Англии. Значит, осмысление ею себя в языке началось с
относительности к материку Евразии, который для нее i:, East, ширь плоско-
сти, где немцы помещают Ich и Seele, душу свою за что полагают: жизненное
пространство. И потом: встает-то лежавшее (женское, значит, иль к женско-
му причастное), а падает — высокое, то, чему присущ верх (мужское, зна-
чит, небо). Англия как Запад есть нахлобученность неба на землю, что — в
сери и сыри тумана, окутавшего бытие.
Так что чистая мужескость восходящего с Востока Солнца ставится тем
под сомнение, и очень похоже, что это низом, землей, водой, материей порож-
денное мужское начало, сын — муж, в -гонии: и Восток именно -гонию в миру
прославляет и подтверждает восходом солнца с низу. Запад же, конечно, тоже
силу низа и земли и матери подтверждает, но не как начала, а как конца того,
что было и чему присуще быть наверху. Сила тяготения, притяжения — в этом
-гония проявляется, врожденная матери(и) сила (быть массой и инерцией?).
Значит, исходное состояние Космоса здесь верхне или центрально, и всему
присуще здесь (по первому закону Ньютона) равномерное прямолинейное
движение (по прямой, правой : эти идеи из мира -ургии, труда-творца), пока
сила тяготения - -гонии не клонит и не изгибает книзу.
Тот момент мирового движения, что задан Англии на быт(ие) и осознание
(со-весть), — это тот пункт линии солнца по небу, где оно, шедшее прямоли-
нейно-плоско, начинает изгибаться книзу и западать: т. е.
Запад
Восток
Потому всякое тело (т. е. идея тела, и просто всякая точка априорно) стре-
мится двигаться прямо, по касательной, но сила тяготения изгибает, и каса-
тельная остается несбывшейся мечтой, проекцией надежды. И когда тело —
точка сдвигается со своего пути-мечты, предстоявшего по касательной, то
на нее, удаляясь, взор обращает и проецирует себя, свою дугу, в идеале и
пределе их отождествляя (дугу, хорду и касательную) — см. первые леммы
«Начал» Ньютона, где он как раз этот угол между дугой, касательной и хор-
дой, в точке их бесконечного умаления исследует. Но именно его берет и от
него отправляются все математические выкладки «Начал», из него сотни те-
орем и расчетов и решений всего.
185
Если касательная — это путь мечты, идеала, истины, стремления к Богу,
а хорда — это прямая социума, реальности кесарева мира рассудка, права,
правды, справедливости, то дуга — это реальное продвижение живого чело-
века по жизни в поле этих прямых распяливаний и сил. Если касательная = -
бытие, естина-истина, хорда = закон силы и права, общества, то дуга = жизнь
человека, особи, индивида. И как Ньютон соотношения дуг, хорд и касатель-
ных в чистых математических структурных движениях исследовал, так анг-
лийские драма и роман — дуги лжизней, истории Тома Джонса — найдены-
ша = произвольной точки, ибо найденыш с неба свалился. И это излюбленный
в Англии образ мысли. И Оливер Твист — сирота и найденыш, и девица Сам-
мерсон в «Холодном доме» — весь этот рождественский интерес к рождению
и пути точки в мире — те же ньютоновы уравнения в жизнях решает и ее за-
дачах.
Механика Ньютона и театр Шекспира. Галилей и комедия дель арте
А драма Шекспирова — да, это, конечно, параллелограммы сил действу-
ющих лиц (=сил), из приложений которых, натисков, импульсов в разных точ-
ках — моментах времени и пути, — различные линии жизни, нити судеб пер-
сонажей вырисовываются: парабола Короля Лира, конхоида* Макбета.
Так что различные линии, траектории, задачи, предложения, что обсужда-
ет Ньютон в «Началах», можно рассматривать как аналоги сюжетам, колли-
зиям, перипетиям, что и на сцене — арене — песке** в театре Англии в обла-
чении тел людских, в проекции на жизни и судьбы, — прочерчивались. Так
что можно даже сличение производить: Шекспира по Ньютону и наоборот —
сие гадание и рассекречиванье их игрово-авгурова, неслышного и незнаемо-
го и ими самими (авторами-исполнителями) заговора горних сил английского
психокосмологоса и его смеха над нами, людьми, которые всерьез тычутся и
вразрез (и всерьез) по отдельности их исследуют и стараются понять, тогда
как они, по сути, — одно и то же.
И то, что Ньютон исследовал движения как действия, и что драма есть
акт, действие***, и шекспировский театр есть не театр (^созерцание, зрели-
ще, позорище: «театр» — от того же theo, что и theoreo — «теория») — какой
там театр в Глобусе (=тоже идея яйца, шара, Целого!): смотреть-то не на что:
на бирки что ли с надписями: «лес», «замок»? — это такие же абстракции, как
у Ньютона физические тела заменены математическими точками. Так и в «те-
атре» елизаветинском не декорации (идеи — лики-маски — образы вещей), но
знаки, как правила (правила — направления — векторы) уличного движения
ныне. Главное у Шекспира: не глазеть — смотреть, а переживать действие
* винтовая линия
** «арена» — по-греч. песок
*** «драма» — по-гречески «действие»
186
сил, и это в душе, в сердце, чрез пламенно-страстное, из раджаса, слово. И
это — в сердце, в центре, в глуби.
Это в итальянском театре commedia del arte важны внешние движения, цирк
(=шар), буффонады, потасовки — всяческие галилеевы движения вверх тор-
машками и свободные падения — шмяканья, иль по наклонной плоскости ка-
чения и прочие внешне силовые приемы и сопромат* тел, их упругость на
растяжения и деформации (у акробатов). Нет, у Шекспира сопромат души,
сердца эксперимент, на погибель испытание (лат. experimentum — от periri
погибать). И Ньютона не занимает вопрос об упругости тел, нутре вещества,
то, что лежит внутри массы тела. Напротив, он развеществляет тело, и фор-
му (фигуру) сводит в точку («и метод пределов» — это тоже сведение разных
форм: касательная, дуга, хорда, криволинейный треугольник — к точке, ис-
чезающей величине) — и рассматривает ее в мире: ее движение прямо в про-
странстве абсолютном. А оно — не вне, а при, в нас.
Да, спроектировать бы Шекспира на Ньютона, а в теоремах Ньютона уз-
реть схемы шекспировых коллизий на уровне чистых структур, принципов=
замыслов-зачатий в духе, до слов и чертежей!
У меня не хватит — в моем полете объять необъятное Целого... А кому
бы, более терпеливому и однолюбу — какой прекрасный сюжет на много лет
работы!..
Да, какой генератор идей-маток, бывает, в.о мне работает — россыпи раз-
брасывать горстями, осеменять умы...
А тут все — в стол шатучий из-под бабушкиной швейной машинки про-
меж себя революции пущаю и повздохиваю в бзденье.
А что Галилей сроден с commedia del arte — почитайте его Диалоги, где у
него действуют три маски-амплуа: Симпличио-простак, Перипатетик арис-
тотелев, ему больше всего тумаков и смеха на его долю; Сагредо — любоз-
нательный благородный муж — вопрошатель, и Сальвиати — излагатель идей
Галилея, который фигурирует за сценой, величаемый как «наш друг Акаде-
мик» — как засценные персонажи чеховских пьес. И язык и дух и стиль Гали-
лея— ярмарочно-потасовочный, полемический: все с кулаками на Аристоте-
ля бросается...
Замечания Ньютона на Апокалипсис — как психика его механики
Что же до взаимопросвечивания Шекспира Ньютоном, то мост меж ними —
в теологических сочинениях Ньютона. Вот как раз читал с утра, еще лежа,
его замечания на Апокалипсис, и там его ключ к шифру языка пророчеств.
Все слова, образы относит к понятиям: власти (господства) и царства (госу-
дарства) — т. е. к Богову и Кесареву (=касательная и хорда, а дуга челове-
ка— меж ними).
* «Сопротивление материалов» — сокращение из жаргона студентов, как и «диамат»,
«истмат» — 2.IV.79.
187
В главе «О языке пророчеств» пишет: «Для понимания пророчеств мы дол-
жны прежде всего познакомиться с символическим языком пророков. Язык
этот состоит в уподоблении мира внешней природы миру отношений госу-
дарств и властей между собою»*. Как и в «Началах» он движение тел во внеш-
нем пространстве приводит к отношениям сил и мощей — в этом и есть Дина-
мика.
Но и Шекспир — не бытописатель, т. е. человека не в частно-домашней
жизни в Haus’e рассматривает, в трухе его вещества, в теле и материи, — но
в государстве, в страстях социальных, в истории — и под открытым небом, в
космосе, прямо в бытии («Король Лир», «Макбет», «Буря» и т. д.). Это как
раз римская и итальянская комедии (Плавт, Теренций, Гольдони, опера-буфф)
сопромат бытовой человеческой теложизни наблюдают, как Галилей в «Бе-
седах»: нагрузки, закрывания в шкаф, подвешиванья брусков — архитекту-
ру балки, и мироздание (ср. его частая ирония о перипатетиках, что хотели
план-архитектуру к готовому зданию мира приспособить).
«Сообразно с этим мироздание, небо и земля обозначают весь мир влас-
тей, состоящий из престолов и народов (верно: пре-стол = сотворенное, -ур-
гия, мощь Отца-Творца — верха, неба; а на-род = рожденное материей, зем-
лей в -гонии, что есть вторая первопричина, воля-власть, мощь и способность —
Г. Г.), — или, по крайней мере, ту его часть, которая содержится в пророче-
стве; и все вещи в том мире обозначают соответствующие вещи в этом (как
количества движения в «Началах» обозначают силы, их величины и дей-
ствия— Г. Г.). Так, небо и все, что в нем, обозначает престолы и власти, а
также тех, кто обладает ими; земля со всем сущим на ней обозначает подвла-
стный народ; самые те низшие части земли, называемые геенной или адом,
обозначают угнетенные слои народа».
У Шекспира все красноречие персонажей заполнено небом, громами, лив-
нями, цветами, безднами — и все это привлечено для выражения стремлений
к власти, к обладанию, чувств социальных; т. е. небо — в историю вложено,
и вообще небо и земля, природа — в эмоции социума, людские меж собой.
Вот я недоумевал, что у Шекспира в Англии, столь склонной к мистике
прямого Богоощущения, — и нет Бога и Христа и религии: это измерение бы-
тия внешне лишь где-нибудь в феериях «Сна в Летнюю ночь», где духи и при-
зраки, иль ведьмы в «Макбете», — нет метафизического размаха, а все мест-
ная чертовщина.
Но как раз в красноречии, в Логосе действующих лиц — все они глаго-
лют столь же страстно, гиперболично витийствуют, как и пророки, — и все
упоминаемые вещи там прямо грандиозны, мирозданны, будто в каждой —
Бог и каждая не символ, а прямо Бог—вещь—слово. Нет у Шекспира особого
Бога, ибо один лишь Бог у него — весь мир: отождествились жизнь, история,
космос, вселенная, Психея и Логос.
* Сэр Исаак Ньютон. Замечания на книгу пророка Даниила и Апокалипсис св. Иоан-
на. Петроград. Изд. Т-ва А. С. Суворина «Новое Время». 1915, стр. 12 и сл.
188
И те слова из языка пророчеств, что здесь толкует Ньютон, они же у Шек-
спира сплошь на языке его персонажей, и в них, в эти слова, Бог вмещен в
социум, в психокосмологос, растекся. И в хрониках, и в трагедиях, когда в
борьбе за Кесареву власть и все, что около нее, — космически-бытийствен-
ные слова — вещи понимаются: то небо—Бог—бытие прямо льется, обвола-
кивает и пронизывает, силы небесные -срединно-центральные, Целого сило-
вые линии проступают по опилкам этих слов-предметов, имен.
А что геенна или ад толкуются Ньютоном как угнетенные слои народа, а
не тартар, бездна в земле, пучина в матери(и), в этом как раз склонность ска-
зывается Англии все вместить в человека и общество: вся и метафизика в них
провидима, и это — в опыте дано; а что сверх и вне, то не в опыте и к нам не
касаемо и не чувствуемо, нечего об этом и говорить. Так что все бездны и
громы, облака Шекспира, Байрона и Шелли — это метафизика центра, с ко-
торой сердце, soul -душа со-чувствуют, но не внешне данные, догматические
божества, «архай» — начала, «стихии», как это в Элладе, где к ним надо итти
чрез умозрение, светом — к идеям, а не через погружение в чувство.
И у Гоббса: английское философствование о бытии и сущности — идет в
трактате о человеке, о материи государства церковного и гражданского (Ле-
виафан — тоже кит, рыба океанная: опять первосущность, по-английски тол-
куемая, относится к Океану, космическим мировым водам) — т. е. в теле со-
циума замыкая и небо, и землю, и ад.
И Ньютон в Теологических рукописях все постоянно повторяет, что мы,
люди, в общине составляем мистическое тело Христа. И так трактует текст
Апокалипсиса: « взял Ангел кадильницу и наполнил ее огнем с жертвенника
(главного) и поверг на землю» — т. е. руками священников, мистически со-
ставлявших части его тела, он повергал ее на землю вне храма, чтобы сжечь
козла, — закланного в жертву Богу» (стр. 205).
Да, и здесь: космическое-эсхатологическое Откровение Апокалипсиса
Ньютон толкует как гиперболизацию ритуала, совершавшегося в иудейском
Храме в праздник 7-го месяца, «так как иудейские праздники были прообра-
зом грядущих событий. Пасха соответствовала первому пришествию Хрис-
та, а праздники 7-го месяца — Его второму пришествию. Так как первое при-
шествие было до настоящего пророчества, данного Иоанну, то под праздне-
ством, описываемым здесь, только и можно разуметь праздники 7-го месяца
(как геометр в выкладках теоремы — тем же стилем рассуждает — Г. Г.).
В первый день этого месяца, утром, первосвященник приготовляет све-
тильники, сообразно с этим пророчество начинается с описания видения, как
некто, «подобный Сыну Человеческому», в одеянии первосвященника, появ-
ляется посреди 7 золотых светильников...» (стр. 198—199).
«И пред престолом море стеклянное, подобное кристаллу» — ему соот-
ветствует медное море между портиком храма и жертвенником, наполненное
прозрачною водою. «И посреди престола и вокруг престола четыре живот-
ных, исполненных очей спереди и сзади», т. е. животное, находившееся сзади
престола, и животное, находившееся спереди престола, представлялись гла-
зам Иоанна как бы посредине престола (опять виден глаз-ватерпас геометра,
189
проводящего прямую линию-диаметр через центр, и три точки сливаются в
одну, если смотреть спереди иль сзади — Г. Г.), а находившиеся по бокам пре-
стола казались ему стоящими вокруг престола (англичанин увидел четыре-
хугольник, крест там, где эллин Иоанн видел круг — Г. Г.); множество же очей
изображает собою народ, толпящийся по четырем сторонам двора для наро-
да» (стр. 201).
Многоглазие животных эллин видел бы многозвездием небосвода (таков
тысячеокий Аргус), а Ньютон опять в социум погружает: многоглазье толпы
народа.
И далее все толкование видений Апокалипсиса — как одна за другой про-
цедуры в ритуале храмового праздника. Т. е. космос, вселенная, — к храму
сведена: Raum (пространство) — к room (комната), что и произошло с семан-
тикой слова на его пути от древнегерманского к английскому.
Во всех толкованиях и книги Пророка Даниила, и Апокалипсиса —- явное
и решительное наклонение к истории: рассматривать их либо как пророче-
ства, или отголоски конкретных исторических событий в истории Иудеи иль
Рима.
У Ньютона есть даже толковник всемирной истории с IV, кажется, тыся-
челетия, но не доведенный и до нашей эры.
Так что большая тайна внутреннего мира, с каким Ньютон проделывал
свои, математико-физические исследования и вселенной, и движений тел, —
проступает в теологических сочинениях сэра Исаака:
21.1.71. Итак, что же из человечески-психологического на уме у сэра Иса-
ака? Пристрастия, интересы и склонения его души высказаны в его богослов-
ских сочинениях прямо на языке слов, тогда как в «Началах» они — в симво-
лике чертежей. Исследуем первое, более открытый сказ, чтобы понять смыс-
лы и второго.
О языке пророчеств далее говорится:
«Точно так же выражения: восхождение на небо и нисхождение на землю
употребляются для обозначения возвеличения во власти или утраты власти и
почестей; поднятие с земли или с вод на высоту или падение с нея знаменует
возвышение во власть или господство из низших положений, или переход из
высшего сословия в низшее».
Но, значит, и обратно: когда у самого Ньютона предметом является вос-
хождение светила, вращение планеты, притяжение земли и изгибание траек-
тории тела, стремящегося вверх или двигаться прямолинейно и равномерно, —
это есть геометрическая проекция умонастроения психики, стремления души
возвыситься, в воле к власти — и он достиг своего: сирота почти из низшего
сословия был удостоен титула Сэра, т. е. признан и почтен Кесаревым соци-
умом, и вырвался на простор духовной вселенной, сотворив себя как научное
светило в ней первой величины, гений-матка, равносильный древним мудре-
цам и пророкам, равномощный почти герою Нового Завета, он, Новый —
NEW-ton.
190
Итак, траектории и усилия, что там исследуются, и сопротивления про-
порционально квадратам времен иль кубам расстояний прямо иль обратно,
это все усилия души исследуются и ей противодействия. Чертежи — это те
же равнодействующие воль и усилий единичных людей, народов, чему и Тол-
стой в «Войне и мире» чудился и продумывал: как это получается нечто со-
всем иное и не ожидавшееся при том, что люди тянули каждый в разные сто-
роны, свои будничные цели и мелкие интересы преследуя? И у Ньютона —
разложение и сложение сил, пучки, веера, равнодействующие из направлений
частиц, их суммы, пределы...
Но этот мост дает нам прямо перейти с неба Ньютона в драму Шекспира,
находя тождество некоторого момента психики — и его выражения в слове
красноречия: через метафоры неба, земли, громов, тел природы и т. д.
Мета-фора есть перенесение, отнесение, посленесение, от-ношение, от-но-
сительность.
Ее уловив в движениях тел в природе, которые суть метафоры Абсолют-
ного (пространства, времени, движения), Ньютон этот принцип услышал и в
Священном Писании, где Абсолют проявлял себя не в телах, а в словах, — но
тоже относительным путем переноса: дво- и много-якости смысла. Метафора
есть тоже принцип относительности.
И теория относительности рубежа XIX—XX вв. попутна скептицизму, на-
учному релятивизму, феноменологии, «человеческому — слишком человечес-
кому», ситуации мира, когда «умер Бог». Как слова перестали говориться и
пониматься всерьез — девальвация их от многословия цивилизации случи-
лась, — так и относительность установилась иная: между собой, междусобой-
чик феноменов, когда один глядится и определяет себя относительно другого,
друг друга избирая за тела и системы отсчета, тогда как у Канта феномен не
с феноменом брался, но мыслился в неисповедимой тайне отношения к вещи в
себе, к трансцендентному миру. И Ньютон (= Кант физики и математики)
относительными трактовал движения тел, перемещения — не между собой, а
имея в виду Абсолют: с сравнении с ним они от-носительны. Тела не застили
в своем множестве и кишении перемещений — Целое, Центр, Абсолют, Бога,
но служили отупениями ракеты духа в его стремлении познать Единое, и ве-
ликолепный строй их свидетельствовал о Боге, и естествознание могло быть
теологией.
Эйнштейн = Неокантианство
Ньютон — Кант
Сюда добавится отношение и в Логосе: символизм/символ, ибо эстетизм и
игра словами в.рыночной литературе XX в. — не то, что символ в Единой
Книге = Библии, метафора в языке пророчеств, где Слово было Жизнь и Свет,
и жизнь за Бога-Слово полагали, и Он положил себя на крест за жизнь и вос-
крешение человечества.
Однако и в этих наше временных духовных затеях все равно извечная про-
блематика поднимается, так что веет и здесь Духом Целого, хотя уже в более
усталом и пригнутом человечестве — своей массой, материей и близким де-
мографическим взрывом.
191
Действительно: отчего материализм, атеизм и бездуховность — с конца XIX в?
Да оттого, что закишели людишки, из частиц наросла масса человечества: толь-
ко и видят тела мелькающие (особенно в метро — где проезд на эскалаторе в
часы пик — это месса материализма, где людям повелено созерцать свое ничто-
жество и власть массы в бытии). А масса (и культ масс, толп, народ в рабочем
движении) — это дочь матери(и), ее ипостась, есть антисила. А сила — это Дух,
воля. Потому материализм против свободы (воли), за необходимость.
Т. е. исчезло пространство, простор для Духа на земле. Раньше человека
видели редко, да и жил он недолго; разреженней была материя, больше пусто-
ты, нежели атомов. А теперь, наряду с учащением тел, и длительность их
(жизни) наросла, — так что совсем тьма кромешная воцаряется. А еще де-
мократия, где плуг революции взял низовые пласты и перевернул их вверх,
так что они нахлобучились крышей и задавили меньшинство (аристократию
= духа, бывшую разреженность).
Стихии и власти в Англии и в России
Т. е. раз, по Ньютону, геенна или ад обозначают «угнетенные слои наро-
да», то их возвышение к власти означает, согласно Ньютону, распростране-
ние ада, воцарение Князя Тьмы, точнее — Матери(и). Недаром и бабье цар-
ство сейчас, и женщины еще дольше живут, чем мужчины (ср. мифологема
Б. Слуцкого «Старухи без стариков»); да — ближе к земле: как кошки, если
упадут, ничего им, а мужчина заболеет — сломится. Он же выше — ив раз-
реженности самоопорно держаться должен в Духе, а женщину — мать земля
пестует, мужчину же она в вожделении похерить в могилу, в лоно свое воб-
рать дух беспокойный, облизывается (см. могила Базарова в конце «Отцов и
детей»), И не равнодушна природа к мужскому духу и творчеству и твор-
цу — не прав Пушкин, — но страстно враждебна к нему, что Пушкин и по
себе и своей судьбе мог доведать: призвала его поскорее упокоиться.
Итак, Ньютон мог быть ученым и верующим в Бога, в Абсолют, — то,
что непонятно нынешним, которые определяют(ся) не по Истине, а по соседу,
который за «тело отсчета» принимается: суждение прессы, начальства, об-
щественное мнение и т. п. «критерии истины».
И православный переводчик Ньютона удивляется: как это у него могли
ужиться трезвый и пытливый ум ученого, скептицизм к церкви (святым, мо-
нашеству) и т. д. — с тем, что он тверд в вере «как адамант»? Здесь уже член
психокосмологоса России, Святой Руси, не понимает англичанина:
«Во вселенских соборах, например, он не видит ничего больше, как дело
интриги византийских императоров. В распространившемся во всех церквах
почитании святых видит — идолопоклонство. В объявшем все души стремле-
нии к аскетизму и монашеству он видит склонение Церкви к гностической
ереси, отрицавшей плоть. Даже мученичества первых христиан не отверзают
ему очей: к повествованиям о чудесах, имевших место при пытках, он отно-
сится с недоверием.
192
В странном противоречии с этим скептицизмом находится вера того же
Ньютона в подлинность и Богооткровенность Священного Писания, и осо-
бенно вера его в чудо, гораздо более иррациональное и трудноприемлемое,
которое вместе с тем и легче обойти ухищрениями мысли, — это чудо явле-
ния в мир Богочеловека в предреченный час и день» (= как возгорание звезды
или кометы Галлея, например), что можно рассчитать.
Но это оттого, что Ньютон полагал жизнь и историю человечества сопря-
женной с ритмом вселенной, чуял его, и события истории читал как космичес-
кие процессы и явления. Потому и космический язык пророчеств мог обра-
тить на историю и прочесть как точный сказ об исторических процессах, их
хронику. Он осуществлял не только естествознание природы, но и естествоз-
нание истории.
Недаром рождение Христа замечено волхвами по возгоранию новой звез-
ды на Востоке: это та же психокосмологика: некий процесс в Абсолюте про-
является на уровне феноменов и событием в космосе, и событием в истории, и
в душах людей, где всходит отныне солнце любви к ближнему. И все они
эквивалентны друг другу.
«И тут Ньютон тверд в вере, как адамант. Он признает самое загадочное
из чудес домостроительства (ойкумены — вселенной — Г. Г.), — пророчество
о «Семидесяти седьминах», признает искупительные страдания Иисуса Хрис-
та, Спасителя мира, и воскресенье Его из мертвых»*
То есть то, что легко принимается русским как моменты веры: богоуста-
новленность учреждений (царства, церкви, власти социальной, мощей свя-
тых и т. д.), — ибо на аморфной матери-сырой земли Руси явление формы са-
модержащейся, а не скисающей, как квашеная капуста, чтоб умели держать-
ся кисельные берега, — все это, как установления и установки, — в божествен-
ном ореоле: авторитет — и есть самодержесть, самость (авто-ор), само-ур-
гия, само-сделанность, т. е. чтобы self made. А это как раз есть обычное и
само собой разумеющееся в Англии: self-made man и вообще всяческая актив-
ность особи в плане -ургии и формотворения. Так что здесь прозревается как
раз человеческий характер установлений, законов, а значит — и церкви, и
монашества и святоотечества, постановлений вселенских соборов и т. д.
Но зато, не чувствуя божественности и вселеннскости в соборах (а в Рос-
сии «соборность»! — совсем как «Бог» святое и трепетное слово), он прямо
чувствует вселенную открытой в отношении к Богу — к Центру Целого. И
всякого рода схождения событий на небе с событиями в истории для него —
ординарная математически рассчитанная очевидность, а не чудо, как для рос-
сиянина — «чудо, гораздо более иррациональное и трудноприемлемое»
(стр. V).
Небеса для России — мертвы, тупы, плоски, неговорящи, ибо слишком
много метафизического говорит наземный простор, Ширь и Даль, Дорога и
Мать сыра-земля. Для корабля ж — острова Англии единственная надежа и
* Цит. соч. стр. V.
7 539
193
опора — сверять свой курс в Океане прямо по небесам, а не по земле. Бог на
Руси — в просторе наземном, в пути-дороге. Недаром русский пророк и рели-
гиотворец Тютчев писал:
Всю тебя, земля родная,
В рабском виде Царь Небесный
Исходил, благословляя.
Тут все верозначимо: и что небо стало бродить по земле, передоверяя тем
ей свою божественность; и что Бог — в странничестве, в пути-дороге, обоже-
ствляя не вертикаль, а стороны света, бока, мир и космос как именно «страну
родную»; и атрибут Царя-Кесаря, который в Руси как Бог:
«До Бога высоко, до царя далеко» — говорится.
Но раз Даль на Руси более божественное, метафизически священное место
и сила тяготения, нежели Высь, то, выходит, что Царь здесь божественнее
Бога. На нем и атрибут Бога — отец: «Царь-батюшка», и страна — «Оте-
чество» = как «Божество».
Потому Тютчев, вырабатывающий то религиозное чувство, которому ес-
тественно, психо-космо-логично, быть на Руси, — не был правоверный хрис-
тианин, но создавал свой религиозный миф и откровение. И в нем не оказа-
лось места Богу-Творцу:
«И нет в творении Творца...»
Бытие божественно само по себе, без усилия (= творения, акта), но рассе-
янное, слабое (как Дао Китая и Ничто Индии). Бога в России не очень понима-
ют, ибо исчезли его атрибуты (Творец, а значит — Вседержитель, Промысел
и т. д.) — не осталось ему содержания, ибо Отечество у него отобрал Царь-
Кесарь, так что и эта функция спала с Бога-Отца. Значит, и не Творец он, и
не Отец. Потому и Иван Карамазов якобы не против Бога, но «мира Божьего
не приемлю», т. е. его творения: с этого идет подкоп под Бога, но это ему из
Руси и главный удар.
Зато Христа любят и чуют, и недаром народ, обрабатывающий мать сыру-
землю, наименовался здесь «крестьянством — хрестьянством». Он и у Тют-
чева, и у Достоевского, и у Блока...
Правда, Толстой пытался чувство Бога в русских развить за счет Христа.
Но это он себя проецировал: сам он был и Отец (патриарх большой семьи), и
Творец (художник).
И в литературе и в поэзии небо редко на Руси, но метко (небо Аустерлица
в «Войне и мире» — метафизический прорыв). А в Англии — небо, облака,
высь: как в сад свой туда поэты ходят, иль как в рощу иль в поле, русские.
Но раз к обществу и его установлениям у англичанина нет пиетета боже-
ственного, значит, нет и притязаний к власти быть Абсолютом, и нет такого
ressentiment, разочарования, как проявилось в русской революции или потом с
«разоблачением культа личности». К обществу и событиям в нем там относят-
ся не ритуально, а просто и снисходительно, как к заблуждениям в своей чело-
веческой жизни, терпимо. Общество и государство есть арена жизни, а не храм.
Потому там говорят («парламент» и гласность), и не «секрет» и государствен-
ная тайна, как в России ореол вокруг учреждений и установок... Они именно у-
194
станавливаются, сбоку, из дали в сторону, тогда как в Англии важен пре-це-
дент, т. е. предшествующий шаг, переступание, снизу по вертикали нарост.
Потому и Шекспир мог историю так фамильярно трактовать в хрониках,
а персонажей государства (цари, короли, принцы) живыми людьми чуять. Ибо
кесарево там человеческо, а не богово (как в России: потому из-за отсут-
ствия фамильярности к царям, свойскости, — и не получалось здесь шекспи-
ровских трагедий или исторических хроник), и история и государство есть
естественная (а не приподнятая), присущая человеку среда, и там естествен-
ная живая жизнь течет. И божеское проявляется в истории и в государстве не
потому, что Кесарь=Бог (как в России), а поскольку Кесарь=Человек, а че-
ловек уж прямо относится к Богу. Через титанизм самосделанного Человека
божество величает социум в шекспировском театре, и мир там и жизнь рав-
ноапостольны вселенной, с ними тождественен английский психокосмологос.
Развенчание «культа личности» было именно срыванием венца=короны
и, значит, объявление царя самозванцем (тоже русская мифологема — об этом
В. Турбин где-то писал). И проделал это Хрущ-хряк: захрустел и схрумкал
сталь, засосал и поглотил опять -ургию в брюхо. Ибо он — боров — наслан
опять же матерью-сырой землей на престол, чтоб Кесаря опрокинуть в себя
вниз головой: выгребать его, и ее им.
Поэтому Хрущево царство воспринимается и помнится русским народом как
гороховое: кощунство и святотатство — второе поругание Царя-Батюшки (Ведь
Сталин-отец, этот атрибут к нему недаром пристал), после февраля 17 года.
И тем не менее это тоже было метафизического смысла деяние, Родине
угодное, ибо соперничала она уж давно со сталью: народ в пятилетках повер-
нулся к технике и переделке природы (сталинский план преобразования-кале-
чения природы), и уж в войну их обоих равномощно поминал: «За Родину, за
Сталина!» И, когда пришло время, наслала земля свое порождение — борова:
голого, поскольку из степей, с Украйны = с Окраины, со стороны в отноше-
нии России, и все опять чужими руками: и варягов призвала со стороны, и
грузина с Кавказа со стороны — в кесари, и его одолителя — тоже с окраи-
ны— с Украины: не медведя ведь русского, дремучего наслала Сталина одо-
леть (ему дела нет: спокойно спит в берлоге, в вечности — так что он со сто-
роны наблюдает за временными перипетиями)...
И то, что сейчас власть у нас хохлацкая (украинцы повсюду в началь-
стве, — есть тоже не самосдержанность России, а ее с окраины поддержание,
с границ, со стороны в форму заключение — ее, грузную, кислую, располза-
ющуюся, белотелую бабу, у которой тело белое, рассыпчатое.
Так что и власть и государство и история и доселе происходят на Руси
чужими идеями (христианство, Запад — Петр, марксизм-социализм) и чужи-
ми руками. Нет самодержавия, дхармы (dhar — держать), пути — поверхнос-
тно все это, и затеи извне.
Так что принципы XIX века: «самодержавие», «православие», «народ-
ность» — привнесены, как и всякая идеология в России (ибо идеология — есть
организация духа, препятствие душе быть нараспашку — в рассеянное бы-
тие отомкнутой, без двери, на пороге, на кануне). Ибо сам не держится чело-
век русский, а его ветром качает и метет метель его, перекати-поле; нужно,
значит, со стороны подпереть. И Родина аморфна и т. д.
7*
195
«Ветер, ветер...
На ногах не стоит человек...»
Потому: «Революционный держите шаг!»
Шаг держи (а то убежит), а не себя держи, не «держись!»
Петр — Камень, Сталин — Сталь. Каменный век и железный век прошла
ими Россия.
Когда воцарился Камень, он пошел против растительной сущности России как
деревни и повелел строить дома каменные. Если деревня -— село, где люди сидят
сиднем (как их тотем — медведь в лесу в берлоге спит), то в городе камня не при-
сядешь: холодно, а надо стоять во фрунт и ходить и обивать пороги, и челом бить.
Царь-Камень построил город-Камень (антипод града Китежа, что в лесу
у озера, как идея России = растения) — Петербург: все там на «р», -ургийно,
и чуждорусско на слух.
Камень — «средь топи блат»: средь сыроземли.
Камень — чуждый России строй-материал. Он — с Запада, где вещество
земли, западая, сжимается, уплотняется. А в России оно еще — сыроземля, в
полном раздолье материнства Евразии. Это, если ее по траектории Солнца с
Востока на Запад описать, есть плоскость его равномерного прямолинейного
движения по прямой: пряма путь-дорога:
Россия
Запад
Восток
Это равнина, без шишек на ровном месте. Они лишь по краям ее — горы, и
искусственный Камень Петрограда метафизически загадан еще Вороньим Кам-
нем, у которого битва на Чудском озере Александра Невского состоялась:
этот тоже имеет отношение к идее Камня и к Неве и к Западу: Чудь = «чу-
жое» — неметчина...
Письмо из Брянска* 15.1.1971г.
Спасибо Дорогой Георгий Дмитриевич, за открытку из которой я узнала о
благополучии Вашей семьи.
* Вот письмо из Брянска от матери моего ученика. Учительствовал я там в 1952—54 гг.
и к ее сыну «непутевому», как говорят, «с душой» отнесся: до меня он из школы убегал,
был «второгодником», а у меня стал старостой в 8—9 классах и помогал: в походы мы с
ним класс водили. Но человек он — в принципе беглый, с русским зудом в даль, в путь-
дорогу, куда угодно деваться, лишь бы не быть «куркулем»-хозяином. И вот он: женился
на ох!-красивой девке, по любви, дочь завел, — а жить не смог дома и всю жизнь то по
лесопунктам, по экспедициям геологов, а то и в заключении — все вдали от дома...
А домостроительны — женщины русские: вот мать его, крепкая, мужа еще прогнала —
пьянь; сноха ее: одна квартиру кооперативную выстроила, дочь воспитала, на радиозаво-
де начальница. И сестра ученика моего теперь — парикмахерша модная, много зарабаты-
вает. Но мещанск ареал их — от него и бежит мой странник... Приезжал ко мне осенью
этой — в 1978 г. «как к отцу, я к тебе, Митрич, приехал: отца у меня нет — ты мне за него».
Хорош был, пока трезв, а напился — ужас! Всех девочек моих напугал... 2.4.79.
196
Мой дорогой и неугомонный друг семьи!!!
Ох! Как больно, когда о тебе вспоминают друзья, а не родные дети. Спаси-
бо тысячу раз! Очень рада, что вы все вместе и, что у Вас все по-старому. У
меня тоже все так же. Мой мучитель сынок упорно молчит около 3—4-х лет
непомню уже, но жив, ибо мои письма обратно не приходят, знаю и то, что
50 % алименты он уже выплатил и сейчас присылает дочери Иринушке, то
что положено законом 1/4 от заработка. Об этом мне изредка сообщает
внучка, т. к. мама ее не пускает навещать бабушку почаще, учится Ирина уже
тоже в 4-м классе, но оценки тоже ни ах-ти, подленивается, да и должного
контроля нет. Какая-то замкнутая несовременная, в кружки никакие не ходит,
читает мало, ничем не интересуется. Вы пишите о Диме, что он тоже лентяй,
боюсь сказать, есть ли вообще среди подростающего поколения настоящие
трудолюбивые, добросердечные люди, нет, нет и нет и никто в этом меня не
разубедит. Что касается дочери — Наташи, то судьба ее незавидная. Муж —
а мой зять, темный, дерзкий и неблагодарный человечек, а она делает види-
мость что это ее не трогает, но я-то вижу все... Очень жалею, что они живут у
меня (там в Володиной части), я бы очень хотела развязаться с ними, ибо
каждый их разговор между собой меня бесит, доводит до белены, хотя я вся-
чески стараюсь не вмешиваться, но ведь там есть мальчик — внук Саша, 1 -го
февраля ему будет 4 года, а он уже все говорит, бегает, поет. Мальчик очень
хороший, смышленый, но они его покалечат своей грубостью.
Я очень сдала, часто стала хворать и пользоваться больничными листами,
хотя раньше (если вы помните) этого не было. Беспокоит ревматизм, сердце
и плюс пониженное давление 90/60. Не знаю, писала ли я Вам, что прошлую
весну мы очень пострадали от наводнения, но не только мы, а вся наша заре-
чина. Вся мебель расклеилась, печи развалились, тряпки намокли, склянки
разбились, пришлось очень много потрудиться, чтобы хотя немного привести
все в божеский вид, а о капитальном ремонте думать нечего, нет у меня боль-
ше сил, да и средств, и на мой век моя гнилуха хватит, а детки пускай устра-
ивают свою жизнь сами, как сумели жениться и выйти замуж, так пускай и
учатся жить. Я с прошлого года (с апреля м-ца) пошла на пенсию, пенсия
приличная 83 рубля, но работать не бросаю, не хочу быть дома, бесплатной
домработницей и вообще не хочу лишний раз видеть и слышать своего зятя.
Володя, по моему, все в той же экспедиции, адрес которой я Вам давала, а
может и где-либо уже в тюрьме, если знаете что о нем, напишите, все равно я
хорошего сообщения о нем не жду. Если помните директора шк. 4 Бонда-
ренко Степана Ив. (70 лет) недавно умер, а вчера умер директор шк. 9 Мед-
ведев, в общем смертность большая. Ну вот коротко обо всем. Друзья Одес-
ские мои пишут регулярно, теперь они в Ялте. Поздравляю Вас и всех в
семье с наступившим 1971 г.! и желаю всего самого наилучшего в жизни, а
главное здоровья. Пишите почаще, мне приятны Ваши письма.
Имя, слава, Бог, Нирвана
22.1.71. Читаю книгу пророка Даниила (на которую комментарии у Нью-
тона).
«И даровал Бог четырем сим отрокам знание и разумение всякой книги и
мудрости, а Даниилу еще даровал разуметь и всякие видения и сны» (1, 17).
197
И вспомнил я, что, по индусской мудрости, жизнь имеет три состояния:
бодрствование, сон со сновидениями, сон без сновидений. Дневная жизнь, труд
и наука — рационализм и рассудок трезвый. Сумерки (вечерние и рассвет) —
самые сны тогда, видения от смены дня и ночи крыльями — облаками налета-
ют, импульсами энергетическими. Это — поэты, пророки, интуиция, ирраци-
онализм.
Ночь, сон без сновидений, Ничто, неразличение — самое глубокое каса-
ние истинного бытия, Центра, покой. Так бытийствуют мудрецы — у оси и в
дао. Ибо в центре — полный покой. Меж центром и периферией, в этой тол-
ще — сумерки, все усиливающееся движение, сны со сновидениями. На пери-
ферии же — день, шум самое стремительное движение бодрствованной днев-
ной деятельности на внешнем свету.
Вот мне недоступна ночная работа и ночные мысли, а в них — неведомый
мне оборот колеса бытия, иная метафизика, иные звезды.
И сны забываю. Вот помню: поразило меня, что я на концерте Рихтера, он
играет, а потом я на приеме у него в зубном кабинете, и он в халате, зубной
врач, сейчас будет мне зубы лечить...
Листая Библию, наткнулся в книге Премудрости Иисуса, сына Сирахова:
«Заботься об имени, ибо оно пребудет с тобой далее, нежели многие тысячи
золота:
Дням доброй жизни есть число, но доброе имя пребывает вовек» (41, 15—16).
Ну да: вот нет ни одежд, ни дома, а имя со мной. Но вот и тела нет, и меня
нет, а имя все есть: человека переживает его имя. Мы, выходит, на имя рабо-
таем, жизнь приложена к имени. Репутация — это жизнь имени во мнении —
при жизни человека имеет смысл. Потом же остается слава (добрая, дурная...).
Чрез имя выходим в Логос, в духовное его бытие, на его уровень. Ибо и
Творение есть по сути раздача имен уже рожденным материей вещам и суще-
ствам. Создавая себе жизнью имя, тоже соучаствуем в Слове, во вселеннском
языке, в мировой лингвистике. Потому на этом пути видим шанс преодолеть
смерть, так как имя имеет способность продлеваться за жизнь. И уже тем, что
отрезок имени заходит за отрезок жизни, кажется, что вообще чрез славу
смерть преодолима. И потому стремление к сылаве — мощный импульс, век-
тор жизни людям многим дающий.
Но слава — людска и пока люди, И соседствует с тщетой, есть тще-сла-
вие. Потому мудрец в буддизме, озаренный, преодолевает ступень nama-rupa
«имя-форма» — и сбрасывает имя свое. Потому при уходе в монашество об-
ряд скидывания мирского имени, как одежд (тоже прехождение стадии «нама-
рупа») — и принимают имя безличное, вдеваясь в Иону, Гавриила, Бонифа-
ция, Филарета и т. д. — это имя собой неся, как на носилках паланкин.
Имя и имение. Name и nehmen — та же однокоренность. И «имеет» — вспо-
могательный глагол будущего = имеющего быть, статься.
И у Шекспира имя крадут — как имущество: так, Яго рассуждает, что от-
нявший у меня доброе имя, сам себе ничего не приобретает, у меня же отнял все.
Это метафизическая, значит, операция — клевета (недаром только она,
наряду с местью, из злых страстей ложится на музыку: есть арии мщения —
донна Эльвира в «Дон Жуане» Моцарта — и ария клеветы — Дон Базилио в
«Севильском цирюльнике» Россини).
198
Итак, вор вещи приобретает себе плюс; вор имени, сделав мне вычет, ми-
нус, сам плюса не обретает, но при нуле. Но и меня к нулю приводит, и оба
мы при небытии сходимся. Так что тот, кто бесчестит, трансцендентную тягу
Нуля, его вожделение к людям: их к ничтожеству свести, к состоянию нище-
го = возвести из человеческого в божеский сан — выражает и есть проводник
воли Нуля.
И тогда, отказавшись от имени среди людей, репутации в обществе, от
славы в истории, в памяти потомства, — можем начать жить прямо в истине,
по существу, бытийствовать — выходим на передний край и уровень чисто-
го бытия-небытия. Все имена сливаются в Центре, как радиусы. Все личнос-
ти — в Лике, все человечности — в Боге. Понятно, почему образ существо-
вания святых и ангелов таков: глядятся в Лик Бога, в Славу Бога и славят и
радуются: «свят, свят, свят!» — такое, однородное, скучное (по людству-то)
существование!.. Ибо — при Центре, в точках вливания точек в Центр — т. е.
при пределах. Они отличаются от Бога на бесконечно малую величину.
Но как радиусы сливаются в Центре, так и капли — в Океане. Так что
Центр оказывается тут же не точкой, но всем, Целым, вселенной. И Бог есть
и Центр, и Целое.
Ибо Центр как точка — есть то игольное ушко в Царствие Небесное. Нам
видится атомарным, и путь в Бога — как точка и узкие врата (так в болгар-
ских монастырях, в Рильском, монахи пробовали себя на чистоту: кто проле-
зет в узкую расщелину между скалами, — тот безгрешен, угоден).
Но эта точка есть лишь центр нашего свода и фокус устремлений. Попав-
ший же в нее, сквозь нее выходит в Океан Божества на следующий уровень
бытия. Так что Бог — многоуровнев, и Мейстер Экхарт чуял, что в Божестве
не надобен, отмирает и сам Бог. Это нам, пока мы внизу, и человеку нужно
ориентироваться на Центр в своде или в Целом — эту точку мы называем:
«Бог». Пройдя же сквозь нее, и Бога, как ветхого Адама, — скидываем одеж-
ды этих идей и целей, как относительных и сыгравших свою роль.
Узкий твой бокал и вьюга
За глухим стеклом окна —
Жизни только половина.
А за вьюгой солнцем юга
Опаленная страна.
(Блок)
Аналогичная структура в видении поэта:
«Узкий» (бокал, стан, рука, запястье) = центр, врата, фокус, а за сим —
«страна», простор, безбрежье, иное измерение бытия.
Метафизика питания
Почему Даниил попросил начальника евнухов, чтоб он не приносил им,
четырем отрокам, пищу со стола царя, чем тот их почтил («И назначил им
царь ежедневную пищу с царского стола и вино, которое сам пил» — 1,5), а
199
давал бы им овощи и воду? «По истечении же десяти дней лица их оказались
красивее и телом они были полнее всех тех отроков, которые питались царс-
кими яствами» (1, 15). И в деле всякого разумения они мудрее были.
Мясо и вино в отношении к растениям и воде есть усиленное вещество
земли и жидкость. Они и по цвету недаром темнее — красны: в них огонь,
раджас — страсть, пыл, что нужен на -ургию и выстраивание кесарева мира.
В них больше веса и грузности, плотности материи центра земли: оттягива-
ют, значит, от Центра Целого, от притяжения игольного ушка, куда, напро-
тив, легче слабому, чем сильному. Культ силы — кесарев; культ слабости —
бытийствен: недаром так он почтен в дао на Востоке и в недеянии, «ахимсе».
Питаясь водой и растениями — протоплазмой бытия, прямо из Океана транс-
цедентного черпают, где простое и не усиленное, естественно-мерное. Потому
и постигают «такость» всего: все вещи, как они есть по сути и истине, а не по
нашим видениям и иллюзиям, что возникают от допинга мяса (бурление крови)
и винных испарений: от усиленной пищи и питья нарастает «майя».
Земля — кастрюля. Мир (современный) — изолятор (от стихий)
23.1.71. О, Господи! Вот я уже и вошел в радость! В веселие духовное! Ни
мысли какой особенной не имею сказать, и связь со вчерашним ее течением
брошена, — а вот, обложась слева Библией, справа Новым заветом по-гре-
чески, на стуле Ньютон, в окно воздух, читаю ап. Павла «К коринфянам» и
заглядываю в душу себе и думаю о времени, мире и поколении — все разом, —
и набежала волна полноты Божией и захлестнула сердце и исторгла из уст
вот этот выдох радости. Благословенно все!..
А о нас, нынешних, подумать стоит. Вчера главный просвещенный бес,
красивый лукавый, — директор наш Сучков (Сукин сын, а чем-то мне нра-
вится, как и другой, уж совсем метафизический Князь Тьмы — Эльсберг, с
глазами черными, налитыми, и желтухой болел; желтый цвет более всего у
Достоевского есть цвет мира сего, мучащего душу: и в каморке Раскольни-
кова — желтый цвет) докладывал о современном мире и идеологической борь-
бе в нем.
Значит, благополучие материальное — полное. Залила материя все поры
меж людьми и глазурью над головами, потолком разлилась: она — потолок
желаний и предел: холодильник и машину какой марки иметь. И оттеснены
духовные желания.
Вывод первый: дух из наготы родится, из нищеты, когда зазоры есть меж-
ду людьми, их телами, не сплошь он покрыт: комбинация, костюм, пальто,
машина, улица в небоскребах или туннель метро, лифт, контора, ресторан,
бар, будуар — вот из помещения в помещение перекатывается человек в гер-
метизации от духа, в сплошняке материи и ее форм.
К духу чтоб выйти (уж и не выйти, а пробиваться надо!), — надо выско-
чить из социума — на природу, на простор и там засесть, неподвижно, засо-
зерцать, задуматься. Однако и от нее можно иметь гедонико-материальные
200
чувственные наслаждения: солнце, загар, море, воздух чистый — и тоже в
матери(и) оставаться.
Нет, к духу надо выходить прямо, без посредства, ибо он при нас, надо
только чтоб вслушаться — и забьет родник в душе: душа = природа духа,
психея = лоно, где он родится.
Итак, будучи сперт в людстве и тесним материей, навязывающей себя
рекламой, спросом и предложением и моей похотью глаз и желаниями и целя-
ми, от этой похоти зависящими, — только шоком, ударом, несчастьем, бед-
ствием, может быть человек потрясен и пробужден, — и забьет источник духа
из камня души современной. Так что несчастье — жезл Моисеев в пустыне
современного бездуховного — материального человечества. Особенно после
страхов войны прошедшей заливают себя благополучием, уютом, сытостью,
похотью, и живут в желе и в мире, как в бланманже, купаются, раны залечи-
вают, душу притупляя.
А действительно, сколь причастна к метафизике была война и лагери смер-
ти, и чума коричневая — армия Сатаны: сколь духу пробудила!
А гуманность мирного времени — жировая пленка, сальность гуманизма,
свиноподобие «человеческого, слишком человеческого»!
Это я все размышляю над «новыми левыми», о чем, как самом скандаль-
ном и опасном в нынешнем мире, вчера Сукин сын докладывал Институту.
Они считают, что в нынешнем мире все государства и общества одним
мирром мазаны: нет различия меж бывшими буржуазными и социалистичес-
кими.
Ну да: социализм = социум как Абсолют. Значит ради него надо сверг-
нуть Отца-Бога (сделано: атеизм, материализм), убить мать-природу — и это
сделано: преобразование природы на благо человеку, индустриализация и зем-
леделия. Было оно еще частно, лично индивидуальным сидениям = селом, фер-
мой — и отношением, любовью к земле, как травинка: прямо из почвы, одна
ко всему земному шару отношение имеет, — так и социализм мелких земле-
дельцев Прудона еще сохранение лично-индивидуального брака человека с
землей предполагал — и так его крепость, самостоятельность и чувство соб-
ственного достоинства, ибо каждый — как Антей — травинка: прямо от ма-
терии Земли силу получал.
Но теперь согнаны в города, на асфальт (отделил от почвы и травы:
обувь — от босоногости); крыши и шапки — отделили от неба. И зажили в
пространстве городов (= ограда от Матери-природы и Отца — воз-Духа) —
в своем детском мире, младшенькие, сами по себе играться, без отношения
себя к традиции и без желания рожать = быть отцами и матерями, а лишь бы
свое прожить, наслаждаться и потреблять.
Социализм, т. е. чистый социум, не может быть иным, чем обществом по-
требления, свержением и -гонии, и -ургии. Ибо раз нет ничего сверх человека,
а он — умрет все равно, то незачем и рожать (на муку, на бессмыслицу), а уж
донаслаждаемся свое — и кончим мир: после нас хоть потоп (ну да — косми-
ческие воды Варуны — Урана, мирового Океана опять да зальют все)! И сей-
201
час в мире — эсхатологическое мироощущение последних времен: то ли атом-
ной бомбой взорвемся, то ли демографическим взрывом («грядущие гунны» —
желтая и черные расы), то ли истощим природу, то ли марсиане иль кто из
обитателей космоса высадятся и нас уничтожат...
Человечество, начав жить в самонаслаждении, утратило чувство цели и
назначения: что им создаются ценности не для потребления, а что оно — для
творчества и вклада в бытие вселенной, как это в принципе Богочеловече-
ства.
Отрезав же Бога (и мать-природу и ее принцип -гонии, деторождение), от-
резали и творчество, оставили лишь потребление, а отсюда — вялость, бес-
силие, импотенция. Ибо перекрыли жгутом вертикали = источники силы сни-
зу, от Земли, и сверху, от Неба — Духа, и перестали сквозь Человека перека-
тываться психо-лого-космические струи, волны и силы.
Итак, человечество построило себе изолятор, душегубку — ив этой каст-
рюле теперь тушится, вываривается в геенне огненной индустрии и в царстве
Камы — наслаждения. И все это при электричестве, искусственном освеще-
нии — без подачи Святого Духа (= естественного света и чистого воздуха).
Да, Земля ныне — кастрюля, а не диск (как веровали древние: диск еще
открыт воздуху и пространству, мала в нем толща материи) и не шар-гло-
бус, как мнили духовно-ученые эллины и рене-ссанцы, засранцы... У, мошен-
ники — бедняги: не знали, что своим гуманизмом загоняют человека из при-
роды и от неба вселенной — в «человеческое, слишком человеческое» замы-
кают, в его тело — социум-город; а Землю-глобус-шар — в цилиндр, каст-
рюлю, так что уж воздух в Японии продают, как газированную воду, — по-
дышать кислородом из баллона. Вот он, отрыв от стихий: сначала воду стали
продавать, потом (теперь) уж и воздух. А отчего? С чего началось? — С огня,
конечно. Его украли с Неба = от природы оторвали и присвоили стихию огня.
Потом с нею пошли на штурм земли: огнем и мечем ее повоевали, везде гра-
ницы поставили, начали огораживания, сгонять людей, стирать с лица земли
в кастрюли-замки городов, стали продавать ее (частная иль государственная
собственность на землю). Итак: сначала отчуждение огня от природы, потом
стали отчуждать землю, затем продавать воду — и вот уже до воздуха дош-
ло — до последней из четырех стихий (а они соответствуют четырем зверям
пророчества Даниила и Иоанна — в Апокалипсисе).
Значит, исполняются сроки, и неслучайно у человечества ныне эсхатоло-
гическое умонастроение.
Вон и жена моя, Светлая: зачем рожать? Скоро время придет, когда это
будет рассматриваться как противообщественный поступок!
Вот! Социум (Кесарево царство) против -гонии, т. е. против закона приро-
ды, а, значит, и против матери(и).
Во: в ходе материализма зашли так далеко, что не только против Бога-
отца в атеизме, но и против матери(и) выступили: женщины в сексуальной
революции, отказавшись рожать детей и желая получить свой оргазм — свою
долю в наслаждениях... И получат, и мы с ними — День гнева (ибо orge —
гнев, по-гречески, и оргия — предбанник Дня гнева).
202
Ну да: против Бога-Духа человечество выступало в атеизме, опершись
на помощь матери природы, на материализм. Но — это закон: они ведь пар-
ны — Отец и Мать, Муж и Жена, — и как только Бог умер! — отпала надоб-
ность и в Матери(и) и в материализме. И вот природа, материя выступает
как кошмарная вязкость, липкость, тесто, наползающее со всех сторон («Бы-
тие и Ничто» Сартра), — и человек тянется к Ничто: оно еще ныне оплот —
великая Пустота, как в Китае и Индии. И недаром Сартр почуял метафизику
Мао — китайцев, и «Черный Орфей» написал, теорию негритюда, и ныне воз-
главляет новых левых — европейский маоизм и метафизический бунт. Зна-
чит, кончается царство Двоицы в мире и люди выходят в Центр, к Единому.
Исчерпывает себя процесс, заданный энергетическим импульсом первичного
самораскола Целого, в итоге чего явилась бинарность, двойственность, цар-
ство Двоицы, Мужского и Женского и т. д.
И по облику и типу современные мужчины и женщины смыкаются до не-
различимости (кроме рудимента половых органов, и то уже деформируются
в ходе сексуальных извращений).
И Бога-Отца-Духа нет как ориентира, и Матери-Природы не видно под
дорогами туризма: туризм — движение, а природа для соития требует сиднем
сидеть, медитации.
Это и Толстой в «Крейцеровой сонате» метафизически провидел: если люди
перестанут рожать, то есть откажутся от возложения надежд на исправление
рода людского в следующем поколении детей, — значит, все на себя примут,
всю цель человечества, и она тут же и исполнится. Т. е. опять установится
Целое.
Ну да: предельная множественность людских существ-атомов и их слипание
клеем потребления есть вязкость материальная между людьми, на их уровне: т. е.
материя уже не под людьми (мать-земля), а между людьми и над их головами
сплошняком протяжение имеет, — так что уже из двух атрибутов субстанции,
по Декарту: мышление и протяжение, — протяжение заполоняет все, залило вся-
кое cogito, ему негде поместиться, ибо нет уже индивида (т. е. неделимого), опо-
ры дискретности, а есть сплошная тягучая непрерывность, залившая все пусто-
ты и изгоняющая дух из последних пор — полостей и пустот.
Космос «новых левых»
Потому правы Сартр и Камю: задача человека — сохранять Neant, пус-
тоту — свободу, творить Ничто, последний зазор, не дать морю материи сом-
кнуться над головой человека — и тогда совершенная смерть духу (ибо
«море» — однокоренно со «смерть», как и «смерть» с «матерь»), но пребы-
вать в чистом бунте, revolte. Это последняя граница духа: свобода Я, мысли
личной, пусть нелогичной, абсурдной, недоказуемой, глупой, неоправдан-
ной, — а просто чистое право — поле чтоб возможной самовозникнуть мыс-
ли сохранилось, было.
203
И вот последняя и главная забота ныне цели человечества: поры и зазоры,
сохранить (умножить) дискретность — пустоты меж веществом и клеем ма-
териальных потребностей и их удовлетворения, — чтоб несытость была, ду-
ховная жажда.
И это уже ничем не организуешь сверху — никакой партией, программой:
все это, как растекающееся сверху и сбоку, — тоже клей, сплачивающий
людей и образующий из них новую непрерывность, новый вид теста, новую
булку чтоб в социуме испечь — дулю отлить, акулу (империализма): чтоб
просто «булка» — «дуля» — «акула» друг друга абсурдно тянули, репка за
дедку...
И значит — спонтанный взрыв в точке, в человеке неожиданный бунт, акт,
разрывающий непрерывность и тесто социума: поджогом, скандалом (ср. у
Достоевского), надрывом, припадком... Над-рыв = раз-рыв; при-падок — при-
падание = выталкивание грехопадения; ибо падание = своевольно, падение —
свободное, по Галлилею: о, хитро и точно его назвал! Оно — свободное, в
смысле «беспрепятственное»: воз-дух-Дух-Бог ему не попрепятствовал со-
вершиться, как это и было в случае с Адамом и Евой. Так что грехопадение
их было свободным падением, но не актом свободы воли, ибо воли-то их тут
еще не было, не сформировалась она: на то история человечества нужна. А
вот в XIX—XX вв: Кант-Фихте-Шопенгауэр-Ницше и т. д. — мы узнали о
воле, самосознание ее.
Итак, вместо социальной революции масс — спонтанный, самочинный
мятеж индивида — вот надежа Духа и самое метафизическое дело и энерге-
тика. Ибо мятеж есть смятение — сметание, мятель — и отталкивание нака-
тывающегося цунами материального потребления. А бунт — есть буча, ко-
ловращение — и тоже смущение.
Жалко, конечно, все это и ничтожно.
Но и вот именно: к Ничто зато причастно и его, более метафизическое
(нежели бытие, полнота бытия, множество, изобилие бытия, сила), утвержда-
ет в мире: слабость. А слабое, жалкое, писк — и есть малое, как семя, как
зародыш, тогда как материя и сила — велика Федора. Это то слабое, что в
китайском дао смеется над силой и ею управляет.
Но тут еще вопрос.
Если дело подошло к тому, что человечество оторвалось от Неба и Земли,
выпало из и отменило Двоицу и стало сходиться в точку — Центр, в самодо-
статочность, когда оно не для, а само, т. е. принцип Целого стало выражать, —
разве не более ли это глубинное и метафизическое, трансцендентное умонас-
троение, состояние психокосмологоса, нежели то и те, которые нам ведомы
как бывшие в мире на этапе Двоицы, когда были идеально настроенные мо-
нахи, и Фальстафы — пантагрюэлисты, духовидцы и атеисты — разве не
более плоские они?
И то, что человек без подпорки Бога и идеи остался, — разве не на боль-
шее сосредоточение к Центру его это побуждает, а не оттягиваться в притя-
жении то ли к Небу, то ли к природе — дионисийству или еще к идее социаль-
204
ной революции — в Человека и Сверхчеловека веровать, в гуманизм? Все это
ведь бирюльки для самоуспокоения и для иллюзии, чтоб сладко усыпленным
в неге просуществовать. Эти идеи — душевный комфорт создают, как обще-
ство потребления — комфорт материальный, — и тем глотку духа (уж не знаю
теперь, как и назвать, ибо «Дух» и «идея» теперь дискредитированы как ипо-
стаси Целого) забивают кляпом, свободный поиск на свой страх, риск и от-
ветственность жгутом перекрывая.
Вот и я в своем духовенстве, предаваясь умозрениям и пестуя видение
Духовного Китежа, Града Божия, будто я его служитель и посланник, — раз-
ве не уютно устроился среди несчастных травимых и друг друга травящих
людей, давя в сутолоке соседства, то бишь, со-стояния в толкучке метро?
«Метро» ведь тоже от meter — и в туннелях метро люди по фаллопиевым
трубам Великой Материи переносятся. Метрополитэн — метрополия — ма-
терь-полис, матерь-политика, государство матери(и).
И потому восстали против «космополитов» на Руси, в бабьем царстве: кос-
мос — мужеск, и космо-полит = гражданин мира, а не сын матери-родины, и по-
тому эпитет к нему — «без-родный» = не -гонийный. И кампания против космо-
политов совершилась в 1949 г., зимой, одновременно с торжественным открыти-
ем Кольцевой линии метрополитэна, т. е. когда уже совершенной стала матка:
форму Уроборо, кольца-круга, образ Целого на себя самозванно приняла.
Так что безнадежность, состояние отрыва пуповин-связей — религий как
с небом (Отцом-Духом), так и с Землей (природой, пантеизм и т. д.) — не есть
ли причащение к Центру, сердцу? Ведь неважны уже высь и глубина, дух
высокий и тяга земли, любовь как смерть — нет этих эстетизаций для само-
опоры и ориентира в существовании.
Остается просто существование, суть. Не в Центре ли это?
Но суть = с-у-ть. «У» же, чередуясь с «ы» (будет — был, наука — обы-
чай), есть корень бытия (у-ы, бу-бы, бвы, Бхагаван, Бог). Так что «с-у» —
есть «co-бытие», т. е. опять с чем-то, т. е. Двоица, а не Центр и самодоста-
точность.
Итак «космическая роль левого движения» — на эту тему думает сейчас
Валерий Скурлатов, сверхчеловек и потенциальный вождь: хочет крови пус-
тить и силой насилия спровоцировать людей на возрождение духовной силы и
стойкости и творчества, — бес такой, угодный Богу и Духу, ибо «где умно-
жается грех — там преизбыточествует и благодать»; и в Освенциме и на Ко-
лыме люди были духовнее, прекраснее, метафизичнее, нежели в сытом обще-
стве потребления ныне в мирном времени, при благоденствии гуманизма.
Больше тогда понимали насчет истинно и первично ценного (читай Шала-
мова — метафизичны писания последнего: анализ быта-бытия стихий в лаге-
ре и первичных сутей дают. И я-то, собственно, напал осенью 64 г. на след —
жилу идеи «философия бытия как быта», начав толковать «Один день Ивана
Денисовича» как путешествие на тот свет — см. рукописи того года).
Именуют они себя по-женски, матерински — «левыми», потому что сверху,
где сила, — право, закон, государство и на страже правды и справедливости
— логика и рассудок. Потому левые — иррациональны, стихийный бунт, ан-
205
архия = противовластие = не-властие (— не-насилие, ибо власть — насилие:
так сходятся Бакунин и Толстой иль Ганди).
Но по сути они целят в Центр и сердце социума современного. Ибо «ле-
вые» они лишь постольку, поскольку власть везде и всюду «правая», прямая.
Недром Троцкий — их предтеча — был центрист в партии русских соц.-
демов. А по имени он — от trotz — нем. «вопреки», т. е. чистая идея бунта,
I’homme revolte сопротивления, стояние вопреки несмотря ни на что (ни на
какую субстанцию, идею, движение, вращение и т. д.), — т. е. чистая ось, ко-
торая всегда самостна и неподвижна и свой принцип вопреки движению, про-
тив течения, в противовес вращению — блюдет, к этому призвана. Поэтому
Троцкий, вроде западник, сошелся с Мао — принципом Дао. Ибо и по Лао-
цзы, дао и слабое есть ось и центр — они-то и колесу существования дают
возможность вертеться.
Итак, спонтанность, самоволие создать собой центр в любой точке мира:
там, где я стою, там центр вселенной и организовать — создать могу.
(Как еще мать мне рассказывала, что мой дядя Исаак, когда они с мате-
рью были дети, подростки, ей говорил: Вселенная так бесконечна, что каждая
точка в ней может считаться ее Центром. Это одно из метафизических впе-
чатлений, запавших в меня с детства и формировавших далее мой дух).
Вот и я такого спонтанного жанра писание и мышление создаю: духовен-
ствую себе наугад, в пространство прямо, не обинуясь и не ориентируясь ни
на что, ни на какую возможность (печати, издания, что это когда-либо дойдет
до людей — зачем? — опять по горизонтали социума, ее крепя?) иль невоз-
можность (из-за незнания — вот наук естественных и т. д.).
Моя духовная работа и писание — тоже некий эпицентр в пространстве и
мире Духа, для Китежа пробившийся в самоволке новый родник.
Ну, что «для Китежа» — это опять по инерции ценностного мышления я
прикрепил себя к Небу и верху. Ни для чего: просто чтоб выжить и проды-
шать в этом мире.
Бетховен и Моцарт
Ну вот с утра — радость, а теперь слезы брызнули: это по радио Бетхове-
на вариацию на русские темы: Камаринскую, и из квартетов... Не могу от
умиления — весь лопаюсь, растворяюсь, когда такое прекрасное, и особенно
независимое братство народов в духе, поверх границ — и всемощие культу-
ры, музыки, — внимаю.
Вот, в одиночестве, без среды, без людей и горизонтального сообщения
духом и душой с ними, нынешними, живущими, — усиливается вертикальное
ощущение творцов культуры всех времен — как живых душ рядом, соседей,
и вступаешь в беседу с ними прямее и ответнее, нежели с К. иль с Б. — с ними
это невозможно. Как раз об этом с Мильдоном на днях говорили: и он в одино-
честве это испытывает: признался, как прошибло его слезами над «Уединен-
ным» Розанова.
206
А с этим Квазимодо, уродом затравленным, Бетховеном, — уж кто толь-
ко из людей, духов, умов и творцов не чуял, как артерии из его сердца по
струнам и жилам и волнам звуков прямо тебе в кровообращение переливают-
ся! Он, конечно, музыкальное сердце человечества, Центр, тогда как Бах =
выси и глубины и т. д., Моцарт = Красота, Совершенство, Гармония Целого.
Но этот — совершенный 1’homme revolte, мятежник, полость духа из сердца
своего, человеческого, раздувающий и блюдущий тем Целое: «Человек, по-
моги себе сам!» — его лозунг. И «Людвиг» он — от «люди». А Моцарт: «вол-
чий ход» (Wolf-gang) — Вольф-ганг «Боголюб» (Амадей — Ama-deus: amo —
люблю; deus — бог), — т. е. Двоица заявлена в его имени: животное и Бог —
и это как раз полюсы, меж которыми Человек; и движение (ход), и любовь —
покой, мир. Он же — Mo-zart = mein zart = «мой нежный», — т. е. дитя. Так
что в нем Троичность Семьи: Мать-живот-гония, Отец-Бог, и ребенок (сам он
Wunder-kind недаром был). А Бетховен неказист, мужиковат, не сладкий ре-
бенок, — и лишь к зрелости достиг человека — и перерастать стал в Льва-
царя (львиная грива и мятежный взгляд, воля несгибаемого: «князей и царей
много — Бетховен один!» — заявил он Гете, не поклонясь князю). Ну да: уни-
кальность человека (а не Человека) всякого, в принципе — он заявил и утвер-
дил: только человек есть источник творчества. Остальное: либо -гония мате-
рии) природы, либо -ургия Отца, Творца, Провидение и Промысел — про-
мышленность.
Творчество, -ургия и -гония
Ну да: О! Важный ход в моей системе: расслоение -ургии и выделение твор-
чества.
Ну да: -ургия безлична, всемирно-исторична: труд, работа, преобразова-
ние природы — ибо над нею, материей, главный труд и дело -ургии: опредме-
чивание ее, обмывание, осушивание. -Ургия — инерция Творения, первого кре-
ационистского акта, толчка, заданного Богом-Творцом; и человек далее в
поте лица ее инерцию исполняет, переносит, в труде-работе. Творчество ж
есть самочинность: свой чин = строй-ряд-порядок в космос внесение, от себя
при-чина, т. е. causa sui—то, что атрибут Бога.
Творчество есть импульс — приложение силы к телу, склонному двигать-
ся по инерции труда-работы и хода истории равномерно и прямолинейно. Его
результат — изменение скорости и направления.
И если -ургия парна -гонии, то творчество есть их синтез, их дитя, как и
человек — дитя Бога и Природы: творец как бы непроизвольно рождает свое
сочинение, как природа, естественно (как паук не может не ткать нить свою,
так и я): творчество — на правах физиологического отправления организма:
поэт не может не петь, как и птица, жаворонок в небе — не радоваться, не
веселиться. И в то же время в творчестве — воля и смысл, сознание и рассу-
док, форма, организация, структура, план, техника, мастерство — т. е. мо-
менты из принципа -ургии.
207
И творчество не на материю, ее обработку обращено, в отличие от -ур-
гии. Если художник работает — то с материей, ею: вещество здесь развеще-
ствляется, плоть прозрачнеет, материя становится «сим-вол», т. е. со-волие,
со-вет, со-ведание. Материал здесь посредник, как и дух-разум тут сообщ-
ник, подмастерье, как у играющего на органе тот, кто нажимает на педали и
включает регистры.
Сфера и мир творчества — централен, меж высями духа и глубинами
материи-рождения. Это излучатель чистых энергий-воль-«я»-личностей-об-
разцов-идей генератор, отправляя их из себя во вселенную, наугад: будь,
что будет! Пропадать — так с музыкой! Ведь все равно помирать. Так хоть
повеселиться, пожить вдоволь, нашебутить, поозорничать! «Пропадать так
с музыкой!» — именно: от перспективы смерти творчество, музыка и ро-
дится.
-Ургия же бесконечна (ибо от Бога-Творца), уровень дурной бесконеч-
ности. Здесь монотонное скучное бессмертие преемственности трудов. Как
скучно не умирать ангелам... и завидуют праздничной смертности и энер-
гетической конечности человека, благодаря чему его жизнь есть взрыв во
вселенной.
Творчество ж есть акт добывания вечности смертным и конечным суще-
ством: это как высекание огня, искры Божьей кресалом. И потому имеет пря-
мое отношение к энергетике Целого, к арсеналу сил бытия, туда вклад. Тогда
как формы и произведения творчества (статуи, картины, книги) могут разру-
шиться, поскольку — в веществе, с материей связаны,-сам же силовой им-
пульс творчества — отлагается, не пропадает, есть от человека прибавление
к бытию и сохраняется Целым.
Дело мое обращено назад
Но если сейчас кончается эон Двоицы и человечество подведено истори-
ей к Центру, Целому и свершению, — зачем же новое, опять творчество,
пробуждение Духа — опять односторонности какой-то? К чему толкаешь?
Чего хочешь?
И верно: не знаю.
И дело свое чую обращенным не вперед, а назад, как оглядка на прошед-
шую жизнь человечества и историю цивилизации, духа и культуры — и как
свод и синтез, последняя беседа с ее духами.
Но так ведь и все философы (Гегель, Аристотель) — сводили, а не про-
возвествовали, как пророки религий.
Но синтез этот должен состояться — хоть бы впереди ничего не было. А
если и будет, все равно усилие на свод хорошо будет тем, что создаст некий
придел в храме, а он пусть себе разрастается дальше. А если нет, то, по
архитектуре, замысленной промыслом на культуру в начале творения ее
здания, — по симметрии некоей и придел, мною выстраиваемый, должен где-
то под конец явиться...
208
Эх, сволочь! Все никак не отдерешься от тяги к пуповине: «предназна-
ченность», «надежда», «упование» и т. д. — все этим ласкаешься и убаюки-
ваешься.
Нет, стой бессвязно и в пустоте без соотнесения работай. Вот оттуда (из
культуры духовной и традиции, тяготения и привязи) — самые сильные и опас-
ные враги спонтанности. Их рви. И не чикайся.
Вот это Мильдон понимает. Потому так с опаской оберегается чтения,
окультуривания-образования, лекций Аверинцева... на них не ходит, избега-
ет соблазна, что этот тонкий дух разливает...
И что же ты, защитник спонтанности, так переживаешь от того, что твое-
го сына втискивают в establishment (школы, воспитания), а он никак туда не
встраивается, выламывается: озорничает, лжет, плохо учится и т. д.? Ведь
истеблишмент-то отвратителен, губителен для души живой и для живой жиз-
ни. Ну и пусть в блатные выйдет, без социально-кесаревых добродетелей, без
рабства у рассудка и науки, как ты еще...
Письмо Мильдона
Гена! Захотелось написать Вам.
От того, что на моих глазах идут хлопоты женщин подле дочери; от того,
что нахожу эти хлопоты ненужными, ярюсь, кричу — вдруг от всего этого
кишения крепкой и неподатливой на мои крики жизни двух баб вокруг
третьей, водоподатливой, которую куда налей, ту и форму примет, — вдруг
от всего этого овладели мысли о смерти. И стал глядеться в эти мысли.
Вспомнил, как в детстве лежал в кроватке с веревочным плетением, нани-
занным на железный прут с облезшей эмалью и так завладел страх смер-
ти, что вскрикнул и побежал включать свет. Потом эти мысли надолго за-
былись в юношеском и первомужском сновании, петушином самолюбии,
вожделениях, лжеумии. Еще недавно вдруг снова испугался смерти — ме-
сяца полтора тому, наверное. А вот сейчас, глядя на дочь и весь бабий
entourage и мою жизнь зацепляющий, так равнодушно поглядел на смерть,
на самого себя, и счастливо подумалось: как хорошо чувствовать себя про-
стой тварью, скотинкой божьей, а не человеком: как хорошо позабыть все
правила, а жить вроде лягушки или козы, что ли, с репейником в шерсти,
худой бороденкой, чтоб мальчишки за бока тискали и швырялись старым
валенком в башку.
Вам это чувство знакомо, должно быть.
Но вот другая мысль за этими пришла, убивавшая меня. Пиша Вам, поду-
мал (еще вот что: если бы и дочь моя умерла вдруг, но, наверное, не стал бы
горевать, а вроде зверя, лизнул бы да понюхал): а вот умрет Гачев? И вдруг
жалко стало. А? Вспомнились беседы наши, прогулки — и пожалел
До свиданья. Валерий.
Долго думал: посылать письмо или нет? Потом решил послать, противно
скрытничать да таиться, в психологии вверчиваться, как живу, так и живу. Вро-
де оправдания вышло. Пусть. Писано не для ответа.
209
Рустемов комплекс*
25.1.71. Комплекс «Отец убивает сына и женится на снохе» — полностью
парен Эдипову, где сын убивает отца и женится на матери. В христианстве
Бог-Отец шлет на смерть Сына единородного и получает благодаря ему жену-
деву Марию; она хоть мать Сыну, но и дева, значит, вечная невеста; невеста
и Христа как жениха, Церковь — становится в услужение Богу.
В русской истории сей комплекс сильно выражен: Иван Грозный убивает
сына. Этот сюжет еще и искусством подчеркнут как мифологема — картина
Репина. Кстати, по колымским рассказам Шаламова, копия с нее висела у
Начальника Дальстроя: две картины — шишкинские «Мишки в лесу» и эта.
И очень точно: Медведь — природный тотем России; Кесарь, убивающий
сына, — социально-историческая организующая структура. Борис Годунов
(дядя) убивает Дмитрия. Даже и Петр убивает сына Алексея, и Сталин своего
Якова в немецком плену погубил — отказался выменять; и Хрущев сына на
войне «потерял».
Убиение же отца сыном в русской истории (Александр, убивающий Пав-
ла) — явное западничество и в век западной ориентации: тогда и Петр II убит
бабой Екатериной, и на престоле не Отец-Царь, а Царицы, как в Англии: Ели-
заветы, Виктория. А у нас Екатерины I и II, Анна, Елизавета. И народ пошел
бунтовать, вдохновляем идеей воскресить мужскую власть на престоле: Пу-
гачев = царь Петр Федорович. Так что не только социальные причины имело
восстание Пугача, но здесь боролись за национально-метафизическую идею:
России — бабе, матери-сырой земле, нужен именно муж-супруг на престоле:
Царь-Отец, а не нужна еще одна баба, соперница, к тому же немка. Потому и
наслала своего сына — народ против неметчины и бабства и блядства, пре-
вратившего престол в пиздол.
Комплекс «Отец убивает сына» может быть поименован как комплекс
Рустема (иранский богатырь убивает в поединке своего сына Сохраба). Это
индоевропейский сюжет. Он и в русской былине о бое Ильи Муромца с Со-
кольником, и в германской песне о Гильдебранде. На Востоке Отец обяза-
тельно убивает Сына: в Иране, в России. Но уже не случайно неизвестна раз-
вязка боя Хилтибранта с Хадубрантом (не дошел конец песни).
Психокосмологика языка
Как во всем индоевропеизме по ходу движения с Востока на Запад проис-
ходят перебои и преломления в языке (согласные, гласные), так и в духовных
структурах и сюжетах. Когда дошло до Эллады — тут узел и центр превра-
щений и преломлений. Здесь на смену Рустемову комплексу приходит Эди-
пов: сын побеждает отца (начиная с пар: Крон — Уран; Зевс — Крон). Уси-
* Ранее мною он еще назывался «Горациев» из древнеримского сюжета: Горации про-
тив Куриациев. 2.IV.79.
210
ливается индивидуально-активный элемент, а с ним звук «р» — вибрация язы-
ка, который в космосе рта представляет собой индивида, особь, «я». Это —
явление ротацизма, при котором «г» в западно-германских и северно-гер-
манских языках (но не в готском языке) переходит в г...: готск hausjan, слы-
шать, — др. англ, hieran, нем. Ьцгеп; готск laisjan — учить — др. a’laeran, нем.
lehren.*
Готский — самый юго-восточный из германских языков, и в нем еще ве-
тер степей и равнин гуляет в звонком z (з), воет, а не шипит (готы — южнее
Польши, где уже северная сырь, отсыревание и шипение, так что rz — «ж»:
здесь ставшее в ротацизме «р» — опять утопляется в славянской пассивнос-
ти и женскости «ж»), «3» (z) — звук проходной, звук смирения: я — щель бес-
препятственная. «Р» — звук гордыни, труда, истории — заявление «я» в себе.
Явление первого перебоя согласных в германских языках, при котором
усиливается роль глухих звуков: смычных и щелевых, в сравнении с индоев-
ропейскими, более звонкими, — объяснимо усилением к северо-западу роли
силы и мужской активности, -ургии по сравнению с -гонией. А -ургия — то
глухие ударные звуки труда, высушенной земли, умерщвленной, которая уже
глухое трение издает, тогда как -гония = роды природы, влаго-женское нача-
ло, звонкие согласные за нее представительствуют.
«Французский лингвист Антуан Мейе сделал интересную попытку объяс-
нить все три этапа перебоя согласных (переход глухих смычных в глухие
щелевые, звонких смычных в глухие смычные и звонких смычных придыха-
тельных в звонкие смычные) единым принципом, а именно — запаздыванием
артикуляции голосовых связок по сравнению с артикуляцией губ и языка»**.
Но ведь голосовые связки = струны-жилы, животно-женское, грудное, ут-
робное еще; а артикуляция губ и языка — есть их работа на переднем крае,
как инструментов и орудий. И она, -ургия, опережает -гонию: так это и было
в истории стран Западной Европы: индустрия, труд, производство обгоняет
возможности природы, жизни — и оттого кризисы перепроизводства, так как
перед и верх (голова — caput — капитал и рот — язык — парламент) обогна-
ли возможности живой жизни, поработили ее, и она отстало ропщет, не поспе-
вая. Как капитал (голова) взял перед и верх над руками (более низом), так и
губы и язык — верх и перед по сравнению с голосовыми связками, которые
суть низ и глубь — в космосе рта.
Производительности труда здесь положено опережать потребление (в жи-
вот, жизнь), тогда как в Индии, например, наоборот, и оттого там голод и
смирение. В России — баш на баш, ровно, не торопясь, без усилий, хватает, и
всякое опережение производительности труда здесь туго дается.
На Западе — труд и гордыня трудом (Stolz! — рядом с русским Обломо-
вым). Культ силы. И это тоже в языке сказывается, что почуял лингвист из
Польши. Если француз Мейе, чуткий на женское начало, обратил внимание
на его отставание и запаздыванье в германском мире — т. е. и с точки зрения
* Б. Ильиш. История английского языка. Стр. 29.
** Там же, стр. 30.
211
категории времени, а она здесь существеннейша, в труде и истории (в меха-
нике «Ньютон все исследует за равные промежутки времени, с часами — то
западное установление, в Индии и России этой машины не изобретено), — то
поляк Курилович услышал здесь оппозицию силы и слабости:
«По мнению Куриловича, первоначально оппозиции р—b, t—d, k—g были
оппозициями по признаку глухости — звонкости (т. е. исходя из естественно-
природного склада стихий: звонкая звучность есть увлажненная; глухая —
высушенная; значит, здесь водоземля и огнеземля — Г. Г.): фонемы b, d, g имели
дифференциальный признак звонкости, которого фонемы р, t, к были лишены.
Впоследствии, однако, эта оппозиция сменилась оппозицией по признаку
силы — слабости (а это уже из срение из уровня -ургии, Отца, Творца, силы,
динамики, труда — Г. Г.): фонемы р, t, к оказались сильными (т. е. отлича-
лись энергичной артикуляцией) а фонемы b, d, g слабыми (т. е. лишенными
энергичной артикуляции). Это, в свою очередь, повлекло за собой дальней-
шее усиление (уже квадрат силы — Г. Г.) артикуляции сильных р, t, к, в ре-
зультате которого они превратились в щелевые f, th, h»*.
Ну да: р, t, к — звуки не сырой — живой природы, как b, d, g, а уже вы-
сушенной, обогненной в труде, который есть огнеземля. И если в них сказа-
лось вхождение в мир силы в первом измерении, то бывшие уже налицо р, t,
к должны были, раз закон силы и ускорения вошли в мир, подвергнуться
квадрату силы — и превзойтись уже в щелевые глухие, где не только уси-
лие смычки губ, но и мощная струя воздуха их прорывает, шипя и свистя,
как в турбине.
Если первое превращение женско-звонких в глухие смычные — это пер-
вый психологокосмический переворот на пути с Востока на Запад, соот-
ветствующий первому космоургическому акту, по которому Крон-Время
серпом труда -ургии оскопил отца Урана (-ургией подорвал -гонию), то
дальнейшее преображение глухих смычных в щелевые: усиленные-уско-
ренные, — аналогично второму акту, в котором Зевс свергает Крона и
малые по величине боги Олимпа, «Давиды», силой и умом и быстротой —
побивают титанов («голиафов»), образуя воздух и пространство (отныне
есть, где свистеть, проносясь, и от-носиться) в мире, дискретность — там,
где была аморфно-сырая протяженность (titainoo — простираю). И неда-
ром f — звук стихии огня Прометеева: у греков еще «П»: руг — а у гер-
манцев уже «ф»: fire, Feuer, feu. «Ф» — фрикативный, трущийся, добыва-
ние огня трением. И трение также основная сила, которая движет механи-
ческими машинами в индустрии западно-европейской (автомобиль тянет-
ся трением дороги).
Огонь же не трудовой, не Прометеев, а стихийный, просто природный,
имеет другую звучность: Агни, «огонь», ignis. Здесь не трение, а «гнь» — ген —
гония, воспламенение Эросом, страстью, прилив ее волны. Это — огневода,
а не огнеземля, как в Feuer.
* Там же, стр. 31
212
Германская вертикаль и романское рондо в архитектуре
и истории Англии
Английский язык есть Целое, андрогинен, мужедева: в нем уравновешены
германская = мужская, -ургийная, и французская, романская, женская, -го-
нийная струи. Ибо если древнеанглийский период — германский, то средне-
английский — французское влияние; новоанглийский же — итоговый, и в нем
синтез обоих начал.
Германское начало принесло самость, активность индивида, я, Selbst,
selfmade-ness. Романское начало (норманское завоевание) привнесло туда со-
циальное рондо, организацию Кесарева мира, Корону — государство, ибо
англо-саксы жили вертикально, стоймя, дискретно, каждый дом иль город сам
по себе существуя, что и в архитектуре сказалось. Норманнское завоевание
принесло опоясанье, одеянье власти сверху и ее клей — установило непре-
рывность, через привнесение женско-смазочного начала — родовых связей как
основы круга власти. Корона — тоже круг, рондо. И в нее (затеяли) частокол
английских тынов (town) затолкать и образовать city, civitas.
И не случайно одновременно вошли в английскую жизнь Кесарь и камень:
каменные постройки — замки — привилегия короля. Ведь Камень — Petrus, сим-
вол Рима, вечного города, который есть civitas par excellence, кесарево как прин-
цип. Так что норманны — романски и через то Средиземноморьем чресла Анг-
лии препоясали: круг ввели, социальное вращение завели, ассамблеи.
«Чтобы держать страну в повиновении (in check) Вильгельм начал стро-
ить замки (castles). Лондонский Тауэр, Кольчестер в Эссексе, и башни (keeps)
Chenstow, Певенси и, вероятно, Брамбер датируются около этого времени, и
были выстроены в камне. Можно себе представить оцепенение (consternation)
саксонцев при виде того, как эти мрачные груды каменности (piles of masonry)
начали подниматься, столь отталкивающие (forbidding = запретные) и не по-
хожие ни на что, к чему они привыкли...
Надо постоянно помнить, что предполагалось, что замок принадлежит ко-
ролю и воздвигался только с его позволения»*.
Значит, если римляне держали варваров дорогами, то артерии норманнов
на лесном острове Англии были острова каменности — замки, как заброшен-
ные со Средиземноморья камни (там и «греки» = «горы», и римляне — на хол-
мах), чтоб вокруг этих островов — ядер — кристаллов плазма социальности
нарастала. Кстати, германство — растительно (дерево, Stammbaum), а роман-
ство и эллинство — животно, кругло: волчица — кормилица Рима. Это крю-
ки — кольца, заброшенные, как удочкой, в воду, по рыбу.
И вот в Англии является рыцарство, социальные добродетели верности,
долга, служения, щедрости, — а не только трудовые, работящие свойства. О
чем бы тогда писать Вальтеру Скотту? Не было б в Англии этой романтики:
* A History of Everyday Things in England, 1066—1799. Written and Illustrated by Marjorie
and С. H. B. Quennell. Batsford. London p. 7.
213
недаром от корня «Рим» (Roma) — т. е. римского, мирско-кесарево, сверхин-
дивидуально-личного, возвышающего от труда — в социум, голову поднять,
руки оторвать от орудий труда — и вздохнуть широкой грудью, духовное в
себя поять.
Однако завязался сюжет: руки, прямая линия, труд, индивид, вертикаль-
ность и самостояние — против головы, иерархии, многоэтажности, социума,
круга, двора и против пустого вращательного движения социального рон-
до*,— и это коллизия английской истории, где восстания (по вертикали) на-
рода против короны (круга — пояса) и отстаивались права граждан от коро-
ны (= леса от камня: недаром «хартии» — «бумаги»), оттеснялась каменность
восвояси, а левеллеры срезали иерархию головы (казнь Карла-короля): так,
англичанин не терпит, чтоб по голове его ходили ногами жители верхнего
этажа и каждый стремится иметь свою крышу. Так что образовался здесь
компромисс между вертикалями и кругом, между частоколом граждан и кру-
гом короны и социального рондо (^конституционная монархия), между жиз-
нью для общества (история) и бытом, частной жизнью для себя: она не обезду-
шена, как это в России, где идеологична лишь жизнь для Целого, во имя идеи,
а быт — гнусен и пошл, сфера «мещанства».
Конституционная же монархия есть расщепленная Монада, декретно-дис-
кретная, единство, обстановленное множеством. И единая власть была рассе-
чена на независимые друг от друга, т. е. вертикально самостоящие: законо-
дательную, судебную и исполнительную.
То же и в религиозном движении в Англии: народ национализировал власть
тем, что добился отрыва ее от пуповины Рима, откуда пришла, откуда ее
лассо закинуто, и тут, в самости, стал корону и веру преобразовывать —
опять же в плане независимости («индепенденты»), каждый сам себе священ-
ник (пресвитериане): не хочет иметь крышу папы — посредника над головой
в общении с Небом. 39 пунктов англиканской церкви четко и ясно говорят о
земном, людском происхождении социальных установлений: Кесарь не от Бога,
и епископат, и монашество, и соборы и т. д.
Т. е. разбита претензия романско-норманская социализировать небо (как
в католицизме) и воздвигнуть социальное рондо в ротонду храма соборного
над головой у всех: собор св. Павла — не английск по идее и архитектуре.
Так что указали тут социально-историческому уровню, кесареву миру
его четкий предел и место: не лезь! Ни шире, ни выше не забирай: оставь про-
стор и не социальным отношениям людей, но оставаться индивидами, инде-
пендентами, self-made men**.
* Соотношение прямой (как то ли руки-радиуса, то ли орудия касательной) и враща-
тельного движения — сюжет «Начал» Ньютона.
** И символично, что именно Павлу тут собор, тогда как в Риме — Петру, а на Руси
целый город — Петров. Где сильна идея власти Целого, там — Петр; где принцип — са-
мость индивида и самоум, — там Павел = paulus = «малый» в чести. — 3.IV.79.
214
Катапульта капитулировала: капут королю (Норманнское завоевание —
катапультировало высадкой чрез Ламанш. А теперь Англия рукавом** утер-
лась).
26.1.71. Читая Апокалипсис, наткнулся на то, что «левый» по-гречески
evonymos т. е. ev + onoma = «благо-именный», имеющий славное имя, почтен-
ный, и у Платона применено к слову aristokratia; кстати, аристократия: «ари-
ст» = «справедливый» и «кратос» — «власть», значит — по идее: «власть спра-
ведливости». Также и у нас «свет»: «светское общество» — светлейшие, сия-
тельнейшие, августейшие сверху царящими предполагаются.
Юз о неграх: «у них «высший свет» должен именоваться: «высшая тьма».
Я подумал, что это механично, а многосмысленнее будет: «высшая
чернь» — и он согласился.
Так вот: «левый» — оказывается такой «благородный». Да ведь и мы если
вслушаемся: в «левый» звучит «лев».
О французах: вспомнил, что у Тейяра де Шардена Бог обозначается как
«Омега». В Апокалипсисе же эллина Иоанна «Аз есмь Альфа и Омега» = Пер-
вый и Последний, начало и конец — т. е. замкнутость, шар. Для француза же
основная точка отсчета — впереди, где понятия: цель, прогресс энергетичес-
ки притягивают. Для немца важнее начало, первое, причина, они б Бога обо-
значили точкой «Альфа». А энергетический принцип тут — толчок, перво-
толчок, удар — вот завод бытия, стартер (у Ньютона «Первотолчок» есть?).
По-французски Бог зовет, влечет (во эросе притягивает, как женщина — цель
прекрасная прогресса); по-немецки Бог подталкивает, наталкивает, заводит
на труд и самодвижение, а куда? — направление сам ищи. Французу дан век-
тор, немцу — сила.
Что ж это ты: то за язык взялся — бросил? За текст Ньютоновых «На-
чал» — бросил, за язык пророчеств — бросил, а еще раньше Бэньяна оста-
вил?.. Что за хаос? Прямо как романист: где-то оставляешь одну сюжетную
линию, перекидываешься к другой, вдруг опять та вынырнет где-то впере-
ди... в сплетении с третьей... Вот именно: раз мы Целым занимаемся, то оно
разом все голоса слышит, а ведет то один, то другой в фуге нашего свободо-
мыслия. Главное — чтоб итти нам было дорогой весело, чтоб собеседованье
на каждом шагу в каждый день было непринужденно, многоголосо и обильно,
чтоб атмосфера легкомыслия сохранялась. А что сегодня у нас в предмете —
Бог подаст: по настроению ясно станет.
Сравнение английских и русских пословиц
Так чего ж мне сейчас охота? Давно собираюсь протолковать сборник «500
английских пословиц и поговорок»: о чем там, какие предметы превалируют,
какие части тела, стихии, предметы быта, заботы, повороты мысли, звуки,
рифмы, аллитерации?
** Ламанш — la manche, франц., = «рукав».
215
Вот и займемся этим веселым сейчас делом.
1. A bad workman quarrels with his tools* = «плохой работник ссорится co
своими орудиями труда». Русский аналог: «Дело мастера боится».
Уже разный сгиб ума проступает: по-русски, человек — творец-автор
упрятан в косвенный падеж, на скромное место («мастера»), и мысль зазву-
чала страдательно, пассивно и безлично:
Дело не в личности, братия,
Личность может переменить занятия (Д. Бедный), и «Ленин умер, а дело
его живет».
И коллективные дела и труды научные, где личность стушевывается и
субъектом становится безличное «Дело», которое само собой вроде творит-
ся, а мастер-работник вроде инструмент дела, tool, по-английски. Более того
Дело начинает есть человека: на человека «заводится дело», и вот уже дело —
совершенный субъект, личность, а человек — объект, вещь; дело обладает
способностью суждения, а человек перед ним безгласен.
В английском психокосмологосе сходная мысль выражается не через «дело»
и «мастера»; ее персонажи: «работник» и «орудия труда». Вспомним, что по
англосаксу Франклину: «человек есть животное, применяющее орудия тру-
да», что повторено Марксом. Здесь деятель и средства — а нет цели, вещи,
предмета (в русском: «дело», как цель, пожрало средства -— и мастера упря-
тало в косвенное к себе причастие).
Так что уже важнейший вывод: в Англии отчуждение не доходило до та-
кой абсолютности, как на материке Евразии (Россия, Германия, Франция);
хотя социально-историческая жизнь в Англии плотна и активна, но не дошла
до того, чтоб стать тотальностью, поглощающей человека, его самочувствие
и быт. Человек все равно остается здесь self made, а не его делают (обстоя-
тельства, идеи, общество и т. д.). И не было здесь господства принципа: «Цель
оправдывает средства» (как во Франции бывало, где цель важнее всего, что
на пути к ней, —ср. тейярова «Омега»),
3. A bird may be known by its song. «Птицу можно узнать по ее песне».
Русский аналог: «видна птица по полету». Значит, в Англии — на слух, в
России — на глаз. Ну да: в космосе тумана, где в Ламанше и фарватер обо-
значают не световыми буями, а колоколами, — слух, у слепого, важнее гла-
за, а близь, что под рукой, — дали. Нет открытого чистого пространства, чем
славна Россия: дали и просторы. Так что тело, человека узнают по его пути-
дороге, по траектории; а в Англии — по характеру, по складу сил и нраву,
т. е. по динамике, а не по кинетике. Так и Ньютон — в опыте с вращением
шаров на нити: по силам и внутренним напряжениям узнает страны света, где
перед, а где зад.
* 500 английских пословиц и поговорок. Обработка И. С. Тварджаладзе и др. Изд-во
л-ры на ин. яз. М., 1945. Далее указываю лишь номер в этом сборнике.
216
Национальная еда = причастие к местному Космосу
4. A black hen lays a white egg. «Черная курица кладет белое яйцо». Ср.:
«от черной коровы да белое молочко». Корова — животное материковое, она
здесь тотем, знаменующий Матерь Великую и Землю, и Небо: священны ко-
ровы в Индии, и в гимнах Ригведы облака = дойные дождем коровы. И Евро-
пу похищает Бык, и его убивают на крайнем западе Материка — в Испании.
И триумф коров — в Голландии, в Дании — на северо-западе Материка Ев-
разии: лучшие породы.
В Англии же, которая есть сын — отрезанный ломоть: улетел и утерся ру-
кавом Ламанша, — как нет культа Матери(и) (ср. ma pauvre теге* — во Фран-
ции иль «матушка Волга» в России), так и ее (Евразии) представительствен-
ное животное — корова не в таком почете: особенно ее не разводят и не выво-
дят. Зато — Йоркширская свинья, кабан — на охоте, бэкон. Основное блю-
до — яичница с бэконом. Т. е. свинья и птица = земля и воздух; и бело здесь не
молоко, а сало, а в яйце — желток солнца на столе, в руках, а не в дали и в
полете (a bird in the hand is worth two in the bush — «птица в руке стоит двух
в кусте» — № 2; ну да: солнце = желток в кусте лучей).
Молоко не столь здесь почтенно, ибо космос тут жидок (океан, туман),
так что требуется в противовес им заправить в себя чего-то огнеземельного,
пожестче, погорючее, чем и является бэкон, где и белизна жестка — сало, а не
жидка — молоко, и не рассыпчата — как белый снег в России-красавице с
телом белым, рассыпчатым.
Молоко же, напротив, дорого у сугубо материковых, кочевых народов,
на самой плоскости пути солнца расположенных — в средине Евразии, где
степи, плато и пустыни, сугубая жесткость и обогненность матери земли.
Вообще национальная еда находится в совершенной гармонии с местным
психокосмологосом, в человеке его воспроизводство таким, каким он должен
соответствовать окрестности — в ладу и в противодержавие ей. Пища есть
космос, входящий внутрь нас, и потому он должен создавать адекватное про-
тиводействие давлению стихий наружного космоса на нас извне. Так что если
космос наружный сыр, то внутрь поглощается жар, если снаружи жар и сушь,
как у горцев, например, то внутрь — сыр, кислое молоко, мацони, айран и т. д.
Так что по складу пищи, от противного, можно обрисовать наружный кос-
мос данного народа, сочетание стихий.
Итак, вместо материка коровы, свинья и птица, т. е. вместо туловища
распростертого С ^>, фигура такая: — т. е. остров и облако, корабль
и парус, треугольник по вертикали: Д . И очень похоже, что такая структура
и в психике англичан: недаром она воспроизводится в фигуре дома с высокой
крышей (хотя тот же тип и в Германии? — чтоб снег и дожди сползали...).
А в России крыши плоски: снегу все равно не сползти: не редок ведь он и
не случаен, но константно его царство полгода — так уж пусть лежит себе
* «Моя бедная мать» — франц.
217
ровнем-гладнем и да греет (от ветров прикрывая, чтоб тепло не выдувалось)
и да светит днем белизной. Так что зимой русские принимают небо себе на
крышу: она — им аэродром.
На материке корова в основном на молоко, а не на мясо: в Индии запретно
есть ее мясо. На острове Англии, где массы земли меньше, но она плотнее,
энергетичнее, — и тело должно быть таковым, так что от животного важно
не молоко, а мясо. И вот из Англии в меню мира вошедшие блюда: «рост-
биф» (жареное мясо), «биф-штекс» (мясо клочьями). Потому упор сделали на
приручение и вывод не сыроземли коровы, а огнеземли свиньи. Свинья — бо-
лее адское, гееннское животное. Как Телец — в зодиаке ясного солнца неба,
так Кабан должен быть в зодиаке черного солнца Люцифера. Но это-то как
раз и должно додать внутрь англичанина на завод жизни: как черный уголь из
недр острова, так и им требуется в пищу и на подкрепу черный кофе иль чай —
и черносолнечное животное — свинья. Ибо влаговоздух наружного космоса
чрез белизну тела, голубую озерность глаз (ср. «лекисты» — поэты — роман-
тики) оттягивает, как фея, с земли рассеяться. Так что англичанину нужно
каждый день нагружать в себя балласт черни, коренеть в зле, центр тяжести
крепить, а то в качке коловращения барки Земли по Океану вселенной — сва-
лятся с катушек.
Молоко — пища саттвы, свет — белизна. Почему же здесь, в космосе та-
маса, саттва, чистая белая мудрость, созерцание теории не так почтенны?
Гипотеза такая: ведь тамас уравновешивается не только саттвой, но и
раджасом (страстью, огнем активности). Почему же здесь раджас почтеннее
саттвы?
А вот почему: ведь здесь Запад, т. е. не просто наступление сумерек, вече-
ра, ночи и тьмы, но именно совершается сдача светом и солнцем своих пози-
ций и сил. Значит, раз они, имея в своем распоряжении время целого дня с
восхода на Востоке материка Евразии и несясь по плоскости неба в зените, —
не смогли одолеть тамас, так как же уповать опять на свет, который вот на
глазах наших расписался в своем бессилии и сдал армию свою в плен тамасу?
Дискредитирован он, чистая теория.
Значит, надежда теперь — на другой возможный противовес и противоси-
лу тамасу — на раджас: разжиг и кипение страсти, завод активности здесь, в
точке при нас, в центре. Ибо совершилось не просто наступление тьмы и ночи,
но и за-пад, т. е. энергетическое падение, обессиливанье. Значит, надо здесь, в
нулевой точке Гринвича, точке Центра-сердца, опять завести космос, накач-
ку энергией совершать, чтобы назавтра солнце и свет опять могли свое зара-
ботать.
Ну да: здесь конец Старого света и пролог Нового света. Света нет, дис-
кредитирован и стар, он лишь в воспоминании и надежде (ср. Шелли «Ода к
Западному ветру», где осенью предрекает весну, через голову зимы, нару-
шая непрерывность течения). А пока упованье на раджас — на разжиг страс-
ти, на Шекспира, на «потрясание копьем»*.
* Шекспир — Shake speare = «потрясай копье» — по-английски. 3.IV.79.
218
Евангелие от Джона (Ячменное Зерно)
Итак, саттва — проштрафилась, свет — стар стал: все, что мог, он уже
совершил. И его, слабосильного и согбенного, волокут и закапывают — ко-
сое подслеповатое солнце в землю.
Шли три короля на восток:
Три короля, великих и высоких,
И они поклялись торжественной клятвой:
«Джон Ячменное зерно умрет!» (Роберт Бёрнс).
Здесь закапывают солнце в могилу, как три грозных короля — Джона Яч-
менное зерно. Эти три короля идут против солнца (на восток), Люциферы,
энергетическое противодействие Богу и Ясному солнцу. Три грозных короля
Бернса — антипод святой Троице, идут на стык и преткновение с ней. Анг-
лию эта тайна первого энергетического взрыва манит исследовать — и вот
Мильтон поэму о восстании Сатаны пишет: «Потерянный рай». А Рай — от
греч. raios — радиус=»луч», «легкий». Так что это воспоминание о полете, о
свете, о потерянной легкости, о том, как возникло грехопадение — запад сол-
нца и сила всемирного тяготения = тяготы в поте лица своего.
Зерно у всех народов = представительственный образ Солнца, его стяже-
ние в точку. А хлеб и каравай из него = корона солнца в лучах. То же и ко-
лос — в лучах. И мистерия умирающего и воскресающего бога — у многих
народов (Озирис, Дионис) связана с земледелием. Правда, в Греции Диониса
разрывают, растерзывают — и это на фундаментальную животность эллин-
ского космоса указывает: он, Сферос, ближе к животному, чем к растению,
вертикали.
Но в английской мистерии, что находим в стихотворении Бернса, акцент
на трудовых операциях с применением tools — орудий труда:
Они взяли плуг и запахали его вниз.
Навалили глыб ему на голову.
И они поклялись торжественной клятвой:
«Джон Ячменное зерно — умер!»
Эти враждебные усилия и битье нагнетают как бы энергию и силу в него,
накачивают его потенцией противодействия. И вот он вылезает и ощетини-
вается, весь в пиках лучей — волосков колоса:
Знойное солнце лета пришло,
И он вырос толст и силен,
С головой, хорошо вооруженной
острыми пиками, —
Чтоб никто не смог причинить ему вред.
Опять копья: и Шекспир — «потрясатель копьем», и Джон Ячменное Зер-
но — колос, трясет копьями. Это — идея низового солнца, выработанного
людьми источника энергии: кольцо в лучах, динамомашина. Шекспир
Shakespeare и есть не красное солнышко, но солнце нутряное, сердце, пульси-
рующее и сотрясающее копья артерий, страстное солнце раджаса.
219
И вот вторично враги обрушиваются на Джона, ослабевшего с осенью:
И тогда его враги начали
Являть свою смертельную ярость.
Ярость — rage = раджас: однозвучны слова эти. Враги, как нигде, дороги,
любимы и нужны в Англии: как заряжатели энергией, стимуляторы внутрен-
него противодействия, работы сердца. И презрен тот, кто не имеет врагов.
Ср. стихотворение — мифологема Чарльза Маккэя (1814—1889):
Нет врагов у тебя, ты говоришь?
Увы, мой друг, похвальба бедна:
Тот, кто вмешался в ссору
Долга, ту, что доблестный выносит,
Должен наделать врагов! Если у тебя их нет,
Мало то дело, что ты сделал.
То есть количеством врага прямо измеряется количество труда, дела, что
ты содеял в мире (как у Ньютона «количество движения» = мера силы). Тут
тот же принцип: как политэкономы труд и стоимость измеряют временем,
как Ньютон временем же — движение, так и нравственное дело жизни челове-
ка измеряется по противодействию врагов. Недаром враг поэтически наиме-
нован той же звучностью на ou: foe, что и душа soul, и дом home, и вздох oh!
И вот посмотрим, какие силы накачивались в Джона Ячменное Зерно в
гневе его врагов, — ив каких операциях, при помощи каких орудий труда
(значит, они и их траектории тоже в складе Джона будут наличествовать):
Они взяли оружие, длинное и острое,
И отсекли его по колено;
Они привязали его крепко к телеге,
Как плута за мошенничество.
Кстати, «мошенничество» — forgery, как и «ковать». А «кузнец» — Smith,
и фамилия эта — как «Иванов» в Англии.
Они положили его вниз на спину
И били его палкой во всю боль.
Они подвесили его к шторму (ветру)
И вертели и переворачивали.
Они наполнили черную яму
Водой до края.
Они подняли и бросили Джона,
Швыряли его туда и сюда.
Они иссушили на жгучем пламени
Мозг его костей.
Но мельник обращался с ним хуже всех,
Ибо раздавил его между двух камней.
И они взяли самую кровь его сердца
И пили ее вокруг и кругом.
И чем более и более они пили,
Тем обильнее становилась их радость.
220
Итак, от ярости — радость. У Бетховена: durch Leiden — Freude — «че-
рез страдание — радость». Но страдание — пассивный раджас, здесь же изыс-
куется активный раджас — гнев, и наверное, однокоренны они: rajas и rage
(раджас и гнев).
Трудовыми операциями совершалась литургия причащения Джона ко всем
видам движения в пространстве (=воспитание спортом): его — на колени, по-
ложили на спину, перевернули, швыряли, подвесили, ко всей кинетике и всем
сторонам света его приобщили.
Одновременно его причащали к стихиям: к земле (бросили на спину), к
воздуху — ветру (подвесили лицом к шторму), к воде (в яму с водой) к огню —
на чем мозг его костей иссушили.
Т. е. он проходит огонь, воду и медные трубы в фабричном производстве
Англии, чей один цех и индустрия в нем описаны здесь Бернсом, как техноло-
гом. Ибо здесь мистическая технология дана (да и вообще вся техника и тех-
нология и индустрия в Англии имеет не только физический, но и метафизичес-
кий смысл). И разные силы: давления, бросания, упругости, и в итоге — со-
промат Джона:
Джон Ячменное Зерно герой был дерзкий,
Благородного предприятия:
Ибо если вы отведаете его крови,
Это поднимет вашу смелость.
(Twill make your courage rise — букв. «Это сделает так, что ваша смелость
поднимется»).
Аналитический способ представления в языке и физике
И вот глагол make в англ, языке призван представлять одно действие рас-
члененно: на его динамику, что выражается глаголом make, означающим об-
щее усилие, и на кинетику: конкретное действие в данном случае — здесь это
rise «подняться».
Русский склад ума не слышит здесь надобности двух глаголов, и потому
переводит только через кинетику: «поднимет», а динамика (т. е. какими сред-
ствами, какой ценой достигнута цель, данное действие, — когда дело сделано)
уже не важна: у нас «ляса немеряны», и считать нам «неча». А в Англии —
острове все ограничено, пределы заказаны, и надо считать, и время — деньги.
Это побудит человека забыть свое горе;
Это повысит всяческую его радость.
Это побудит сердце вдовы петь,
Хотя слеза и будет в ее глазу.
(Все выражено через сочетание двух глаголов: make и конкретного).
Так выпьем за здоровье Джона
Каждый со стаканом в руке;
И пусть его великое потомство
Никогда не отступает в старой Шотландии!
221
И здесь: let us toast! — т. e. «выпьем!» разложено на let = make и toast.
Это уже черта западноевропейских языков: расчленять побуждение к дей-
ствию и само действие, динамику и кинетику. То же в немецком: Lassen wir
tanzen — «давайте танцевать...» Или во французском: Elie me faisait ecrire
та dictee; laissez faire, laissez passer*. Эта их склонность к (математическому)
анализу, что наиболее совершенным образом осуществилось в аналитичес-
ком характере английского языка.
Фраза строится из частей, кусков, самостоятельных частиц, как их сум-
мированье, сигма 22 , предел суммы.
Как Диониса растерзывали на куски животным образом, так здесь рас-
членяют все технически — орудийным образом, чрез инструменты, всякую
целость, чтоб, расчленяя, насытить эти части своим сердцем, раджасом и гне-
вом (как три короля, пытая Джона в эксперименте погибельно — рождествен-
ском), и потом, собрав, пустить как динамомашину и завод в мир на соб-
ственное бытие.
Ибо таково назначение острова Англии — последней земли Старого све-
та: здесь одр Солнца, его катафалк. И вся сила его сюда уходит — но не све-
товым уже образом, а преобразуясь в иную энергию. Так вот здесь таинство
преобразования энергии происходит — и исследуется наукой, и воспроизво-
дится в технике: на весь мир Ньютон здесь динамику изучил, а Уатт воду в
пар, а пар — в толчок — удар — силу преобразовал, а потом Фарадей — элек-
тричество и т. д. Это — сфера глагола make: динамика, сила, машина-двига-
тель-побудитель. Но здесь и конкретные глаголы — действия = машины —
руки — исполнители разрабатывали: ткацкий челнок (снование пальца), ко-
леса Фултона под пароход и т. д.
Ум Англии — на поиски источников и видов энергии — раджаса. И ото-
всюду засновали искры — огни кораблями по океанам и разнесли динамику,
повсюду восстание черного солнце труда и индустрии подымая, подстрекая
(как Сатана у Мильтона), чтобы у всех стран и народов чад-смог смог зат-
мить свет солнца.
27.1.71. Большая дифференцированность в зоне динамики, внутри облас-
ти потенций — в языке и в пословицах.
Hope, wish (легкая ирония к ним: many a wish, but few will = много хо-
чет — мало может, № 257), will, can, may. В русском просто «можешь», не
различая внутри этого между внутренней способностью (англ, сап) (нем.
кбппеп) и внешним способствованием или дозволенностью (may, нем. mogen).
В германских же языках это различение важно: и князь там konung=TOT,
кто кбппеп могущий, как источник сил**.
* Букв.: «Она меня сделала написать мой диктант»; «дайте делать», «дайте прохо-
дить»
** И в пословицах частая рифма к man (человек) — сап (мочь): No living man all things
can. Ни один живой человек не умеет всего (279).
222
If we can’t as we would, we must do as we can. Если не можем, как хотели
бы, надо делать, как можем (202), но это не «по возможности» (что выража-
лось бы глаголом may — as we may), что к «применительно к подлости» име-
ет тенденцию, — но именно опять внутри автора и актора: мое хотение, и
если ограничен, то моими силами (а не условиями и делом), так же, как первая
пословица: «Дурной мастер ссорится со своими инструментами» — внутри
делателя, не относясь к отчуждению-делу. То же и пословица «Семь раз от-
мерь, один раз отрежь» дается не в этой повелительно-догматической форме,
а так: Measure thy cloth ten times; thou canst cut it but once. Отмерь сукно
десять раз; отрезать его можно (переводчики пословиц на русский опять сгла-
живают идею «мочь», так что, во-первых, в «можно» непонятно: о сап или о
may, т. е. о силах своих или о внешней возможности речь и, во-вторых, по-
русски, безлично выражено, тогда как в английском: «ты можешь», лично к
автору и актору как самости обращено) лишь один раз» (261).
Т. е. действие преподнесено аналитически: в динамике, в мощи — сап, и в
конкретике — cut.
И вообще всякая вещность расчленяется детальнее в сторону центра и
нутри. Near is my shirt, but nearer is my skin. Близка мне моя рубашка, но еще
ближе моя шкура (т. е. жизнь дороже достояния) — № 269.
В русской пословице: «своя рубашка ближе к телу» — прямо и сразу, а ан-
гличанин за рубашкой еще слой кожи ощущает, промежуточную инстанцию.
Логос глагола-имени — и динамика
Далее: способность языка превращать имя (т. е. существительное, гото-
вое, предмет, вещь) в глагол (т. е. в дело, процесс изготовления, в действие) —
есть опять наклонение к -ургии и динамике: наир. Ill-starred — «дурно-озвез-
денный». По-русски надо сказать: «родившийся под дурной звездой», где имя
(звезда) так и оставить именем, а к нему присобачить какой-нибудь глагол,
указ на действие. По-английски смысловое тело есть куст потенций-значе-
ний: в сторону динамики — тогда оборачивается глаголом; в сторону кине-
тики и статики — тогда перед вами имя, вещь:
Star—> to star
a star
cry —> to cry
a cry
и t. д. и все так.
И слова не зафиксированы в жестких формах, а суть как бы функции,
динамичны, оборачиваемы, не фиксированы в отличие от эллинского и рус-
ского Логосов, где жестко разграничены действие и предмет, как небо и зем-
ля. В английском же тумане они сходятся и взаимопревращаются.
223
А раз не жестка предметность, а расплывчата, не может быть и отчужде-
ния (в обществе и психике), ибо силы всегда при мне. Отчуждение сильно в
номинативных языках — народах, каковы французский, отчасти германский
и русский, где глаголы отчуждены от имен.
Итак, Логос Англии в принципе не допускает идею-эйдос-праобраз-архе-
тип-образец-форму, ибо это все — именное, фетишизм в отношении предме-
та, вещи, фигуры, формы: ведь идея есть вид, совершенная вещь (ср. Лосев о
полуматериальности платоновых идей). Сверяются здесь не с внешним обра-
зом, парадигмой, а с надобностью, потребностью, т. е. истечением воли из
силы, со «сферой» потенций и дюнамис. Потому так прислушиваются к чув-
ству, ощущению, впечатлению, опыту, ибо они суть сигнал к вниманию и
действию и обращению ума и руки именно в эту сторону. Потому ценят им-
пульс и реакцию (в спорте и боксе) и сомневаются в целесообразности пре-
следовать одну цель, подчинить ей всю жизнь, один образ носить в душе, ибо
может быть мираж и иллюзия, наваждение в тумане. Образ ведущий и «путе-
водную звезду» имеют, как ориентиры, народы под чистыми небесами (ро-
манские рыцари): там сверяются с идеей, идеалом, эйдосом-видом. Здесь же
путеводит не звезда, а рулевой внутреннего чувства и внешнего ощущения.
Как разорвана цель и тотальная единая целесообразность (материковая
телеология — в католицизме, Провидение, Лейбниц: Предустановленная гар-
мония), так и причинность — ее сплошняк и непрерывность рассечены на ча-
стицы дискретные: сегодня так, а завтра, возможно, иначе, и интегрирование
производится осторожно, и ряд называется «привычкой», а не «причиннос-
тью» (Юм).
Имя — там, где фетишизм идей (в Элладе, например) крепок: «да святится
имя Твое!» — даже в молитве. И даже креационный акт Творения там, по сути,
просматривается как раздача Богом-Отцом имен существам уже наличным,
рожденным Всемирной Материей путем -гонии. И -ургия там сводится к оно-
мастике: акт поименования.
Джульетта дифференцирует
В Англии же -ургия, динамо жизненнее имени ль, глагола ль. Потому
Джульетта так мудро — простодушно рассуждает об имени Ромео: как бы
снять его с него? Сколько сил кладет Сартр, чтоб в «Тошноте» добраться
сквозь имена и слова — до etre, толщи и теста самого бытия! А английской
девочке Джульетте выход напрямую к реальным вещам дается запросто, сам
собою:
Только имя твое — мой враг;
Ты ведь есть ты сам, а не Монтекки.
Что это «Монтекки»? Это ведь не рука, не нога, ни плечо, ни лицо (NB
иерархия членов тела по их важности в Англии — Г. Г.), и никакая другая
часть тела, принадлежащая человеку.
224
О, будь каким-либо другим именем! Что в имени? То, что мы называем
розой (NB опять цветок упомянут, который на гербе Англии, как ее символ —
Г. Г.), при любом другом имени благоухало бы столь же сладостно:
Так и Ромео бы, будь он не «Ромео» назван, сохранил бы все то драгоцен-
ное совершенство, которое ему принадлежит независимо от этого титула: —
Ромео, сними свое имя (doff — снимать шляпу, одежду):
И за это имя (в обмен на это имя — Англия страна обмена, trade — тор-
говля там главный трэйд = труд, того же корня: trade есть труд по понятию,
конкретно-всеобщее труда — Г. Г.) которое не является никакой частью тебя,
возьми всю меня».
Т. е. она расчленяет в анализе целостность Ромео и обнаруживает, что
имя не составляет его частицы, не входит в его интеграл, сумму частиц. Т. е.
действует методом последних приближений, чем и у Ньютона в «Началах»
все доказывается. И за исчезающую величину его имени («флюксию», «мни-
мую»), за его дифференциал предлагает свой интеграл («возьми всю меня»).
Точнее: она интегрирует Ромео — отводя от него его дифференциал: бес-
конечно малую, исчезающую величину беря и откидывая, идет, к чему истин-
ному оно приклеено, отнесено. И потому в средневековой Англии не мог
«пользоваться авторитетом» (как говорят, нашим речевым стандартом) «ре-
ализм» — т. е. реальное существование идей, имен.
Сортируем пословицы по стихиям
28.1.71. Взявшись сортировать пословицы по стихиям: как представлены
среди пятисот земля, вода, воздух, огонь (и значки им условные подобрал та-
кие, чтоб на полях отмечать: земля -, огонь!, вода ~, воздух г.
Удачно получилось: действительно, земля придавливает плоскостью, ей
антиподна вертикаль огня вверх, вода — волна по горизонтали, воздух —
струя лазури, волна вертикальная: воздух «стоит»), скоро почувствовал, что
стихий в чистом виде совсем здесь мало, а стянуты к их роли в человеческой
жизни, так что в «огонь» мне пришлось вписывать кухню, в «землю» — мате-
риалы труда и его операции, в «воздух» — кур и яйца. Это и вообще черта
пословиц у всех народов — их прагматизм, так что бытие в них стянуто в
быт, в применение: но в английских пословицах особенно резка воля именно к
приручению естественного пространства (ибо рука — главный демиург и
мера) и существ в нем, к их окультуриванию трудом.
Например, у многих народов, и у русских есть выражение: «много воды
утекло с тех пор». В английском же варианте: Much water has flown under the
bridges since that time. Много воды утекло под мостами с тех пор (265). Т. е.
добавлена деталь городского пейзажа, и город-труд всегда, как тело и систе-
ма отсчета, фигурирует, к этой системе координат все отнесено. У нас, по-
русски: «Всякий кулик свое болото хвалит». Английский аналог: Every cook
praises his own broth. Всякий повар свое варево хвалит (138). У нас: «Если бы
8 539
225
да кабы во рту выросли грибы», там: If if s and au’s were pots and pans... Если
бы все эти «если бы» да «кабы» были горшками да сковородками... (199)
Везде то, что на Руси выступает в открытом пространстве, здесь склоне-
но к помещению в закрытое: в город, дом, в системе и координатах очага.
Действительно, чувствуется сжатость, стиснутость жизненного простран-
ства — ведь на острове-корабле себя чувствуют, особенно не развернешь-
ся... И за палубой — «аут»: очень важно это в Англии понятие: out — неда-
ром от них во всех страны перекочевало через спорт. Аут — значит за преде-
лами живого мира в небытии, в «нетях», извергнут из списка живых и дей-
ствующих: «в ауте» = за бортом.
Murder will out. Убийство раскроется (267). Out — это неорганизованное
пространство за чертой (оседлости). Жизни ж место — город и его реалии, к
ним все духовное соотносится. By the street of «Ву-and-bye» one arrives at the
house of «Never». По улице «Вот-вот» попадаешь в дом «Никогда» (111)*.
Кстати, вполне Ньютонов ход: «Никогда» — как предел суммы «Вот-Вот» —
исчезающих, флюксий. «Первый встречный», «всякий попавшийся» — это man
in the street человек с улицы (255).
Наше «чья бы корова мычала, а твоя бы молчала», что видится в образе
села, плетней, огородов, земли и вольного воздуха, имеет подобие в: Не that
has a house of glass must not throw stones. Тот, у кого дом из стекла, не должен
швыряться камнями (185). Т. е. если на материке полномощный представи-
тель стихии земли — корова, то на острове Англии вместо естественной зем-
ли — искусственная: дом (город) и house заменяет и представляет стихию земли.
И трудовые операции производства замещают естественные процессы рос-
та. Нет почти о естественных деревьях в лесу, но много — о саженых в саду.
Редко земледельческие операции: косьба сена: Make hay while sun shines. Коси
сено, пока солнце светит (253) — подана с такой же опаской и экзотичностью,
как на Руси «куй железо, пока горячо» — кузне-индустриальная операция; как
здесь редко бывает железо горячо, так и в Англии редко солнце светит.
«Тощий, как щепка» — будет «худой, как грабли» (As thin as a rake) — 80.
Т. е. щепка есть «готово дело»** (ср. «дело мастера боится»), и неважно, как
сделалось; а грабли — орудие труда (ср. дурной работник ссорится со свои-
ми инструментами — № 1). Так что всегда NB кто, с чем сравнивает.
«Всеми правдами и неправдами» — по-русски: «не мытьем, так катань-
ем», здесь же by hook or by crook (110) крюком иль багром — т. е. опять ука-
зываются орудия труда, инструменты — там, где у нас сами дела, операции.
Кстати, это операции по горизонтали: на плоскости, по шири-дали (мыть, ка-
тать), тогда как крюк, зацепка — подвес, а багор — захват сверху вниз, т. е.
оба пробуждают идею вертикали. С точки же зрения стихий, русские «мыть»
и «катать» соответствуют воде и земле, представительствуют за мать-сыру
* И у Бэньяна пилигрим продвигается аллегорически от дома к дому, к воротам, как
бы по мосткам-улицам средь хлябей (ибо узок путь). Так что и мистическое пространство
Бэньяна организовано структурой города.
** Любимое деда-соседа словечко в Щитове.
226
землю, тогда как by hook or by crook — за огнеземлю, железо земли, выко-
ванное в горне. Подобно и русское: «под лежачий камень вода не течет», из
стихий земли и воды сотканное умозаключение, имеет аналог: A rolling stone
gathers no moss. Катящийся камень мхом не обрастает (так переводят, руси-
фицируя, на естественный процесс природы: «обрастает» то, что там «соби-
рает», т. е. обозначено, как трудовой акт воли, руки) — 29. Катящийся ка-
мень — это же ньютонов взгляд на вещи: как он органичен в Англии! — пер-
вый Закон Ньютона, по которому телу «от природы» присуще находиться в
состоянии равномерного прямолинейного движения, чего покой есть лишь ча-
стный случай; а русская аксиома даст не «катящийся камень», а «лежачий
камень» - Обломов как состояние естественное, к чему надо приложить уси-
лие (т. е. редкость), чтоб его изменить на деятельность.
Катящийся камень — деятелен, самодвижен и не дает расти естественной
природе, а лежач камень покоен, и на нем сладко прозябать — прорастать. И
русский ближе растению, англо-сакс — животному: собака ему как родня в
доме (но об этом ниже).
Мох есть сыроземля. Он враждебен в Англии. В России же мхом прокла-
дывают бревна в срубе, т. е. совсем близко к телу, как свою рубашку.
Конечно, сыроземли в Англии сколько угодно, в космосе-то влаги! Но она
как враждебность (см. у Диккенса в картине тумана и земледелец, пашущий
на раскисшей почве), а не как мать-сыра земля.
Катящийся камень также и антиэллинск. Ведь шар здесь в движении, каче-
нии, повергнут, унижен (в колеса, а на них доска будет) — и вся машинная
индустрия строится на преобразовании прямолинейного движения (рычаг,
шатун) во вращательное (машина Уатта) и наоборот (ротор, динамо...). В
эллинстве ж Сферос статичен, устойчив, самость, а не служебен.
Соотношение земли и воды, как оно угодно и по нраву англичанам, оче-
видно по сооружениям и поселениям англосаксов и норманнов: село (город)
на холме, а вокруг — ров с водой, — т. е. и всякое поселение формирует себя
как остров в океане, повторяет идею и принцип всей Англии.
«Викинги всегда любили иметь воду где-нибудь поблизости от себя»*. Т. е.
все же проникали в Англию через ров-рукав Ламанша (и германцы — англосак-
сы, и норманны, и датчане), так что ров — ворота в Англию, приступ к ее прин-
ципу: ее окруженность водой. Потому и переносили эту ситуацию как метафи-
зическую идею повсюду: чувствуя себя за водой, как у Христа за пазухой.
Действительно: вода — метафизическая, а земля — физическая, домашняя,
людская, человеческая стихия в английском мироощущении. Вода выводит
на уровень космических мировых вод, откуда все. Она тебе не просто струй-
ка, пусть даже река Волга — на широкой-то груди России, где воды — моло-
ко земли-кормилицы. Вода здесь — пучина, ужас мистический, всемирье, по-
топ. Потому осеняются ею, как крестным знамением, и выводят ее наружу
себя, жизни, ставят ее в отношение к врагам, на них направляют ров с водой.
* A History of Everyday Life in England... p. 8.
8*
227
В России же земля — более метафизическая стихия, чем вода. Ее раздолье,
ширь — даль, бескрайность. Потому Родина = родная земля — навевает мис-
тический ужас на Гоголя («Что пророчит сей необъятный простор?»), и не
назовут здесь Русь — «веселая старушка», как англичане свою землю: old
merry England так фамильярно, свойски обозначают.
Для француза же его страна — douce France= «сладкая» женщина, жена —
возлюбленная. Значит, Русь человеку своему — мать, матушка, Англия —
старушка (категория и принцип Времени введен), Франция — жена во Эросе
супружеском; а Германия уж — Vaterland, отец.
Время — своя координата в Англии
И в пословице говорится: As old as hills. Такой старый, как холмы. Ср.
«Стар, как мир» (73). Ну да: Океан кругом — это вечность. А остров земли
возникает в нем, как Время из Вечности образуется. Потому категория Вре-
мени врождена в землю Англии, чувство времени англичане в костях носят: и
Ньютон все в отношении к времени исследует, и в труде стоимость товара —
общественно необходимым временем английские политэкономы определили
(другим бы народам до такого поворота ума ни в жизнь не додуматься: элли-
ны бы по форме, по виду, красоте определили бит. д.); и «время=деньги».
Так что координата времени здесь наряду с тремя измерениями прорастает:
как только остров из Океана нарос, так с ним и тело отсчета в континууме из
четырех измерений в мир внеслось.
Keep a thing seven years and you will find a use for it. Продержите вещь семь
лет и вы сумеете извлечь из нее пользу (230) — как сок из лимона: польза в
вещи ядро, как жемчуг в навозной куче. Но тут: «и вы найдете для нее usus» —
т. е. бытие, образ существования, modus vivendi; — так что здесь бытие (usus)
чего-либо есть функция времени.
Тут так: совершается медитация держания — как терпения (русс.: «стер-
пится=слюбится»); и держание во времени, как в растворе выдерживанье, за-
ряжает вещь, подключает к току времени — и вот она уже осмыслена, люби-
ма, ибо съела в себя кусок-облатку времени — семь лет! — причастилась.
Время выращивает вещь, как почва — растение.
Значит: время — сила, потенция, мощь, дюнамис. По этимологии time, как
трактует Oxford Universal Dictionary, — из старо-англ, tima — древнегерм.
timon: корень *ti — протягивать, простирать (абст. суффикс -mon-, -man).
Наверное, и Zeit немецкое — из ziehen — тянуть. Так что время — протя-
жение, то, что тянется, растягивается. Так что и сила тяготения не есть ли в
материи своей — время? Не время ли есть ее состав и вещество? Ну да: ведь
это чистое протяжение, но не пассивное (каким его вариантом выступает про-
странство), но активное воление, необратимость (в пространстве нет переда-
зада, а во времени есть прошлое; и в пространстве можно воротить, а во вре-
мени нет), оно — векторно, вперед стремление, значит: содержательная про-
тяженность, протягиванье — как сотворение. Потому и смогли, ища субстан-
цию труда, всякой твари, вещи сделанной, найти ее только во времени.
228
И русское «время» не «вервие» ль «веревки»? «Как веревочке ни вить-
ся...» — идея времени в этом... А «врь» — «вар» — «варить» — огонь. И
«врь» — «верь» — «вера» — как удостоверение и обличение вещей невиди-
мых, т. е. тоже континуум возможного бытия...
И в конце творения обещано: Chronos ouk estai eti (сегодня как раз читал:
«во-время», как говорится): «времени не будет больше» (Апокал. 10,6) — ис-
чезнет континуум бытия, остров растворится, как кристалл в космических
водах Океана... Так должен конец мира представляться в английском психо-
космологосе, тогда как эллинам он как выжигание мира предстает: в мифе о
Фаэтоне, в Апокалипсисе св. Иоанна и т. д., — так что вместо вещей оста-
нутся одни лики, образы, эйдосы, идеи: сплошной свет и святость. Так, кста-
ти, и в «Федоне» Платона — острова блаженных в воздушном океане как
высушенная земля: что было сырой землей, рожающей в -гонии почвы, стало
драгоценными яркими камнями разных цветов, в основном, золотого. И нет
сыри = нет нужды в пище = нет пищи (т. е. прибавления к бытию, изменения-
) = бытие ровно и совершенно, исполнились сроки. И раз нет сыри — нет вре-
мени. Так что время по субстанции — вода. Недаром меряется количеством
утекшей воды («Много воды утекло...»).
Так что остров Англии торчит на Земле в Океане как воплощенная коор-
дината Времени, измеритель Старому и Новому Свету, им часы со стороны
приставленные для наблюдения, соблюдения событий. Недаром нулевой там
пояс времени — меридиан Гринвича. Так что и самосознание Англии о себе
идет чрез время: Old merry England и «доброе старое время» — видите, как
позитивно оно здесь смотрится, не то что юго-восточнее, где Время — Кали:
индийская богиня, прожорливая смерть, супруга Шивы — разрушителя, его
женская ипостась; иль где Время — Хронос (Крон), пожиратель своих детей
ит. д. Так что в Англии время — друг, и незачем от него избавляться, как
мечтают средиземноморцы в Апокалипсисе. Если понятие друга дорого в
Англии, то время дороже друга, лучший друг, друг par excellence. Так что
если в Средиземноморье друга соотносят с истиной: amicus Plato, sed magna
arnica veritas, Платон мне друг, но истина дороже (кстати, veritas, вера, вре-
мя — соседи по выражению археидеи, что под ними и чрез них), то в английс-
кой пословице: Friends are the thieves of time. Друзья — воры времени (158). А
вор — в вертикально производящей Англии тот, кто оттягивает вещи с мест
их рождения в даль, от мастера-отца своего, из семьи, как компрачикосы де-
тей лордов, как деланные сироты в сюжетах английского романа (Оливер,
мисс Саммерсон...), как и бродяга, т. е. священнослужитель горизонтали, пути-
дороги, есть метафизический враг, и потому смертной казнью казнятся они.
На русский психокосмологос никогда не понятна такая жесткость за такие
мелкие по сути проступки: в России как раз снисходительно смотря на бро-
дяг: они — странные, божьи люди; да и воры — свои, казаки, вольные люди,
блатные, — ибо не дают залежаться вещам камнями, а суть вода под них, их
Волгою несущая перекати-поле. Они — жрецы положительной в этом космо-
се идеи — дали, горизонтали, того, что по-английски есть, напротив, — out
. («аут»).
229
Недаром и аллитерацией приближены thief и time, вор и время — как
антиподы. Время — нагнетатель вещества близи, того, что в home, есть
насос и помпа, накачивающий и наращивающий кораллы в остров. Вор
же: из home — в out. И если звук ои — звук Центра сердца, души, то аи —
звук открытого пространства, уноса в даль, за борт, где howl winds —
воют ветры и т. д. Вор — расхититель земли, кораллового острова раство-
ритель.
И то, что Англия old merry («добрая, веселая, старая»), — этот закон
земли распространяется и на тело, землю, ее жителей: англичане живут
долго, век их тянуч, что, казалось бы, странно в таком влажном климате,
где дышать нечем. Ведь в аналогично влажных тропиках индусы живут
мало, быстро прогорают — именно: от того, что огонь вне их, снаружи, и
действует совокупно с влагой, как огневода = стихия Эроса и Камы — жи-
вородящая кишмя.
В Англии ж огонь и вода разделены: вода и воздух в союзе снаружи, в
ауте открытого пространства, зато земля и огонь в союзе внутри: в доме
человека и в составе его существа тела: в доме камин, очаг, алтарь свя-
щенный в каждом доме свой, — как и сердце в каждом человеке. Они —
Центр. И если, по пифагорейцу Филолаю, в космосе два огня: централь-
ный и периферийный, то в английском психокосмологосе огонь один — цен-
тральный.
East or West, home is best. Восток ли, Запад ли, а дома лучше. Ср. «В
гостях хорошо, а дома лучше» (130).
Русский аналог дает две точки: дом и гости, располагая их, как сторо-
ны друг друга, бок о бок, не давая координат, чтоб нащупать центр. Для
этого нужны три точки — их и дает английская пословица, которой нужно
выявить именно центр. В России ж «родима» как раз координата «сторон-
ки», «родная страна». По-английски же «родим» не side, a heart. И Центр
противополагается странам света (Восток, Запад): и им, как странам, и им
вообще, как свету. В home место наружной стихии света = гуны саттвы
занимает очаг, сердце = внутренний огонь, гуна раджас, что противосто-
ит окружному тамасу водовозхдуха.
И камин недаром топится углем, который есть плоть черного солнца
недр, его ангел = вестник и апостол = посланник в люди. Уголь ведь есть
дерево наружи и световоздуха, превращенное в камень. И кинетика дере-
ва дремлет в динамике каменного угля, его мощи и потенции. Недаром
Англии именно залежи каменного угля природой положены по чину (по
устройству, по космосу): это ей полагается, как Богу Богово, Кесарю
Кесарево.
И шахтеры Англии так же вторгаются с уровня наружных движений на
свету и поверхности — в сердце сил недр, как Ньютон от движений уст-
ремляется к силам, их исследует, до них докапывается, математик — шах-
тер, и определяет, вычисляет.
И по звучности своей уголь — ту же сердечно-центральную, на ои име-
ет: coal, что и soul и home.
230
Итак, мы уже несколько уравнений вывели, соответствия: время — ди-
намика — центр — home — сердце — огонь — уголь.
И Ньютон ищет все определить центростремительную силу. И не есть ли
Время — это амбивалентное двусилие: центробежно-центростремительное, в
отношении к которому все движения исследуются?
И недаром в Англии король назвал себя: Ричард «Львиное Сердце» (Соег-
de-Lion). Лев — солнечный зверь в Зодиаке — ввернут в сердце, извне, с неба,
во внутрь.
Страх: не демон ли окрыляет мое умозренье?
28.1.71. Аж страшно мне становится, с какой легкостью я прозреваю
смыслы, раскалываю вещи, толкую — и какую массу материй проворачиваю,
режу как по маслу. Что-то демоническое в этой легкости и всесилии: не
проглядел ли я, на каком перекрестке жизни не запродал ли душу диаволу?
За легкость-то проницания и постижения? Не отдал ли я крови ему — жиз-
ней ближних не подкинул ли и своей души? Прохватывает трепет в ожидании
расплаты... Какая она будет?..
Вон уже кольцо озлобления друзей, «товарищей по работе», бывших коллег,
чую: «мы, значит, тут в говне валялись, тянули лямку, приспособлялись, а ты, гад,
чистеньким все витать хочешь!?».
И мать, и родные бросают: «ему бы по трупам шагать». Вон и в повести
Юр. Трифонова в «Новом мире» № 12*, говорят, про меня... — но нет: тот
рационалист, а я духовную работу жизнью и кровью делаю.
Но бесчеловечность, укор в ней — близок ко мне. Недаром нелюдим я и
общества людей избегаю...
Но, с другой стороны, чую могущество метода, которым я работаю: прямое
умозрение, завихрения, вензеля: Целое именно им насквозь проскакивать можно
и в любом месте выплывать. Прямо, без доказательств илесов, — толковать.
И как это экономно: массы смыслов и идей при минимуме подсобных пост-
роений, сразу результат. Подобно, чую, работало дифференциальное и интег-
ральное исчисление — в XVIII в. Оно привлекло тем, что, без тяжелого аппа-
рата доказательств (как в «Началах» Эвклида), не обременяя себя требовани-
ем последовательно доказывать свои ходы, правомочность своих действий,
сразу стало хватать быка за рога и давать — вот главное чудо! — совер-
шенно точные результаты вычислений, которые тут же подтверждались на
опыте.
Так и я сейчас прямо онтологию, без обоснования своей гносеологии,
рою. Правда, пока докапывался и решался на этот метод, — много его и
обосновывал и привыкал.
А теперь — как на простор вольный вышел и, как ветер, летаю на крыльях
этого метода туда и сюда.
Ну что ж: ведь целую культуру можно сейчас и надо создавать — и кому-
то. А я долго шел и немало заплатил, чтоб силою себе это право взять. (Ведь
и Царство небесное силою берется — риском и жертвой отрешения).
* Гера Гартвиг в повести «Предварительные итоги». — 22.05.2006.
231
Вижу по соседним интеллигентам: как невозможно трудно дается им си-
туация непечатания (вон Левада: «А печататься?»). И не вижу никого, кто бы в
отрешении иотлучении от печати учуял себе великое благоприятствование
для истинно свободного творчества. А я уж 10—12 лет по этому пути иду и
все крепну, хотя и бывали соблазны, но меня отбрасывали в отчаянье, — и из
ситуации безнадежности я добыл счастье и свободу полную.
Ясно, что многих обогнал, и мне далось...
«Я»—«ты»—«он»=живой. Мертвый—только «он»
Вчера у зубного врача на кресле. Рядом, на другом, рассуждают: «Он бо-
ролся, боролся и сам умер»... — как-то вдруг про себя эти слова услышал.
Только я вот еще «я», а умерший тем отличен, что к нему уже не клеится «я», а
лишь «он»: некому и невозможно уже произнести «я», а сплошное «он».
А «он» — уже «вещь». Потому Ира Бочарова, когда отец умер ее, очень
спокойна была и объяснила свое чувство так: «Да ведь это не он».
Нуда: он, который был ее отец, тем и характерен, что был не только «он», но
и мог быть и говорить «я» и слышать к себе «ты». Потому в надгробных ре-
чах — обряд последнего говорения «ты»: «Спи спокойно, друг», «Ты будешь в
наших сердцах» и т. д. — обряд ритуальной прямой речи.
Итак, умерший — абсолютный уже объект, он, вещь, тогда как живущий есть
субъект-объект, хоровод — «я» — «ты» — «он».
Любовное глазами приключение
И еще там впечатление: в ожидальне у окна прекрасная женщина, кобы-
лица — амазонка расхаживала, ногами-крупом перебирая, лучами глаз из-
редка вскидывая. И я, прислонясь к косяку, на нее смотрел. И я чуял, что я ей
тоже хорош, и она ноздрями мой взгляд вбирает и наливается женской гор-
дой красой. И долго это было. Потом я в кабинет — и вот ухожу. И вдруг в
раздевальне — она спускается: не на зазыв ли взгляда моего бросилась? «А
вдруг хмельное счастье вольное вот тут — не пропусти!» — быть может, ду-
мала... Но я не кинулся вслед. Это было неделю назад. И вдруг вчера опять в
коридоре глазами облучились. Но уже не ждем и не обращаем в мысль о
действии.
И она твердо ушла раньше меня.
А я думал: конечно, вот мы могли бы развихриться, может, подходим друг ко
другу и по каким-то статьям. Но по другим статьям мы еще лучше подходим
с женой моей.
Да и вообще мы конечны, и любови счетны.
А само это лучение глазами и возмечтание — уже есть любовное свер-
шение в высях, в этом бытии.
И вот в вечной жизни все со всеми могут любиться: носясь, касаясь, со-
вершаясь — как вездесущие ангелы и духи.
И с ней тогда любовь может стать возможна — без нарушения и оскорб-
ления наличной, супружеской любви.
232
И, наверное, побочные с браком любови, тяги к ним у людей — есть имен-
но мечта и влечение в жанр вольнолюбия, что присущ и свершается в вечно-
сти. Но так как мы конечны, то это не свершается так, а напротив, мучениями и
оскорблениями, ужасом и грязью — втаптываемся, и острее ощущаем свою
бренность: предел и смертность. Однако, позыв к вольнолюбию неистребим, и
он божественен и метафизичен.
Пепел Клааса стучит в моем сердце!..*
30.1.71. Ну вот, осадил себя на день: вчера не писал. «Главное — во
время расслабиться», — как говорила Инна Поветкина, уж сколько? — 20 лет
как покойница: засыпало лавиной зимой ее. А до того летом в походе, у камня
в ущелье Чегемском, когда отдыхали мы, посланные на разведку, мы едва не
вошли друг в друга: и она млела, и я, но не решился. Так что вот, покойница,
через двадцать лет вспоминаю, слышу твое учащенное дыхание, глазки чер-
ные, как щеки покраснели в ожидании, и ноги твои в шортах, слишком твердо-
каменные... — вот и некрофилии предаюсь.
А вчера и другая дата — день рождения другого покойника: отца моего —
всего 69 лет бы было, уж от меня недалеко. А уж 25 лет как издох, 17 декабря
45, на Колыме, на дороге, у костра, куда отнесли, когда надорвалось сердце...
Так что ты держись, тебе за него дожить надо и додумать, доделать: я =
твое, его продолженное существование... Вот, как на «ты» обратился, — тут
же ожил он, воскресил я тебя — этим настроем души: оживляющую волну
источил и испустил в воздух. Так в сказках недаром: кто сильно любит и
неуклонно верит — тот и заколдованного урода в принца превращает, и мер-
твого воскрешает. И вот простое средство: обратись на «ты» душой, как пере-
дом, а к лесу — задом, — и сразу воскрешающей силой в царство живых и
его, и себя возносишь. Да, и себя: ибо лишь в «ты» жизнь души, непременная,
душевная реальность любви. Когда же я лишь я, а другой — он, то и я есмь
«он» (для другого), и оба мы — «он» — и, значит, мертвецы.
(Слезы от открытия, и всхлипы из груди).
Да, как Юз говорит за столом, мать свою вспоминая и Колю Рубцова:
«Ничего, там хорошие люди»... Так что неплохо там будет.
Покаяние перед сыном
И вот почему люди больше хотят иметь приятелей, с кем на «ты»: это
увеличение массива жизни, возделыванье и усиление его поля: я его засеваю,
а потом, когда умру, большее число меня на «ты» назовет, вспоминая, и, будем
друг друга поддерживая, во взвешенном состоянии пребывать, вытаскивая себя
за волосы, без опоры (в душевной реальности не то, что в физической, —
самоопорность, а не опора на точку вне себя). Вон и Димка, сын мой, такой:
все бы ему звонить, якшаться; а ведь хорошее слово: как раз от «якши» турец-
кого, т. е. «хорошо»; так, что «якшаться» = «хорошиться», улучшаться в обте-
* Формула Тиля Уленшпигеля — о сожженном на ауто да фе отце.
233
сывании себя друг о друга, хорошее дело делать... Это трение есть высекание
искр душевной жизни, творение его силового поля.
А я вот на сына давлю, оттягиваю от детства и бегства от занятий, а он
юлит и лжет, чтоб побегать в хоккей, а ум ленив. И я ему должен говорить, что
учиться во французской школе — ему последний шанс сделать свою жизнь
интересной, а он, балбес, смотрит в сторону «ему это до фени»...
Зачем давлю? Пусть будет другой, и чем дальше от меня — тем лучше.
Пусть мой грех замолит перед жизнью и человеками — пусть все время трёт-
ся о людей и средь них; мой грех мизантропии и одиночества, мою горды-
ню — пусть своим шутовством, отсутствием собственного достоинства, тщес-
лавием, зависимостью от чужого мнения; мой черствый рационализм и сухую
духовность — обильной телесной жизнью, сладкой, лживой, в телесной ду-
шевности; мой онанизм половой и духовного творчества в воздух, который я
возвел в ранг высокого принципа самодостаточности и независимости, —
пусть искупит непосредственной импульсивной реакцией на живое трение
женщины в контакте без задержек и рефлексии, а дело чтоб делал то, на
которое есть запрос и порыв извне, на рынок и потребу, — а не для соб-
ственного занятия и самоудовлетворения, как я вот сейчас.
И добр ведь он, живой, веселый — а ты скучен, постен (не сам по себе, а
на людей твой вид и наличие укоряет их, просто живущих); простодушен без
претензий, а ты — чемпион и «гений», как величают в кружке знакомых, полу-
иронически, полусерьезно:«Гений Гена Гачев».
И потом: ты уже старое говно, а он живой мальчик. И кругом все изо лжи
соткано, чего ж удивляться, что дети лгут? А ты в давлении на него выступа-
ешь органом лживого общества, прививая ему фальшивые мерки: образован-
ность, знание языка, дальше пойдешь, за границу поедешь и т. д. — и тем
отделение от простого жребия и от людей, что без претензий существуют, ему
втолковывая. И все зачем? Чтоб не стыдно тебе было за свои подхлестываю-
щие его шаги: вот в школу французскую схватил и из обычной перевел. А он
упирается, а ты на него наседаешь и яришься...
Конечно, под нажимом женщин и их мерок: мать, Б... Но и сам в нажиме
этом получаю к нему любовь и душевное отношение. Ибо, пока не давил, а
оставлял его laisser faire, laisser passer, и отвык от него и потерял любовно-
волнующуюся связь. А теперь, давя, обрел: вот перегибаю, кляну его и себя, не
мудр, не знаю, что делать, — и этим приобщаюсь к жизни, к человечности, и
не жаль ума и мудрости, и благодарю за глупость и беспомощность рывков,
что мне дарована.
Так что видишь: и ему эта игра любовная в давления и увиливания с
отлыниваниями, что меж нами пошла с этим моим актом изнасилования его
воли (собственно, воли-то и не было, она из изнасилования, как противодей-
ствие, впервые и нарождается), — нравится. Так что, пожалуй, задеть его за
живое если уж я хочу, это — охладеть и опять вяло и безразлично отнестись,
отпустить... Значит, это средство против него в игре у меня еще в запасе. Это
хорошо, буду знать. А пока еще — жать да жать, чтоб эффективнее стало,
когда вдруг отпущу вожжи...
Ну что ж: игра ведь, законы игры. Раз ты — живущий, играй в любовную
веселую игру жизни. Отдавайся, но так, что «пусть гуны вращаются в Гунах»,
т. е. жизни — жизнево, лжизни — лжизнево, игровое, но и Богу-Богово: живя
человеком и все делая и пропадая в кишении, и кляня все и себя, имей
234
присутствие другого уровня, одновременно пребывая в другом измерении:
туда, как в колодец, душу погрузя, пусть она пьет и живым истечением неус-
танно напивается, кормится: при Едином, в Центре, в Высоком...
Хороший человек—он и без Бога хорош.
А дурному—Бог нужен
Вот Трифонова прочитал «Предварительные итоги». Как раз он это чует:
душевную реальность и ее абсолютность — независимо от высоких духов-
ных принципов, идей и полетов, метафизик и Богов-Духов, Заратустр, интел-
лектов и Сократов. Вот и живем мы, людишки, в аду и кишении, — но ведь
не наша вина, что заброшены, и надо ее нести, и она — лжизнь, и мы в ней
лжем и вроде в поганстве вываливаемся — и в то же время любим друг
друга (обманывая, досадуя, муча, глупо теребя и давя), любим и в эгоизме:
себе вроде угождая, нечто делаю над ближним, — зато он получает право
обидеться, возвыситься, теперь тебя обличать и унижать, а ты плачешь, раска-
иваешься — и всем тем крепнут узы, вервия плетутся, нити-связи, ткань ду-
шевной реальности любви, и источается, выдаивается из нас человечность и
забота друг о друге.
Вот: хороший человек — он и без Бога хорош (это о Трифонове), а дурно-
му — Бог нужен: как подспорье, костыль душе, чтоб не очень уж бесчеловеч-
но прожил. Потому все у него (Трифонова) юлят, извиваются, надувают друг
друга, и он сам, и все — какие-то дети, шкодят, — но именно дети неразум-
ные, дорогие шалуны, любимые, на сердце у Бога: копошатся — и нет на них
греха, хоть и лгут и крадут и прелюбодействуют — ибо «в несознанке» (как
Юз говорит), как животные, твари: грызут друг друга, убивают, кровь пьют — а
безгрешны...
Иль оттого это, что в поте лица своего? Одышка, сердцебиение, по боку
мечты, все не то делают — косвенно существуют, пока, игру ведут, — но ведь
кому-то игру жизни играть надо, хоть на потеху Богу: ведь не ангелам же ее
играть — им ее и не сыграть, не та натура, не той складки они...
Так что и оправданы все действующие лица, точнее — тела, ибо лиц ни у
кого нет, а есть ноги (длинные у жены, волосатые — у рационалиста, моего
alter ego), туловища, головы, руки, передки и задки. И если у кого появляется
лицо и глаза, то это уже существа другого измерения: вот у Нюры — юроди-
вой, домработницы, у Вали — феи, медсестры, утешительницы. У них начина-
ются лица и глаза — через них выход в другое измерение и другую человеч-
ность, в «сознанку» вхождение = придти в себя, опамятоваться (о душе поду-
мать?). Хотя с Валей — совершенное беспамятство, как с богиней, нисшед-
шей, любовь = жалости волна ее внезапная к смертному; а Нюра, святая,
отчего-то ведь привязывается к очагу этих трех лживых поросят: тепло все же
от них, и обманувшей ее тетке посылки шлет.
Морали растление. Все — позабывшие стыд: лгут, сношаются. И тем не
менее — нравственное силовое поле излучается, воздействие — очищающее,
но без усилия, и примиряющее с жизнью (катарсис таков).
Ну да: потому что здесь путь от стыда—к совести: чтоб перескочить на
другой уровень — совести, опамятованья, надо забыть стыд, стать бесстыд-
ным, заголиться, не страшась мнения и стыда людского, соседского.
235
Ну а теперь — к уму... в отвлечение спутешествуем: споспешествуем Ан-
глии и Ньютону, чтобы себя понимали лучше.
Нет еще. Утром с альпинистом-художником* в роще. Он: вот настроение
бывает тяжкое, а сюда придешь — как воскреснешь. Надо бороть настрое-
ние — и можно.
— Нуда, то — «мана», настроение = лукавое оплетение. Надо выпрям-
ляться. Вон Толстой китайскую мудрость любил повторять: «Возобновляй себя
сначала, и опять сначала, и каждый день сначала».
— Это хорошо. Вот мы здесь, как тюлени на Байкале: он же промерзает, а
они без воздуха не могут. Так еще с осени они выбирают места и дышат там
по очереди, не дают замерзнуть льду. Так и мы: не йоги, а тюлени.
Так вот: духовная работа над душой, когда не склоняешься навстречу на-
строениям и похоти и влечениям и заботам, как в лжизни любимой, где люди
оттягиваются друг на друга и друг другом от верха и воздуха, так чтоб в
горизонтали давиться и кипеть, — это и есть тюленьей лунки холенье (тьфу!
Духовную мысль строгую и простую созвучием слов засалил, ожирил, проме-
нял, продал, словоблуд!). То есть — усилие воли: царство Божие силой брать —
тогда и не будет ощущения, что всю жизнь не то делал, отлынивал от главного,
а все время будешь чуять, что абсолютное дело делаешь и то, что надо.
Я вот все-таки так себя чую: что по существу живу и в ориентире на
Абсолют себя держу, и выправляю, если сбиваюсь.
Еще он вспомнил слова старика на Байкале, которого рисовал. Тот его: «Куда
теперь едешь?» — «В город». — «Ну и сдохнешь там в каменном мешке».
Действительно, в мешке мы том, куда детей запирают и засовывают: детей
им пугают, а мы, взрослые, в него как раз и влопались.
Но оттого и нельзя на нас сердиться — ибо по мешку-то и дети мы как
раз...
Семья — семя; грядка для прорастания семени (как Настенька маме: я у
тебя в животике росла, а кто тебе семечко в животик положил? — Папа).
Семья — manucipium (по Преображенскому),рукодержание.
Эмансипированная женщина, значит, — это «отбившаяся от рук»...
Музыке иль языкам учить детей? Духовные последствия
Сначала у советских нуворишей была мода детей учить на фортепьянах —
как баре-господа раньше, и тогда покупали пианино. Теперь их продают, зато
учат детей языкам: занавес железный приподнялся для избранных, и явился
соблазн заглянуть за границу = выйти за предопределенный предел, за что
кому положено.
Музыка — душа, язык — деньги, тряпки, развлечения. Когда еще хоть сколь-
ко думали о душе, ее облагородить, — учили музыке, старались, чуя свою не-
полноценность. Теперь хам совсем обнаглел и стараться перестал: далеки и не
слышны уж образцы другого уровня, а эти — галдят, ширпотребствуют.
* Малеинов Андрей Александрович: лет 5—6 встречались по утрам в роще меж домов
наших, и перенял я у него его дыхательно-двигательную гимнастику с выдохом-посвистом
(соловьиным...). «Сектой свистунов» себя в шутку звали. 3.VI.79.
236
Но так и в развитии историческом: сначала учили музыке — пифагорей-
цы и аристократы, а языкам зачем учить? Ведь кругом — варвары. Ученье
музыке — признак самодостаточности и гордыни народа: нечего озираться
вне себя, а заглядывай и пестуй внутрь свою — и до Истины и Бога добе-
решься, до Центра.
Когда ж стали озираться и на соседа ориентироваться — это уже отход с
Центра на периферию: там по частичкам сослагаться, ряд к рядышку, как
наука в эмпирическом опыте раздробленный по-вавилонски вдребезги мир
собирает, мозаику составляет.
И психология нашего советского общества за 50 лет ускоренно в своем
филогенезе этот онтогенез повторяет. Раньше, когда чувствовали себя пре-
восходно, Едино-правыми, самодержавно, всем средоточием Истины, идеи,
идеала и пути, — еще думали о душе, о сердце, о грехе, вине и грязи — и учи-
лись музыке. И музыка была тогда велика: Прокофьев, Шостакович — суб-
станцию выражали, слышали «музыку революции» (Блок).
А теперь, когда трусливая оглядка на Запад: «как там у них?» -— совме-
щанство, быт, уют, жить хочется (после войны-То, ее метафизики, — и физи-
ки захочется, после Небытия — быта, и это понятно, и у Трифонова есть этот
мотив как еще одно оправданье шалунам), — теперь за язык тянут, чтоб, язык
высуня, по миру ходить и облизываться: и на язык-слово получить язык —
жрачку, положить яства заморские, резинку жевательную, омары и анчоусы.
Язык иностранный, что сейчас дети нуворишей в спец, школах изучают, —
это им лопата, чтоб грабастать себе получше в обществе потребления.
Но тут и суть Логоса и Музыки тоже сказывается. Слово — на внешний
мир ориентировано, его организатор, — в космологос, есть служитель мно-
жества и всяческая вся, на периферии: недаром много слов и говорят часто-
часто. Чем же ближе подходит человек духом к Центру, тем замолкает (мол-
чание — золото), в тишине и Silentium, слова никчемны — и тут прислушива-
емся. Ибо, когда говорим — не слушаем: активны, мужески, воздух расстал-
киваем. Когда молчим, становимся способны слышать. И тут в молчаньи —
затеплился звук, зажил родник и полился — это пульс Сердца бытия, Центра
биение. И это — музыка.
При свободе слова — нет' должной тишины, чтоб при вслушивании рожда-
лась музыка. Потому ее нет в странах гласности и политической свободы,
где что на уме — пожалуйста на язык: лопочи себе в Гайд-парке сколько вле-
зет. Когда наступила в Европе меттерниховская реакция, тогда Бетховен:
«Слова — в оковах, но звуки, к счастью, еще свободны». Потому музыка —
в Германии и в славянских странах (Россия, Польша, Чехия, да и Венгрия); да
и в Италии — тоже угнетенная была, с точки зрения выговаривания в свобод-
ной речи. Иль нехватало говорливым, избыточно-звучащим итальянцам их
сладостной речи, так что еще прыскали от избытка — в мелос (Россини, Бел-
лини, Верди и т. д.)?
Недаром и в Элладе музыка процветала в пифагорейском ордене, где был
обет пятилетнего молчанья = сосредоточенья. Ну да: в молчаньи человек бли-
зится к Центру, сердцу, а в говорении — рассеяние по периферии, сила рас-
237
талкиванья (как и слова, бомбардируя воздух). Вектор молчанья — к центру,
молчанье — тяготение центрострмительной силы, а говоренье = центробеж-
ность, радиус-луч: недаром светов он и Логос. Логос (язык) = свет, солнце,
орбита-периферия, небосвод. Музыка = матьма, ночь, тяготение к центру
тяжести, любовь — Эрос — притяжение, «да» (а речь = отталкиванье, отри-
цательность). Кстати, и от уподобления музыки центростремительной силе
подтверждение нахожу тому, что раньше выявлял о центростремительной
силе: что она средь сил — представляет матьму, материю, ее заместитель и
посол на уровне Дюнамис.
Что же это я так развел Логос и Музыку? Ведь и тяготеют они друг к
другу соединиться (опера/романс), и оба духовное выражают, и у Гегеля ря-
дом: как духовно-внутреннее-субъективное средь искусств. Но вот: Логос —
духовное, Музыка — душевное. И соседи — оттого и отталкиваются, чтоб
не смешиваться.
Отличение моего умозрения от Гегелевского
И вот тут свой метод и синтез от Гегелевского отличаю: он извне подхо-
дил, описывая и классифицируя, ведомый волей рассудка к разграничению
по полочкам и рубрикам всего множества. Я ж иду от своей лично-жизненной
проблемы (вот мне надо пианино купить, а денег нету еще, и не найду, а вот у
Димки-остолопа стоит, бабушкой = моей матерью подаренное, а он бросил
учиться, и теперь его языкам предают на массаж) и от переживания изнутри:
в своем опыте на эту ситуацию и проблему когда нападаю, тогда вывожу
изнутри наружу и тут уж различаю, обтесываю, анализирую — уже как по-
нятия, принципы, идеи, сути и вещи.
Т. е. когда в себе их или вещи в себе почую, — тогда и в явление (феномен)
и откровение волю в себе нахожу и потребность их вывести и понять, — ина-
че этого дня не проживу, не освободясь от этой тяги и загадки ее пониманием,
истолкованием сна своей нутри если не займусь.
И с той же музыкой и словом — в себе стык их и проблему чую: ведь ком-
позиторствовал. А сейчас свои словесные писания — как композиции исто-
чаю, правда, бесформенные: бесконечный поток симфонии — одной на всю
жизнь, затянул, запел...
Да и в окованном ныне извне Слове-Логосе я принцип Музыки-Свободы-
трансцендентности, неисповедимости для кесарева мира — осуществляю.
Пишу в Silentium, в тиши, не высовываясь наружу, в шахте Святого Духа, в
Сердце, у Христа за пазухой. И не дай бог от тщеславия высунуться и прого-
вориться «вот я!», как карась*, — тут тебя «хлоп!» — и сцапают.
А ведь вот тянет Трифонову объявиться — не от тщеславия, а «ему по-
мочь»: чтоб понимал, что и другой modus vivendi может быть осуществлен в
* «Карась-идеалист» из сказки Щедрина. 3.IV.79.
238
наше время — жить по Абсолюту... Стоп! То лукавый тянет за ушко да на
солнышко...
А Шостакович и Прокофьев действительные две ипостаси России пред-
ставляют, как и две ее столицы: Петербург = Шостакович, Москва (Мало-
россия) = Прокофьев. Недаром Шостакович ленинградец и симфония его «Ле-
нинградская». И он — график, психологичен, трагичен = Достоевский. А Про-
кофьев — «Войну и мир» написал (хотя в молодости пошутил и «Игроком»),
Север — ближе к смерти и трагедии, к исповеди души — совести. В мона-
стыре бенедиктинском кладбище к северу от церкви располагалось. И по ин-
дуизму Север — обитель предков, область белизны и саттвы, а Жизнь повер-
нута к черноте: лицом к югу, к телу, к огню черносолнечному, гееннскому.
Ну ладно, не выйдет сегодня в отвлечение спутешествовать, к Уму пере-
ходить... Поддался притяжению (л)жизни и теперь трудно отодраться и воспа-
рить. Ну что ж — давай без усильства, по дао... существуй.
Философское преклонение пред солдатом
По радио — о Семене Гудзенко: что они — поколение солдат:
«Не жалейте нас! Ведь и мы б никого не жалели.
Мы пред комбатом, как пред Господом Богом, чисты...»
— Вот оно, это ощущение себя при Всеедином, в Центре Целого, правоты
своей — недаром ориентир на Господа Бога: хоть вроде в шутке, но все в
Центр глазеет, туда сверяется.
И «не знали ремесел, любви» — т. е. не знали ни -ургии, ни -гонии, т. е.
прибавления к бытию, но лишь — уничтожение: служители Нуля, Небытия,
чистого пространства, очистители от вони и смрада лжизни с ее жалостью и
любовью к ближним: от ближних, родных отодраны, от пуповин, — и воссое-
динены в новое единство: «Взвод теперь твоя семья, я теперь тебе отец» (диа-
лог Чапаева с бойцом).
Почему солдат любим в России и во всех народах? Сметлив, легок, весел,
Вася Теркин, — ибо преступил страх смерти, по ту сторону от него. Он уже в
потустороннем мире, у Христа за пазухой, — тем, что дал обет готовности
на смерть в любой час — и оттого освободился от забот и сует житейских, и
хотя их и нести может и влачить, но — как монах в миру: не всерьез, не прини-
мая близко к сердцу. А мы — по сю сторону черты, не принявшие обета доб-
ровольной смерти, а ждущие ее принудительный к нам приход, и потому при-
давлены, рабы, тяжелы, и жалеем и нас жалеют и т. д. Для них прямое отно-
шение к смерти стало оплотом их свободы по отношению к жизни. Мы же
криводушничаем к смерти, отгоняем от себя memento mori, а они, как посвя-
щенные богу, это memento как присягу приняли; ну да, их присяга — не Кеса-
рю только, ему лишь по форме и словам, а главное — это отречение от лич-
ной жизни, ради — чего бы то ни было (Родины, царя) — все равно всегда
радиус-луч этой жертвы за свободный конец подхватывает Целое и стягива-
ет к Центру, к сердцу своему. Так что присяга — акт религиозный. И если ты
239
призван — давай ее (иль отказывайся, как толстовец, но это тоже поведение
перед лицом смерти, ценой жизни платится отказ от присяги), ибо все равно к
Центру эти волны клятв придут, стекутся, ради кого бы и какого дела б ни
давались. Разум здесь не судья. Здесь — его превосхождение — в святость и
спасение.
Неважно, к чему прилеплен воин, и справедлива война или нет (эти от
рассудка и из мира Двоицы мерки и критерии и соблазны судить...). Воин прав
тем, что он воин, служитель Центра, Целого, в ипостаси Шивы = бога разру-
шителя — опустошителя — расчистителя вселенной от миазмов старых жиз-
ней и культур, — чтоб могли вновь заработать -гония и -ургия. Они на себя
вину всю берут и ответственность — и тем агнцы, принявшие на себя грехи
мира: фашистов проклинают, а между тем ими же оправдывают свою жажду
эгоистически пожить для себя, в обществе потребления, и всю бездуховную
лжизнь мирного времени. Всю метафизику бытия и душу мира война мировая
приняла на себя, оставив мирному времени жирную физику и тупость.
Скорблю: нет формы у меня...
1.11.71. Сидел молча минуту перед закрытыми книгами, разложенными на
столе: Библия (по-русски), Новый Завет по-гречески (малюсенькая книжон-
ка) и Древнегреческо-русский словарь. И чую, как из них дух мощи и силы
вздымается мне в ноздри и в сердце: ведь две тысячи лет уже и сколько лю-
дей, и каких людей: и Спиноза, и Фома, и Яков Бёме, и Исаак Сирин, и Кант
над этими же книгами сидели, и дух на них источался! И вот они в моих руках,
эти же книги, — жуть прямо прохватывает: поистине священные, волшебные,
магические письмена сейчас раскрою.
И сразу серьезнеет мое дело, ибо в эту струю ложится: как еще одна за-
пись в Книгу Жизни, что в последние дни раскрыта будет*.
Исповедаюсь в одном беспокойстве: формы нет в моих письменах, а, зна-
чит, не могут они иметь существование как произведение, как вещь, само-
стоя.
Но как форма образуется? Вон по радио Шкловский о том, как Достоевс-
кий писал «Преступление и наказание»: к сроку, по заказу. Форма есть след-
ствие нужды, необходимости, давления. И вообще, если что спрессовывает-
ся, значит, не вольно разметывается, не непринужденно существует, не безу-
сильно. И форма тварна, конечно: обернута в мир сей, космос и люд: ему в
рот, что может употребить. Даже Бетховен, когда свои вулканические извер-
жения заканчивал, тем вещи природы создавал, отдельные существа.
* Как Фауст в кабинете углубляется в дух — таким вижу-слышу себя тогдашнего в
этой записи. Дивно-чудно это: через 8 лет назад впериться в человека, который и я, и не я:
своей жизнью жил-писал, и уже отошел... куда? Где он? Все за меня, оказывается, уж ска-
зал — пережил-передумал, что я по новой, в забвении того себя, пытался и пытаюсь про-
мышлять, себя наставлять... 3.IV.79.
240
Духовного ж мира существа, как всепроницающие и вездесущие, беско-
нечные, не должны иметь формы, т. е. предела, стеснения и ограничения. Ис-
кусство, создавая, как природа, существа в космос и мир, — их (космос и
мир) укрепляет, ибо самосовершенные в своем каждом роде создает образцы,
идеалы, повернуто лицом к миру и космосу, спиной к духу.
Ну да: художник рождает, как мать, в -гонии, закрывая телом своим тре-
пещущее чадо свое.
Духовная (религиозная) работа (над собой, надо всем) есть размыкание и
себя, и мысли, и вещи всякой: из своей частичности открывание ее в Целое,
туда распахиванье и обращенность. Значит, не может заботиться о сохране-
нии, о форме. Тут — как Бог подаст, будь, что будет.
Однако холодок пощипывает, как засос вакуума и щекот в животе и в
заду, меж ног, когда самолет резко спускается: ведь то потеря содержания,
опоры, невесомость, парение, лицезрение бесконечности. Ведь вот стимул: vita
brevis, ars longa*, т. e. я умру, но мой памятник останется: творения — твари,
благодаря своей более прочной материи и форме, — «мой прах переживут и
тленья убегут...» Но ведь это упование на некоторое удлинение только отно-
сительно срока жизни человека и обернуто опять в человечество, наш мир,
ну — космос: здесь им только существование и цена. •
Писание ж в воздух, которому я предаюсь, есть лишь подспорный текст —
отпечаток, отдача, как у пушки после выстрела: дух улетает ядром путеше-
ствовать, умозря, дыша привольно, а здесь остается его пята, отпечаток, след
отталкиванья и набирания духу. Точнее: этот процесс идет непрерывно в ходе
транса, и вниз все падают гильзы, с выстрелов на разных высотах и местах. В
них и запечатлены, в отдаче, сами эти духовные лёты и усилия.
Так что собрание случайно, куча этих листов. Не закрыто и не завершено.
И назначение их не в том, чтобы самим существовать (как существо приро-
ды, творение труда, произведение искусства), а в том, чтобы мне помочь про-
существовать: Духу, что во мне и мною, —дать возможность периодически
вырываться на вольный полет: как ведьме требуется по ночам на шабаш на
помеле, — так и мне по утрам на планере умозрения в Г рад Божий, в град
Китеж слетать и там потереться, повращаться в избранном обществе чистых
духов и мудрецов. С ними и беседу веду, заочную, самочинно и одноголосо.
Но и не есть это безответное эхо, как у Пушкина. Мысль следующего дня,
что возникает во мне, есть как бы от них ответ на вопрошение и волну мою,
посланную в трансе — путешествии дня прошедшего, иль когда раньше...—
вот теперь дозрело до ответа и новый вопрос способно породить.
Так что нет у меня ни формы, ни содержания, значит: ибо оно — от формы:
то, что ею и с нею со-держится в бытии, взаимоопорны они, как двое перехо-
дят поток в обнимку за плечи.
Да, не co-держание это у меня (мысли, вопли, чей след здесь отпечатан), а
просто держание в бытии, на плаву, существование. Это моя дхарма (путь,
* «Жизнь коротка, искусство долго» — лат. 3.IV.79.
241
призвание, образ жизни, мне присущий), что мне исполнять: ведь дхарма от
dhar — держать. Так что в этих листах не содержание, а сожительство: я с
ними живу, при их посредстве лишь существовать могу, как на кислородной
подушке, Иначе б не продохнуть.
Значит, нет заботы и о потом(стве): что хоть ему достанутся почитать, не
пропадут и в людстве. Конечно, есть и этот в заднем уме расчет: потому не
рву, не сжигаю, берегу, даже хотел бы перепечатать хоть на машинке, если б
деньги были...
Но это — второе. Ибо главное — их бытие не потом (для других), а сей-
час — для меня. Но это и не только для меня, но и для Китежа, его обитателей:
ибо я их антенна и рация здесь, на земле, в наш век и поколение, в стране:
помогаю им, на их язык переводя нынешние в миру события, вещи, мысли и
чувства, наблюдать за нашим людским, историческим, и природным цирком.
Так что бытие этих письмен — и внемирное: потусторонний мир благодаря
им извлекается из небытия и существует. Недаром некто из Омска в письме
на мою книгу «Содержательность форм» сказал, что я «ввел его в потусто-
ронний мир, он ему раскрылся».
...Не живу, не читаю, а все сосу из себя...
Теперь разрешение получает и другой вопрос, что меня подмучивал неко-
торое время: что я вот, по утрам предаваясь писанию и самомыслию, ничего
ведь не узнаю, не обогащаюсь знанием, культурой, а только свою скудость
все ворошу и переворашиваю на новые лады, пустое вымя дою, не давая ему
поесть, поднабраться, натечь.
Да, жалко: так вот и «Начал» Ньютона не дочитываю, застопорился...
И не живу, выключаю себя из жизни людей, социальной, душевной, — и
опыта жизни не добираю, при скудости своей оставаясь.
Но зато опыт духовенства и духовиденья, в Китеж уношения, — т. е. ме-
тафизический опыт расширяю и укрепляю. А потом, значит, не в моей это
власти: писать иль не писать, умозреть иль читать; ведь мною Сократ и Кант
за нынешним бытием в миру наблюдают, и я им духовную пищу должен каж-
додневно воспосылать, — как богов ведийских культ снабжал фимиамом в
ноздри и «сомой» — напитком укрепляющим. Так что если во мне — зуд, не
дающий мне спокойно с утра сесть и образовываться, а толкает немощь мою
опять к голошению, — так, значит, ими призван за работу и тоже жертвую
собой, только не людям, а духам и умам.
Да я б и людям — давал бы: жалко что ли — объедки со стола, где я уж и
духи напировались? Да нельзя: церберы печати — чрез них до людей не добе-
решься. Так что же мне: силы положить на то, чтоб сквозь их строй до людей
пробираться? Все равно не пробьюсь (ибо в их руках вся печать), а дух и силы
ухлопаю — и предам духи и умы в Граде Божьем, перестану их кормить умоз-
рениями в их духе. Нет уж: не предам свою службу и дхарму. Тем более, что
она мне по душе, и духов чувствую более живыми, присутствующими, род-
242
ними, чем людей ближних моих, ныне живущих, даже родных. Совсем родной
вот Бетховен или Ньютон теперь, иль Декарт, так что и расплачешься от сло-
ва, звука их иль поворота мысли.
Так верхние слои теплого воздуха нисходят вниз, а нижние, свои, ближние,
соседи — мы отчуждаемся, отталкиваемся, сухи и холодны друг к другу и
бездушны, — и они уходят.
И нынешняя ситуация в обществе с церберами и гнусью социальной жиз-
ни, общений, — как раз содействует общению с духами, их приближению и
нисхождению на землю. Так что спасибо им, церберам, что решительно обры-
вают возможные, по слабости моей, соблазны, — ив ситуации безвыходнос-
ти, обращают тебя твердо к своему служению в ориентире на высь и Целое.
А потом — смешно! — разве я получаю в свое образование только то, что
сейчас вот увижу, услышу, прочту, съем, поступлю как с людьми, куда пой-
дя? А разве прежними рождениями я не сформирован, когда жрал да получал,
да узнавал, — а не понимал? Так мне только разматывать эти клубки, что в
тебе навернуты: дело опамятованья и понимания осуществлять, — что тогда
было некогда, когда зрел, как ген и хромосом, и бытием наворачивался вся-
ким. Недаром и в науке говорят, что человек весь задан до рождения, в гене:
наследственность. А это ведь не что иное, как следы прежних существова-
ний, чем натрамбован, всякой всячиной, как кишка колбасная. Это «врожден-
ные идеи» Лейбница, идеи = «припоминания» (истинного бытия) Платона. Так
что хватит с тебя сырья и полуфабрикатов: достаточно в тебя запущено, в
тигель твой, да и сам ты за 40 лет своей жизни тоже поднабрал кой-чего.
А теперь твое дело не обогащаться, а приводить все это в движение, бур-
лить, колобродить: чтоб через тебя все переливалось из одной периферии на
другой край, как по полю футбольному, — и тебе устраивать бытие Целому:
оно, может, тобою бытийствует и перекатывается, когда тебя зуд на транс
тянет по утрам, — это воля всемирного тяготения.
Не то, что сугубо в тебе: оно во всем перекатывается. Но просто я чув-
ствую себя, как по моему месту, как по месту в море, от него волна все время
проходит, грудь мою, жизнь и дух вверх вниз колебля, вправо — влево натя-
гивая. Булькаю и колышусь, как плазма.
Просто я, расформировавшись от всякой цели и амбиции создать закон-
ченную вещь на потребу, — предоставляю волне Целого более благоприят-
ную среду и арену для перекатыванья — не то, что жесткая форма — камень:
материя моя более первична, первобытна, проста.
Так что если артист писал: «Моя жизнь в искусстве», то это «Моя жизнь в
духовенстве».
И вот постигаю и смысл Лао Цзы:
«Знающие не познают. Познающие не знают»*
Отказываясь познавать, перехожу к знанию, а это — покой и самодоста-
точность, что именуют «мудрость», тогда как жажда познания — майя и не-
полноценность, рабство у дурной бесконечности, напихиванье своей кишки
все новой требухой и суетой.
* «Знающие — не говорят. Говорящие — не знают» — и такой есть перевод. 3.IV.79.
243
Потому мудрецы полагали путь истинного познания — в сосредоточеньи
внутрь себя. Ибо и так уже бесконечным количеством прежних рождений в
тебя сколько натекло! Но тогда ты был тот, кто, имея уши, не слышал, хотя
звук в тебя входил. Теперь же останови поток дхарм сквозь тебя и уставься в
попятной йоге = воззрись в корень, буравь шахту свою насквозь до начал, и
выйдешь через познание своего я к первому свету и Богу, из чьего Океана
твое существование — залив.
И надпись на храме в Дельфах «Познай самого себя», повторенная авто-
ритетом Сократа, — на этот же путь наставляет: отдать отчет в том, что
(ты) уже есть: в бытии, в словах, в вещах обиходных — их скальп снимать,
прозревать сквозь быт — бытие, затверженные слова свежевать до их корней
и первосмыслов, затверженные вещи — до их дивных назначений...
Тогда и энтропия пугать не будет.
Ведь что еще смущало меня, когда осознавал бесформицу своих писаний?
Что эта распахнутость есть дезорганизация, увеличение энтропии. Но ведь
понятия эти как раз для тварного мира форм, вещей, существ и организмов —
в человечестве и в космосе (а не в Психее и в Логосе): здесь это страшно, как
рок. Но бесструктурность на одном уровне может быть закладываньем струк-
туры другого уровня — духовного, душевного... Да и вообще почему «струк-
тура» так уж хорошо? Это как раз от формы, от ее шкалы ценностей, зна-
чит, — в космосе, мире. Даже история уже не боится энтропии, ибо в ней все
течет, аморфно, концы не связаны с концами, неясно, что...
Ну да: в ней ведь и психическая, душевная жизнь и воля людей впечатля-
ется, а они открыты, бесконечны и не боятся бесструктурности...
(Вот и Бахтин — о незавершенности...)
Разговор с правоборцами
Позавчера, около полночи, возвращаясь от матери, наткнулся на гуляю-
щих Ю. Глазова и Манделя Коржавина: «А! Вожди!» — говорю.
— Какие вожди?
— Ну, умов, духов.
— Какие новости?
— Какие? Где? Ну вот снег снова падать стал — разве не прекраснейшая
новость?
— Это, конечно. А вообще, как?
— Да это и есть «вообще» — что еще общее?
— А живешь как?
— Хорошо живу.
— А кругом бардак — тебя не касается?
— Стараюсь, чтоб не касался. Делаю духовное усилие...
— Ах, усилие делать приходится? Значит, нарочно иллюзии пестуешь. Не-
естественно это все у тебя, фальшиво.
Тут вмешался Глазов, поправляя Манделя:
244
— Ты все из европейского воззрения исходишь. А есть ведь восточное, по
которому как раз социальная жизнь — майя.
— Но когда кругом душат, гады? (Мандель)
Я: — А ты нравственным усовершенствованием занимаешься?
— Занимаюсь. Но когда вон усовершенствованную душу да из пулемета?
— А это друг другу трансцендентно, душа не может зависеть от пулемета.
— Вон его на работу не берут — человека, призванного к индологии.
— Сам себя призови. Время наше — к стоицизму побуждает. На наш век
всего этого достанет. Так что ж мне пропадать? Если я почуял свое призва-
ние — осуществляй, не спросясь. Нам ведь как хорошо — не то, что киношни-
кам, например: им нужны деньги, люди, орудия, — а тут бумага при тебе,
мысль — твоя — пожалуйста! Чорт с ней, со свободой слова, — свобода мыс-
ли-то при тебе! Ну и осуществляй.
А потом: как посмотришь беззлобно, не так уж и тяжко, и эти не ведают
ведь, что творят.
— Это да, конечно.
— Да и вообще, Россия совсем не худшее место для бытия. Вон какой про-
стор есть: поле, одиночество — сравни с Японией какой-нибудь...
Сейчас додумываю еще: это Кьеркьегор прекрасно сказал: «Не пользуясь
тем, что есть, мы желаем того, чего нет. У нас есть свобода мысли — и ею не
пользуемся, а подавай нам свободу слова» — примерно так.
Свобода слова, пожалуй, есть и враг свободы мысли. Ведь это значит без
задержек: что на уме — то на языке и на рынке. Спертое ж слово — конденси-
рует мысль в молчании, накапливается ее вещество, густая субстанция, а не
жидкая — как при выбалтывании (потому все философемы XX в. на Западе —
жидки по субстанции, ибо сразу дрищут в печать).
Свобода языку — не свобода уму. Напротив: слово должно быть понятно
соседу, и этим обвязано и снижено и снивеллировано.
Вообще, как на слово смотреть: как на средство сообщения или как на
материал для мысли — ее оседания, проявления? Язык как средство общения —
в человеческом, язык как материя духа — сверхмирен, есть Логос. И враг
первейший Логосу, его сатана — это язык как орудие общения: ибо ближайш
и лукаво уводящ с духовных путей. Потому запертость путей сообщения,
дешевого и легкого обмена словами, отсутствие гласности, — есть благо для
Логоса: тишина, сосредоточение, накапливанье вод в колодце мысли.
Silentium!
А свобода слова и гласность есть как раз оглушающий «наружный шум».
Бабье царство матьмы и мужской Дух
Вчера на воскресной лекции по физике опять был подавлен превалирова-
нием дев над юношеством: картина, как в мое время на гуманитарных фа-
культетах: 80 % — женского материала. Значит, не только гуманитарные
науки, но и естественные будут залиты материей, дух давя.
245
Ну да: женщина — матерь(я), а врожденная материи (массе) сила — это
инерция. Значит, подключившись к наличному ныне состоянию (покою или
движению, какому и куда именно) науки, ума, духа, эта масса может только
увеличивать количество того же самого состояния (знания, духа, культуры),
а не быть семенем — взрывом-импульсом-силой, толкающей в ином направ-
лении, зачинающей новые пути духа.
Количество движения, по определению Ньютона, есть «мера такового, ус-
танавливаемая пропорционально скорости и массе» (Ньютон «Начала»,
стр. 24). Значит, если при тех же заданных в науке и идеологии началах и
идеях (что равно как бы количеству движения, импульсу) возрастает масса,
значит, ослабляется скорость (изменений), увеличивается инерция, консерва-
тизм и сила сопротивления импульсам извне = возможность возникновения
новых идей притухает: мужскому духу (а он — источник, семенник идей) надо
будет преодолевать гораздо большую инерцию и толщу, так что больше шан-
сов затухнуть начавшемуся в глубине движению.
Оцепенение и царство матьмы надвигается.
И тут еще по времени какой расчет: женщина, благодаря тому, что ей не
надо идти в армию, опережает мужчину в вузе, по крайней мере, на 2—3 года,
даже если отвлечься от того, что, во-первых, имея впереди перспективу при-
зыва в армию, многие юноши вообще бросают учиться в последних классах
школы: пожить хоть до армии — и уходят на работу, пьют, курят, блудят,
разрушаются в своей субстанции; а во вторых, придя из армии, уже отупели,
забыли, жить надо — и тоже некогда учиться. А если и поступают в вуз и
кончают, то раствор насыщен и без них: рабочие места уже три года как заня-
ты выплывшими на поверхность ранее них женщинами — одногодками, а у
нас ведь равноправие, так что мужчина, даже образованный, — не у дел, не
нужен, умная ненужность, лишний человек (как в XIX в. — та же история) —
и идет в пьянство, саморазрушение.
Не нужны, не ценятся в обществе материализма (т. е. матьмы, инерции,
косности, единодушия, покорности) мужские добродетели: воля, напор, энер-
гия, вспыльчивость, гордыня, самостоятельность, самодеятельность, предпри-
имчивость... И тухнет.
Вон и дети такие, придавленные.
Альпинист-художник Малеинов позавчера: когда в горах вел группу на
восхождение, на привале пели, так песни — шепоток, вялые дрочения: стис-
нутые они какие-то.
А по радио взывают: дайте массовую песню, как в ЗО-е годы!
Так что мужчине дорога — в саморазрушение (пьянка) или в блатной мир,
в подполье — там воля и мужскость... и взрывчатость аппарату строя.
Так что не препятствуй и сыну своему, Димке, опускаться. Не тяни. Все
равно не дотянешь. Бабы обскочат, прилежные; а дотянешь — бабьему цар-
ству у власти слуга будет, предатель мужества: врастет в порах. А так уж и
страдать, и сам платить, и свят будет: жертвенные агнцы эти — блатные.
И Димка мой — овен (в созвездии Овна рожден — 13 апреля).
Ах ты, ягненок, отрок! Дай, позвоню...
246
Остров Англии и материк России — как «тела отсчета» Времени
2.II.71. О времени на лекции про космологию узнал, что, по Эйнштейну,
каждое тело (масса) продуцирует, источает из себя, как аромат, свои три меры
пространства (свою геометрию, кривизну) и меру времени. Так что и Англия-
остров есть такой же временоситель, и по малости этого тела, сравнительно с
материком Евразии, и год тут более короткий, такт времени, — потому и
живут англичане дольше по числу лет.
Какие же дискриминанты внутри времени? Время здесь не по солнышку
отсчитывается (не надежно оно, неба не видно), т. е. не по вне, а по ритмам
близи и нутра:
Hope is a good breakfast, but a bad supper.
Надежда — хороший завтрак, но плохой ужин (194). Т. е. позыв тела к еде
устанавливает ориентиры во времени, а не свет или темнота наружная.
An hour in the morning is worth two in the evening.
Один час утром стоит двух вечером. Ср. «Утро вечера мудренее» (52).
Опять русский аналог берет утро и вечер как нерасчлененности, непре-
рывности. Английский же ум нарубает на части и считает: один час утром,
два часа вечером и составляет из них уравнение через понятие цены: «стоит».
А под ценой — стоимость, а стоимость — опять же время, так что дискрет-
ные времена природы «утро», «вечер» с относительной мерой — в «час» ме-
ряются абсолютным временем, которое есть труд. Недаром само время по-
английски есть функция трудовой руки: In the nick of time. — Как раз во вре-
мя, весьма кстати (212). Но nick— зарубка, засечка, зазубрина, нарезка. Nick
аналогичен «миг», а миг есть мигание глаза, мгновение ока. И опять, что у
других народов через глаз-свет выражается, в Англии — через руку: доверие
ощупи, опыта.
Кстати, вышеприведенная пословица об утре и вечере еще многим чрева-
та. Переводчики, приближая к русскому складу ума, заменили существитель-
ные на прилагательные: «Один утренний час лучше (вместо «стоит» — и по-
нятие цены убрали: оно в России — «фи!») двух вечерних» вместо «Один час
в утре стоит двух в вечере». Меж существительным и прилагательным, ког-
да они передают одно качество, та разница, что существительное передает
его дискретно, а прилагательное — как непрерывность. «Один час в утре»
есть насеченность бытия на часы и на утра, и так, рубленно, передает англий-
ский язык всякую мысль; а «утренний час» есть уже одна дискретность —
«час», а вторая — сглажена в несамость, прилагательное = прилегающее,
обволакивающее марево качественности некоей. Substantiv есть мужское,
стоячее, a Adjectiv — подбросившееся к, прилегшее, приладившееся, гибкое —
женское.
Русский язык склонен существительные, где можно, заменять прилагатель-
ными — т. е. опять этим духовным действием склонять вертикаль, ее заме-
нять горизонталью, родимой сторонкой (а прилагательное — при-ложено, со
стороны, с боку). И это не просто благозвучнее по стилю, когда рубленый
ряд жестких существительных перемежается плавными прилагательными, но
247
есть именно психокосмологическое переустроение бытия в угоду непрерыв-
ности, женскому, воде. Ведь несколько существительных подряд — это вы-
рубленные вещи, самости, торчащие с острыми углами; существительное —
это огнеземля. Прилагательное переводит это же качество в план водоземли
(в угоду мать-сыре земли), и тогда речь плавна, певуча, выступает словно
пава, лебедь белая плывет.
«Утро вечера мудренее» — сами утро и вечер мудры, а не я в утре, чело-
век в вечере — т. е. стихии открытого бытия думают за человека (как рус-
ский Мороз за просчеты военачальников; так уравнение в математике дума-
ет за человека: через сколько лет отец будет вдвое старше сына, если сейчас
отцу 44, а сыну 24? — через (-) 4). Для трудового, self-made англичанина он
(человек) есть носитель ума, стихии ж природы — более пассивные массы,
материи безумные.
Как в трудовой операции важно расчленение: что сперва, что потом, так и
во времени эти тонкие рассечения производятся. Много пословиц на «снача-
ла-потом», «прежде», «во-время», «после»... First catch your hare, then cook
him. Сначала поймай своего зайца, а уж потом зажарь его (152). Или: То cook
a hare before catching him. Варить зайца прежде, чем он пойман. Ср.: «Делить
шкуру неубитого медведя» (394). В русском варианте, во-первых, действие
на вольном воздухе, в открытом пространстве, с существом несъедобным
(медведь, хотя и можно его мясо есть, но он — для шкуры = в лес одеться,
тотем русский). В английском — заяц для еды, и вместо действия — кухня,
дом, очаг, сердце — Центр. В соответствии с этим и время подано: в русском
оно спит в атрибуте к медведю: он по качеству своему еще «неубитый». В
английском оно выявлено и подчеркнуто в паре: «сначала-потом», в «преж-
де» — и именно потому, что выступает вместе с трудовой операцией: «пой-
мать», «жарить». Итак, опять вместе: закрытое пространство — home —
труд — последовательность во времени; открытое пространство — наличный
признак данного бытия (неубитый медведь) — смазанность идеи времени.
First come, first served. Кто первый пришел, тому первому и подали. Ср.
«Кто поздно пришел, тому обглоданный мосол» (153).
First think, then speak. Сперва подумай (а уж) потом скажи. Ср. «Молвить —
не воротить».
Русские пословицы здесь живописнее, английские ж более голы, коротки,
динамичны, волевы, льют на струну времени, что без оживляющей красочно-
сти глазам достаточно звучит в душе англичанина: все эти «сперва», затем
«после».
Forewarned is forearmed. Заблаговременно предупрежденный заблаговре-
менно вооружен. Ср. «За ученого трех неученых дают» (155). Или «За бито-
го — двух небитых». Но опять: в русском — по качеству: «битый», «ученый»,
не нашли аналога тому акценту на время, на важность «прежде», «предупре-
дить»...
Аналогичны этому и пословицы на after «после».
After death, the doctor. После смерти — врач (38).
After dinner mustard. После обеда — горчица (40).
248
After dinner comes the reckoning. После обеда приходится платить (букв. —
приходит расчет, т. е. опять дискретность там, где по-русски неопределенная
форма некоего «что делать», в которой действие предстает в своем качестве
вообще, как непрерывность). Ср. «Любишь кататься, люби и саночки возить»
(39). Русская пословица опять дана безотносительно ко времени (что снача-
ла — что потом), а просто связывает идеи удовольствия и труда. Заметим,
что и здесь действие в открытом пространстве там, где в английском — дом,
еда, и опять противный счет, счета.
По-английски: Even reckoning makes long friends. Сведение счетов упрочи-
вает дружбу (ровный расчет делает долгих друзей). Ср. «Счет дружбе не по-
меха» (135). По-русски: «Дружба дружбой, а служба службой», иль «а таба-
чок врозь». Здесь через «а», предполагается, значит, во внутренней схеме ума
их априорное противопоставление: счет и дружба. По-английски же они даны
без «а», в прямом уравнении.
По-русски «свои люди — сочтемся», т. е. то же тождество, что и по-анг-
лийски, только в обратном порядке: там честный счет сделает хороших дру-
зей, здесь хорошие люди делают — не хорошим, а неважным счет, всякую
идею счета и дифференции, дискретности, как чего-то поганого, неприятность
чего надо заслонить, парализовать маревом дружбы. И вектор этой послови-
цы русский как раз — утопить дискретность расчетов в непрерывности об-
щины, артели («свои люди»). Эти же «свои люди» и у Маяковского, когда он
не хочет выделяться личностью и иметь памятник, а хочет быть, как «безы-
мянные на штурмах мерли наши»:
Сочтемся славою — ведь мы свои же люди,
пускай нам общим памятником будет
построенный в боях социализм!
«Свои люди — сочтемся» есть «братская могила» язычников, племени, а
не крест над каждым, как положено выделять личность в христианстве.
Во времени еще точки: «быстро», «медленно», «скоро».
Be slow to promise and quick to perform. Будь не скор на обещания, а скор
на исполнение. Ср. «Не дав слова, крепись, а дав слово, держись» (92). Опять
растоплена идея времени: быстро иль медленно? И действия русские обозна-
чены в отношении к ветру-вихрю, что сносит, увлекает по горизонтали: кре-
пись! Держись!
Hasty climbers have sudden falls. Поспешно взбирающиеся внезапно пада-
ют (имеют внезапные падения). Ср. «Спеши, да не торопись» (173).
Английское действие — лазанье по вертикали. И в ней обозначена диск-
ретность «вдруга» — sudden, разрыв постепенности, непрерывности hasty.
Русское же «спеши» от «пеш»(ком), «спешиться с лошади», — опять пред-
полагает движение по плоскости.
А что есть скорость, которая и здесь в quick и speed? An honest tale speeds
best, being plainly told — это из Шекспира и значит: «честное слово спешит
наилучше, будучи сказано просто» (51); и у Ньютона измерение скорости ос-
новное.
249
Скорость = страсть в теснине Времени
Скорость и время. Время — ровный и бесстрастный отсчет трансцендентно-
го, запредельного, априорной системы координат. Скорость же — ношение отно-
сительного тела, твари: скорость = страсть ее, раджас, личностна, свойство дис-
кретного существа, конечного, которое, чувствуя себя на фоне бесстрастного
времени точкой, «и жить торопится и чувствовать спешит», — и вступает в со-
стязание с подспудом времени, с его течением; и хочет дискретное (конечное)
тело — существо сравняться со временем, переняв его свойство непрерывности
(оно ж, время — течение), а точнее: производя его из себя (как паук — нить) —
задвигавшись. Ну да: вступив на путь движения, тело (=дискретность, с прису-
щим ему местом и покоем и пределом в нем, со своим шестком сверчок каждого
тела) осуществляет непрерывность, связует точки, места.
Вот, между прочим: если античная линия есть соединение двух точек, а
точки трактуются как концы линии, а линия = отрезок — т. е. везде населен-
ность на тела, формы, которые суть данность в свете, то линия по-английски
(в «Началах» Ньютона) есть продукт движения точки, результат ее труда и
усилия.
Но — к скорости и времени. Итак, если время есть ровное течение как
стояние на месте, то скорость — заметность, есть хвастовство тела, забега-
ние поперед батька (времени) в пекло: ты стоишь (время) иль движешься как-
то, медленно, а я тебя обогнал: мое течение, моя линия опередила твою!., мое
ziehen — тянучка, как и у тебя time и ZeitL
Но скорости — срок, а времени — непременность. Конечное тело (тварь,
существо) и двигаться может конечно, от сих до сих его путь, а по краям —
истаевание в небытии, рассеянии. И чем быстрее — тем ближе к концу. Ко-
нец тела (тьмы) — свет. Недаром предельная для всякой твари в мире ско-
рость есть скорость света: тогда — исчезновение массы, матьмы, материи,
телесности.
А свет — стоит. И у света — не время, а святость, вечность.
Так что выходит: и время — для относительного мира дискретных — ко-
нечных тел, как им фон, иначе не видны и непонятны были б, им для самоосоз-
нания костыль...
А что скорость, соперник времени, его опережение, мимо него пронос и
пролет, приводит к истаеванию в небытии, и пословица так думает: By the
street of «Ву-and-bye» one arrives at the house of «Never». По улице «Вот-вот»
попадаешь в дом «Никогда» (111). By букв. — «мимо». «By-and-bye» — «вско-
ре». Тут относительный пронос: время опережает мою скорость: я все собира-
юсь «вскоре», а оно «мимо». Но главное — «вскоре» не есть in time, (во вре-
мя) и меж скоростью (положительной иль отрицательной, как у все только
собирающегося, мешкающего) и временем — агон, спор, в котором приведе-
ние к Небытию.
Во времени ж:
To-morrow never comes. «Завтра» никогда не наступает (470), потому что,
когда оно приходит, оно уже не «завтра», а «сегодня».
250
Т. е. Время есть само небытие. (In)Time никогда не приходит, а все убега-
ет. Отсюда и продуцируется в человеке позыв на скорость: догнать охапку с
сеном перед мордой осла.
3.II.71. Но — к телесности! А то слишком мы со временем заспиритова-
лись. Зайдем-ка к Англии вот с какого конца. Есть описание Лондона XII в;
его написал Fitz Stephen, который жил в царство Короля Стефана, писал в
царство Генри Второго и скончался в 1191, в царство Ричарда Второго»1. Это
дает нам некую целостность Англии, а то мы слишком рассыпались в част-
ностях, по бисеру пословиц шествуя.
«Умеренность воздуха (климата). В этом месте мягкость воздуха смягча-
ет умы людей, не портя их похотями, но предохраняя их от дикого и грубого
поведения и умеряя их наклонности более мягким и свободным нравом.
О силе и расположении города. Он имеет в восточной части Тауэр Пала-
тин, очень обширный и очень сильный, чей двор и стены поднимаются с глу-
бокого основания; раствор смешан с кровью животных...»
Мистика кошки и собаки в Англии
Захотелось о животных в английском психокосмологосе помедитировать,
как они представлены в пословицах. Здесь первое место делят собака с кош-
кой. И на картинах английских художников они у ног хозяев, и у Диккенса в
семейных сценах. Это поистине члены семьи, ибо семья — от heim — home;
они наиболее приближенные к помещению дома, вхожие в него, у камина, ближе
всего к сердцу хозяев и к их рукам: прирученные ведь! Так что они поистине
получают руку и сердце человека, так что и холостяку часто не надо жены,
кроме собаки, и женщине — мужа иного, чем ее дог (в Англии больше всего
половых извращений этого рода: меж догом и женщиной, тогда как содомиты
Средиземноморья более склонны к животности осла). И выставки собак, со-
ревнования и отбор отсюда по миру пошли. И в литературе здесь: «Собака
Баскервилей» и «Черный Кот» Эдгара По. Правда, в сказках, где среди зем-
ледельцев сюжеты, кошка важнее: «Уиттингтон и его кошка», «Кошачий ко-
роль», «Титти-мышка и Тэтти-мышка», «Кэт-щелкунчик» — так что и имя
Катарина-«чистая», по-гречески, стало переосмысляться в кошечку — cat
(Кэт) и потому так распространилось в Англии, ибо cat — символ home, се-
мейного очага лар и пенат, домовой. И в «Укрощении строптивой» Шекспира
недаром ее имя — Катерина, которую из дикой кошки царапучей приручают
и делают ангелом-хранителем семейного гнезда.
Собака уже член более высоко организованного, гражданского общества,
житель города, на страже дома от воров и соседей (=уже предполагает ситу-
ацию отчуждения и индивидуализацию) и для охоты — травли еще не руч-
* Цит. по A History of Everyday Things in England..., p. 21=23.
251
ных зверей, не своих. А охота — дело уже аристократическое, предполагает
и иерархию, социальную вертикаль, и на этой лестнице собака повыше кош-
ки, рыцарь, тогда как кошка — йомен. Но зато кошка поглубже и метафизич-
нее, ближе к хтоническому измерению бытия, где черное солнце недр, матьма
и ведьма, через трубу вглубь. В сказке «Кошачий король» крестьянин-шот-
ландец заблудился на охоте, в тумане, увидел огонек (огонек в тумане — это
не солнце ясное средь света и простора, но именно уже среда черного солнца
матьмы и гееннский в ней глаз). Вот и пошел на него, как на магнит влеко-
мый. «Оказался возле какого-то толстого старого дуба (дуб из растений част
в пословицах, но если во Франции он солнечен, лев и царь света, то в Англии
он сдвинут к полюсу тьмы и нечисти, как вот в этой сказке — Г. Г.). Я влез на
дерево (=вертикаль), чтоб легче было отыскать этот огонек, и вдруг вижу
подо мной в стволе дупло (=как дыра в Тартар, ход в подземное царство), а в
дупле что-то вроде церкви (=справляют черную мессу), и там кого-то хоро-
нят. Я слышал пение, видел гроб и факелы. И знаешь, кто нес факелы? Но нет,
ты мне все равно не поверишь...
Элсхендер принялся уговаривать брата продолжать. Он даже подбросил
торфа в камин, чтоб огонь запылал ярче, и младший брат повеселел. Собаки
мирно дремали, а черный кот поднял голову и, казалось, слушал так же вни-
мательно, как сам Элсхендер. Братья даже невольно взглянули на него.
— Поверь мне, — продолжал Фергас, — все, что я скажу, истинная прав-
да. Гроб и факелы несли коты, а на крышке гроба были нарисованы корона и
скипетр!
Больше он ничего не успел добавить, ибо черный кот вскочил и крикнул:
— О небо! Значит, старый Питер преставился и теперь я — кошачий ко-
роль!
Тут кот прыгнул в камин и пропал навсегда...»*
Камин, как и дупло в дубе, — дыры в недра, к ядру Земли, сердцу черного
солнца. Оттуда источник огня: оттуда этот цветок растет вверх, в сердце
его корни. И то, что в дупле — коты и кот в камин прыгнул, выдает хтони-
ческое причастие кошачьего племени. Кошка, конечно, — она (женщина = -
кошечка, тогда как пес-барбос — дог-мужик; хотя в России и собака скорее
женска: это собака и сука), соглядатай матьмы в доме у людей, ведьма выве-
дывает — ив чернь и материю нашептывает, урча и мурлыча, тайны людс-
кой жизни вниз выдавая, так что для мистерии нет секретов — все откровен-
но через глаза-блюдца кошачьи.
Кошка не только домом, но и городом заправляет. Так, сиротка Уиттинг-
тон стал лордом-мэром Лондона через кошку: ничего у него не было своего,
только кошка откуда-то приблудная, и когда хозяин-купец собирал от домо-
чадцев на корабль дары, то он дал кошку. А корабль приплыл в страну, где
крысы все поедали за трапезой короля. И когда ему дали кошку, он нагрузил
корабль золотом. Так кошка открыла путь к мэрии и стала устроительницей
гражданского состояния людей.
* Английские народные сказки... стр. 58.
252
Спутник кошки — крыса (cat — rat созвучны), и в Англии сочинена бал-
лада, переведенная Жуковским, какая казнь постигла епископа Гатона: съе-
ден заживо в замке крысами.
Замок — тоже home, закрытое пространство, отгороженное от неба и све-
та; напротив, всякий дом прячет землю и низ от них (неба и света) и глаза
солнца, прикрывает черные дела низа и земли. Потому дом открывает дос-
туп нечисти с низу — и оттуда полчища мышей и крыс, переплывают и рвы
их армии (как в балладе о Гатоне: никуда ему не убежать).
Крыса — самый ад. В немецком средневековье изображение ада: сожитель-
ство с крысами и жабами — ср. Босх.
Кошка их ест — но их ест, значит, ими полна ее суть, крысы — содержа-
ние кошки. Потому жена моя в избе нашей, в деревне, кошек боялась: кошеч-
ка милая, ластится, но ведь она — для крыс и мышей, их пилюли позолота, их
кошмарный образ с собой тотчас же приводит. Кошка — кошмар — кошма
(=домашность тоже и низ).
То же и мышь — домашняя, образ дома вызывает: недаром рифма house —
mouse.
Burn not your house to rid it of the mouse.
He сжигай своего дома, чтобы освободиться от мышей (107). Если кошка
в доме и у печки — посол материи, хтонической сферы, то насекомые — по-
слы птиц, воздуха, верха, и сверчок запечный — светлячок, символ рожде-
ственский, когда зимний солнцеворот и рождается новое солнце, дитя, новый
год: образ надежды и воскресения. И в пословице он: As merry, as a cricket.
Веселый как сверчок (68), т. е. у него тот же эпитет, что у Англии: old,
merry, он ее тотем — хранитель, шахтер в дереве скребется, веселый, и вере-
щит, на слух он: не видно, а слышно.
В других землях сверчок — светлячок: на свет важен, а здесь — на слух, в
связи с общей неважностью света и глаз здесь и важностью слуха и ушей как
органа тела.
Антиподность кошки и сверчка (кстати, сверчок — сверлит, вертится —
вращательное движение совершает, что Ньютоном исследуется и шахтером
практикуется — ныне; но и по идее так: путь в недро — чрез сверло и усилие,
а невозможен прямолинейно и равномерно, как в открытом пространстве све-
товоздуха) заявлена тут же парной пословицей:
As melancholy as a cat. Меланхоличный, как кошка (68). Меланхолия = -
черная желчь — черный желток — черный огонь, и это грызет снизу, стесняет
душу, тушит ее, гниением горит, как стог преет, так черный огонь тоски сне-
дает: не открытый огонь-свет, а закрытый в помещении, огонь-чад...
Из сладости home даже клопы — как «дым отечества... сладок и приятен».
As snug as a bug in a rug. Уютно, словно клопу в ковре. Ср. «И тепло, и
светло, и мух нет» (76). Их прилежание друг к другу: уюта, клопа и ковра —
подчеркнуто рифмой: snug — bug — rug. Кстати, snuggle — прижаться, уют-
но устроиться, укутаться, свернуться, чему модель, бесспорно, кошечка: сво-
рачиваясь, образует своим телом шар, Целое, полноту бытия и полноценность.
И недаром во сне мы норовим свернуться калачиком — тогда как на свету
253
дня мы стоим вертикально, полностью являя свою усекновенность, рассечен-
ность антропоса на полы-половинки. Калачик же как поза сна (одинокого че-
ловека, ребенка) есть отмена Двоицы, ее царства и уровня рассекновенного
бытия, — и возврат в Целое, Единое, в «Уроборо» Юнга, чей образ — шар.
А ну, еще приглядимся к пословице. В русском аналоге все обратно: вме-
сто уюта — светло, идея света; вместо клопа как меры уюта — отсутствие
насекомых («мухи не кусают»). И это, и «дым отечества» выводят наружу, в
световоздух: нет культа home в России. Недаром «изба» — «из-бить» («с-бить»,
«у-бить» — идея не очень положительная), и слышится в этом слове «из»! —
наружу! на выход, вон! (душа из тела, нараспашку). В этом «из» заявлено
место на пороге (а не у порога), т. е. на выходе из дома на дорогу, в путь.
«Из-ба» слышится как «свать-ба», молоть-ба, так что идея — корень здесь
«из»! (а не «б»).
Английское же жилище town: от тын, плетень, ограда, забор.
Собака ближе к сердцу, к душе, чем кошка. И по звучности: dog — на «о»,
как и God, soul (душа), и home и oh! — звук центра-сердца, тогда как ае (cat)
расширение и перед, выход за пределы дома; и, как мы видели, кошка — бо-
лее трансцендентное животное, запредельное человеку и страшное. Она не
друг, собака же — друг, верный, наш брат, обращена к человеку душой и
тяготением, не мистична, ее бытие там же, где «человеческое, слишком чело-
веческое». В сказках собаки (три красные, с глазами-блюдцами, у датчанина
Андерсена) — слуги-строители. Кошка же всегда оборотень: обманна ее ма-
лость и кротость. Собака — прямодушна, простодушна: кошка лукава. Дело
собаки — бег по прямой в открытом пространстве; дело кошки — красть(ся),
тихо, вкрадчиво, влезая в доверие.
Love me, love my dog. (Если) любишь меня, полюби и мою собаку (252).
Вот на каких правах собака: как мое alter ego, другое я, продолжение моего
существа, орган тела.
Like a dog in the manger. Собака в яслях. Ср. «Собака на сене» (238). У нас
привилась «собака на сене», т. е. в поле, где стог. У них — в яслях, где дети, в
доме, иль в яслях как кормушке для скота — все равно более закрытое соору-
жение, home в сравнении с просто сеном, не организованным в форму. Ясли —
дискретность, сено — непрерывность, просто некое качество вещества, амор-
фное.
Подобно и Barking dogs seldom bite. Лающие собаки редко кусают (90) и
Great barkers are no biters. Громкие лаятели — не кусатели. Ср.: «Собака
лает — ветер носит» (165). Опять ветер и поле, открытое пространство, и образ
собаки в него выведен, отведен от дома. Английский же образ собаки: на слух
и на укус. Слух, значит, невидаль (недаром dog и fog созвучны: собака — на
космос тамаса рассчитана; невидаль, зато нюх, поводырь), а укус — отноше-
ние к телу, к «я»: каков я на вкус? (гастрономически-кухонный аспект, как и
во многих других пословицах).
Dog и согласными отлична от cat: это — глухие звуки, бездушные, сухие,
щелк; а у собаки d, g — звонкие, звуки влаги, жизни. И по порядку: в cat —
путь сзаду наперед, агрессия из глуби глотки наверх и перед, как и существо
254
кошачье = агентура матьмы: глуби, низа и черни — наверху и на свету, у глаз.
В dog же путь спереди назад: согласный переднеязычный d (=аналог глухого t,
на том же месте) и задненебный g (аналог глухого к) — так что все здесь обрат-
но. И собака опереднивает глубь, возвышает низ, его зацепляя чрез g и привле-
кая вперед, выводя наружу, а кошка унижает верх, стягивает его вниз...
Так что естественно им выступать ритуальной парой, сопровождением и
аккомпанементом жизни человека — и они спарены и в пословицах: Cat-and-
dog life. Жизнь кошки с собакой (т. е. вечная склока) (113); It rains cats and
dogs. Дождь (словно) из кошек и собак (т. е. льет ливмя; как из ведра) — 226.
Эта пословица трудно понятна, загадочна — и потому смысл ее, похоже,
метафизичен: сопрягает кошку и собаку с космическими водами, с мировым
Океаном, чего, значит, они — отпрыски и трубы, наросты животные. Так что
поскольку cat и dog причастны к home — сердце, к камину-огню, с одной сторо-
ны, а с другой — к воде, Океану, они = целость, как и человек оба полюса
бытия сопрягает, как и он — космические животные. Так что через их про-
водничество, по их трубам Океан оказывается в камине, метафизическое тож-
дество этих идей выдавая — сей секрет бытия. И в выражении: Like a cat on
hot (cat — hot — сходнозвучно, жар) bricks. Словно кошка на горячих кирпи-
чах (т. е. не по себе, плохо) — 237, кошка отрицательно сопряжена с жаром,
углями камина, кирпичами (из чего дом, home).
Кошка — к дому привязывается.
Собака — к хозяину привязывается.
Собака и кошка сопрягаются и со временем — как тела его отсчета.
Every dog has its day. Ошибся я, переписывая: написал its, как к неодушев-
ленному существу, а здесь his — что выдает человеческое ощущение собаки и
такое же отношение к ней, а также то, что она — мужское, тогда как кошка —
женское. Итак, это значит: у всякой собаки есть свой день (радости) — 140.
У кошки же не «день», а «смех», а смех — безвременье, из вечности исте-
кает: Enough to make a cat lough. (Этого) достаточно, чтобы кошку рассме-
шить. Ср.: «Курам насмех» (134). Смех кошки — есть ухмылка матьмы, что
наблюдает и смекает, мотая себе на ус кошачий. Соглядатайство кошки на
протяжении наших жизней есть донос и запись в книгу — только не жизни, что
в евангелиях, а в книгу смерти и черни. Потому страшна встреча с кошкой,
перебегание ею дороги — спешит, как шпион по своим делам, в свое кошачье
ГПУ, КГБ иль ЦРУ — мяу! мартовское. Недаром так воют при приходе вес-
ны, свето- и -жизнененавистники...
Казня других, распинаю себя
4.11.71. О, Господи! Много мне чиститься ныне и разбираться...
Проснулся в ночи, уткнувшись в подушку и задыхаясь. А снилось мне, будто
я вешаю людей: подношу к виселице, вдеваю и опять отправляюсь. Уже пяте-
рых сделал, а еще девятьсот. И когда иду за очередным, удивляюсь, как это
они могут, переносят? Правда, они все уже лежат в прострации, уже полувещи,
255
ибо уже прошли в душе через главный ужас готовности, но дышат и глядят.
Но сами итти не могут, так что я беру под свою мышку и полунесу-полуволочу,
и вот брезгливо содрогнулся, когда один кровавой слюной запачкал мне ло-
коть, который я держал возле его подбородка.
И оба мы: и он и я исполняем свой долг — а не то, чтобы только внешняя
сила меня принуждала. Но от усилия над собой это делать — сам задыха-
юсь, как удавленник.
В этом сне проекция того насилия, что я вчера произвел над Димкой, кото-
рое тут же отдалось вмятиной в душе моей; и яму эту и давление не могу
избыть до сих пор. Он, несмотря на мои запреты, пошел после школы в бас-
сейн. И я, когда он вернулся, взял его дневник, поехал в бассейн и поговорил
с тренером и директором, чтоб его не пускали, ибо весь в двойках. Но когда
пришла Б. и сказала, что я — зря, что чем ему болтаться, сразу вот ему рас-
слабление и рядом со школой, и что это ему и полезно, и голубая мечта, и
стимул держаться в этой школе, и что и так он перерос и на следующий год
его в плав, секцию уже и не возьмут, — и когда я вошел в его душу и что я
ему это обрезал, — вся эта резь стала саднить во мне, перешла на меня.
Св. утешает: да ведь он-то и не страдает, наверное, забыл и думать о тебе.
Вспомни, что для детей родители — когда мы детьми были? А что их как нет:
привычные вещи, их и не замечаем и по их поводу не страдаем...
Хотя я вспоминаю по себе, сколько было таких горьких мечтаний: вот убегу
или умру — тогда будешь знать! (это мысленно к матери, когда что не давала,
запрещала...), будешь запоздало раскаиваться! Наверное, такое и у Димки
есть.
Но даже если нет и Св. права, и детям до нас до лампочки, и нас и не
имеют в душе своей, — все равно нельзя считать эту боль в моей душе (как
будто там вселилась его душа и мне говорит, как я над голубой мечтой ребен-
ка надругался) призраком и иллюзией лишь моей. Это и есть реальное бытие
души ребенка, его сознания и мыслей: они не в нем помещаются — он-то
сам, может, бездумно и не переживая бегает по двору иль катается на заду с
горки, — а как бы переложены до поры до времени из него в другой сосуд
(меня, мать, ближних других), и там его душа живет, волнуется, зреет, доспевает,
мыслит и миропонимает. Это как «срочный вклад» в сберкассу.
Так что отдача, что пушка моя после выстрела по нему, заполучила, — и
все те угрызения и рефлексии, что мне не дали вчера и музыку «Кармен»
слушать у Ильенкова и спать, — это не меня лишь части, моей души расщеп-
ления, но именно его реального сознания разговор с моим, его укор и ламен-
тация, — совершается этот диалог — на территории моей груди, где моей
душе в связи с вхождением его пришлось потесниться; иль в эфире вокруг
мы оба излучаем и сходимся в духовно-сердечном общении?., но соверша-
ется реально, а не мнимость это. Вот я его имею в уме, и он, его дух, этим
реально бытийствует и говорит со мной, хотя сам он телом сидит сейчас в
классе, бегает на перемене и обо мне и думать не помнит.
Как мать в плаценте выращивает тело младенца, а он этого и не знает, так
потом мы, как наседки, выращиваем его душу в своих душах, а он об этом и не
знает, она еще у нас на поруках и с ним не соединилась. Потом слетит с
нас, как с насеста, и всядет в него. А, может, это со смертью нас совершается,
и тогда окончательно носимый нами образ его в него входит? Да и то, навер-
ное, не весь, часть еще где-то обитает...
256
Ну да: со-весть оттого так и названа диалогично, что это есть не наше
замкнутое личное ведение, а совместное с душами других, с их совокупным
представителем — Богом. И угрызения совести — это укоры в реальном ди-
алоге, как ссоры и сцены семейные супругов. Ибо со-весть есть тоже с(о)-
упружество, со-упряжь.
Конечно, он-то, глупый, может, и не знает себе духовную цену — и навер-
няка не может знать, а хочет лишь мороженого иль кино глазеть, но я-то, «стар-
пер»*, уже вырастил в душе своей понимание, что такое отрок, теленок Божий,
глупыш доверчивый и несмышленый, даже в своих проделках, — беззлоб-
ный!
Я-то злобив, взрослый. Так что отроческая его душа с ее чистотой и воп-
рошениями — как птица во мне на ветке иль гнезде слетела и сидит, как его
ангел, и крылами чистыми иногда взмахивает. А я-то знаю, что я — преда-
тель: родил его на смерть, на лжизнь, а он ничего этого, отрок, и не подозрева-
ет, моего фундаментального перед ним предательства и обмана, в сравнении
с которым все его хитрости и лжи — детский, ангельский лепет.
Однако, бытие этой вины во мне и то, что я так переживаю, есть, может быть,
более ценное приобретение для его существования (поскольку это есть со-
бытие в жизни его души во мне), нежели если б он плавал в бассейне, виясь и
угрясь толстоватым телом своим.
Сколько душ живет во мне и мною!
И как раз вчера, идя к нему через рощу, думал: а ведь мы, каждый, благода-
ря со-чувствию, живем несколькими крылами, полифонично, на разных уровнях
сразу. Вот мать позвонила: врач сказал ей, что глаз ее один слепнет необра-
тимо, — и я это самочувствие обретаю, вплывает оно в мою душу: боль, но и
покорность старящегося человека, как его ветви обламывают, а он, сначала
хорохорясь, уже не ропщет, а свивается, храня все слабеющий огонек, — и
отсюда, так взирая на все, и на меня, полно-еще-жизненного...
Другим крылом я в Настеньке — ребеночке, которая вся — сказка и ши-
роко раскрытые глаза и ожидание. В Димке я уже переживаю первые разо-
чарования и обманы, открытие лживости жизни, ее липы. В Берте — женский
климакс и отчаянье и ressentiment, и когда вижу в метро женщину ее лет и на
лице утомления и изнурения, обиды на жизнь, — огромный пласт души пере-
ворачивается во мне и саднит. Со Св. живу, так что она уже даже не выдели-
ма в предмет души.
Но еще крылом я под водой плыву — отцом своим я уже умерши суще-
ствую как покойник, витаю легкой душой без счетов в рассеянном бытии и
образом-памятью об отце на себя схожу и подстегиваю — за него дожить,
додумать, за двоих наработать... Но разве родственным лишь кругом и его
душами плывем по бытию? Разве души друзей не подключены к нам и их
бремя (и силы) не несем? Разве не подключены ко мне Бахтин, Ильенков —и
не вливают из своего образа в меня струящиеся оболочки-слепки, наветы,
наития, наведения?
* «Старый пердун» в аббревиации разговорной. — 4.IV.79.
9 539
257
Философ Ильенков
Вон вчера со Св. к Ильенкову вошли, сидели, слушали Карояна «Кармен».
Молчал он, ничего умного не говорил, а вид его полыхнул по душе — своей
источенностью, божественным бессилием сломленного духа, которому уж
лишь бы дожить, выжить* — и как дитя простодушное, он, гегельянец и ваг-
нерианец, озабочен, как смастерить на полупроводниках что-то... Кропается.
И стыдно за свою жовиальность и напор, штурмовик духовный, супермен...
И он был супермен, супер-дух, супер-ум, взлетал, тебе он отец духовный,
пробудитель (16 лет назад) — и сейчас (плачу) — русское в нем святое бесси-
лие, неусилие, «божественная стыдливость страданья» (Тютчев) — и больной
он, и пьет, а руку подает — как худая вата**, еще и стыдясь за немощь, но
уже и примиряясь, и добро, и не озлобляясь на здоровых, какие мы.
И тихо так, кротко сидели, он радовался, что мы слушали хорошо, пре-
дупреждал, что сейчас будет...
Нет, духовные штурмы он уже оставил другим — превзошел этот уро-
вень, ему это не нужно, что еще мне надо. И даже не ревнив и не сожалеет.
Совершенно лучезарен и осиян... Волосы, глаза... И грубая брутальность
его жены, лукавой турчанки (а как и ей иначе? «свабхава» — своя натура у
каждого велит так, ей — изворачиваться), источенность его существа духом,
так что не тело в нем, а — душа в свитере, — контрастно оттеняет, как фон
ему задний. Се Человек. Мученик вот. Ибо знает высоты, был там, но не
удержался, сломили натуру, не адекватна мощи духа, и он опал и так вот с
сокрушенными крыльями дотягивает, уже и не пытаясь взмахивать, стыдясь.
Св. говорит, что давно ей так никто не нравился, как он.
И он действительно — вливается в тебя, как луч иль запах. Так что и бы-
тие его достаточное: его вид, облик, просто существование — есть такой
многоречивый и простой сказ о человеке и духе, что стоит целой философс-
кой системы. Он и есть живая философема и притча. Ведь и Диоген не говорил
и не учил, а жил лишь — и тем влиял. И просто сидеть с ним, смотреть, и не
смотреть — больше, чем прочтение какой-либо его статьи иль книги, выше и
мощнее их и, главное, более философско и трансцендентно. Ибо ощущение
высших таинств и небывалостей, что дает почувствовать истинная философ-
ская мысль, — эта метафизика как раз из его источенной физики реально гля-
дит и ходит и излучает силовое поле Духа магическим наведением. И из глаз
светлых, остановившихся на некоей нездешней мысли,... так и запечатлено в
них раз (иль не раз) бывшее ими узрение, им откровение, удар Фаворского
света = преображение бытия, виденное им на горе философской трансценден-
ции на выходе из платоновой пещеры. Так что б он ни говорил, ни болен был
как, и даже капризен житейски и маразматичен, — глаза запечатленные на
нем, с ним, его существо их носит.
* Рыдаю, читая это: умер он две недели назад, отец мой духовный, Станкевич наш... О,
Господи, дай кончины непостыдныя живота моего и его, беднягу, — пожалей, прости, прими!..
** Просто вою, как собака, читая это. Сквозь слезы и сопли дописываю это. — 4.IV.79.
258
И недаром единственное, к чему он тянется и чем занимается, это клиника
слепо-глухо-немых детей: их у него сочинения, исповеди, портреты. «Это даже
не животные, а растения», — он говорит. И сам такой: угасшая жизненность —
зато прозябание дольней лозы, совсем нам, животным, непонятное...
Вот это ненасилие, неусилие — как и положено существу у оси, на пути,
постигшего дао.
А я усилие и нажим все осуществляю: на жизнь, расталкивал ее, людей,
ближних подминал, гордыня и тупость усилия...
Будь великодушен к начальству
Но, с другой стороны: такое маленькое я дело — усилие произвел — и
вот какая отдача, сколько переживаний! А как же люди, которым постоян-
но надо на людей нажимать — по работе их: начальникам, кесарям? Ведь
какую отдачу должны в сердце получать от ропота людей! И как спать
им — всем в мареве вызванных ими озлобленных духов, как в ванне, та-
кой массаж испытывая? Иль тогда они выковываются как существа осо-
бой породы (ну да — кшатрии индуизма именно иной породы и состава,
чем брахманы, и им не должно испытывать scrupules в исполнении своей
дхармы насилия и убийства — ср. как недолжно заколебался Арджуна на
поле Куру = на поле дхармы в «Бхагавадгите»)?. Иль они защищаются от
отдачи тем, что особое удовольствие, сладострастие получают от сокру-
шения чужих воль, как хрумкая детскими хрящиками = цыплята «табака»
снедая? И когда мне дурно спалось ночь: заботы вдруг, Димка вот... —
наутро повеселел, подумав, представив, сколь завиден мой жребий по срав-
нению с Правителем: как ему спать, когда кругом интриги, заговоры, от-
дача от дневных решений и акций, из которых каждая бьет по судьбам
народов и мира!.. Иль Света добавила: а как спит шпион? Когда мы тут
среди своих цыплячьих забот волнуемся, а им каково? Так что повеселели
и возблагодарили за незаметность и малость — зато почище совесть, по-
легче жизнь и сон спокойнее нам.
А отсюда — и любите и жалейте врагов ваших, и даже, и особенно, — злых,
радикально злых и Князя Тьмы, ибо самую чернь, зло и муку на себя, на свой
магнит оттягивают, так что нам из греха мало остается, выпадает.
Но потому этот грех и объявлен как первородный и важный именно для
всех людей, общий у лично невинных с лично злодеями: невинный туп, когда
он только чист и не ведает о зле и муке злодеев. Когда ж ведает и доброволь-
но делит вину, берет на себя, — тогда прекрасен и свят. Так что со-страдание
дороже невинности. Чтоб его-то иметь, и невинному человеку дар вины не-
произвольной (как Эдипу) даруется — тогда способен прозреть и утончиться.
Покаяние животворнее несогрешения. Хотя несогрешение личное при остром
чувстве общности греха (как у Христа иль князя Мышкина) — обладает выс-
шей благодатью.
9*
259
Так что не ярись на царствующих в духе мошенников, будь прост, любе-
зен и с ними. И это, когда без заискивания, гораздо труднее, нежели поза гор-
дого нежелания с ними знаться, которую я пока выдерживаю (вон руки не
подаю Мясникову, начальнику своему, Ушакову...). Гражданское мужество —
качество много низшего ряда, нежели смирность и незлобивая благорасполо-
женность ко всем, которую кротость, как высшую милость — елей, можешь
от Бога получить. Ибо «Господи, помилуй!» — это значит: даруй мне сердце
милостивое, способное источать елей милости на других, прощать. Ибо выс-
шая сладость сердцу — прощать и миловать. Но это труднейшая способность,
заслужить ее...
Помилуй = Пролей елей, чтоб мне было чем миловать...
Сон о второгодничестве за партой жизни
Еще в снах своих я опаздываю, догоняю, но уже поезд ушел, я к хвосту его...
Иль вот долгое время снилось мне (так что кажется, что эта полоса жизни со
мной действительно где-то произошла, настолько тверда вмятина в памяти),
что я решил, будучи взрослым, каков я есть, заново пройти и кончить школу, —
и вот стал посещать классы с седьмого. А так как я такого же возраста, как
учителя, то неловко мне сидеть за партами, в коридоре на перемене, и опазды-
ваю я на уроки (ведь у меня ж еще и житейские дела), стою за дверями после
звонков — и робею войти. А на уроках — не понимаю (уже тупой ум, не ги-
бок), а по математике и физике — с ужасом учебник, опыты, формулы созер-
цаю: это пропустил, надо догонять, а не могу. А в окна классов все свет
весенний льется, а в коридорах мягкая, питающая, сыроватая темнота школь-
ного детства иль еще давнее — плаценты...
Вот и на-днях сон: пришел в класс, а они уже час как пишут контрольную
работу. Я ободряю себя, что еще есть три часа, сажусь в заднем ряду у окна,
откуда свет желтый, на парту, источенную ножами детей, а мала она мне,
сидеть неловко, ноги негде...
Что значат эти сны? Не мечта ли тут, врожденная нам, начать жизнь снача-
ла, снова-здорова, все исправить и прожить мудро, без ошибок, будучи
parfaitement sage (как Мемнон, персонаж Вольтера)? Эта мечта в душе легка,
а ноги тела не повинуются, уже отяжелели за жизнь, заплетаются и не могут
тебя нести в ногу с устремлением мечты, так что какофония ритмов, перебой
дыхания — и пробуждаешься к реальности, которая есть тождество твоей уже
не чистой души и не свежего тела с их общей равной изношенностью.
Не гребай
Sur la paille,
А греби
Sur le tapis
Такой стишок вчера у нас утром со Св. сложился. Она объявила себя
Золушкой — служаночкой, что спит в каморке на соломе — sur la paille (не
мылась, придя вечером усталая, и не взяла себе сменить чистого белья, так
что в дерюгах и проспала). Sur la paille — это одноврменно и место, и кто на
нем. Так что я сочинил: «Не гребай «sur la paille,
260
А греби...» — А тут уж ты подбери! — и скоро она добавила: sur le tapis
(на ковре).
И когда сложилось, вспомнил, что это в жанре Юза, и сколь многим мой
дух и выражение ему обязаны, так что мои учителя: Гегель, Бахтин и Юз
Алешковский.
Культ лошади в Англии
4.II.71. Следующий уровень в английской иерархии животных, по мере их
фавора у человека, занимают лошадь, птица (курица) и рыба — избранники
из стихий земли, воздуха и воды. Они уже не приближенные, не близко к серд-
цу и в доме, как cat и dog, а подальше, снаружи дома. И недаром на наружный
взгляд француза, головы англичан выглядят лошадино-и-рыбо-подобными:
«Из духа патриотизма, поскольку у них есть Дерби (конские скачки, органи-
зованные лордом Дерби в 1778 г. — Г. Г.) и море, они все имеют головы ло-
шади иль рыбы»*.
Правда, здесь есть различия: лошадь более человечна, ему аналогична,
как существо в мире, в пространстве и времени, с родственными человеку
проблемами. Недаром у Свифта кентавр перевернут: не человек на лошади, а
благородные гуингмы имеют в услужении человекоподобных йэху.
И главное, лошадь не едят, как и собаку и кошку, в отличие от рыбы и
птицы. Последние — более метафизичны, не человечны, потому и позволяет
себе человек их есть: не чувствует братства, себе подобия, они дальше, суть
члены мира стихий, космоса; а лошадь, как и кошка и собака, относится еще к
психокосмосу, имеет от человека со-чувствие и воспринимается как личность.
Вообще: то что едят, уже есть вещь, камень, не душа, а мир, «не я», сверх-
человеческого уровня. Следовательно, рыба, птица (хотя к ней тоже есть со-
чувствие, особенно в поэзии), свинья — существа более трансцендентные че-
ловеку, оползни иных измерений, более далеких, и съедая их, мы не ведаем,
что творим, тогда как должны бы священный ужас пред неведомым испыты-
вать: его не зная, мы позволяем себе с ним фамильярничать! A familiarity breeds
contempt «фамильярность порождает презренье» (английская поговорка) — и
не запрезирают ли стихии нас, что мы, ничтоже сумняшеся, их выползы, щу-
пальца и послов к нам, проявления и феномены поглощаем? Правда, акт по-
глощения означает и приятие внутрь, усвоение, понимание — и на это делает
упор Ньютон, толкуя символику пророчеств: «есть и пить значит приобре-
тать то, что обозначено съеденным и выпитым»**.
Но это значит и отождествляться (как в причастии хлебом и вином — к
телу и крови Христа); и когда Иоанн в видении съедает книгу-свиток, от ко-
торой горько в желудке (ибо горек плод познания!) но сладко в устах (стал
златоуст, медоречив), то он и знания того, что в книге, сподобился, съев ее.
* Jules Valles. Articles et pamphlets. Moscou, 1958, p. 27.
** Сэр Исаак Ньютон. Замечания на Книгу пророка Даниила... стр. 16.
261
Так что то, что не естся из животных, сходно нам по смежности, на уровне
души, по сочувствию (недаром от них нам понимание: от кошки — смех, от
собаки — верность, от лошади — чувство ритма и сердца нашего, что ей пе-
редается); а то, что мы едим, с теми мы братаемся уже на уровне сверх (под)
сознательном, отождествляемся телом, материей, на неисповедимом уровне
матьмы, в мире матерей, и тем сразу «уподобляемся» чадам и «скотом не-
смысленным», признаем свою зависимость и тождество с ними.
Мясо против рыбы = огнеземля contra вода
Потому у мясоедных англичан нет такой гордыни в самоотличении себя
от животных и зверей, как у более растительных немцев и иль более плодо-
ягодных французов, например, и винопийц. Англичанин Гоббс спокойно на-
чинает человека с естественного состояния, бестиального. И Дарвин такой
же ход с легкостью сделает. А для Руссо естественное состояние и право —
фи! — это скотство, зверство, — и нужно скорее перейти к общественному
договору. И то, что в Англии впервые искусственный отбор, — так ведь это
ж предполагает нечурание и небрезгливость. Потому и Индию англичане мог-
ли легко понять и управлять...
У какого народа в сказках свинья прославляется? А тут — «Три поросен-
ка», «Старушка и поросенок». В других народах свинья разве что в басне...
Мясо — трасса, по которой англичанин растекается по телу космоса, это
артерии; а в человеке — guts, кишки есть мера крепости воли: не скелет, не
печёнка, а кишки: a man with plenty of guts — сильный человек, если «с мно-
жеством кишок». Не только человек мясом, но и город кровью животных ук-
реплен. В описании Лондона XII века сказано о замке Тауэре, что при его
постройке раствор был смешан с кровью животных. Значит, человек в городе
тоже в симбиозе с животными бытует, их кровью оживляет неорганический
камень, приближает к себе в спайке.
В этом же описании: «Очень близко лежит большой лес, в чаще которого
обитают дикие звери; в убежищах там кроются олени и лани, кабаны и буйво-
лы (р. 22). А в городе: есть в Лондоне, на берегу реки общественная кухня
среди вин на продажу кораблям и в винные погреба. Туда каждый день вы
можете зайти на блюдо с мясом: печеным, жареным, вареным (какое разнооб-
разие видов приготовления! Хотя все пропускается через огонь, но при варе-
нии — непосредственное соединение с водой; при жаренье — со стихией воз-
духа: дышит на сковороде под открытым небом; печенье ж — геенна, только
в огне — Г. Г.); на рыбу, малую и большую; обычное мясо для более бедного
сорта людей и более изысканное для богатых, как оленина и дичь» (р. 22).
Значит, животные — за городом, в стенах города, в городе в телах людей.
Такая избыточная животность недаром: она — противостась влаговозду-
ху, Океану. Недаром англичане мало едят рыбы, хотя вокруг Океан, — именно
из страха уподобиться, раствориться и вернуться в космические воды. На-
против, едят мясо в таком же почти количестве, как и кочевые народы, что в
262
сердце материка, в степях и плоскогорьях, т. е. наиболее далеко от вод Океа-
на. Тем островитяне воспроизводят суть Земли, принцип бытия на материке,
континенте: глядят в Центр и на Евразию, а не по краям своего острова, где
рыба, — т. е. согласуются с Центром-Сердцем и других миров Старого Со-
вета, а не с его (и своей) периферией; ибо принцип Англии — Центр как сре-
доточие Целого.
Недаром также и лошадь у англичан в таком же почете, как у кочевых
народов. Ну, у тех понятно, а у англичан это странно и носит скорее эстети-
ко-религиозный, нежели практический характер (скажем, Дерби, коннозавод-
ство). И верно: в созерцании лошадей англичане усиливают свою земляность,
крепость континентальную воспроизводя — против угрозы размывания, что
в приливах и отливах неустанно Землю подтачивает, как еще и стены Лондо-
на в XII в.:
«Но большая река Темза, хорошо снабженная рыбой, и в течении которой
то прилив, то отлив, с продолжением времени (by Continuance of Time — вот
время = течение, как и река; так что против Continuance Времени надо поло-
жить Continence — сдержанность континента = протяжения — Г. Г.), смыва-
ет, сносит и выбрасывает вниз эти стены (р. 22).
Так что кровь животных в стенах — еще и против стихии воды, ибо кровь —
это огневода, вода закаленная, и не братается уже, не растворяется с водой
примордиальной.
Кровь — это ров против воды. И в пищу англичане потребляют кровяной
бифштекс, недожаренное мясо, чтоб кровь сочилась.
Вослед Ньютону толкую Апокалипсис
5.II.71. Что-то тут я подозреваю. Так что вдумывайся («я» — «ты»: и
мысль-то затевается сразу диалогически. А когда «мы» говорю в писаниях,
то это общину воображаю собеседников, и мы вместе думаем — продуци-
рую себе духом социум.)
В Апокалипсисе очевидно, что космическая драма —в том, чтобы небом
выручить землю. Ибо небо всегда ровно, едино, безусильно (потому и по дао:
будь, как небо; а земля — страна Китай названа «Поднебесной», через отно-
шение к небу, чего нет в самоназваниях своих стран у других народов: там
есть «подлунный» мир...), а земля —начало деления, множества, борьбы и
веса.
На небе все и так в порядке: там Бог и ангелы, и птицы и крылья, и свет,
легкость и чистота.
Земля бы сама по себе тоже невредна, но на ней и на море (воде) царит
красный дракон (огненный Пюррос), древний змий, именуемый Диавол и Са-
тана. Значит, это — стихия огня: вот начало раздора, космической ссоры (так
это и в германо-сандинавской мифологии, где Локе — огонь все ввергает в
раздор, войну, ложь... — зачинщик; и ничего-то с ним боги не могут поделать,
ибо он, значит, нужен космосу, бытию).
263
Огонь-стихия в Боге и сатане
В чем особенность огня? Он поднимается к Небу, кверху, лижет небо язы-
ком, облизывается, посягает: всегдашняя небу и свету это угроза, но руки у
огня коротки: дотянуться ему невозможно, ибо зависит от базы своей, корня-
земли, которою питается, сжигая ее вещества. Потому его устремление — со-
блазнить землю на вздыбливанье вверх-горами (которые, пики, как застывшие
языки огня, каменный пожар — таков Памир), в вулканах пучит ее; а во-вто-
рых, через людей: их соблазняя на города, Вавилонский столп и небоскребы,
чтобы с этих стартовых площадок в небо взметнуться и спалить — как это и
случилось в германском мифе о гибели богов и мира через мировой пожар.
Значит, огонь обитает как монопольный посредник между землей и небом,
светом, низом и верхом космоса: он — князь мира сего, царящий над землею. И
земле и водам не пробиться прямо к небу-свету-эфиру со своими словами чело-
битными, а все их по пути перехватывает огонь и по=своему лукаво переиначи-
вает и своим испорченным телефоном доносит в небо на языках пламени = этой
гееннской голубиной почты. Это я уяснил из фразы: «низвержен клеветник бра-
тий наших, клеветавший на них пред Богом нашим день и ночь» (Апокал. 12, 10).
Что же это: значит, Бог сам не имеет возможности знать прямо, а через сата-
ну получает сведения о людях? Но так действительно: мы ж окутаны слоем ат-
мосферы от вселенной, и небо-свет не знает нас прямо, и мы их не знаем прямо
как они есть, а лишь чрез посредника: огонь, труд. Потому дьявол-«клеветник»
на людей перед престолом Бога-брата (ибо сатана вроде брат Бога, а, может,
еще и старший, ибо более связан с хтоническим уровнем земли, Матери(и).
Потому и потребовалось Богу, когда уже все небо стало в грудах обла-
ков чада и доноса на людей, разобраться самому прямо и послать, независи-
мо от сатаны-брата, свою разведку в мир — Сына своего единородного средь
людей по-людски родить (потому он и назван «Сын Человеческий»), чтобы
он сам разузнал все прямо и ясно (ведь он — Свет и Логос) о людях и на языке
и в понятиях Света-Неба-Эфира сообщил Богу-Отцу. Потому он назван «Сви-
детель», и его миссия — свидетельство: при том, что сатана — прокурор и
обвинитель, Сын Бога — свидетель и защитник и тем —- спаситель и избави-
тель, ибо пробил прямой путь с неба на землю и наоборот, прямую связь, без
посредства лукавого огня. Но этот путь — узок, шахта света, которую в
башне храма, церкви созерцаем.
Ну да: «Аз есмь путь и истина», и через этот путь земляне получают лес-
тницу и прямое сообщение с небом и выход туда, облегчение.
Метафизика мяса и крови
«Они победили его Кровию Агнца и словом свидетельства своего, и не
возлюбили души своей даже до смерти» (Апокал. 12, 11).
Агнец — жертва, жертвенное существо. Жертва есть ангигордыня, потоп-
ление самости (а самость и гордыня суть языки пламени, восстающие вверх).
264
В Бхагавадгите есть такое миропонимание, что мир есть Жертва Брахмо,
жертвой крепится: ибо все в нем, каждое движение и акт есть взаимное жерт-
воприношение. Но огонь есть тот, кто присваивает к себе все жертвы, их по-
жирает в пламени. (Но ведь и сам при этом умирает?..). Христос есть Сын
Божий, Сын Человеческий и Агнец. Как Сын Божий, он спускается с неба как
свет и Логос на землю. Как Сын Человеческий, он есть «жизнь и свет челове-
ков» и ходит по плоскости, связуя людей в общину, чистый социум света =
святости, создает на земле в святых постоянное представительство света
(неба) и одновременно агентуру прямого свидетельства небу о людях и делах
земных. Как Агнец, он умаляется даже меньше человеков, в животное, вспять
времен идет, в материю вминается — тем и ее, мир матери(и) и матьмы, тоже
подключая собой проводом-путем к небу и свету. Ибо раз Свет и Логос, Сын
Бога стал агнцем, мясом, значит, мясо и вещество тем тоже освящены и пода-
ны на Божественный Стол Истины. Так что мясо и кровь оказываются боже-
ственны и святы, метафизичны сверх своей физики, символичны. И их съедая,
так же можно ощутить трепет Истины, Целого, им всепронизанность.
Кровь же есть течение, ток искр божиих, искрометная пронизанность жи-
вых существ. Кровь — это семя и молоко неба — заземленные, затемненные,
и кровообращение есть Млечный путь существ.
Кровь — живая вода, влага жизни истинной. Она, хоть и красна, не есть
огонь. Недаром, чтобы извратить человека, надо воспламенить его кровь,
разжечь, воспалить — и тогда он не помнит себя от ярости, страсти, гнева,
пылок, вспыльчив и т. д.
Как семя малое есть идея-носитель личности, индивида, особи и рода, един-
ства непрерывного течения бытия, совершающегося через дискретность, так
и кровь есть сгусток космических мировых вод, их идея-принцип, заряженная
на срок самостоятельного существования. Недаром она солона, как и вода
мирового Океана, и густа; как нефть есть кровь черного солнца недр, так
кровь в жилах есть нефть неба. Недаром у Тютчева в «Проблеске» есть миг,
когда он чувствует, как «по жилам небо протекло». Потому чаша Грааля —
кроветворна и свята; и из капли — роза. Не вмещалось во мне раньше: как
так красная кровь может дымиться светом и белизной?
Кровообращение в нас, конечно, есть представительство Целого, его мо-
дель, вселенной структура в миниатюре. Так что нынешним космологам,
ищущим модель вселенной (расширяющаяся ли она, замкнутая иль откры-
тая?) надо бы к системе кровообращения приглядеться...
И ты сам — Везалия почитай и помедитируй над зодиакальностью и сфе-
ричностью кругов-орбит кровообращения...
Потому-то и есть каждое существо — микрокосм, и имеет право из себя
судить о Целом, и имеет о нем врожденные идеи, ибо сам эйдос и вид его — по
образу и подобию Целого заквашен, затеян.
Поедая же мясо, мы как бы волны жизни, Демокритовы оболочки — исте-
чения Целого= в себя вбираем и трамбуем, все время от Целого наведение и
поддержку получаем: как от камня в воде круги — они в рот нам и накатыва-
ются, эти съемные оболочки.
265
Психокосмодрама между Светом и Огнем
Итак, главный конфликт и драма, совершающиеся в Психокосмологосе, —
между Светом (Эфиром) и Огнем. Они близки, похожи, близнецы, свойствами
многими совпадают, взаимозаменяют друг друга. Но в принципе — противо-
положны. Свет — сверху, отовсюду, с периферии, к Центру — Богу предан-
но стекается (но не думаю ли я так, исходя из русского космоса, где свет есть
рассеянный, вездесущий, а источника света — солнца — не видать? Но ведь
свет не только от солнца: оно ж само — «светило», идеи света дитя. Речь о
принципе света) в любви-агапэ, а огонь — оттолкновенен от корня-центра,
убегает, разлетается на периферию, падуч.
Если ж с точки зрения земли посмотреть, то свет небом ее обнимает, а
огонь, от нее отталкиваясь и реактивно возносясь к небу, их друг от друга,
землю и свет, разъединяет.
Но в то же время огонь ближе к матери(и), веществу, вещественен: из сго-
рания веса его легкость и выстрел в небо. И от него жар и свет, тогда как
свет — светит, но не греет; когда ж и греет, он перенимает свойства огня в
закрытом доме атмосферы: от закрытости дома свет становится здесь теп-
лым,— так что свет, грея, заискивает перед огнем, ближе к земле...
Главная брань воинства ангелов света во главе с Михаилом и воинства
дракона-огня состояла в том, что последние посягали, взметывались на небо,
а первые их отсекли, и вернули на землю и воды, куда они упали. Так пожар в
тайге останавливают, сбивая головы пламенам, как Геракл, ипостась бога
света Солнца на земле, головы гидры срубал. Гидра — огневода, воспален-
ная (соблазненная огнем вода — женское начало), в похоти на небо головы-
волны вздыбившая. Ибо не только огонь, но и буря на море посягает волнами
на небо: его закрыть, застить, залить. И шторм есть бешенство матки, ее ис-
ступление, слюнометание и складками-волнами тканей своих эластичных с
небом перистальтика.
Так что Дракон, Змий и Огонь царит не только на Земле, но и на водах, и
они все время парно, как его царство, упоминаются в Апокалипсисе: когда
воинство Дракона не устояло («но не устояли, и не нашлось уже для них мес-
та на небе» — Апок. 12, 8), тогда «Итак, веселитесь, небеса и обитающие на
них! Горе живущим на земле и на море, потому что к вам сошел диавол в
сильной ярости, зная, что не много ему остается времени» (Апок. 12, 12).
Il faut chercher la femme*
(«Жена, облеченная в Солнце»)
Но сама-то брань меж светом и огнем — из-за чего? И тут il faut chercher
la femme. Ибо брани этой предшествовали следующие события в Психокос-
мологосе, возвещенные трубой седьмого ангела. Во-первых, возвещено, что
«царство мира (tou kosmou) со делалось царством Господа нашего и Христа
* Надо искать женщину (как причину) — франц, пословица.
266
его, и будет царствовать во веки веков» (Апок. 11,15). Значит, князь мира
сего — не у дел оказывается, как временщик. И вот начинается его изгнание
из Космоса и отвоевание воздуха — пространства, вод и земли.
«И отверзся храм Божий на небе (naos = корабль и храм), и явился ковчег
завета Его в Храме Его; и произошли молнии и голоса и громы и землетрясе-
ние и великий град (это государственный переворот в четырех стихиях кос-
моса, произведенный сверху, по почину неба-света революция — Г. Г.).
И явилось на небе великое знамение — жена, облеченная в солнце (gyne
peribeblemene ton helion) под ногами ее луна, и на главе ее венец из двенадца-
ти звезд.
Она имела во чреве и кричала от болей и мук рождения» (Апок. 11,19 и
12,1—2).
Значит, небо само породило женщину-мать-материю новую, из света со-
тканную («облеченная в солнце», вся в светилах). И родилась она после явле-
ния с неба ковчега завета= Логоса, Слова; т. е. сотворена, не рождена От-
цом-небом из своей субстанции: Логоса и Света.
Этот космогонический акт полярен тому первому, зафиксированному в
Теогонии Гесиода, по которому Земля — Гея порождает из себя Урана-Небо,
себе супруга. Хотел написать «сына» и «супруга», но он ей не сын, ибо сына
нет без отца. Так что хотя Уран есть истечение Земли (но как это? Представь
себе! И впервые начинаю представлять это свое знание. Похоже, что небо
взвилось как гриб атомный, от рассеяния атома вещества Земли, после ее
взрыва. Так и могло образоваться легкое вещество эфира-света, неплотное,
рассеянное, облегчающее, объем-свод, купол и шатер — на операцию объя-
тия и осеменения, в чем в Землю возвращаются, сгущаясь и оседая энергии,
взброшенные ею же в первичном взрыве), но он ей именно супруг — полюс в
упряжке магнитно-силового поля бытия, космоса, для последующих внутри
него происшествий, содержаний, рождений, творений...
Амбиция Урана отродить новую Гею: Матерь(ю) и жену
И, конечно, главная амбиция неба-света, рассеянного бытия, в комплексе
своей неполноценности и вторичности, — это напрячься так, чтобы совершить
антиподный, космоургический уже акт и сотворить из субстанции неба-све-
та-мужа — женщину, супругу по высветлению бытия, новую материю (по-
хожую на ту, что у Лермонтова про слово: «из пламя и света рожденное сло-
во») — но таковая еще демонична, как и подобает человеку, существу раз-
двоения, — иль на то вещество, что на островах блаженных в «Федоне» Пла-
тона), и тем отменить первую (преобразовать землю и воду). Ибо Земля и
вода теперь стонут от Огня-дракона, как в начале Гея стонала от сыри и
тяжести титанов, и тогда образовалась под нею пустота, на расстоянии тех
же 9 дней лета наковальни, что и небо, — Тартар, куда были сброшены и за-
перты титаны (и пустоту эту образовали огненные боги-олимпийцы, выжег-
шие пространство мира перунами и образовавшие космос как сочетание ато-
267
мов и пустоты, бытия и небытия); как потом от тяжести перенаселившей ее
массы людей — и Смерть пришла ей на помощь, истребляя род людской в
войнах. Так и теперь страдает — от Огня, Труда людей, преобразовывающих
природу и мир земли, в ходе цивилизации, техники, индустрии, науки, куль-
туры — ибо все это ангелы Огня, его учреждения и силы в царстве над зем-
лей и водой. Уж и в воздух возлетать начали: чадом, дымами и смрадом горо-
дов и телами-ракетами атмосферу дырявить, как решето (оттого и климат
переменился: нешто дырявое небо так же землю облегать может, как цельное
полотно? — так примерно бабка Дуня объясняла в Щитове).
Так что Небо начинает высвобождение Матери(и) Земли с того, что со-
здает модель-идею-эйдос новой Женщины-Матери(и), эмансипированной от
тяжести и веса, легкой и светлой, к чему Земле-Гее стремиться. И недаром
последняя принимает такое участие в судьбе новой жены, помогая ей спа-
саться от преследований дракона. А в этом-то и сюжет после явления жены,
облеченной в солнце.
«И другое знамение явилось на небе: вот большой красный (pyrros — ог-
ненный) дракон с семью головами и десятью рогами и на головах его семь
диадим; хвост его увлек с неба третью часть звезд и поверг их на землю.
Дракон сей стал пред женою, которой надлежало родить, дабы, когда она ро-
дит, пожрать ее младенца (точно по тому же образцу, как в свое время Уран
и Крон пожирали детей Геи и Реи — Г. Г.).
И родила она младенца мужского пола (аггепа — самца), которому над-
лежит пасти все народы жезлом железным; и восхищено было дитя ее к Богу и
престолу Его.
А жена убежала в пустыню, где приготовлено было для нее место от Бога,
чтобы питали ее там тысячу двести шестьдесят дней».
После этого возгорелась брань на небе — т. е. небо было местом боя: вот
уже куда хватил огонь, дотянулся!
«Когда же дракон увидел, что низвержен на землю, начал преследовать
жену, которая родила младенца мужеского пола.
И даны были жене два крыла большого орла (=полушария неба, крылья
храма — Г. Г.), чтоб она летела в пустыню в свое место от лица змия и там
питалась в продолжение времени, времен и пол-времени». (Вон так мыслится
на трансцендентном уровне: нам странно, что сначала единственное число,
потом множественное, потом дробь: единица не меньше ли множества? Но
тут сначала Время как Единое, принцип и идея; когда же пошло множество, —
тут уж путь и к частичности — и Единое пиши пропало; и дело идет к тому,
что мало времени у мира осталось, «и будет новая земля и новое небо и вре-
мени больше не будет» — Г. Г.).
«И пустил змий из пасти своей вслед жене воду как реку (не струя ли семе-
ни, чтоб завлечь ее на похоть Эросом, и не подобна ль струе, что из сосцов
Реи брызнула на небо, создав Млечный путь? — Г. Г.), дабы увлечь ее рекою.
Но земля помогла жене, и разверзла земля уста свои и поглотила реку,
которую пустил дракон из пасти своей» (Апок. 12, 3—6 и 13—16).
268
То есть земля, старая материя жертвенно разверзла ложесна и приняла в свою
матку семя дракона: ей уж это не внове, притерпелась, зато сестру свою новую
чистую уберегла от окропления и запятнания, так чтоб у нее на теле не появи-
лись бы Ахиллесова пята, иль от листа след на теле Зигфрида, плацдарм-язвоч-
ка, на которой бы дракону-огню воссесть и держать ее и распространяться.
И подобно, как у Гесиода, Гея и Рея, родивши, прибирали чад своих с глаз
Отца долой, на островах пряча, так и здесь, когда женщина родила, теперь
Отец прибирает чадо к престолу своему от опасностей, каким подвержено
женство и материнство.
И ей помощь подается — окрылением = онебесниваньем дополнительным,
подчеркивая, что ее ткань — из света и воздуха.
Ей же питаться и набираться сил — в пустыне: eis ter eremon — это по-гре-
чески, «пустое», «ровное», «степь» (плоское, где нет костров гор, обогненных
уже, значит), «уединение» (Единое) и т. д. Т. е. Ничто ей питание: небытие, пу-
стота, а не вещество какое-либо. И равнины — не святые ль места Земли?
Равнина = свет, гора = огонь
Ну да: на равнинах плоско, ничто свету не мешает бытийствовать — не
то, что в горах, где ему обдираться, проходя о зазубрины, просачиваться,
юлить, что не пристало ему, и извиваться наподобие огня и змия, проникать в
кишки недр и котловин ползком. Так что при костре гор свет унижен до змее-
видности, стать костром вниз, в форму, продиктованную огнеземлей, при-
нять, так отлиться.
Потому русская равнина — обетованная свету земля и пустынь, страна рассе-
янного бытия, привольного неба и света, так что здесь все — свет: и мир — «свет»,
и высшее общество — «свет», и человек — «ты мой свет», «свет Алеша»...
Итак, получаем рельеф земли различенным: плоскость (даль, ширь, степь
да степь кругом, путь далек лежит) — это земля-свет, земля-воздух, ветер
(ему здесь гулять привольно) и точнее: земля-небо, опрокинутое небо, по об-
разу и подобию его отлитая, смоделированная. Горы —это земля-огонь, са-
танинство, восстание на небо: горы = гордыня земли, вещества. Равнина —
ее смирение.
Холмы и долы, котлованы, впадины — это земля-вода, волны земли, ее
кривизны женские, лукавые.
А почему сыну этой новой Материи надлежит пасти все народы желез-
ным посохом? Это потом, пока не берусь...
Мистика чисел — и национальные системы счисления
Еще нам нужно в числах разобраться. Число жены — 12, т. е. самое совер-
шенное, число Целого ей придано, им она снабжена, число самое круглое,
емкое, число — организм (и сложения и умножения, и множители и делители в
нем все основные есть, налицо).
269
Числа же дракона — 7, 10, и 1/3: у него семь голов (языков пламени), де-
сять рогов (рога, по толкованию Ньютоном языка пророчеств, — царства,
государства, кесарева образования) и хвост его, как антимлечный путь, ув-
лек с неба треть звезд.
«Семь» — число метафизическое и тоже относится к совершенству мира, обо-
значает Целое (семь небес, светил, сфер ит. д.), но перед 12 видна его однобо-
кость и ущербность: Семь — число составное, от приставления Триады и Тетра-
ды образованное, число сложения, не органическое, безжизненное, не имеет живо-
родящих органов членов-делителей-сомножителей. Так что в сравнении с 12, чис-
ло 7 убого, бездарно, жизни в себе не имеет, она ему должно быть придана.
Число же 10 — недаром всех оттеснило в мире -ургии, техники, цивилиза-
ции, в мире рассудка и механизмов. Это — число -ургии, труда, наиболее
удобное и простое. Но само по себе оно, как и 7, безжизненно иль мало жиз-
ненно (сомножители его лишь 2 и 5, ну, еще 1 и 10): оно — бессмысленное
сочетание, не то что в 12: 1, 2, 3, 4, 6, а в доли его, пропорции, входит и 8 и 9 и
10), есть результат сложения.
Точнее, удобство этого числа для счета, для «разделяй и властвуй» -ургии
и рассудка в том, что ровные сечения и умножения получаются, легко управ-
ляемые, выровненные, безжизненные: как сырье (=живое) в индустрии высу-
шивается, так и число 12 слишком живородно и мешает чисто действовать в
мире -ургии, замкнуться в нем, ибо источает из себя столь же мощно и -гонию,
самозарождение.
И это глубокое свидетельство о национальных психокосмологосах: какая
система счисления привилась. И то, что в Англии с таким трудом, как к чему-
то противоестественному, переходят сейчас к десятичной системе счисления
и чувствуют в этом насилие над национальным психокосмологосом, которо-
му из всех чисел роднее именно 12(12 шиллингов в пенсе; в песнях — «шести-
пенсовик», в футе — 12 дюймов и т. д.), тоже свидетельствует о том, что на
острове Англии свило себе гнездо Целое.
Комбинаторика 4-х стихий
Ходя по белу снегу (наконец опять выпал после месяца непонятности) на
лыжах, думал дальше и усек, что с этим ходом: что равнина — землеветер,
горы — землеогонь, а холм и дол — землевода, я набрел на важную дедукцию
в системе 4-х стихий, которой работаю. Тут рельеф, фигура, форма, вид вещи
приводятся к уравнению стихий, на их язык, т. е. форма — на вещество, ма-
терию. Это и у Платона в Тимее: огонь — пирамида, земля — куб и т. д. Но
тут именно сочетания, браки, супружества стихий. И так как всякое тело
есть прежде всего земля, то от нее надо, танцевать и смотреть: какая форма
образуется сочетанием земли с какой стихиею. И мой метафизический вывод
форм рельефа земли вполне согласуется с физическим их выводом наукой
геологией. Горы образуются деятельностью огненного недра земли, ее вулка-
низмом, и, значит, они верно = землеогонь.
270
Холмы и долины образуются деятельностью воды; осадочные породы, бро-
жение уровня мирового океана, приливы и отливы, намывание пойм реками,
долин и берегов, котловин от озер и т. д. Так что волнистая местность = зем-
левода. Ну, а равнины создаются ветром, жизнью воздуха по своему образу и
подобию: выветриванья, выравниванья, наносы, заносы. Так что правильно у
меня выведено уравнение для космоса России (в работе о Тютчеве): мать-
сыра земля (т. е. водоземля) и светер — они здесь супруги и любятся в жизни
и истории России.
В Англии ж недаром из всех видов земли обозначились (в пословицах) hills —
холмы; и слово это германское, национальное, тогда как mountains (горы) —
это французское, средиземноморско-романское. То, что old merry England = as
old, as the hills («Старая добрая Англия — стара, как холмы») (73) — важное
нам сообщение и подтверждение, что космос Англии есть землевода, намыт,
океанен.
Но сам этот ход в духе комбинаторики (сочетание одной стихии с остав-
шимися тремя из четырех) открывает ноые возможности дифференциации
внутри нашего арсенала 4-х стихий для более тонкого описания космолого-
сов. Теперь, если мы возьмем за основу стихию воды (как там — землю) и
будем смотреть, что нам дадут ее сочетания с оставшимися тремя, то у нас
уже будут: землевода, воздуховода, огневода. Иль лучше — водоземля, во-
довоздух и во до огонь? Тут ведь тоже возможна дифференция между местами:
что ставить на первое. Лучше будем основную ставить на первое место, тог-
да «землевода» и «водоземля» тем будут различаться, что первое — в орбите
земли, а второе — в зоне воды рассматривается.
Но что это такое (когда стихия воды за основу берется)? Значит, во-пер-
вых: жидкость, непрерывность (раз то, что связано с землей, было тело и фор-
ма), материя по преимуществу, вещество сырое, материал, сырье. Т. е. женс-
кий вариант, акцент и ипостась всех стихий: пассивность, аморфность и -гония.
Тогда водоземля будет глина, из которой лепили мир и человеков, эмуль-
сия, грязь, каша, тесто (куда закваска — огонь: вспучивает, образуя горы-
вулканы-фурункулы-прыщи на коже земли).
Водовоздух будет дождь, град, снег, пар, туман, космические воды, что на
небе, в пространстве вселенной в эмульсии и рассеянности пребывают. Это —
семена рождения, возможной -гонии, как звёзды Млечного пути; это души,
психеи. Ну да: вот именно, душа есть и воздух, дух, и в то же время женска,
сердечна — как капля, влажна. Так что Мировая Душа как субстанция мира
есть именно водовоздух. И душа уж как раз имеет сток вниз: изо всех духов-
ных сущностей ориентирована на землю, склоняется туда головой-каплей-
слезой и стекает на дело воплощения, в русло той мировой реки, что ночью
обволакивает и стекает росами, любя землю. Богородица, наверное, есть во-
довоздух: сострадальница, печальница, покров и утешение, и та ночь у Тют-
чева, которую он призывает:
О ночь, ночь, где твои покровы,
Твой тихий сумрак и роса!..
271
Водоогонь — это капля-искра, это живая вода, семя, ген и хромосом. Это
очаг -гонии, сок Эроса, огонь желанья в крови.
Это и горячительные напитки: мед, нектар, амрита, сома, водка, пиво, вино,
капля-солнце = виноград. Это тот град, что легок, как огонь (ибо в нем —
огонь) и потому остается висеть в воздухе меж небом и землей, как и всякие
ягоды, плоды...
Это продолжим завтра, а пока, чтоб не забыть: тем, что Сын Бога есть не
только Сын Человеческий, но и Агнец, — не только человечество избавляет-
ся, но и вся природа, материя которой тоже подпорчена отблеском первород-
ного греха, —так что и космос вызволяется: подключается к Свету, и путь
веществу указуется на превращение в новую материю = ткань того типа, из
которой соткана «жена, облеченная в солнце».
Димка позвонил и проклинал меня за то, что я ему преградил путь в бас-
сейн. Думая, как ему объяснить, каким примером, — что и мне больно было
это делать, но я должен был, — набрел на Тараса Бульбу: вот, бывает, что
отец и убить сына своего должен; а легко ему это? — Но они еще не «прохо-
дили»: это в 6-м классе. Но все ж достаточно рано залегает эта мифологема
в ум русского подростка, как основополагающая: отец убивает сына. Вот
эллинские подростки, наверное, в школе Эдипа-царя изучают и обратную ми-
фологему в свой состав впитывают.
Но — у нас и это есть: а Павлик Морозов! Из России идет комплекс
«отец убивает сына», а из революции и СССР — ответная волна: сын предает
отца на смерть, а у Шолохова в каком-то рассказе 20-х годов сын на самом
деле убивает отца. Правда, в Павлике Морозове эстетически соблюдена мера,
дозволенная русскому эстетическому сознанию: сын все-таки не материаль-
но убивает отца, а духовно, отрекаясь от него и предавая его жизнь за идею, а
материально убивает-таки отец сына. Так что этот образ симбиозен, из двух
комплексов, накат.
Огонь-вода у эллина Гераклита — ив Англии
6.II.71. Читая дальше Апокалипсис, наткнулся на выражение: apo kata-
boles kosmon (13,8), которое в русском тексте перевели как: «от создания мира».
Но ведь kataballo — «сбрасывать», «ровнять»: мир уронен, как слеза, про-
странством. Действительно, ball в индоевропейских языках — шар. Так что
создание мира — «отпаривание», в итоге чего Сферос явился. И форма его —
капля, от воды: от нее — шар. Недаром, по эллину Фалесу, сущность бы-
тия — вода. Как капля росы есть стечение крыл пространства веером в точ-
ку — атом жизни (да, росинка есть итог воплощения рассеянного бытия, пер-
вая слеза воплощенной души, опавшей на землю, и совершается этот акт воп-
лощения рассеянного бытия, зачатия жизни в таинстве ночи), так и весь шар
Земли и Сферос мира есть стечение, сгущение вселенной в каплю. Ибо мир —
в бесконечном пространстве, которое ему — силовое поле небытия и веер
сил и энергий. Наш мир — в море миров — капля.
272
Внутри же полости своей мир есть огонь. Об этом Гераклит: «сей космос...
есть вечно живой огонь». Ну да: меж створками мирового яйца, где одна по-
ловинка скорлупы — небосвод, другая — впадина мирового океана, там жел-
ток жизни посреди.
И апокалиптический огненный дракон имеет зону своей власти — между
небом и землей и водой. Так что этот дракон есть огонь Гераклитов. Недаром
у него же мысли: «война — отец всего и всего царь» — не любовь (которая
есть вода, Эрос, стечение, притяжение), но вражда, раздор, отталкивание.
И война есть именно — царь, т. е. Кесарь, а не бог, т. е. князь, мощный
конунг (от konnen, сап) мира сего=космоса.
И все мировоззрение Гераклита — темнокрасное, пессимистическое: «вода
живет земли смертью, воздух живет воды смертью» и т. д. Акцент его не на
создании, — гонии, творении, но на разрушении; он — Шива в эллинстве.
И «Темным» он прозван не только за темноту выражений, но в этом и его
связь с матьмой, как и присуще огню: он — Антей Земли, титан, тогда как
свет — сын неба, отца, не имеет корня в тьме, в отличие от огня, чей цветок
вырастать может только из вещества земли, как ее антивещество, парное ей:
легкость — как антитяжесть.
И сродство огня с землей и матьмой в том проявилось, что когда огненный
дракон был повержен воинством неба и упал на землю и на воды — тогда из
вод вышел новый зверь, тоже с 7 головами и 10 рогами — т. е. как бы близнец
дракона или сам он оборотень, обернувшийся в воде, нырнув и набрав силу и
обновясь, как Феникс в огне:
«И стал я на песке морском, и увидел выходящего из моря зверя с семью
головами и десятью рогами: на рогах его было десять диадим (у огненного
дракона — семь диадим и на головах, а не на рогах. — Г. Г.), а на головах его
имена богохульные.
Зверь, которого я видел, был подобен барсу, ноги у него как у медведя, а
пасть у него как пасть у льва; и дал ему дракон силу свою и престол свой и
великую власть.
...И дано было ему вести войну со святыми и победить их». (Апок. 13, 1—2, 7).
Недаром вода и огонь парно противоположны (как земля и воздух, тело и
дух), и у того же Гераклита и «все — огонь» и «все — течет», «нельзя дважды
в одну реку войти».
Однако акцент на огне. И пафос раскола, Двоицы, диалектики, диавола.
Ибо dia-bolos — это «бросающий сквозь» (тоже от ballo, как и сотворение
katabole мира), «клеветник», «раздорник», «спорщик».
И главное назначение диавола — поддерживать раскол неба и земли, раз-
двоение всего в мире: в силовом поле противоположности соблюдать и разво-
дить. Ну да: огонь, как Атлант, поддерживает своим усилием разведенность
неба и земли, их разлуку и влечение друг к другу, которое проходить обязано
через его поле сил, через его цензуру и превращения.
Так что огонь — поле сил, дюнамис, потенциальная энергия. Это и по фи-
зике так: кинетическая энергия — от механического движения тел, а потенци-
альная — скрытая, латентная, и она — в теплоте, откуда разгорается (во вся-
273
ких двигателях) и переходит в кинетику рычагов, тел, в их бросание — этих
болидов дискоболье.
Огонь — бразды и вожжи всех сил и движений держит, и «силовые линии»
и суть эти его космические «бразды правления» в пространстве между небом
и землей.
Так что огонь — дитя их разделенности, света и земли (материи — мать-
мы) и только при их разлуке и противостоянии может стоять, жить и суще-
ствовать. Вот почему ему смерть — это просветление материи, ее одухотво-
рение, прозрачнение, прямое, без посредства огня проникновение света в зем-
лю и обратно.
Потому диавол противится просветлению умов и душ людей и гипнотизи-
рует идеей силы и натиска, гнета, власти кесаревой. Святых он искушает, а
святые — это энергетические сгустки света средь тел и существ земли, рас-
пространяющие его от себя, посев света осуществляющие в человеках, т. е.
тех, кто под властью Князя тьмы. Святых он искушает разжиганием (похоти,
раздражения, гнева, гордыни), что есть пытка огнем.
Однако, чуть было не забыл, что Апокалипсис-то написан в эллинском
психокосмологосе, Иоанном, — и там естественно, в космосе-то света, огню
представать врагом, диаволом, ибо огонь здесь прежде всего соперник света,
и Прометей (темный, титан, сын Материи сырой) крадет его у Зевса — света
и дает низу, людям как оплот их самости и богоборчества. До того были люди
осиянны светом, Зевсом самим опекаемы и просветляемы. Теперь зажгли огонь
и испустили дымовые завесы в небо и чадом и сажей отгородились от прямо-
го света с неба, волну ему встречную испустили. И в итоге — нынешние го-
рода — враги неба, ему скребы; и вместо света неба, над ними смог: черное
облако сажи, и матьма уж не внизу только на земле, под ногами — но и над
головой.
Однако, уже в Индии Агни более дружественно изображен: не как раздор-
щик богов и людей, а как связной меж небом и землей, «Джатаведас» — «зна-
ток всех существ».
Тем более в Англии, в космосе тамаса, где свет скончался (как «умер Бог!»),
огонь должен с плюсом мыслиться. Ибо небо здесь бессильно помочь челове-
ку, свет запал, так что бетховенское «человек, помоги себе сам!» здесь дей-
ствительно и есть божественное предписание и ему призвание.
Здесь огонь — камин — очаг — сердце — сила жизни — воля — двигатель.
Огнеземля и водоогонь
Но продолжим дифференцию сочетаний четырех стихий. И раз уж над ог-
нем начали сегодня медитировать и он въелся мне в душу, забрался под че-
реп, — то, пропустив воздух, расклассифицируем огонь.
Итак, огнеземля — что есть? Это должен быть прежде всего, по материи
своей и ткани, огонь, т. е. полыхание оранжевое снизу вверх, но сопряженное
274
с веществом твердым, от него и через него набирающее силу и краску. Это
все, где земля горит: пожар, металлургия, огниво, труд как высекание огня,
взрыв, высвобождение энергии реакцией расщепления (= диаболии) атома.
Правда, говорят, что в реакции термоядерного синтеза многократ больше
силы и тепла выделяется. Синтез же есть любовь — вода; анализ — вражда.
Динамика любви больше, чем вражды. Хотя тупой мир сейчас динамику на-
бирает на низшем этаже, что под руками ближе лежит: набирает, пестуя клас-
совую ненависть, — так самонакачиваются и заряжаются энергией.
Итак, огнеземля есть зона союза и отношений огня с веществом, телом,
сил материальных, физических. Это труд, всякое преобразование природы;
это химия — превращение веществ и материй через огонь; это — цвета раз-
ные (отблеск огня на тьме, теле), красочность. Хотя это уже выход в откры-
тое пространство, на свет божий.
А огонь тем характерен, что его царство — закупорено должно быть, есть
помещение, а не пространство. («Гнусь помещения, святость пространства» —
такие слова лет шесть назад я себе как правила вырезал в душе). Огонь в
открытом пространстве теряется, стушевывается: как соперник света, он тут
же свою убогость обнаруживает, ветром задувается, рассеивается. Нет, огню
не пространство, а дом — домна, горн, кузня, под крышей в трубе, в печи, и
искусственная тяга, поддувало. Это есть сжатие огня, чтоб мог выстрелить в
воздух, пульнуть, распалясь, — то, чего не может в открытом, спокойном
вольном воздухе. Нет, его надо стеснить в трубе — и тогда огонь может на-
брасываться на него (на воздух).
Собственно: небо как крыша, а земля как пол — тогда космос есть дом
бытия: бытие — сплошная домна, как и выходит по Гераклиту: огонь, мера-
ми загорающийся, порциями, квантами.
Так что геоцентрическое мировоззрение, согласно которому мы под не-
босводом — в доме сфер, под прессом крыш, оболочек — ободов, ими оку-
танные, — есть как раз диаволово, ему угодное, ибо вселенную превращает
в дом, закупоренный котел, отменяя пространство. И как раз Бруно и Копер-
ник, распахнувшие окна и двери земного бытия, разбившие самодовольство
дома, его запазушность золотушную, — именно они богоугодны, тогда как
Церковь Кесарева недаром их на огне сжигала, диаволовым причащением.
Бруно рассуждал о множественности миров, о бесконечности; коперниканцы
открыли пространства, воздух впустили в смрад геоцентризма.
Что такое геоцентризм? Здесь земля, которая есть низ, т. е. одна из пери-
ферий, объявляет себя центром. В этом случае центр — тверд, есть не дух, а
тело, Ясно, что диаволово это наущение и матьмы, против духа и света.
Когда же разбили рамки orbis terrarum — то в центр поставлена не тьма
Земли, а свет — Солнце, а вокруг него — воздух, духи, легкое пространство,
а тяжкие тела планет, как и положено по центрифуге = «бегу от центра», бе-
гут от лица лучей, закрывши свое лицо: на периферии оказываются. Конеч-
но, это тысячекрат более святое, божественное мировоззрение, нежели гео-
центрическое, которое есть ложь матьмы, Геи испускание.
275
Тогда материя мира (по гелиоцентризму) и имеет свет в центре, духов
(ангелов света) в толще внутри, а твердую кору и тьму по бокам и вдали.
Совсем, как у Плотина, где в центре Психо-Космо-Логоса Разум-свет, потом
по концентрическим кругам: Мировая душа — уже гуще и тяжелее, более
женска; и затем уже — Материя прима, тьма, вода, тяжесть, земля.
Так что поистине «не ведают, что творят»: ученые объявляли себя атеис-
тами, клирики — верными служителями Бога, а на самом деле первые вели-
кое служение Богу-Свету-Духу оказали, а вторые во имя Божие сжигали ог-
нем и служили диаволу и матери(и).
Теперь огневода — что есть? Это не может быть нефть, кровь, семя — ибо
то все по субстанции вода, в которой скрыт огонь (как и уголь есть не огне-
земля, а землеогонь). Что же есть огонь по «материи», когда вступает в отно-
шение к воде?
Но я чувствую, что вступил в противоречие с русским языком, когда стал
помещать более сильное понятие на первое, более слабое место: ибо в рус-
ском языке в сложном слове из двух корней заключающий есть главный и
основополагает смысл, а первое место — приставочное, прилагательное, ввод-
ное. Но так и в английском: summer-day («солнце-день» есть день) и других
языках.
Потому и затруднена медитация над словом, проникновение в смысл. Так
что, пожалуй, стоит переместить и сделать первых последними (тогда они
станут главными — вот ведь как...).
И здесь будет: не «огневода», а «водоогонь». «Водоогонь» есть жидкий
огонь, напалм, пламя, горение души, воля, страсть, стремление, Streben, кото-
рое fiihrt (ведет) человека и в его смутном стремлении = in seinem dunklen
Drange (Гете). Это путеводная звезда в душе, инстинкт, интуиция, воля к жизни.
Если в отношениях с землей огонь выступал как разделитель, ограничива-
тель всего множества, то в своей ипостаси воды огонь выступает как связь,
соединение, общение, всемирное тяготение, симпатия, влечение, боюсь ска-
зать: «любовь», но можно: именно как Эрос (он и телесный, и душевный, и
духовный) «платонический».
Водоогонь создает объединения, стечения масс, одушевленных одной иде-
ей: общества, общины, партии. Это социальное крепление, горизонтальное объе-
динение людей в социум для общей жизни и дела. Ибо как жидкость — это
стечение по горизонтали. Как огонь — стремление вверх, легкость, облегче-
ние. Так что это — соединение и сплав через вертикальное тяготение, тягу
вверх, к идеалу.
И так как водоогонь — это всесвязующая легкость, то, пожалуй, эфир,
разлитая в мировом пространстве тонкая материя, через которую все переда-
ется: силы тяготения, волны и т. д. — не сюда же ли относится? Ибо эфир —
всесвязной Гермес и Меркурий, ангел по преимуществу. И индийский Агни в
своей функции всесвязного не есть ли водоогонь?
Наконец, воздухоогонь — это Yeist, spirit: духовность как сила, способ-
ность стоять и возлегать вверх несмотря ни на какие натиски кесаревой зем-
ли и соблазны женско-эросной воды.
276
Вон вчера, когда гуляли, Илия Конев, болгарин, мне: «Ти трябва да имаш
силен дух» = Ты, должно быть, имеешь сильный дух, потому что одного из
того, что у тебя было: давление общества и раздвоение средь двух семей —
достаточно, чтоб сокрушить человека. А ты выдержал.
— Но потому-то дух мне был единственным прибежищем и отдушиной,
где я спасался, дышал и набирал силу.
Точнее так: не я имею сильный дух, а сильный дух имеет меня, мною обла-
дает, насел на меня, взял в оборот, подстегивает, заставляет вставать и мыс-
лить. А сам-то я — слабый человек и дурноватый. Так что где мне иметь силь-
ный дух? Вот он по благодати на меня снизошел и воссел верхом, подгоняя в
хвост и в гриву — это более похоже, что так. Волочит меня по жизни: живи,
сукин сын, и вслушивайся, как я в тебе и в мире шевелюсь!
Но так как воздухоогонь это прежде всего огонь, то и в духе это не свет
=святость, но огонь снедающий=гордыня.
Материковая дедукция и английская индукция
Но это выведение мне надоело. Вернусь-ка я к лошадкам, к толкованию
пословиц о них.
Выведение — что есть? Способность наша к дедукции как раз и коренится
в том, что каждый человек есть сгусток предшествующих рождений и суще-
ствований и может лишь вспоминать и разворачивать из себя, вытягивать,
как иллюзионист — все платки изо рта иль кармана.
Но это — проекция человека на время (что каждый имеет бесконечную
цепь рождений до себя и после себя). В проекции же на пространство это же
предстанет как то, что человек есть стяженная бесконечность и значит: все в
нем ко всему имеет отношение, и все узлы и нити и волны сходятся; и значит:
все способен понимать (отсюда кантов априоризм и способность к синтети-
ческим суждениям a priori, а это лишь вид дедукции); это — ив идее микро-
космоса и монады (иль гомеомерий Анаксагоровых) и даже в понятиях: атом
и индивид. Ибо, при всеобщей связи и взаимодействии, каждая частица мира,
как находящаяся в порядке Целого, излучает из себя этот порядок, носит его
строй в своей организации.
И так как в Англии презирают дедукцию и чтят индукцию — значит, у
них память коротка, нечего вспоминать, недавние они, мало утрамбованы
кармой, которая так сильна в центре материка Евразии.
Значит, каждый тут — Новый (New-ton). Человеки там переселенцы, пе-
реплывают через Лету Ламанша, и что если и помнили в материковом суще-
ствовании, — то забыли. Ламанш — обрыв пуповины с Маткой Материка,
рукавом ее смахиванье.
Каждый начинает новую жизнь. Потому так чтимо именно Рождество у
них, тогда как у других народов — Пасха, смерть и воскресение, т. е. продол-
жение существования, переселение души. Немцы, например, больше чтят
Weihnacht: тогда и Fastspielen, и игры, и карнавалы, повеселиться (И у них —
277
теория, дедукция a priori, воспоминание, выведение из происхождения). То же
и средиземноморцы — романцы в Италии и Франции — карнавал, колесо тел:
карнавал = тела навалом, закрутить круговорот, социальное рондо.
В Англии более сосредоточены над таинством начала, склоненны над яс-
лями, где затеплился огонек жизни в тамасе и холоде зимы и тьмы окрестной
наружной.
То же и в Новом Свете переселенцев — Северо-Американских Соединен-
ных Штатах: Рождество —- главный праздник.
У евреев же и русских — Пасха. Страдание тут и сострадание. Пасха же
евреев — просто веселье. Славянская пасха — со страданьицем (как «со сви-
даньицем!»— тост русских пьяниц).
Но — к англичанам. Значит, в индукции самоопорность самочувствия в
мире и есть самоначало: опыт — есть укол мира о меня и отражение, и это
свое ощущение я кладу в основу всяческого познания.
Темы и приемы английской живописи
6.IL71 (вечером). Смотрел книгу «Английские художники от Хогарта до
Тернера», составитель И. Кузнецов. Советский художник. М., 1966.
В пропорции картины больше половины — воздуха и неба; земля стуше-
вана.
Виртуозы глубины и дали — оттенки перспективы (как звука о и ои и диф-
тонгов на u: аи, ои, wi и т. д.).
С XIX в. — акварель: пишут водой (ибо туман и пар). У Тернера «Дождь,
пар и сырость»: текучее пространство; как флюксии Ньютона. То же и у То-
маса Гейнсборо «Мальчик в телеге»: деревья и воздух словно зависят от его
движения — такими косыми, сливающимися видятся.
Переходы, размытости.
Облака, радуги.
«Светлое облако» Самюэля Палмера, его же «Сад в Шорхеме»: дерево
нарисовано как роза — Англия (ее герб).
Лошади, собаки.
Люди — в движении и средь пейзажей. Пейзажи не фон, а важнее людей.
Люди в нем лишь тела отсчета, система координат: чтобы явить глубину,
воздух и небо. Много ворот (как и у Бэньяна): «Ворота в Кале» Хогарта,
Джон Констэбль: «Вид на Хайгейт (High Gate Высокие ворота). Озера, бух-
ты, дорога, холмы, мельницы.
Цвета: розовое и голубое и переходы... Точнее: нет цветов тел, а перехо-
ды-течения цветов (как у Ньютона движения тел-точек).
Точка наблюдения: с холма несколько вниз наискось —так чтоб большая
глубина и даль открылись.
Деревья — живущие...
278
Раскол Бытия. Целое есть Ничто всего
8.IL71. Диавол — dia-bolos = раскалывающий. Но самораскол Целого, Еди-
ного есть начало всего. Следовательно, онтологически диавол и есть раскол
и завязка драмы бытия. Ведь до раскола Целого на полы-половинки и образо-
вания Двоицы и дихотомического мира, где все — парно и диалектично, Всё
не было, ибо всё есть множество, и с точки зрения всего: когда было Целое,
ничего не было. Целое есть Ничто всего. Вот почему основное онтологичес-
кое воление религий и мудрецов — это отрешаться от «всё» и тяготеть к нич-
то (буддизм, Лао цзы, Мейстер Экхарт). Но «ничто» оно только исходя из
«всё». На самом же деле есть Целое, Единое, где нет бытия, ни небытия, ни
все, ни ничто. И не единое оно (ибо таково — оно, лишь исходя из наличного у
нас множества). И не Целое оно — ибо таково, исходя из осколочно-раздроб-
ленного мира частей, который сложился, когда диавол (раскол) рассек Целое,
пронзил его. Наш мир — сложного, ибо из частей. То же состояние, когда «Це-
лое», — просто.
Так что все эти имена, каким Его ни назовешь, все от нашей частичности.
Потому мудрецы предписывают замирание и молчание, чтобы душой кос-
нуться Этого Неизрекаемого, что Есть, Истина...
И потому отрицательная теология, которая предписывает именовать Это
через отрицательные определения: «непостижимый», «беспредельный» и т. д.
(Дионисий Ареопагит, Апофатическое богословие)... глядит глубже, целит
дальше в подходе к Этому.
Так что, когда мы относим к Этому положительные имена: «Бог», «Вы-
сочайший», «Святой», «Творец», «Спаситель» и т. д. — то диавол ухмыля-
ется, ибо в его орбите все положения и имена, все тезисы и догмы. Потому
диалектика, отрицательность, триада — и есть в логике и духе попытка
преодолеть ограниченность положительности и, разматывая клубок бытия,
сшибая в противоречия между собой части расколотого бытия, — реактив-
но от них вознестись к искомому Целому: его дать понять и ощутить. Пото-
му, по Гегелю, — Понятие есть собор всего и, собственно, только одно мо-
жет быть Понятие, а все остальное — сходы на пути к нему. И он чуял ло-
вушку в предложении определить тезис, вложить понятие в определение. Это
значило бы: тут же убить его живую бесконечность и нацеленность его мар-
шрута на «Целое» (придется в кавычках, как условности, эти позитивные
имена употреблять).
Почему так важно утвердить права противоречия в логике (ср. также от-
рицательную диалектику буддизма Нагарджуны: «все не есть истина, не есть
и неистина»...)? Если dia-bolos есть раскол и все пребывает в дребезгах, то
если я части этого можества соединю так, что они начнут дребезжать в кри-
чащем противоречии, — тогда-то и идею и намек смогут дать на порчу этого
мира: что он есть расколотость и дребезг, и устремление явится к Собору, к
Центру, к Истине.
279
Диавол не богоугоден ли?
Подобно этому и в душевной реальности: страдание и исторгнутый крик
и боль — есть динамика, ведущая к Центру, тогда как благополучие есть сон
и инерция в диаволовом = расколотом состоянии, которое принимается за
истинное, действительное и «лучший из миров».
Так что противоречие и страдание есть раскол в расколе, наведение и по-
стижение того, что раскол есть именно раскол: и тогда — откол от него, от
ворот его поворот и обращение к чему-то... — истечение из себя идеала, как
воли к Истине — Естине, Целому; выброс идеала во вне, как путеводной звез-
ды, — и следование за ней.
Вот почему в земном благополучии и довольстве Бога не помнят, а вспо-
минать начинают в бедствиях, в немощах, в войнах и бичах.
То же и в науке: когда все гладко и концы с концами сходятся, — доволь-
ны в своей ограниченности (Вагнер в «Фаусте»).
Когда ж копнут поглубже и растеряют самодовольство и уведают, что
горек плод познания, — тогда заищут Чего-то и дыхание Его ощутят.
Так что, когда люди в страдании и бедствиях обращаются к Богу с моль-
бой, чтоб избавил, и клянут диавола и ужас мира сего, кесарева, что язвы,
огнь и меч несут, как причину зла и горя, — все адреса тут перепутаны.*
Именно Богу, который в расколотом состоянии Целого есть его предста-
витель как Единого и Центр, угодны бедствия в сем мире с нами, людьми, а
диаволу угодна консервация этого состояния и земное счастье наше, чтоб мы
себя здесь хорошо чувствовали и об ином состоянии мира и не помышляли.
И в Апокалипсисе прямо эта богоугодность бедствий, язвы, смертей, опу-
стошений, бичей — открывается: в последние времена, чтоб пробудить со-
вершенно заплывших в идольском счастье людей, — раскрываются печати, и
насылаются на землю и на все живое казни: саранча, землетрясения, град, 4
всадника и т. д. Напротив, Дракон и его звери выступают защитниками лю-
дей Земли против перунов неба; и когда временно побеждают святых и проро-
ков, распинают их, — тогда у людей веселие и века довольств текут.
Это и Достоевский в Легенде о Великом Инквизиторе додул: этот хочет
облагодетельствовать людей счастьем и хлебом и освободить их от бремени
свободы.
Свобода — пустота
А что есть в расколотом состоянии мира свобода? Свобода — пустота
меж частями и дребезгами. И потому — метафизический страх и ужас безо-
порности. Особенно — свобода выбора: замечешься в несчастном сознании
* Сомнительны здесь и ниже выкладки доморощенного богословствования, которым
предавался автор 35 лет назад. Но как этап в религиозных исканиях, они небезинтересны,
хотя не в их русле я соображаю ныне. — 30.V.2006.
280
(ср. Гегель «Феноменология духа»)... И верно Сартр угадал: «Я», личность,
пребывает в Neant — в Ничто: они односубстанционны. И свобода воли есть
тоже беспредметность: возможность курса души, лавируя меж отчужденных
вещей, их массы, — к «идеалу», «Центру», чуя его притяжение.
Потому амбиция диавола — в том, чтобы слепить осколки в тесто и обра-
зовать сплошняк бытия, так чтоб совсем люди забыли, что был раскол и что
мы средь разодранных клочьев и дребезгов существуем; а чтоб их сгладить,
приладить, отполировать грани, слепить, сплавить — и вот уже общество
потребления, где люди душатся в тесте вещей, предметов быта и обихода,
наваливающихся со всех сторон = липкое, вязкое Etre Сартра (и именем сво-
им: «Сартр» — он «Этр» несчастный, его пророк и мученик — и мечтает о
музыкальном, божественном молчании Neant — «Неан»!... Это звук просто-
ра, пустоты. А где же ее ему в городе?..).
Итак, мы заплываем вещами, как жиром, и душа наша все дальше, не чует
позывов и сигналов от Бога-Центра. И Ницше примирил нас эстетико-герои-
чески с тем, что «Бог умер»! — и мы во тьме и кишении липком сами должны
воспрянуть: не на кого надеяться, а лишь самим взрывать(ся) и тесто скинуть...
Но не тут-то было: от теста не отлипнешь, а, барахтаясь, увязнешь. Так
что жесткий мир дребезгов и осколков, когда у вещей острые углы и люди в
боли задираются и обдирают бока, кровоточа, — о, это еще благостное со-
стояние мира, в сравнении с тестом сытого мещанства! Потому Ницше и Ле-
онтьев — против смесительного упрощения нивелировки; а равенство есть
залитие всего водой, потоп, каша—тесто—один уровень. Так что, когда диа-
вол — еще как раскол, удар, а дребезги сохраняют форму осколков, — то есть
зазор, пустота; а по неравенству граней, тел, сословий, форм, гор — можно
судить, откуда могли оторваться: и потому мысль и образ Целого, возвы-
шенного еще могли пробуждать. Когда же стали растопляться формы, грани,
сословия, иерархия людей и вещей, — тогда одна липкая вселенская смазь
стала образовываться: из мира мирро диаволово.
Но уже тогда и не диавол он. И он умирает в своем эпитете «расколыци-
ка», как и Бог. Ибо в тесте нет ссоры, раздора, гордыни, огня, какой-бы то ни
было воли: благой или превратной.
Кстати, «Раскольников» Достоевского: имя-то ту же метафизическую
идею, что и «расколыцик» = диавол, выражает. И грех его космотворческ: и
в итоге творит и душевную реальность любви и покаяния.
Итак, в нынешнем мире: войны, революции, преступления, грабежи, пожа-
ры, изнасилования, воровство — суть зазоры, просветы бедствий в тесте, суть
осушения липко-жирного мира, заплывшего, как каплун. Огнь и меч войны,
крематории, насилия — какой океан душевности и метафизики из людей ис-
торгли, как жезл Моисеев, вонзенный в сухую почву, а здесь — в вязкую!
Тут сатана и Бог совместно борются против теста: ибо не до жиру им
сейчас взаимных борьб и счетов, но, признав свою сопряженность и идентич-
ность, что они близнецы, ратоборствуют, как мужики (свет и огонь и дух), —
с бабьим началом воды и земли, которые, тоже соединяясь под эгидой Мате-
рии) в царство материализма, гнут к -гонии, к только природе, физике, и чтоб
281
никакой метафизики, и чтоб человек только жрал, совокуплялся, купался в
ванне, лечил здоровье и жил аридовы веки — и заплыл.
Этот потоп материализмяного теста пострашнее потопа, что при Ное.
Тогда хоть отдельно были стихии: вода и горы, и можно было с ними справ-
ляться: воде — спасть, горам — выступить, полететь голубям-духам и опять
просохнуть небу в душах людей — восстановиться памяти о Завете.
А нынешний потоп в психее, в душевной реальности, не дает даже разли-
чить овнов от козлищ, пшеницы от плевелов, святых от блудодеев.., ибо все
одним миром мазаны, слиплись...
Счастье = с частью. «Зло». Теодицея
Но хватит кликушествовать на нынешнее. Итак, то, что называли «злом»
отцы церкви и в средневековых теодицеях, конечно, — божеское: страдания,
бичи, моры и войны и помехи простому земному счастью = с частью своей
быть, при части в расколотом мире. Так что идея счастья — идея расколото-
го мира, идеал пребывания в нем и его консервации. Никогда о пребывании в
Боге не говорят «счастье», но «блаженство», «радость» и т. д. — т. е. не дис-
кретность счастья, но непрерывность: влага блага.
Августин и прочие чувствовали долг стыдливо оправдывать Бога за зло
и несчастья в мире: и в этом они мировоззрение сытого землянина и мерки его
счастья покинуть не могли и в метафизические бездны боялись заглянуть.
Боялись сказать прямо, что и зло от Бога, Он за него ответственен; значит, и
диавол богоугоден и одно они дело сообща делают. Бог тут выглядел, как Пон-
тий Пилат, который, умывая руки, позволяет диаволу бесчинствовать в мире,
хотя мог бы и не дать: ведь субстанция-то одна — «благо», а «зло» есть не
самостоятельная субстанция и сила (как посмелее утверждали манихеяне), а
лишь тень добра, недостача блага, его отсутствие и вакуум. И диавол, и чело-
век действуют сами: божьим попущением, но не соизволением. Но и в этом
выражалась истина: попущение есть пустота и свобода. И свобода ( — любая,
ко злу или добру, поскольку она есть зазор средь вещей и существ) есть нич-
то, и дух, и трансценденция. Ну да: свобода есть в принципе отход и уход и
переход: от вещей тутошних, явлений — к чему-то... И неверно их обозначе-
ние тоже словом «вещь» (пусть и «вещь в себе»). Это еще хуже, чем Платон, у
которого — «идея», эйдос, вид, форма, а идея есть «идеальная вещь» (так тол-
кует Лосев).
Трансцензус — от вещей, тел, существ — к чему-то, неименуемому, что,
хотя бы по контрасту с вещами — частями, должно именоваться уж не «вещь
в себе», а скорее «потенции» (так Шеллинг), силы, воли, динамы.., стремле-
ния (Гете) и т. д.
Трансцензус есть и «транс»: шаг в пустоту, как в йогическом созерцании.
Так что свобода есть йога: выход в пустоту на прямую связь.
Это именно свобода от чего, от всякого «чего» (у нас любят ехидно спра-
шивать: «свобода — смотря от чего?». Свобода — от идеала, части, от дол-
282
га; свобода убивать и грабить, свобода угнетать и обогащаться — и проч,
риторика). Свобода несмотря ни на что. Свобода от всякого содержания (ибо
оно — держание в расколе) и от формы... Свобода как воля — как хорошо
это по русски-цыгански: воля — и свобода, несвязанность, и простор, степь.
И в то же время — желание, сила. Т. е. в слове «воля» — и внешняя раскован-
ность, дозволенность, открытость (в смысле германского mogen, may), и внут-
реннее устремление, желание, могущество (в смысле германского кбппеп, сап).
Итак, в святоотеческом тезисе: что зло в мире вторично, есть функция Бога и
блага, как тень от света на вещи, но что зло в то же время и самостно, и что
есть у человека свобода воли, выбор, — в этом несогласованном утвержде-
нии формально не сводимы концы с концами, но висит и кричит оно как про-
тиворечие: его открытость и есть путь к Истине, туда наводит, побуждая
размышлять над этой его несогласованностью и в то же время чувствуемой
его верностью.
Здесь и путь и ключ к уразумению, что и Бог, как и диавол, суть функции
(как в гнозисе, Бог — демиург) чего-то высшего, глубочайшего: Плирома
гностиков, Божественное Ничто Экхарта: ибо у него и Бог — в Божестве. Т. е.
это путь к Целому, чего Бог и диавол суть последыши в мире Двоицы.
И что Бог = бич и меч, это иудаизм прямо выражал своим гневным Богом =
громом-духом (а не перуном-светом элинским, зевсо-аполлоновым). И в исто-
рии Иова нет нужды оправдываться Богу за зло и бедствия, им причиненные.
Так что Евангелие и Новый Завет более дышат протагоровым: человек
есть мера всех вещей; словно признав это, сам Бог послал Сына в человечес-
кий облик, эту меру испытать, освятить и принять ее диктат. Оттого и труд-
ности пошли: нужда оправдывать Бога и Целое перед мерками человеческо-
го, слишком человеческого рассудка и его цыплячьих понятий о добре и зле.
Хотя и тут Христос, бывает, проговаривается: «Не мир, но меч принес Я
вам».
Ну да: мир и счастье всех людей и народов угодны раскольнику, чтоб
уютно себя в частичном мире частей люди почувствовали.
Нет, хлестать, хлестать человека надо, чтоб не забывался и бодроство-
вал, — ибо склонна душа в частичном теле к усыплению и инерции.
И когда вдовица вопиет: «Доколе, Господи?» — этот ее вопль=сладост-
ная пища Богу, нектар и амброзия, ибо есть ущемление сердца жерновами
частей расколотого мира, исторгание стона, обращение лицом к Центру и
испускание туда центростремительной волны проклятья. Проклятье есть под-
тверждение бытия проклинаемого.
И когда Иван Карамазов -бес искушает Алешу на взвешивание слезинки
младенца и всеобщего счастья, то высказывается двояко: слезинка дороже все-
общего счастья, перевешивает, и раз на ней оно будет основано, то и счастья
мира не надо. Но тут же выходит, что и слез не надо? То есть амриты* Богу-
Центру Целого уж и не воздавать, и не иметь повода о них опамятоваться?
* «Амрита» (санскр.) — «бессмертный» напиток богов в «Ведах». 10.IV.79.
283
Так что лишь во взаимном симбиозе счастье и слезы нужны.
И уже если кто о чем радеет, то именно диавол — о счастье: чтоб слезинок
не было (слеза ведь — оттолкновение есть реактивное от мира сего), ни вдо-
вьих, ни сиротских. А чего Богу радеть о том, чтоб у тебя свиньи хорошо
поросились, чтоб ты хорошо заплывал жиром и обездушивался? Так что ког-
да молитвы — о подаянии благ, — не к Богу они, а к диаволу, иль: от Бога —
диаволова просят.
Напротив, когда в горе горё руки воздевают, здесь бытие Бога: горе и
есть горё.
Но и так сказано:
Мужайся, сердце, до конца,
И нет в творении Творца,
И смысла нет в мольбе.
(Тютчев)
Ну да: сердце — одна опора, ибо сердце — само Центр и источник.
Творение диаволово и Богово
А Творение — что? Да ведь творение есть различение всего: неба от зем-
ли, суши от воды, мужчины от женщины. Да уж не диаволово ли это дело —
раскол Целого?
Гностики недаром говорили, что Творец мира есть Демиург, второстепен-
ный демон, а не Бог. Он — исполнитель. А в манихействе все сотворенное —
диаволом наущенное.
Творение есть нарушение, взрыв покоя и простоты — и переход к усилию,
напряжению, к частям и их сложению и т. д.
И уж тогда-то, в расколотом бытии: когда явилось усилие, зло, сложность
и раскол-диавол, — понадобилось и быть Богу, благу, вере, надежде, любви.
Так что акт творения — синкретичен, Бого-диаволов: они разлетаются и
творят свои континуумы и воинства, силовое поле натяжения и напряжения,
где им действовать. Их функции соотнесены: диаволу — раздирать, расчле-
нять (враждой, огнем), частить, умножать; Богу — воссоединять, любовью —
но не сливать (то — дело воды и материи, ее непрерывности), но именно остав-
лять различенными: личности, личные души, бессмертие и вечная жизнь их не-
слиянных сознаний. Ибо вот творение истинное, по Богу. И то, что в Семи
днях, — это зачаток, прелюдия и приступ: творение Бога лишь началось. Божь-
ему Творению еще долгий путь образовываться. Потому-то Бог и бдит над
миром, работает над ним, над людьми, ибо его дело: из рассечения Целого на
твари-существа осуществить вос-со-единение Целого, через пробуждение у
тварей, тяги в высь и во внутрь, в центр, в сердце, в душу («Познай самого
себя»), в глубину —- через высветление и одухотворение творения.
Значит, в мире, где диавол, как Атлант, удерживает небо и землю, дух и
материю, в противостоянии, —- вера, надежда, любовь суть те силы ре-лигии
(=воссоединения), йоги, которые кладут предел усилию диавола к оконча-
284
тельному необратимому расщеплению (не дают перейти предел упругости,
когда мир, как вещество, — затечет; а именно это наметилось в XX в., когда
бытие предстало как липкое тесто, вязкая смазь). И несмотря на опроверже-
ние себя доказательствами рассудка, опирающегося на очевидность насечен-
ных частей материальных, вера, надежда, любовь —- верят, надеются, любят:
все это живо в людях, в душах, и суть необходимые противосилы в мире,
находящемся в состоянии раскола. Они суть дхарма = сдерживанья (от рас-
падения). Отпадение (грехо-падение) — есть вектор силы диавола.
Бог, teos, deus, dieu, gott, god — все на «о», Центр, где и душа — воздух:
«ох!». Так что это — обозначение Центра, сердца, средоточия. И он недаром
односложен, прост, тогда как имя Di-a-bo-los, Luci-fer, Satana-il — и много-
сложно, составно, и значаще на языке частей (тогда как Бог, Yott — ирраци-
ональные звуки сердца — души): диавол — «раскольник»; Люцифер — «све-
тоносен» и т. д.
Итак, Бог — цензор, сдерживатель деятельности раскола-диавола. Бог
верхом на диаволе — вот кентавр, действующий и управляющий в мире. Они
как диккенсовские два компаньона: один очень любезен, всех принимает и
сочувствует и говорит: «Я от всего сердца помог бы. Но вот мой компаньон,
увы, он такой жестокий и непреклонный, так что я попробую, вы не теряйте
надежды, но не уверен, что выйдет, а вы — терпите...».
Но вообще образ доброго Бога — это попустительство человеческому,
слишком человеческому. И недаром Спиноза и другие вообще отрицали воз-
можность постигать Бога через идею и мерки добра, справедливости и т. д.
Но, стоп! Тогда, с этим облегчением духу и разуму понимать и прини-
мать Бога, произойдет необратимое в сердце. Ведь Бог жив не разумом-го-
ловным, а душой и сердцем, в психореальности его бытие. Так что убрав от
него любовь, — мы его вышибем из сердца. А «Бог есть любовь» (послание
Иоанна)...
Так что не руби сук...
Поймал себя на такой интонации, будто я Бог и рассуждаю, как себя вес-
ти среди людей и каковым являться.
Но раз я Целого бхакт, им думаю и живу, то и остатком его в расколотом
бытии жить и думать могу и на человеческом языке его волны глаголы улав-
ливать пророческой антенной и языками. Ведь заинтересованы там, чтобы
мы, люди, ихнее смогли как-то на своем языке уловить, дознать и выразить.
И не их это дело, а наше: им его и не сделать. Так что недаром Гегель — что
через сознание человека осуществляется самосознание бытия.
Да, как зарвался я в высокоумствовании: чуть на любовь и добро не по-
сягнул! А ведь и дух-то — периферия, как и тело, — в сравнении с душой —
сердцем-центром*. И это меня диавол заносил, лукавый искушал: сейчас в
сторону духа, как бытового человека — в сторону моления от Бога благ и
услад.
* По Аристотелю, душа разумная, дух — в голове, душа животная — внизу, в теле, а
душа чувствующая — посредине, в груди, в сердце.
285
Так что не соблазняйся на хорошую логическую укладку и выкладку, как
ты в начале дня сегодняшнего, обрадовавшись, что диавол = раскол, что по-
добралась религиозно-мистическая ипостась под твою головную выдумку.
Хотя вот еще красивое не использовал: dia-bolos — диа метр, сквозь шар
(bolos — шар). Значит, Целое — bolos, шар, а раскол — dia-bolos = «шар на-
сквозь»...
Соблазн самоутверждения в мире
Вот и я на днях имел соблазн. На завтра назначили обсуждать на секторе
мою работу о Тютчеве. Так я вдруг возгорелся пригласить болгарина Илию
Конева: пусть сидит и своим присутствием напоминает начальству нашему о
моих болгарских связях, что в гонениях на меня они болгаро-советскую дружбу
подтачивают — вот какой им аспект себя явить, так чтоб не зарывались! И
забавно мне стало: ведь Илия — ученый секретарь болгарского института,
аналогичного нашему, так сказать, болгарский Ушаков. И хотел уж звонить
ему и пуститься в бега, доставать ему экземпляр моей работы, — но перспек-
тива усилий для этого меня насторожила: значит, ты хочешь чего-то внешне-
го, добиваться улучшения своего положения, и класть на то усилие души и,
хоть немного, но отклонять ее от покоя и духовных упражнений? И тем свою
зависимость от внешнего обнаружить, подтвердить и тем усилить?
Нет: враг твой как раз вот это искушение на кого-то давить, что-то уст-
раивать. Так что не на М. и У. организовывать нажим, а на вот это волнение
в предвкушении и на всю затею этих действий —- как сумятицу в душе и ее
ослабление, брешь в ее крепости. Ибо, не желая внешнего, — ты неуязвим. А
тут прямо захотел пойти на выдачу врагу.
Так что все время бодрствовать и бдеть...
Мое дело — антиницшево. Если он провозгласил: «Умер Бог!», то мое
дело — воскрешение Бога: обнаружение, что он есть — и повсюду: в душе, в
космосе, в Логосе и как он ныне проявляется, и откровенен, и каков путь.
Мое дело — опознание Истины, присутствия Бога, Целого. Потому мои вво-
дящие слова: «Вот почему», «Недаром», «Именно поэтому» —- это я для себя
узнаю, разучиваю бытие и, как ученик, радуюсь, что понял смысл слов, идей,
вещей, учений, — что сказаны и носятся, а я, имея уши, не слышал до сих пор.
Так что все это у меня акты расслышания того, что есть, уже было, сказа-
но, но забыто, затемнено и не понято и не различимо. А я вот опять напряг-
ся — ив мои уши льется — и радуюсь празднично узнаванию: что это не чу-
жое, отчужденное, а родное. И нет у меня строгого логического выведения и
рассуждения. А все — радость от себе открытия.
И нет изобретения новой системы или религии. А просто взаимное узнава-
ние осуществляю тем разным системам и верам, что носятся, — через укоре-
нение в душе своей и тем им являю сродство, опознавание: что все — Целое
выражают, к Центру — сердцу относятся.
286
Но это нелегкое дело: частям и отдаленным — вдруг себя родными дать
узнать.
Как в сказках: враги, сцепившись, вдруг по родинке узнают, что они —
братья, или еще по какой примете. Вот эти приметы разыскивать — мое рас-
следование и дознание.
На лыжах формулу продумал:
Так что не У. и М. укрощать в Институте, а свое желание укрощать У. с
М. укрощать, гасить его в душе своей.
Английский склад мышления, как он проступает в пословицах, отмечен
дискретностью, тогда как русский непрерывностью. The chain is no stronger
than its weakest link (344) «Цепь не крепче своего слабейшего звена». А рус-
ский аналог: «где тонко, там и рвется». «Тонко» становится постепенно: утон-
чается, а «слабое звено» есть точка, пункт, частица, корпускула. И часто
дает лицо целому (цепи).
То же и в теории пределов Ньютона: отношение целых фигур равно отно-
шению их частей (Лемма IV). «Цепь» же есть соединение, интеграл звеньев.
Операция суммирования: Many a little makes a mickle. Из мелочей составля-
ется крупное. (256). Как скучно-учено по-русски это выражено: нет анало-
гичной пословицы. А по-английски: весело, рифмованно, вскачь-припрыжку.
Во многих пословицах последняя частица, что меняет целое, акцентируется:
The last straw breaks the camel’s back. Последняя соломинка переламывает
хребет верблюду (356). Или формула: No sweet without some sweat. — Ниче-
го сладостного без пота. Ср. «Корень горек, а плоды сладки» (286) — русская
модель растения, а в Англии--ургия, труд («пот»).
Но нас тут эта формула волнует: No... without some — никакое А (целое)
без несколько (чего-то). Короче: Нет целого — без части. И «говорить» —
tell связано с герм.-нем. teil — часть. Нем. mitteilen (букв, со-часть, при-час-
тить) по-русски переведется: со-общ-ить, т. е. артельно-соборно-непрерывно,
исходя из Целого.
И про опыт: Experience keeps no school, she teaches her pupils singly. У опы-
та нет (общей) школы; своих учеников он учит порознь (т. е. у каждого жизнь
складывается по-своему). (147).
Отвергается принцип артели (присущий России) в опыте, что есть прин-
цип Англии: на-ощупь каждый сам добывает себе разум: понятие выделенно-
сти (single) важно и обособленности. If you want a thing well done, do it
yourself.Если хочешь, чтобы было дело сделано хорошо, делай его сам. Ср.:
«Свой глаз — алмаз». (204).
Важно в английском языке различение в понятии «много» на many — счет-
ное множество, дискретность, и much — непрерывность величины. В русском
не дифференцируются эти идеи, и для обеих марево «много» служит.
Аллитерация и рифма связуют в английском стихе и только рифма в рус-
ском: Neither rhyme nor reason — = «Ни складу, ни ладу» (№ 274).
Аллитерация спаивает понятия в семантические пары и во взаимообъяс-
нение, как в метафоре. Time and tide wait for no man. Время и прилив никого не
287
ждут (373). Здесь важнейшие организующие сознание англичанина идеи: Вре-
мя и Океан — приведены к тождеству в точке time-tide. Действительно: tide —
такт, дискретность прилива-отлива, и это здесь такой же фундамент меры
времени, как в других странах восход солнца, день-ночь, пульс сердца и т. д.
Свела же их — аллитерация: она узнала их тождество еще до смысла, по
звучанию.
Суффикс ship создает отвлеченные существительные: ведь тут образ ко-
рабля — слышится и влечет за собой и несознаваемо себя им придает.
То, что в Англии friendship, в Германии — Freundschaft — от schaffen —
делать, мастерить, строить, как и ship — от scip.
Но в Английском языке потухло мастерение и выплыло судно, и он океан-
ство всему придает, его мирром мажет и причащает — отвлекая от земли на
воду. Отвлеченное понятие через ship выступает как причащенное к Океану:
в этом именно тип отвлеченности в здешнем космосе. Так что не случайно
общегерманский суффикс получил в Англии такой вид: в этом магнитное скло-
нение этого космоса к Океану сказалось.
И пословица A little body often harbours a great soul. «Малое тело часто —
гавань большой души» (22) — тоже мореходную метафизику выдает.
Если на Руси путь-дорога родная идея, то в Англии она утомительна: It is
a long lane that has no turning. Дорога без поворотов длинна. (Смысл: прямая
дорога кажется длиннее, чем она есть). (214). Тут зафиксировано островное
мироощущение, где самые отдаленные пункты отстоят от моря на 40—60 км,
а в южной части — на 100—200 км.
На Руси от дороги не ждут поворота.
И Ньютону недаром вращательное движение интимно (в опыте с ведром),
и стык дуги, касательной и хорды всячески им исследуется: тут как раз пово-
рот дороги... И жизнь — как хорда дуги существования: Life but a span. Жизнь
коротка (236). A «span» — математический термин — хорда дуги.
Как Рэлей объяснил голубой цвет неба
14.Х.71. Голубое небо там, в Англии, средь туманов, — такой праздник и
диковинка и проблема, что именно там Рэлей объяснил голубой цвет неба,
как до того в Оптике Ньютона свет — радостная проблема и исследованы
законы его отражения и преломления; ибо туман дает самый там разнообраз-
ный спектр.
Историк физики Марио Льоцци пишет:
«Известно, что пучок света распространяющийся в воздухе, становится
видимым благодаря рассеянию на частицах пыли в атмосфере. На каждой
частице свет дифрагирует тем сильнее, чем меньше длина волны падающего
света. (Конечно, как в заливе мелкая волна заходить может гибко в самые
малые пазы скал, в них извиться, приспособиться и изменить форму и направ-
ление, прильнув к тому или иному выступу, им отбросившись. — Г. Г.). Из
288
этого следует, что в пучке белого света дифракция будет наиболее заметной
для более преломляемых лучей.
Уже в 1871 г., а в уточненной форме в 1899 г. Рэлей выдвинул предположе-
ние, что молекулы воздуха ведут себя по отношению к падающему на них пуч-
ку света точно так же, как частицы пыли, содержащиеся в атмосфере. (Моле-
кула = капля, т. е. элемент воды — тумана, тогда как пыль = частица, атом,
элемент стихии земли, тверди. И то, что англичанин пыль свел к молекуле, т. е.
землю — к стихии воды, или точнее — водовоздуху тумана, — тоже вполне в
духе их Психо-Космо-Логоса. Итальянец бы поступил обратно — под лазур-
ным сухим небом средиземноморским. — Г. Г.). Каждая молекула воздуха ста-
новится дифрагирующим центром, и упомянутая выше характерная для этого
явления зависимость от длины волны объясняет, согласно Рэлею, голубой цвет
неба. Основываясь на теории упругого эфира Френеля, Рэлей нашел отноше-
ние интенсивности прямого солнечного света к интенсивности рассеянного не-
бом света, вытекающее из его гипотезы. В формулу Рэлея входит число N (чис-
ло Авогадро. — Г. Г.), поскольку очевидно, что это отношение должно быть
тем больше, чем меньше центров дифракции, т. е. чем меньше число молекул
газа, содержащихся в определенном объеме атмосферного воздуха»*.
Итальянец Авогадро, в соответствии с принципом средиземноморского,
эллински-романского космологоса, где тверды атом и форма (камень, горы)
в сухом пространстве свето-пустоты, — интересуется твердым числом час-
тиц-«атомов» в твердом объеме. Англичанина же интересуют отношения твер-
дости и пустоты, их игра и переливы, их связь, что дается промежуточными
между землей и огнем (светом) стихиями воды и воздуха.
Потому и выводит он формулу чаяний англичанина: когда прямее луч и
синее небо? — Когда меньше центров дифракции = молекул — капель.
Вот чем занят английский ум.
«Опытную проверку формулы Рэлея, найденной другим путем также Эй-
нштейном, нельзя было провести немедленно. Для этого нужны были ученые-
альпинисты, ибо наблюдения приходилось проводить на большой высоте, при
очень ясном небе, чтобы устранить помехи, вызываемые атмосферной пылью
и каплями воды в облаках. Первые экспериментальные данные были получе-
ны лордом Кельвиным (Уильямом Томсоном, 1824—1907) на основании ста-
рых опытов Квинтино Селлы, которые последний провел на вершине Монте
Роза, сопоставляя одновременные значения яркости Солнца стоящего на вы-
соте 40° над горизонтом, и яркости неба в зените»**.
Тут очевидно разделение труда меж англичанами и итальянцами на осно-
ве противоположности их психо-космо-логосов и испытываемого оттого ими
друг ко другу влеченья — рода недуга: того влеченья, что побуждало Шекс-
пира писать Отелло и Ромео и Джульетту — т. е. сюжеты из итальянской жизни,
а Байрона — писать «Беппо» и умирать в Греции. Недаром и силуэтами на
карте Италия и Англия парно-противоположны: Италия — сапожок каблу-
ком вниз, Англия — вверх.
* Марио Льоцци. История физики. М., Мир, 1971, с. 343—344.
** Там же, с. 344.
10 539
289
В Италии действуют практически, ставят эксперимент жизнью, делом и
телом (Ромео и Джульетта — живые, опыты Галилея), а в Англии это осмыс-
ливают теоретически (Шекспир и Ньютон). То же соотношение мы увидели и
в исследовании голубизны неба: итальянец лезет на вершину Монте Роза, а
англичанин умозрительно домысливает и формулирует.
Посредине же лежит французский психокосмологос, который и в данном
вопросе устанавливает меру.
«Лорд Кельвин определил, что должно быть не меньше 3,0 • 1023 и не боль-
ше 15 • 1О23. В 1910 г. Бауэр и Мулэн (германец и француз — оба посредни-
ческие космоса между Англией и Италией. — Г. Г.) с помощью специальной
аппаратуры (но при плохой погоде) нашли для N значение между 4,5 • 1023 и
7,5 • 1023. Этот опыт был повторен с той же самой аппаратурой на Монте Роза
Леоном Бриллюэном, который получил для величины N приблизительно
6,0 • 1023 * — т. е. близко к современному значению числа Авогадро: 6,2 • 1023».
Француз делает и опыт, и математически формулирует: чувственность и
рационализм тут в балансе — симметрии...
Бугор фей-огней опасен, мокрый песок — спаситель
14.Х.71. В шотландской сказке «Паж и серебряный кубок» мальчик, заб-
редший ночью на Бугор фей, средь их хоровода выхватил серебряный кубок
и, убегая от их ярости, стремился к берегу:
«Он помнил, что феи не смогут тронуть человека, если он ступит на при-
брежный мокрый песок. И вот паж свернул в сторону и побежал к берегу.
Ноги его увязали в сухом песке, он тяжело дышал и уже думал, что вот-вот
упадет без сил. Но все-таки бежал.
А феи нагоняли его, и те, что мчались впереди, уже готовы были его схва-
тить. Но тут мальчик-паж ступил на мокрый твердый песок, с которого толь-
ко что схлынули морские волны, и понял, что спасся.
Ведь феи не могли здесь и шагу ступить. Они стояли на сухом песке и
громко кричали в досаде и ярости, а мальчик-паж, с драгоценным кубком в
руках, мчался по кромке берега. Он быстро взбежал по ступеням каменной
лестницы и скрылся за дверцей в толстой стене»**.
Тут ясно очерчиваются опоры английского Психо-Космо-Логоса. Родная
стихия — это кромка между землей и водой — берег. Сухой песок не спасал,
а губил мальчика, и он — роден феям. Те же — огневоздух, сухи, цветны, эфир-
ны — боятся воды. И их место материковое: в центре земли естественная
гора — «Бугор фей». Напротив, безопасное убежище есть замок на прибре-
жье — как бы остров в воде (замки окружались рвами с водой): — т. е. в умень-
шенном виде тут модель Англии, которая есть земля-остров, оторванный от
континента Евразии, рвом-рукавом-Ламаншем утертый.
* Там же, с. 344.
** Шотландские народные сказки. М., ГИХЛ, 1967, с. 156.
290
Заход второй
С АМОС ДЕЛАННЫЙ ЧЕЛОВЕК
И
Сын Матери-Родины
10*
Предуведомление
Особенность этой книги в моей серии «Миры Европы», посвященной Англии, —
в том, что здесь дан заход не из гуманитарной культуры, как в прочих, а со сторо-
ны естествознания. Дело в том, что основной корпус исследования проделывался
мной в 1970—71 гг., а особенно, когда я работал в 1972—1985 гг. в Институте
истории естествознания и техники АН, перейдя туда из Института мировой лите-
ратуры — как раз с целью проверить: сказывается ли и как национальная суб-
станция ученого в такой, казалось бы, совершенно интернациональной области
культуры, как «точные науки»? С этой целью я, устыдясь гуманитарной односто-
ронности своего образования в «век НТР», принялся заново штудировать матема-
тику, физику, изучать историю науки, обнаруживая при этом эстетические аспек-
ты естествознания, устанавливая гуманитарные и естественнонаучные паралле-
ли и соответствия. Я писал исследования на такие темы: «Разнонациональные гид-
ростатики: Архимед, Стэвин, Галилей, Паскаль», «Связь физики Декарта с гума-
нитарной культурой Франции»*, «Связь механики Ньютона с гуманитарной куль-
турой Англии». Последняя монография, что в те времена не могла быть принята и
опубликована, теперь завершена и легла частью в представленное исследование.
Задача его — выявить некий разветвленный «инвариант» английской менталь-
ности, что проступает в языке, в нравах, в художественных произведениях, в на-
уке и т. д. С этой целью работа построена как продолжительный диалог, в кото-
рый вступают главы об ученых и о писателях. На «вызов» со стороны «Матема-
тических начал натуральной философии» Ньютона дается «ответ» (если исполь-
зовать терминологию Тойнби) Бэньяна в «Пути паломника», трактат Гильберта
«О магните» собеседует с «Потерянным и Возвращенным раем» Мильтона, ана-
лиз английских пословиц и поговорок отзывается в «Происхождении видов» Дар-
вина. .. При этом особенности английского склада мышления, подмеченные там и
тут, выверяются и уточняются.
В каждый момент исследования проводятся параллели и сопоставления с тем,
как аналогичные темы, сюжеты трактуются в России.
Описание Английского образа мира, как и все мои трактаты о национальных
космосах, погружено в жизненно-философский дневник. В науке XX века поняли,
что прибор влияет на эксперимент. А что есть «прибор» в гуманитарных науках?
А я сам, именно такой человек, ведь живущий в то время, когда я мыслю как «уче-
ный», и то, как я живу и что переживаю, — не без влияния на наклонение и ход
теоретической мысли в каждый момент. Такое мышление—- ПРИ-влеченное: с его
посредством извлекаются новые смыслы, каких не зрит в предмете мышление От-
влеченное (от «я» мыслящего, без рефлексии), которое этикетно в науке. Так воз-
делывается ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНАЯ КУЛЬТУРОЛОГИЯ. В ней переплетены
трактат и исповедь, понятие и образ. Как бы помесь Шпенглера с Прустом — та-
кой тут жанр, а получающийся текст — факт и науки, и литературы.
Декабрь 1997 г.
* Писалось в 1972-73 гг—между «присестом первым» и «заходом вторым» к Англии.
293
Идеи к Англии: физика ея
5.II.74. Фарадей соединил электричество и магнетизм. Можно грубо так
распределить:
Франция: электричество как электростатика (Кулон), постоянный ток (Ам-
пер) — толкание взашей, давление — течение жидкости.
Англия: магнетизм (притяжение и отталкивание) — Гильберт, и в Ньюто-
не — тяготение всемирное (вариант магнетизма: притяжение); и Фарадей с
этой стороны подошел к электричеству и отождествил с магнетизмом.
Электричество как статика и ток — накожны, поверхностны, чувствен-
ны.
Магнетизм — более внутреннее дело, тайно-невидимое. Это не чувствен-
ность (галльская), а чувствительность (английская: Стерн). Это духи (спири-
тизм) изнутри вещества (химия — занятие Фарадея, Дальтона, Дэви; медици-
на — Гильберта) — гномы.
И Волластон до Фарадея вихри Декарта взял да перетолковал на магнит-
ный лад...
Сравнить объяснение магнетизма Земли у Гильберта и Декарта. У после-
днего — толкание однозакрученных спиральных частиц — желобчатых.
Галилей начинал опыты с магнитами (чтоб проверить Гильберта), но бро-
сил: эта материя невидимая, спиритическая, темно-химическая, не по Психее
италианской! И вышел к пустоте, свету и твердому телу.
Гильберт о магните как Эросе Земли
Читаю Вильяма Гильберта «О Магните, магнитных телах и о большом
магните — Земле. Новая физиология, доказанная множеством аргументов и
ответов». (Из-во АН СССР, М., 1956). (Сравнить надо будет с Бэконом и
Шекспиром — та же эпоха, 1600 год!) Гильберт хочет понять «всеобщую ма-
терь» Землю, ее как магнит истолковать: «впервые проникнуть во внутрен-
ние части Земли» (стр. 7)
И это — вертикальное вглубь стремление — вполне островно, психологи-
ей островитянина вызвано: раз Англия — остров в океане, то как держится,
отчего не размывается? И почему океан кругом, а она не слетает с Земли при
ее вращении?
То есть при отсутствии дали-шири континентально-материковой (как в
России, где есть где разгуляться по плоскости Земли) земля давит и влечет:
давит своим вертикальным складом.
Потому геология — английская наука по преимуществу (наблюдение Да-
нилевского в «России и Европе»),
При этом недра Земли (невидимое) уразумеваются посредством ощупы-
ваемых кусков железа в руках, тем самым получая «возможность присту-
пить к объяснению с помощью магнитных принципов внутренних частей зем-
ного шара и его подлинной сущности и к ознакомлению людей с Землей (все-
294
общей матерью), как бы показывая на нее пальцем посредством истинных
доказательств и опытов, прямо воспринимаемых нашими чувствами».
Подобное же заглядывание в матку матери и у Стерна (смакование зача-
тия, таинства деторождения).
Магнит — для плаваний в океане ком-пас (=со-путник, друг, компаньон).
Это — Земля в океане, свой остров, землица, своя мера — в просторах воды,
Вселенной, щепотка Земли Англии в океане.
Недаром термин вводит В. Гильберт: «Землица — шарообразный магнит —
террелла» (стр. 19). А друзья Гильберта — моряки, полупираты (стр. 366).
Да и у Ньютона есть притяжение и отталкивание. Притяжение — ясно: в
силе всемирного тяготения. А отталкивание — в третьем законе: в противо-
действии действию, направленном противоположно последнему.
Вообще в Английском Психо-Логосе принцип взаимодействия аксиомати-
чен: что ничто не есть только субъект или только пассивный объект действия,
но каждый индивид (вещь) есть пассив-актив сразу: дает ответ, сдачу. И это —
основа диалога, драматизма в английской литературе (Шекспир). То, что
там — диалог, драматизм, у Ньютона — действие-противодействие.
Напротив, в русском Психо-Космо-Логосе резко распределены деятель (Ке-
сарь), сила власти, насилия («царь и кнут»): царь и есть кнут, завод, погоня-
ла-отмеряла России, безответного народа, массы, где долготерпение, страда-
ние, приятие. Читал мне позавчера Бочаров последний рассказ Льва Толстого
«Алешка Горшок» — тут божественная безответность. Но она же — и безот-
ветственность: ни за что не отвечает.
Не self made man, самосделанный человек, а его сделали.
Даже Ленин недаром пришел к выводу наделить крестьян частной соб-
ственностью на землю: чтоб пустил человек корень, окреп, ответность и ответ-
ственность, личность и силу обрел, а они связаны с вертикальностью-собствен-
ностью, тогда как артельность-горизонтальность всех срывает, как пушинок,
с мест, безответных и безответственных, не делает граждан: на ветер — и сло-
во — и всех обращает в продувных (блатных)... И в литературе: сильный
хищный тип (Онегин, Печорин), западник, заводит, а терпит слабый безот-
ветный(«маленький человек»: Акакий Акакиевич, Семен Вырин и т.д.). Ленс-
кий — Ленин. Кстати слуховая чуткость Пушкина на русские сути:и в «Оне-
гине» не обошлось без Ленина: Лен(ский) + (Онег)ин = Ленин.
В. Гильберт вводит термин coitus. «Магнитное схождение»— переводят
наши. Но ведь coitus — это и соитие, совокупление, т.е. Эрос, причем дело это
взаимное, взаимодействие, Двоица. Не притягательная способность одного
тела (куска магнита) вызывает движение железа к нему (как объясняли элли-
ны: Диоген, св. Василий и Альберт Великий — см. стр. 368), но взаимная лю-
бовь (ср. голосование всеобщее в Англии, согласие всех индивидов).
«Магнитное схождение — потому что движение в магнитных телах про-
исходит не благодаря притягательной способности, а путем встречи или со-
гласия обеих, так что нет «elktike dynamis» (притягательной мощи, силы —
Г. Г.) одного тела, а всегда есть syndrome, схождение сил обоих тел, если даже
этому препятствует масса тела» (стр. 20).
295
А. Г. Калашников комментирует: «Открытый Ньютоном закон, что при
всяком действии имеется и противодействие и что они всегда равны и про-
тивоположны, еще не был доступен средневековым ученым. Термин притя-
жение употреблялся тогда в ограниченном смысле, как обозначение действия
силы, действующей только со стороны одного тела. Например, растянутая
пружина притягивала прикрепленное к ней тело, но само тело на пружину
не действовало. Древние авторы, например Диоген Аполлонийский и дру-
гие знали, что магнит тянет к себе железо. Но не могли представить обрат-
ного явления. Св. Василий прямо говорит о том, что магнит не притягивает-
ся железом. С другой стороны, Альберт Великий высказывал мысль, что
железо тянет магнит односторонним усилием, в котором магнит не прини-
мает участия.
Гильберт устанавливает глубокое различие между старым понимани-
ем одностороннего действия магнита и железа. Такое понимание явилось
преддверием ньютоновской концепции о действии и противодействии»
(стр. 368—369).
Поклонник Гильберта Эдуард Ратт в хвалебном предисловии к книге «О
магните» явил психейно-аксиоматические (ценностные) основания мышления
именно о магните:
«Благодаря божественному благодеянию этого камня, оставшиеся неиз-
вестными в течение стольких веков столь обширные материки земного шара,
столь бесконечное число стран, островов, народов, племен были — чуть ли
не на нашей памяти — легко открыты и многократно обследованы, а земной
шар был не раз объезжен вокруг...» (стр. 11).
Т. е. магнит — сей талисман недр Земли, с его склонением к ее вертикаль-
ной оси, — позволил и по горизонтали чтоб сложились земля к земле —- чрез
воды океанов. Т. е. из вертикали —- воля к горизонтали.
И Британия («владычица морей») — воплощенный магнит как империя
(воля и власть, повелевание).
Римляне осуществили империю каменной силой твердотельных легионе-
ров: атомов-индивидов, шествовавших по дорогам — наклонным плоскостям
(Галилей), тяжестью власти сих индивидов-камней придавили земли, страны,
континенты.
Англичане осуществили империю на плаву, понтонным образом кораб-
лей-островов, связуемых с землями-островами талисманом магнитной стрел-
ки: лучами-векторами на воде в пустоте, темени и невидали.
«Ведь благодаря указаниям намагниченного железа мореплавателям ста-
новились известными даже в туманную погоду и в самую темную ночь точки
юга, севера, востока и запада и прочие страны света» (стр. 12).
Но ведь это опять английская забота: туман и невидаль (в отличие от ита-
льянского космоса сияющей пустоты: римлянам не было заботы об ориенти-
ровании: земля, дорога все равно привели бы), бессветность.
И нужно обрести свою меру направлений, принципиально независимую
от света, луча и всякой эллинской геометрии.
296
Векторность английского мышления и религиозные секты
И понятие вектора в математике и механике разработано англичанами.
Ньютон первым заговорил о принципиальной важности направления силы (3-
й закон). И это опять же проистекает из «диалогики» (термин Биб л ера, хотя
автор другое в него вкладывает) взаимодействия, Двоицы.
Направления — тоже из Психеи островной: от точки, от которой надо точно
попасть к другой точке.
В континентальных просторах нет заботы о направлении, отдельном от
земли, но о — дороге. Тут — кривая все равно вывезет (как в русских мете-
лях и вьюгах — см. Пушкин, Толстой). И не все ли равно, куда попасть? Куда-
то все равно занесет. Но там, где надо попасть с острова на остров, там про-
скочить = пропасть.
Итак, в человеке, который self-made, «сам себя сделал», надо, чтоб не про-
сто сила была, но сила-вектор: знание цели и чего хочет.
Потому так въедливы там были насчет религии = психейного компаса и
насчет тонкостей в ней: учредили столько разных сект, ответвлений=религи-
озных векторов!
Русский верит вообще и может не знать своей веры: ни истории Христа, ни
что такое Троица и проч., и тем не менее быть глубоко религиозным и истин-
но православным человеком (как, скажем, Алешка Горшок Толстого).
Но англичанин требует от себя и других точности в вере. И каждый: и
Ньютон, и Фарадей уточняли: «Так в чем моя вера?» (Кстати, это заглавие —
английское в Толстом: под влиянием англомана Черткова. И вообще он внес
английский принцип «секты» в православие — секта толстовцев).
Наибольший восторг вызвало определение широты по магнитному скло-
нению (ныне «наклонению», т.е. «угол между направлением полной напря-
женности геомагнитного поля и горизонтальной плоскостью» — стр. 13):
«Наши английские, французские, голландские и датские капитаны, гото-
вящиеся плыть в пасмурную пору из Атлантического океана в Британское
море или Гибралтарский пролив, с полным основанием ценили бы (это откры-
тие— Г. Г.) на вес золота» (стр. 14).
Вот ведь: точно надо попасть!
Но что это за процедура? Тут по вертикали (угол в вертикальной плоско-
сти) определяется горизонталь: широта, линия, параллельная горизонту (на
небосводе иль на земле). Вертикаль всегда при нас: при человеке, пока есть
ему пядь, остров, где стоять. Это наша мера всех вещей, тогда как горизон-
таль — мера простора, пространства, окрестного бытия. И она («путь-доро-
га») важнее в России. В Англии ж — портативная путь-дорога: стрелка ком-
паса, друг, «праздник, что всегда с тобой»*, т. е. self-made, самодостаточен.
Средиземноморцы говорили: omnia mea mecum porto — «все моё ношу с
собой». Но у них «все моё» — есть совокупность, собирательность. Целое —
шар. Англичанин (Робинзон) тоже все своё носит с собой, но это «своё» —
* Сочинение англосакса Хэмингуэя.
297
набор умений, сноровок-навыков-целесообразных действий — направлений-
векторов: как подойти к вещам, с какой стороны.
Логика, с какой англичанин склоняется на сторону Коперника, — эконо-
мическая: «Ведь прежде всего незачем возводить ко многим причинам то, что
может происходить в силу меньшего их количества, и незачем вращаться все-
му небу и всем сферам (если таковые существуют) блуждающих и неподвиж-
ных звезд для того, чтобы происходило суточное движение, для оправдания
которого достаточно одного ежедневного вращения Земли» (15). И вероятнее
приписать движение «этому очень маленькому земному шарику» (стр. 15),
который тоже, выходит, есть само опорный индивид, self-made man, остров в
пространстве, — так интимнее ощутить англичанину.
А в космологосе Италии предполагается активность неба: действие звез-
ды (света) на камень чрез пустоту: «Марсилий Фицин пережевывает старые
мнения и ищет причину для объяснения направленности магнита в созвездии
Медведицы на небе: будто в магнитном камне преобладает и переносится на
железо свойство Медведицы» (стр. 24).
Магнетизм — темная душа вещества. Аристотель в книге «О душе» I: «По-
видимому, и Фалес... считал душу чем-то движущимся, судя по тому, что он
говорил, что камень имеет душу, так как он приводит в движение железо» (стр. 35).
И вообще магнетизм соединяли не с божеским, а с диаволовым началом и
ведьмой-матьмой, например: «высказанное Франциском Руком подозрение по
поводу магнита, не создан ли он коварно злыми демонами. Или — будто, если
положить его под голову спящей женщины так, чтобы она об этом не знала,
он сбрасывает с постели прелюбодейку» (стр. 28).
«Или —- будто магнит ограждает женщин от злого умысла и обращает в
бегство демонов, как об этом бредит Арнольд де Вилланова. Или — будто он
может прикрепить женам их мужей или возвратить мужьям их жен, как об
этом учит наставник в пустословии француз Марбодей» (стр. 29).
Недаром по-французски магнит — aimant, буквально «любящий» — ак-
цент на Эросе. Но и вообще магнетизм связан с дуальным — половым члене-
нием мира и вещей в нем на полы-половинки.
«Разница в смысле крепости сводится к вопросу, является ли магнит муж-
ским или женским» (стр. 31).
По-итальянски, магнит — calamita (буря, натиск, бедствие), у немцев —
siegelstein «печать-камень», у англичан — loadstone, т.е. «груз-камень»: веся-
щий, тяжелый.
Магнетизм и электричество — Англия и Франция
6.II.74. Ш. Кулон, сопоставляя электрический и магнитный заряды и соот-
ветственные поля, удивился, обнаружив, «что мы можем разделить электри-
ческие заряды и получить тело с избытком положительного или отрицатель-
ного электричества, но мы никак не можем разделить в теле северный и юж-
ный магнетизм и получить тело с одним только полюсом...» Кулон заключил,
что эти два вида магнитных зарядов неразрывно связаны друг с другом в
298
каждой элементарной частице намагничивающегося вещества. Иными сло-
вами, было признано, что каждая небольшая частица такого вещества — его
атом, молекула или небольшая группа атомов или молекул — представляет
собой нечто вроде маленького магнита с двумя полюсами на концах».*
Аналогию этому мы обнаруживаем и в трактовке человека, характера
во французской и английской литературах. Пушкин писал, что у Мольера
Скупой — скуп и только; у Шекспира же Шейлок — скуп, мстителен, чадо-
любив...
То есть: французский Логос допускает поляризацию, разделение индиви-
дов-тел на однородные качества: один характер — средоточие положитель-
ного электричества (Добра), другой — носитель отрицательной страсти (Зла).
Таковы характеры у Мольера, Гюго, в классической трагедии люди — анти-
тезы, полюса добродетели иль порока.
Английский же Психо-Логос усматривает каждое тело и событие двунап-
равленным (действие-противодействие Ньютона), т.е. по модели не электри-
чества, а магнетизма: каждое существо(вание) носит в себе свой плюс и ми-
нус, т.е. атом магнетизма.
И потому нет здесь распределения людей на героев и толпу, на субъекты
истории и пассивные ее объекты, как во Франции, где в одних, в Наполеоне,
например, сосредоточена энергия и воля, завод, а в других —- способность быть
притягиваемыми в восхищении.
Но так это в космосах, где земля — суха, и трение индивидов друг о дру-
га электризует их или намагничивает. В русском же космосе, где мать — сыра
земля, не усмотришь поляризации качеств, но все в смеси, а люди, характе-
ры— каша качеств, «чорт знает что» (как Гоголь писал).
Во всяком случае, никто не является субъектом и субстанцией своего ка-
чества, а оно навевается на него из поля, ветра, среды: индукцией — влияни-
ем. И легко исчезает.
Сильно временное намагничивание —- увлечение (как у мягкого железа) и
слабо остаточное, сохраняющееся, постоянное, свое (как у стали).
Я—как жертва и палач
7.11.74. Пишу число и вспомнил: сегодня день рождения Ноэми (моя пер-
вая любовь: 1946—1955 — как годы жизни и смерти). Позвонить ей? Объя-
виться, что помню? — Зачем? Какую смуту наведу — в ней, в муже? Призра-
ком явиться: мертвый хватает живого...
Нет: лучше подумать в воздух, помолиться о ее душе в небо, покаяться,
пожелать блага ей. А там, свыше, от Бога и ангела отразится моя волна-луч и
до нее дойдет. Мой ангел с ее ангелом тихо переглянутся, всё поймут — и
ей это памятование мое передано будет, душе ее.
* Элементарный учебник физики. Под ред. акад. Г. С. Ландсберга, т. II. М., «Наука»,
1971, стр. 304—305.
299
И это заменить — телефоном!? Неожиданный грубый голос, раздражение
друг от друга и счеты: опять вторгаюсь нарушителем-разрушителем в ее жизнь!
И лишь мысль о старении: как давно это было! — разбудит. Никакой благодати.
А в тихом молении есть веяние, зефир коснется ее локона, думу навеет. И
это и соответствует жанру романтической любви, что меж нами была. Она
как раз сокрушилась на переходе к телесности. Мне надо было грубую бабу,
любую, а я лез на нее — и не мог. Она сопротивлялась. Когда ж она возлю-
била серьезно, я уж охладел и замкнулся.
И лишь потом, когда она замуж вышла, а я туберкулезом заболел, — оне-
гинская поздняя любовь вспыхнула. Но тоже ведь — от самолюбия: моё уп-
лыло! Кусание губ себе...
Так одно за одним и цепляться стало: в этом отчаянии кто утешила (Бер-
та), та и женою стала.
Хотя нет: так, может быть, начиналось: начинается ведь всегда случайно и
в связи с прошлым (так кажется: ибо в начале нового прошлое сильнее). Но
потом уже само в себе начинает жить, собою питаться, обретать самоценность,
становиться настоящим, истинным, единственно существующим, тогда как ос-
тальное — на обочины, в призраки уходит (призраки прошлого, зародыши бу-
дущего слетаются, ждут момента своего вторжения и деяния, превращения в
настоящее и единственно истинное).
Да, можно всю жизнь свою рассмотреть из прошлого — как рок, расплату:
я и вовлеченные в круг моей жизни платятся за грех — чей, мой? Или учи-
ненный надо мною (= вариант первородного греха)? Но ведь в какой-то мо-
мент я становлюсь виновен: палачом, не жертвой.
Допустим: детство мое — с матерью, маменькиным сынком я рано стал:
в 8 лет вообще общество отца оторвало: арест, отъединение от мира, от лю-
дей, товарищей нет; потом — нет мужского простодушия в подходе к женщи-
не, ибо онанизм, и стыд, и неуверенность. От этого далее не мог Ноэми жен-
щиной сделать. Потом женою стала жена-мать (Берта матерински ко мне
подошла: пожалела, отдалась). Но от этого всё равно комплекс неполноцен-
ности: стремился мужчиною стать, иметь женщину по-настоящему, по страсти.
И вот рвался, искал — и, наконец, Господь подал: Л. Я. — любовь-страсть.
Но и ей — разрушение (и мужу ее), и Берте, и сыну уже...
А все от того что запоздалая мужескость. От того что маменька при себе, в
романтическом идеале любви и отношений меж мужчиной и женщиной дол-
го выдерживала. От этого все женщины, в мою орбиту попавшие, жестоко
пострадали.
Но зачем это я слишком себе вину приписываю? Еще тем более — мате-
ри бедной моей? Ведь эти женщины: Ноэми, Б., Л. Я., Св. — каждая со своей
натурой, ее логикой и судьбой: не только ведь прилетела мотыльком на мой
огонь! Можно равно и так понять, что я залетал мотыльком на их самостные
костры и жестоко опалялся, ибо в собственную логику их судеб был магнит-
но вовлекаем. Вот-вот! Важный поворот уяснения. А то ведь все из излишне-
го эгоизма на них смотрел и на них, как лишь отпечатки меня. Но они равно-
мощны мне, и я также — им зеркало и воск. (Звона как теория магнетизма
помогла и жизненные мои проблемы, и нравственные разрешать! — 1.12.97).
Так что — ура! Отпадает повинение, бесплодное жжение, удерживающее в
прошлом, при мысли о грехе (а дьяволу того только и нужно) и вводящее в
уныние.
300
Ну да: я — орудие их судьбы. Через меня они получали то, что ими взыс-
куемо было и требовалось.
Ибо Бог Спинозы* совершал все это в каждый миг
Также можно и судьбу Димы понять.
Он — в 14 лет — бугай, южно-кровный мальчик среди поздних северян,
выглядит 17-летним, а ум еще детский. Никто не знает, как с ним быть.
Вот что значит разные национальные космоса! Сказалась несовмести-
мость. И неприкаян совсем и потерян. И лжет — потому что все положение
его лживо, и обратная ложь — ему единственное средство каждый раз себя
как-то согласовывать с обстоятельствами. Они все — не его, налипшие, чу-
жие, не присущего ему от него хотящие, он не понимает, отчего это, и вывора-
чивается его натура по инстинкту самосохранения; и с точки зрения среды
каждый его шаг и слово получается — ложь. А для него это — единствен-
ный модус его именно истинного бытия, бытия по истине , честного.
И вот гвоздят его — и школа, и родители, и товарищи — а он не понима-
ет, и они не понимают... Так и идет жизнь — сплошное недоразумение и qui
pro quo.
Но так это я выложил опять же извне его. Но ведь в нем есть натура,
характер, судьба, и не мы, а Бог: Божией волею он среди нас. Так что мы,
родители, — исполнители его собственной судьбы, совсем еще неясной.
Если свою судьбу и планиду я уже более-менее раскусил (и Б., наверное,
свою — тоже), то его — еще сфинкс. Так что не можем знать, чего от него
хотеть. Надо только теперь просто в каждый миг общения с ним адресовать-
ся Богу, ставить Божью волю посредником меж нами и им и тогда все будет,
что надо.
Вот как вчера — пришел я к ним: Б. лежит с сердечным приступом: но-
чью скорую помощь вызывали, до 4-х часов Д. в испуге над ней хлопотал.
Теперь, в 5 ч. дня, — лежал бугай, слушал пластинки и дремал.
Я сел электроконструктором заниматься**. Тихо переговаривался с Б. -
Ничего не ругал, не затевал, не давил на него. Он — спал, потом гулять по-
шел. Кротко все было, смиренно, покорно ждущему нас жребию. Тишина и
ангелы присутствовали при таком общении-молчании.
Такое — идет прямо в сердце и в память глубокую, любовную. И в нем
это благодатью не может не отложиться. Какого еще воспитания надо?
Доброта женщины пропорциональна ее величине
Обнаружил простой математический закон:
Чем женщина больше — тем добрее.
А маленькие — злючки, коварны.
Вот моя Св. — большая женщина.
И добра зело. Может взъяриться, ругнуться, проклясть, но зла не держит. И
на самом-то деле очень добра, нежна, покорна, хочет быть маленькой деткой,
тает от ласки, ценит и готова на всё... Большая — честна и простодушна.
* Спинозу я тогда только что промышлял и абсолютный детерминизм его Бога. —
11.IV.79
** Изучал электричество тогда я. — 11.IV.79.
301
А маленькие — злокозненны, уж там чего только у них не вьется, не свива-
ется черным клубочком! Вон И. Б. Непроста...
И я недаром всю жизнь заглядывался на крупных женщин — и вот, слава
тебе, Господи, — крупного бабца поймал!
И как любовь и нежность меж нас нарастает! Вот вчера и сегодня. Прямо
истаеваем... А я все так и не могу придти в себя от ошеломления Божьим
даром ее — и кому? Мне!... по формуле: «Я, битый малограмотный Ермолай,
стал владельцем имения, прекраснее которого нет на свете! Нет, это неверо-
ятно! Это плод вашего воображения, покрытый мраком неизвестности»*.
Я, который, источен отроческим грехом, скитался, высуня язык, по Нескучно-
му саду, ловя любовные вздохи и шевеления, и все мерещилось соитие в
кустах.., — я, отверженный отданного каждому простому человеку стола любви,
и — вдруг, наконец, введен во дворец и за пиршественный стол, на лоно Аф-
родиты, — действительно расцвел я: гадкий утенок выявился лебедем...
Нет, это невероятно!
В каком ошеломлении-восхищении наши утра и дни и вечера, объятия —
соития... протекают.
Итак, математическая формула: «Доброта женщины прямо пропорциональна
ее величине».
Да и в языке русском: «раздобрел» = «растолстел». Значит: «добрый =
большой».
Отношение к греху. Нужно помнить, что грешен, чувствовать это, — но не
вникать в грех, не медитировать над ним, ибо вникая — полюбляешь.
Пристрастие английской физики к теории эфира
7.II.74. Стэнли Гольдберг в статье: «В защиту эфира. Британской отклик
на специальную теорию относительности Эйнштейна, 1905—1911» — писал:
«Если есть одно слово, чтобы охарактеризовать британскую физику в
ее девятнадцатом столетии, то это будет — «эфир». «Механика эфира»,
как я бы назвал исследование свойств эфира, не ограничивалась Британи-
ей. Однако, ее воздействие на британскую физику в начале двадцатого
века было гораздо более глубоким, чем на физику любой другой страны в
Европе! И если рассмотреть источники построения теории эфира в девят-
надцатом столетии, легко различимо, что превалируют тут британские
авторы. Можно проследить концепцию эфира в Британии по меньшей мере
до времени Ньютона. Однако, год 1800—-удобная отметка уровня. В этом
году Томас Юнг опубликовал свою первую статью о свете как волновом
феномене»**.
* Монолог Лопахина из «Вишневого сада» Чехова. По памяти цитирую — и намерен-
но не проверяю сейчас: с ошибкой даже более творчески выходит. —-11.11.79.
** Цит. по Historical Studies in the Physical Sciences. 1970. Vol. 2. University of
Pennsylvania Press, Philadelphia, p. 99.
302
В теории Эйнштейна английские физики сразу почувствовали угрозу тео-
рии эфира.
Более всего сделал в «Эфирной механике» XIX в. лорд Кельвин. В речи
1907 г., в своем последнем выступлении он заявил, что эфир должен быть
«эластичным, сжимаемым, негравитационным телом», и цитировал Оливе-
ра Лоджа, утверждавшего, что «каждый кубический миллиметр вселенско-
го пространственного эфира (universal ether of space) должен обладать экви-
валентом в тысячу тонн и каждая часть должна извиваться со скоростью
света», (р. 100).
В Англии смотрели на эфир как на механический объект. Напротив, Ло-
ренц лишил эфир всех механических свойств и стал его трактовать как лишь
«рамку отношений, в которой должно измерять абсолютное время» (р. 101).
Оливер Лодж в книге 1907 г. «Современные взгляды на электричество»
разработал эфирную теорию электричества: «Грубо говоря, как тепло есть
форма энергии или модус движения, так электричество есть форма эфира или
модус проявления эфира» (р. 102). Это не более гипотетическая среда, чем
материя, и не менее очевидна, чем воздух.
Идея эфира — древнейшая; она возникла, когда людям стало ясно, сколь
безгранично протяжение межзвездного пространства.
Простейшее явление, с которым человечество знакомо, это «действие од-
ного тела на другое». Притом если они касаются, то все понятно, а если на
расстоянии, нужен посредник — connecting medium.
Эфир — это «протяженная субстанция, наполняющая все пространство,
которая может колебаться, как свет, которая может разделиться (sheared) на
положительное и отрицательное электричество; которая в вихрях образует
материю; и которая передает посредством протяжения, а не толчка, всякое
действие и противодействие, на которое материя способна» (р. 103).
Он должен быть «непосредственным и свободным от трения и в то же вре-
мя он должен быть жестким и совершенно гибким» (р. 104).
Магнитное поле есть циркуляция эфирной жидкости (fluid). «Направление
ее течения, — рассказывает Гольдберг о теории Лоджа, — вдоль линии маг-
нитной индукции и магнитная интенсивность в каждой точке — пропорцио-
нальна скорости течения. Полагая, что циркуляция эфира вокруг экватора
электрона равна скорости движения электрона вперед и что механическая
энергия и магнитная энергия поля равны, Лодж вывел отношение между изве-
стными электромагнитными количествами и неизвестной густотой эфира
(density of ether). Отсюда он рассчитал что эта плотность должна быть вели-
чиною в 1012 грамм в см3.
Все это приводит к выводу, что для Лоджа эфир был реальной субстанци-
ей, способной носить электромагнитную энергию, передавать все известные
силы и служить чем-то вроде картезианского источника заряда и материи»,
(р. 104).
В теории Лоджа эфир обладал субстанциальностью, которую не найти во
Франции или Германии.
303
Электричество — мужское, магнетизм — женское
8.II.74. Фарадей — электромагнетизм: синтетическая теория*. И язык анг-
лийский — синтез французского и германского.
И раз электричество — французское, то магнетизм — германское накло-
нение Психеи? Вникнем.
Магнетизм — нутрян, недрян: если электрические заряды располагаются
на поверхности (коже) проводника, на грани сред, земли и воздуха иль воды
(место французского Психо-космоса), то магнитные свойства вещества —
глубоко внутри него, его собственные.
И обладает этими свойствами железо — т. е. стихия земли, по преимуще-
ству.
«В железе, преимущественно в лучшем, земля имеет свою истинную и под-
линную природу».
«Магнит в большей степени, чем все видимые у нас тела, содержит в себе
истинную, менее искаженную и обезображенную внешними поверхностями
землю, как бы взятую от земного шара истинную однородную часть его**.
Но недра земли, глубина, Tiefe — родное место германства: гномы, нибе-
лунги, рудокопы, к нутряному огню-чёрту поближе (Фауст).
У англичан этого акцента гееннского нет: огня этого нутряного-сатанин-
ского не взЫскуют как своего света, просвещающего ум знанием, — но пользу-
ются им как жаром (уголь в камине), теплом, по-французски.
Света ж внешнего, данного, у них нет (туман). Значит, надо свой свет —
луч — компас человеку иметь, что — в магнетизме, и веру (пуританство —
чистое железо веры, самоустанавливающееся в истинном направлении).
Электричество — нисходно, приходно, к каждому телу — из пространства,
находит на него.
Магнетизм — более прирожденное, свое исходное, источниковое явление.
Держится долго и упорно и при касании, тогда как электричество — летуче,
легко, французско-поверхностно, легкомысленно, при касании готово пере-
сесть на другое тело и быстро улетучиться в пространство.
Магнетизм же более есть самость, das Selbst, держится в своем качестве
упорно.
И это — темный разум недр вещества (тогда как электричество — свет,
наружа, дух, мужское: электрон, янтарь).
Магнетизм же — женское явление, разум матьмы. Недаром Гильберт пи-
шет о матках в недрах Земли, где в жилах зарождается и зреет железо, и
магнитные свойства — как прирожденный Эрос, влечение, похоть, желание,
воля:
«Магнит и железная руда, заключенные в могиле из той же материи, не
выдыхают своего врожденного сока, не вянут, но сохраняют свое здоровье»
(стр. 68).
* Андрогинен ведь Альбион! — 11 .IV.79.
** Гильберт. Цит. соч., с. 48, 74—75.
304
Электричество сохраняется в распространении, в токе. Магнетизм же —
в стойком пребывании у места своего рождения. Он — источников и мамень-
кин сын, тогда как электричество — более сухое, светлое, воз-духовное и
мужеское начало. Фотон-электрон — вестник-связной ангел Бога-Отца. Маг-
нитный же флюид — источник молчаливого женского желания.
Вон как Гильберт — об образовании руд:
«Земля же испускает разные соки... Соки происходят от паров, подняв-
шихся из более глубоких мест; также и все воды представляют собой вытяж-
ки из Земли и как бы ее выпот (Океаны — пот Земли! — Г. Г.). Следователь-
но, в некотором смысле правильна мысль Аристотеля о том, что веществом
металлов является испарение, уплотняющееся во время прохождения по жи-
лам (= фаллопиевым трубам — Г. Г.) Земли; ведь испарения сгущаются в
местах менее теплых, нежели те, где они возникли; под влиянием земель и гор,
которые оказываются как бы матками, они в соответствующее время уплот-
няются и превращаются в металлы... Таким образом, эта сгущенная материя,
осев в полостях с более умеренной температурой, окончательно складывает-
ся в этих теплых пространствах — совсем так, как в горячем чреве сгущается
семя или зародыш.
...Итак, испарение есть более отдаленная сила, вызывающая рождение ме-
таллов, а сок от испарения — более близкая, как кровь и семя при рождении
животного. Эти испарения и соки от испарений... выходят в жилы, подходя-
щие матки тел, где образуют металлы. Очень часто они проникают в истин-
ное и более однородное вещество Земли, и с течением времени получается
железная руда, получается также магнитный камень, представляющий собой
не что иное, как благородную железную руду... В подходящих матках при
содействии форм рождаются другие металлы, причем этому способствует
своеобразная природа данного места. Ведь первые начала металлов и камней
скрыты в Земле, подобно тому как в верхнем слое ее скрыты первые начала
трав и деревьев» (стр. 46—48).
Геология = гинекология
Тут целая концепция строения Земли. Горы = матки, где зреют железные
существа — вроде Макдуфа из «Макбета», который «не женщиной рожден»,
но железом вырезан (кесаревым сечением).
Но показателен и у Шекспира аналогичный ход уподоблений: женское лоно-
матка и железный человек. Горы Шотландии (колыбель и опора националь-
ной субстанции Британии) — это застывшие матери.
И геология (наука, сильнее всего развившаяся в Англии) — гинекология.
Англичане первые научно заглянули в «святая святых» матьмы Земли, точ-
нее — в «темную темных», в тьму кромешную. О том же и Мильтон: как
въедливо и внимательно описывает он те недра и хладные хляби, где очути-
лись восставшие с Люцифером ангелы после разгрома!
305
То же и в сказках: провалы в недра — Алиса, что в кроличью нору, как в
шахту, проваливается — в иной мир.
Так что англичане давным-давно забрались в подсознание и подсвет разу-
ма, чтили, знали и исследовали разумную самоорганизацию (ма)тьмы, назы-
вая это — инстинкт, или еще как.
Это для континентальцев было сногсшибающим открытие подсознания
Фрейдом и высветление его Юнгом. Ибо тут — из германского Психо-Кос-
мо-Логоса, резко континентально дифференцированы матьма (материя), не-
разумная тупая воля (на их взгляд), — и Дух, свет, огонь сухого разума, где
резко отличны глубина и высь.
Для англичан же никогда Разум и свет, Воз-дух так не важен, как в гер-
манстве, ибо нет там, где туман, ни чистого света — ума, ни чистого, точнее:
абсолютно грязного, тупого, глупого вещества. Напротив, у всех философов
английских — скептицизм к суверенной мощи чистого Разума и мышления,
но доверие к опыту, ощупыванию наощупь, к ощущениям, впечатлениям — к
этим частным научениям, умениям. И, соответственно, не глупа материя у
них, доверие к ее внутреннему разуму питают и его изучают.
Магнетизм и есть одна из форм внутреннего разума вещества, как ин-
стинкт — другая, присущая живым существам. И все это исследовали осо-
бенно именно в английской науке.
Натура человека — заранее одарена, не пуста. Никогда в английском фи-
лософствовании не была популярна идея человека как tabula rasa, которая
принялась в более контрастно световых космосах Эллады, Франции.., где зем-
ля — тупа и суха, а, значит, свет и ум — извне, свыше, с неба, из идеи (Элла-
да), из воспитания средою, обществом (Франция).
Вон и Гильберт недаром воюет с перипатетиками, объявляющими Землю
простым веществом. Вообще это понятие («простое») — не присуще и не по-
нятно в английском Психо-Космо-Логосе. Там исходны — сложения и смесь,
«комплексы» (хитросплетения) «ощущений». Все субстанции — смешанные:
и света нет чистого — сухого (но увлажнен испарениями), ни земли сухой и
глупой (но увлажнена волей, смыслом, манетизмом — инстинктом) и т. д.
«Земля испускает разные соки, рожденные не из воды или сухой земли и не
из их смешения, а порожденные качествами или веществами, и Земля не пред-
ставляет собой простого вещества, как о том бредят перипатетики» (стр. 46).
У Гильберта нащупывается следующее умозрение: металлы и прочие ве-
щества недр по жилам-маткам Земли растут во тьме снизу вверх, — так же,
как травы и деревья растут с кожи земли на свету вверх:
«Ведь первые начала металлов и камней скрыты в Земле, подобно тому,
как в верхнем слое ее скрыты первые начала трав и деревьев. Земля, выры-
тая из глубокого колодца, где, по-видимому, нельзя подозревать, что здесь
воспринято семя, если поместить ее на высочайшую башню, производит на
свет под действием солнца и неба зеленую траву и нежданные растения, при-
том такие, какие сами собой вырастают в данной стране; ведь всякая страна
производит на свет свои травы и деревья, а также свои металлы» (стр. 48).
306
Так что как бы два дерева: одно нутряное, в подспуде, а другое — прояв-
ленное, наверху; таков и человек: в нем две натуры: внутренний состав,
костяк, кишки и нервы и инстинкт-магнетизм; и склад наружный, более под-
верженный мутациям. То же у Дарвина: наследственность и изменчивость.
Два эти дерева связаны. И регулируя податливое нам наружное дерево поро-
ды, можно пытаться влиять и на внутреннее ее дерево.
Однако, наследственность чтится (и сейчас пэры и палата лордов; а так-
же наследственные преступность и алкоголизм исследуются) и все, что ни
сложилось в истории, не отменяется, а чтится и сохраняется рядом одно с дру-
гим — в быту и законодательстве.
Ибо чтим склад подспуда, а воля и смысл наружных, сейчасных, свето-
вых, почему-либо кажущихся нам сейчас самыми разумными, установлений
не ставится так высоко, чтоб отменить волю прежних разумов. Мода здесь не
так всесильна, как в социальном рондо Франции.
Но также важна у Гильберта чуткость к местам как источникам разных
натур (металлов, трав, древ). Цитирует Виргиния:
«Здесь счастливее злак взрастает, там — виноградник,
Там — приплод от дерев, по воле своей зеленеют
Травы. Разве не зришь, как Тмол ароматы шафрана
Шлет, Индия — кость...»
(Георгики, кн. 1, стр. 48)
В английском Логосе не силен историзм
Нет вкуса к произрастанию Времени, к происхождению (как в германстве,
где все — в Tiefe взгляд, на путь из Tiefe в Hohe — из глуби в высь), но зато
чутки к локальным особенностям народов, стран, натур — чтут националь-
ное разнообразие существ и материй мира, интерес к self-made-ности каждого
народа, общества, вещи, — и объясняют все, исходя из ближайших причин, —
а не из тотальной связи=Рока=причинности суверенной Истории (как на кон-
тиненте: Франция, Германия, Кальвин — Швейцария).
Ну да: континент — континуум, непрерывность, детерминизм. А тут —
логика островности, рваной причинности, самопричинности каждого (self-
made). И сколько существ-явлений, — столько возможно логик. Вон как тол-
кует эфир физик и математик XX в. Эбснезер Каннингэм: эфир «фактически
есть не посредник, обладающий объективной реальностью, но умственный
образ, который только единственнен при определенных условиях». Каковы
именно эти условия, Каннингэм не уточнил. Но он был склонен придержи-
ваться взгляда, что каждая система отсчета имеет свой собственный эфир,
причем каждый эфир имеет единственную скорость, соответствующую дви-
жению его системы в отношении к абсолютному пространству. Другими сло-
вами, должен быть разный эфир, соответствующий каждой степени однород-
ного движения. Таким образом, наблюдатель в любой системе отчета будет
не в состоянии уловить (detect) эфир, связанный с его системой»*.
* Из статьи Гольдберга в Historical Studies.., р. 105.
307
Откуда же потребность в эфире? А вот она и у Гильберта проступает в
полемике с континенталыциками:
«Химики хором утверждают, что самими первоосновами являются сера и
ртуть. Гильгиль Мавретанский думает, что металлы—зола, увлажненная
водой. Георгий Агрикола хочет, чтобы это была вода, смешанная с землей...
Мы же думаем, что... земной шар не состоит из золы или из бесплодной пыли.
И пресная вода есть не элемент (т. е. опять не «простое» — Г. Г.), а упрощен-
ное состояние испарившихся земных жидкостей»... (Гильберт.., стр. 45—46).
Эфир — влажное пространство, жидкость, флюид, вселенский Океан.
Это — пустота-полнота: не мешает никакому движению — и упруг, среда,
передает любое.
Напротив, в более сухих космосах, где земля видится сухой и простой суб-
станцией: «зола и пыль» (как в германском космосе огнеземли), — меж ними
ощущаема сухая же, «жесткая» пустота, и приемлема и понятна оказалась
сразу теория относительности Эйнштейна.
В Англии же в ней почуяли угрозу эфиру и противостали. Их модель бы-
тия: корабль (остров) в океане, тело, движущееся по Вселенной. Одно — с
одной. При относительности перемещения должен быть все ж гарантирован
Абсолют направления, куда придти (Абсолютное пространство и время Нью-
тона, эфир и т. д.).
На континенте же, в Германии, где твердь материка мощнее и увереннее,
есть субстанция, — смысл и разум полагается в твердом теле отсчета, в жес-
тких им носимых координатах. Пространство же — попуще, побезвольнее, не
волит, а его образ и склад есть функция движения тела.
Англо-саксонский эфир — синтез германского космоса пустоты и фран-
цузского — полноты (континуум, декартово волящее протяжение).
Нет культа Богоматери в Англии
«Англо-саксы»! Engel — ангел; сакс — от герм. Sache — вещь, дело. Два
начала в них: небесное и увесистое. Потому высок англичанин: растянут тя-
готениями. Тяга земная, матьмина — нужна, чтоб прочно на палубе своего
острова держался. Но и в высь обращен, памятует о Вифлеемской звезде.
Недаром Рождество — самый любимый в Англии праздник: воплощение ан-
гела в вещи-плоти, рождение младенца — культ. У других народов и у право-
славных Пасха любимее у континентальцев, карнавалы тогда (Германия,
Италия).
Пасха — смерть и воскресение. Рождество — рождение, рожание, — гония.
Рождение не так божественно, значит, на материке: стыдятся его, очищение
Богоматери предлагают (католицизм).
Но и тот акцент виден: на континенте — материке чтут Бого-Матерь, Ма-
донну, Богородицу, а в Англии культ Богоматери слаб; зато — культ рожден-
ного младенца. Но и не Сына: не относят его к Отцу или к Матери, а вроде как
самость и Абсолют, — он сам собой родился, зародыш — зерно ячменное.
308
Это интересный акцент веры. Это в средиземноморском, полуводяном ре-
гионе сцепились насчет первенства Отца иль Сына (filioque католицизма):
Италия и Византия. Далее ж, к северу, на уже прочном, без прорезей и прорех
полуостровных, материке утвердилась Богоматерь (Россия, Франция). А на
острове Англии: островок плоти-жизни прямо из Абсолюта вселенной — рож-
денный младенец, сам собой.
9.II.74. Парадокс (жанр английской мысли) — неглубок. Он есть неожи-
данная плоскостная связь двух островов бытия.
У Бернарда Шоу есть такое рассуждение: «Если из сегодняшних изящных
искусств мы отставим в сторону бесчувственное или прозаическое искусст-
во, которое, собственно, есть вовсе и не изящное искусство, мы можем с уве-
ренностью отнести большую часть оставшегося к чувству, вызванному чаш-
кой чая, бутылкой рома или подкожным вспрыскиванием. Выставка умней-
ших людей и женщин в Лондоне за файв-оклоком, за вычетом их послеполу-
денного чая, могла бы рассеять многие иллюзии. Чай, и кофе и сигареты со-
здают разговор; легкое немецкое пиво и трубки производят будничный жур-
нализм; вино и галантность производят блестящий журнализм, эссе и романы;
брэнди и сигары производят неистово набожную (violently devotional) или эро-
тическую поэзию; морфий производит трагическую экзальтацию (полезную
на сцене); и трезвость производит среднюю проповедь (помощника приходс-
кого священника)... Большая часть активности Прессы, Кафедры, Трибуны и
Театра есть только симптом активности торговли наркотиками, торговли
чаем, торговли табаком и торговли напитками»*.
Подобно и в пьесах его ранних: «Дома Вдовца», «Профессия госпожи Уор-
рен» интеллигентно-светский образ жизни разоблачается приведением к под-
спуду, его источнику: торговля домами, содержание публичных домов. Итак,
Б. Шоу делает прессу функцией пива и трубок, поэзию — функцией вина и
сигарет, эротическую поэзию — функцией брэнди и сигар и т. д. Ха-ха-ха! Как
смешно! Тут вино и табак берутся как вино и табак — вульгарные вещи, и
через них снижается высокая духовная вещь: пресса, поэзия, драма — как яко-
бы духовная.
Но если мы вникнем в то, что есть спирт и табак: что это огневода, мета-
физический сок; что вино — напиток солнца, а пиво — грубый хмель земли,
ячменный, трав-волос Земли; что табак — это пифийский, пророческий ла-
дан, — тогда иное увидим: как чрез людей, которые, собравшись в кафе по-
трепаться и свои горизонтальные делишки устраивать, — бьет гейзером само
бытие, его кровь и воздух, и выжимает из умов и ртов мысли, слова, стихи.
Они только оболочкой прикосновенны к социально-человеческим «вопросам»,
а на самом деле в них вулкан бытия взмывает и глаголет. А социальность,
человеческое — это транзит, перевалочная база меж Космосом и Логосом.
Но в эту муть Б. Шоу заглядывать не хочет. Ему достаточно брать алко-
голь и табак в их обыденно-житейском, автоматическом, всеми одинаковом
* G. В. Shaw. On Going to Church. New York. P. 5—6, 8.
309
понимании как твердые и далее не проницаемые: как порок: пьянство и дым-
ление травой.
То же самое и поэзию и прессу и театр ему достаточно брать в здравомыс-
ленном всехном представлении— клише.
Эффект же нового понимания получается из неожиданного приткновения
друг ко другу двух клише — и они заиграли отражениями друг друга, в диа-
логе между собой, — но не заглядывая за спины друг друга и вглубь.
Т.е. это встреча двух феноменов, вещей-людей, как островов на поверх-
ности океана бытия, но не вскапывание вглубь, от явления к сущности, как
напрягается континентально-материковый Логос германский: В Tiefe, Innere.
То же и в науке: объяснить для англичанина — это смоделировать, постро-
ить механическую модель явления (допустим — электричества или молеку-
лы). Это характеристическая черта английской науки: модельный тип мыш-
ления — представления.
Тут один феномен приводится к другому, в него смотрится, но не от себя —
вглубь, по радиусу — в Центр бытия, Целого (как эллины и германцы: в идею,
суть и корень смотрят вещей).
Habeas Corpus act в отношении факта
И в этом опять — уважение к самостоятельности, self-made -ности вещей
(людей), а не к их another-made -ности - к «другим -сделанности», как когда
смотрят сквозь вещь, ее не видя и не уважая, как она есть, — к возможной ее
причине. А тут уж какой угодно простор для колдовства и спекуляций.
Отсюда гносеологическое требование придерживаться фактов в английс-
кой науке. Но «факт» есть factum -«сделанный», как и sell-made man. И пото-
му понятие “факта” интимно родно англичанину.
И для каждого явления в английском Логосе действует, как и для гражда-
нина, Habeas Corpus act, оно полагается фактом, к нему подходят с презумп-
цией самосделанности, вменяемости и собственной ответственности за свое
бытие и поступки — следствия.
Это умение брать факт как таковой, а не отсылать от него куда подаль-
ше — к причинам вне его, — проступает и в суде над человеком, и в романе:
характеры. В Англии они не берутся как целиком функции среды и воспита-
ния, как во французском романе, но имеют свой заряд — наряд на бытие: Том
Джонс и т. д.
В России же сразу — транзит: через голову вещи, явления, человека — к
его окружению, призванию. Ни человека лично судить не могут, а сразу: «а
вы куда смотрели, товарищи?»; ни явление природы и истории. Во всем пола-
гается взаимопрепоясанность, артельность и круговая порука элементов: от-
вечание одного за всех и всех за одного (что и спродуцировало Периодичес-
кую систему элементов Менделеева, где артели = периоды усмотрены).
В Англии ж и одного судить могут, и факт один описать умеют — в его
бытии безотносительном.
310
Нет функциональности...
В России кажется нелепо: за групповое преступление кара каждому вы-
падает больше, чем за личное, а ведь в группе — меньше ответственности на
каждом, есть хоровое опьянение.
То же и за преступление в нетрезвом виде — добавляют кару.
Но это — подходит русскому Психо-Логосу с его артельным принципом:
артель видится как субъект права и деяния, и преступная артель опаснее, чем
враждебный индивид.
Ну да: пока я один преступничаю, я еще не предал артель Целого, «наше»,
«нас», а просто — урод в семье, не могущий поколебать устои семьи. Но ког-
да я вступлю в созаклятие иной артели, я уже предал наш принцип, я уже
подвиг свою Психею, допустил ее на повадку измены-перемены.
И тем моя Психея есть уже не урод-юродивый, в общем, терпимый в се-
мье, но — враг.
Итак: Habeas corpus act в отношении факта. Как есть неприкосновенность
личности, так и каждый факт имеет право на всестороннее его выслушива-
ние-иссл е д ов ание.
А у нас зачастую не считаются ни с тем, ни с другим: цап-царап — и за
яйца, швырнут в кутузку. А «там — разберутся!»...
10.11.74. Ночью услышал звонок. Открываю дверь. Там высокая женщи-
на вся в черное укутана, и белки зловеще сверкают во тьме. И ужас объял
меня. Я тащу дверь на себя, но уже какая-то часть ее существа иль кого-то с
ней втиснулась в щель. Дверь дальше — не поддается, и отчаянно силюсь
животом и сердцем надавить — и проснулся.
Смерти приход был.
Кротость — путь к радованию при любом и бедственном состоянии.
Вот могу себя казнить: что дурак я — затеял поздно мыться, растерся,
возбудился и два часа лежал в ночи и не мог уснуть. Ведь знал же, что так
нельзя, сколько раз уж наказан был за такое! И опять: урок не в прок!
Натура!..
И так далее. И вот уже уныние с утра готово овладеть тобой после полу-
бессонной ночи.
И вдруг — ангел смирения, нет: именно — кротости повеял. И утолилось
ретивое, и в радость стала входить душа. «В радость Господа моего».
Ну да: если после такого преисполниться земной решимостью: не повто-
рять ошибок! — так сколько же можно? Надо отставить это, улыбнуться: нату-
•ра!... Усмехнуться над собой — и войти в смех Бога над собой: ведь осуще-
ствил Он закон твоей натуры, как ты умишком своим ни учился на горьком
опыте...
И вообще оставь натуре — натурово, а душой отсоединись, пребывай в
Боге, в Царствии Небесном, вне себя. Что бы с тобой ни было.
Кротко. Рокот, ропотание — прочь.
Кротость! Нельзя ее написать с восклицательным знаком: не превосхожде-
ние это, напряжение, ликование, повеление, но вхождение в меру бытия своего.
Кротость — это отпуст, отсоединение от существования, от обязанности
близко к сердцу принимать свое бытие.
311
Ногу отрезало, дома лишился, на казнь ведут — кротость везде возможна
и есть избавление, мир души.
Однако молитвою: «Господи, помилуй!» «Господи, Иисусе Христе», — час-
то повторяя, укротил себя в ночи, не могши заснуть; и хоть не спал, но был
кроток — и не мешал спать спавшей сегодня со мною в комнате жене (теща
приехала и спала с Настей).
Сдавленный веществом
Вчера, наконец, выбрался поехать в деревню — за яблоками, картошкой:
полтора месяца не ездил, болезнь вот от касания до смрадной литературной
среды — зараза! — выбила на 3 недели.
Ехал, в окно глядел, потряхивался — восстанавливался в белизне, в чисто-
те. А воздух какой там, в деревне! И забыл, что такой может быть.
Перед электричкой вошел в магазин в Вострякове — нет ли дрожжей на
самогон соседу? И сразу дух людской облапал меня и облапошил: густой,
потный, слегка парфюмерный. Толкутся, кишат, и я такой же. На лица глянул:
изрезанные, в складках — не гладкие, благообразные, но хищно-яростные,
набухшие, красные иль злобно-бледные — всё одно: плоть, во аде живем.
Адам = ад. В Адаме — погибаем (ибо плотски родимся, в плоть впадаем,
на ее уровне существуем и ее питаем и холим, животность в себе), во Христе
спасаемся, восстанавливаемся в Истине: вот вышел на воздух, на белизну
снега = облик Святого Духа — глядел и восстанавливался обращением к
свету, небу, во внемирность.
Но не ведал я еще с утра, в какую брень предстоит мне впасть к вечеру,
какою требухой себя ощутить! Там, в деревне, у Быковых, выпил самогона, заел
щами, все было хорошо. Но на обратном пути польстился закусить яблочками,
что из погреба вез с заусеницами гнилизны, что выскребывал там же, на
месте, чтоб лишний груз (гниль!) не перевозить на своих плечах.
И когда вышел из электрички и проехал на автобусе и сошел пересеть на
последний автобус — до дома уже, чую: не смогу! Подкатывает тошнота из
недр, урчит, прет вверх! А тут — толпа, толкучка, в автобусе будет теснота! С
другой стороны, и идти пешком далеко — 3 км, а на мне груз: рюкзак —кило-
грамм 25, да в руках две сумки, килограмм по 10 в каждой. И всё это давит
снаружи на нутро мое, а то, в свою очередь, изнутри выпереть хочет. Мало того,
что тошнота из горла, — к заднему проходу подвалилась иная смердь и тоже
хочет на выход. Вот когда я зачувствовал себя мешком, требухой надутым. Да
еще на мне мешок. Мешок под мешком — вот и вся наша картина и суть.
Мешок снеди, чтоб войти внутрь моего мешка и стать смердью. О, Господи!
Наказание плоти! Питать ее, кормить, — а она же тебя потом в ярость и во грех
вводит оттого, что хорошо напитана... И душу же твою погубляет.
Так как же мне добраться, мешку под мешком? Взмолился я тогда к небу:
о, Господи, не дай постыдному совершиться!.. И вперся в автобус и всю
дорогу молился. Пронесло беду мимо... Тут еще гололед, домой семенил
медленно. И как ввалился и скинул мешок — так сразу ввергся в опорож-
нильню: и высрал, и вырвал... И вот чую себя совершенной требухой — те-
перь без начинки. Как легко! Божественно! Когда вырывал из нутра, вывора-
чивал кишки на изнанку, как будто оковы — тяжи души извергал, душу из
312
плена и тенет, из болота. И сразу в виски отдаваться стали судороги ки-
шок — и там тоже разгоняться стала дурная кровь, и голова посветлела.
Воссветился я и полегчал: кожа да кости — только так себя и чую. Теперь
потребовалось еще требушину свою выполоскать и высушить, что я и сделал,
учинив себя в ванную.
И полоща тело свое, глядел: как далеко уходят ноги! Какое крупное жи-
вотное — человек! Как много материи на него идет! И поддерживать эту
крупность надо.
А много ли душе-духу вещества надо? Вон — снежиночкой завивается,
птичкою чирикнет — пронесется.
Простота ног и сложность лиц
Когда шел еще утром ехать, на остановке увидел легкие стройные ноги
под мини-пальто — и как-то сразу весело и даже вдохновенно стало. И вспом-
нил письмо одного парня в «Комсомолке», что, как бы ни устал он ночью, за
занятиями иль в ночной смене на работе, не выспался, а как выйдет на улицу
и увидит стройные ноги девушек, — сразу ему легко и радостно на душе.
И привел я это в связь с лицами: изборожденными, криволинейными, с па-
учьим плетением жилок и складок, — и понял, почему женские ноги более вос-
хищают и духовною даже радостью наполняют тебя, чем зрелища лиц чело-
вечьих. Тут — чистые линии, гладкая поверхность, плавность и гармония,
взлет, волна и музыка. Тут — простота (а она, как и красота, — атрибут
Божества). А сколь усложненно лицо! Зеркало греха нашего.
А ноги, хоть и колеи греха они: прямо во грех вводят — втягивают — вса-
сывают в пучину (особенно когда сидишь в метро против ног, чуть прикры-
тых мини-юбками), но сами — безгрешны, крылата в них плоть
И, конечно, что влечет нас к женщине? Это плавность — гладкость, обте-
каемость линий, сферичность, овальность, линии конических сечений: пара-
болы, гиперболы, эллипсы... И все это варианты божественной простоты —
против нашей-то сложности:
гладка она, нет складок наших...
гладка, сладка, не складка...
Вот, чорт! Во грех ввелся!
Начал с проклятий плоти нашей — а привелся к такому ей гимнословию!
Но, конечно: ноги женщины — крылья архангела: та же в них мощная плав-
ность и обтекаемость. О, Господи, прости!..
Твое ж она тоже творение — женщина-то!
Тебя же ведь, Творца, люблю, любя мир и ее!
И потому, любя женщину, так охота зарыть именно лицо свое, с его изре-
занностью, в эллипсах ее грудей, гиперболе талии, в параболах бедер.
И восценил современную моду: открывание ног женских на вид и свет.
На днях, ночью, распахивая жену, срывая с нее покровы и вновь заново оше-
ломляясь белизной и плавностью, — говорил ей: как мудр Ислам, закрывая
это все от дневного профанического взгляда, окутывая всё, даже лоб, — зато
313
как потрясающе тогда ночное обнажение: какой храм! Уникальное священно-
действие! Вот кто (Ислам) знает вкус истинного сладострастия!
И вот, от противного понял парадокс современного высвечения женщины:
все почти обнажается и буднично выставляется на свет и вид, и ничего не
остается тайного, что б не было явным — и совсем не возбуждает это заголе-
ние эротического энтузиазма, а, напротив, нейтрализует его, укрощает. Так
что обнажение ног, бедер, их созерцание будничное, подача их не в таинстве,
а на свету, на духу, на воздухе, — это выходит одухотворением плоти на-
шей, высветлением, подачей ее небу и свету. И именно таких массивов плоти
человеческой, которые ранее были «посвящены» только матьме, ночным ми-
стериям. Теперь же они воздымаются на свету, крылья архангеловы, возды-
мая вместе с собою всю плоть нашу и существование — на крыльях песни, в
парение, кружение, в танец небесный.
Дома у меня этап: Лариска сказала: «Я». Когда у нее отнимали ложку,
что б ее кормить, она кликнула: «я!» (в смысле «сама»).
Как до сих пор замечал, малыши о себе — в третьем лице: «Катя хочет»
и т. д. А эта: ничего еще не говорит — вдруг «я». И еще одно слово, первое:
«Любовь».
Слыша, как мать, наклоняясь к ней, сказала: «Любовь ты моя», повторила: «Ли-
боф». Тихо растет младенец, слушает, не говорит: нет в этом потребности: про-
стые ее желания удовлетворяются миром само собой: еда, сон. А если сигнал
какой подать надо, достаточно придти, показать на вещь: вырванная головка у
игрушки — и сказать: «Папа!», «Дя-дя!» — и все ясно: «папа, почини дядю».
О, эти детские удвоения: «Па-па, се-се, Ко-ко, A-а, ням-ням!»
Это еще ангельский птичий уровень языка: «ку-ку», «чик-чирик». Еще
не оземлила тяга земли с ее экономией разнообразия (когда надо эконо-
мить слоги, чтоб успеть выразить многообразие).
У взрослых язык удвоения слогов — на простодушном уровне нежности,
когда мы — дети: ласковые слова в любви такие, лепет любовный...
Лариса растет в правильной вере: «кого больше всех любишь»? спраши-
вает ее мать. И она отвечает: «Па-па!». Она — Бога-Отца чтит.
А Настя выросла в ереси дубнянской, где Дед на Баба вытеснили Отца и
Маму. Т. е. ее уровень — более языческий, примордиальный, где языческий
дед, да старуха — баба (ведьма, яга).
И нам теперь надо ее перевести из политеизма — многоначалия, — в
единобожие. И из Ветхого Завета — обратить в Новый. Нуда: в Ветхом За-
вете Бог — не Отец (а Творец), и человек — не сын и не дочь.
Понятие сыновства (а значит, и Бога как Отца и Бога-Матери) развилось
чрез Новый Завет, чрез братание с Христом, который есть прежде всего Сын
(Божий и Человеческий).
— Не при на рожон! — Говорю жене, когда ее тянет именно утром меня
хозяйственными хлопотами занять*.
А что такое «рожон»? «Рожон» — Кол огромный. Понятно почему женщину
неудержимо тянет переть на рожон...
* Утро — алтарно-жреческое время моего умозрения, и я свирепею, когда мой коитус с
Бытием тогда прерывают. — 12.IV.79.
314
10.11.74.
Английский тип понимания: через моделирование — отметил Пьер Дюгем
в 1906 г. «Французы, — говорил он, — удивляются тому, как англичане все-
гда сопровождают изложение своих теорий моделями. Например, французс-
кий или немецкий физик представляет себе в пространстве, отделяющем два
проводника, абстрактные силы вне линии, не имеющие ни толщины, ни реаль-
ного существования; английский физик материализует эти линии и утолщает
их до размеров трубки, которую он заполнит вулканизированной резиной»*.
Стэнли Гольдберг говорит, что Оливер Лодж подтверждает эту привер-
женность англичанина к чисто механическому объяснению физических явле-
ний. В его «Современных взглядах на электричество» мы не находим ничего
иного кроме «веревок, которые движутся вокруг шкивов, которые крутятся
вокруг барабанов, которые проходят сквозь жемчужные шарики, которые
носят грузы; кроме трубок, которые откачивают воду, в то время как другие
набухают и сжимаются; кроме зубчатых колес, которые зацепляются одни за
другие и вводят в действие крюки. Мы думали, что мы входим в спокойно и
опрятно устроенный приют разума, а нашли себя на фабрике» (in a factory —
в месте, где изготовляют «факты». Фабрика и есть модель науки в английс-
ком Логосе. — Г. Г.).
И Дюгем замечает, что «понимание физического явления есть, таким об-
разом, для физиков английской школы такая же самая вещь, как начертание
модели, имитирующей явление, отсюда: природа материальных вещей долж-
на быть понимаема посредством воображения механизма, действие которого
бы представило и изобразило свойства тел. Английская школа совершенно
привержена к чисто-механическому объяснению физических явлений».
В континентальной Европе «чувство абстракции может и отшаркивать,
но оно никогда не засыпает совершенно», как в Англии.
«Когда английский физик стремится сконструировать модель, подходя-
щую к группе физических законов, он не смущается каким-либо космологи-
ческим принципом и не стесняется какой-либо логической необходимостью.
Он не имеет целью вывести свою модель из философской системы, ни даже
поставить ее в согласие с такой системой. Он имеет только один объект: со-
здать видимый и осязаемый образ абстрактных законов, которых его ум не
может охватить без помощи этой модели... Английский физик не обращается
поэтому к какой-либо метафизике, чтоб она снабдила его элементами, кото-
рыми он мог бы очертить свои механизмы. Он не имеет целью знать, каковы
невидимые далее качества последних элементов материи».
Т. е. нет у англичанина презумпции Единого Целого, к которому надо бы
соотнести — привести (субстанция, Абсолют и т. д.), как у эллинов, герман-
цев, французов, — но достаточно факты-острова приводить к другим фак-
там, взаимно им друг в друга смотреться, и это и есть объяснение.
* Duhem Р. The Aim and Structure of Physical Theory. New Yokr, 1962, pp. 69—72 — in
Historical Studies... p. 108—109.
315
Даже Ньютон если и принял Абсолюты: пространства и времени — то они
у него чисто прагматически работают: как рабочие инструменты-координа-
ты для установления фактов.
И вот что еще: англичанину не нужно соответствия моделей между собой
(их координация в жажде гармонии, исходя из Единого). Дюгем отмечает, что
англичанин склонен принимать взаимно несогласные модели для разных фе-
номенов. Лорд Кельвин, по словам Стэнли Гольдберга, был вероятно, вели-
чайшим преступником (offender) в построении взаимно несовместимых моде-
лей. Множество таких примеров — в его балтиморских лекциях 1884 г. В этих
лекциях он высказал свое знаменитое признание: «я никогда не удовлетворя-
юсь, пока я не смогу сделать механическую модель вещи. Если я могу сде-
лать механическую модель, я понимаю вещь» (Jbid, р. 110).
Да, как просты крылья и тело самолета: божественно плавно обтекаемая
форма, без извилинок и крючочков, также божественно лапидарны и просты
ноги — крылья, фюзеляж женщины. Иль как у рыбы... Мужское тело — за-
землено, зацеплено, укоренено своим выступом — плугом — крючком — руч-
кой: создает трение и зацепление.
И вообще, изрезаны сетью: деревья, листья=растения, земное царство не-
движимости. Сеть жилок листьев — как паук. И дерево и скелет. И вся внут-
ренность животного—древесна: костяк позвоночника, древо легких, сеть
сосудов, связь внутренних органов: плоды, развешанные на ветвях: орех серд-
ца, яблоко почек, груша печени, лимон желчного пузыря, апельсин — мочевого,
дыня желудка, семечки яичников... Но наружа, кожа — плащаница: небесное
облако нас обволакивает, летучесть придает, скрывает детали, обобщает, уп-
рощает... И вот мы уже — просты, как сути, как идеи, ангелы.
Голубок вон на балкон прилетел — и спорхнул. Коготки-то у него сетью:
то, что предназначено как раз для соединения с землей и деревом.
Оливер Лодж конструировал модели, как и Максвелл. Его модель элект-
ричества — изощренная система передач: «Если мы думаем об электричестве
в нескольких молекулах изолирующей среды, связанных как множеством зуб-
чатых колес, входящих одно в другое и также в зубцы металла, легко изобра-
зить распространение вращения в бок, осуществленное током, — так же как
зубчатая рейка в своем движении будет вращать систему шестерен, сцеплен-
ных с нею и друг с другом» (Jbid. р. 106).
У Лорда Кельвина — модель материи как состоящей из вихревых колец в
идеальной жидкости. Эту идею полюбил Дж. Дж. Томсон, начавший разраба-
тывать модель атома-вихря. По наблюдению Стэнли Гольдберга, когда на
рубеже XIX—XX вв. механическая модель электромагнитных явлений пере-
стала удаваться, англичане стали обратно: строить электрические модели для
механических явлений и утверждать, что все механические явления в основе
своей — электрические.
Преобразования Лоренца пришлись по вкусу в Англии: там не упрекали,
что это теория ad hoc (как на континенте к ней): она как раз представляла
собою тип теории, с которым они совершенно сжились, — тип, который влек
316
за собой портняжничество (tailoring) модели, которая пришлась впору дан-
ным (to fit the data)» (p. 112).
Дж. Дж. Томсон оспаривал, что теории призваны объяснять что-либо в окон-
чательном смысле: «С точки зрения физика, теория материи есть скорее поли-
тика, нежели кредо; ее предмет — связать или скоординировать видимо раз-
личные явления, и превыше всего, — подсказать, стимулировать и направ-
лять эксперимент» (Jbid, р. 112).
Листая английские пейзажи (во фрейлигратовой антологии английской по-
эзии), обратил внимание на преобладание закрытой композиции: нет далей.
Например: картина «Ночь», или «Коттедж в Англии»... Тут — home, cosy —
уютно. В противовес дали. Что даль? Даль — океан, земли мало, свой home —
зато так любим и обжит.
Даль, ширь — в России выход, свобода, побег. А здесь — и при себе хоро-
шо. Волю и свободу устроили в дому у себя! В городе и в стране. Бежать-то
некуда. Нет тут, чтоб «от самой, от себя убегу».
Тут возвращаться хорошо: из плавания...
Порог тут встречный, а не уходный (как в России).* Тут привет в дому.
Возврат к сердцу, к другу.
Неприемлемость относительности и поиски Абсолюта
11.11.74. Так что же так психически трудно было принять британцам в
теории относительности? Эйнштейн как мировую константу принимает ско-
рость света. И вот уже загвоздка! Свет — где он в Британии? Там знают не
light, a twilight (любимая ипостась света — в песнях, в поэзии): это сумерки
иль рассвет, нет тьмы и света, буквально — «двусветие», т. е. свет — не еди-
ный, а расколотый, неверный, мерцающий.
Как на него опереть мировое бытие? Свет как твердь, Абсолют — в Сре-
диземноморье, где небо — лазурь; в России, где снег — бел и мир есть «белый
свет».
А здесь свет белый — функция сумерек, что и показал Ньютон в «Опти-
ке»: разложив белый свет на семицветие, а потом из него собрав его, единого.
Но заподозреть так: что белый свет есть не Единое, не устойчивая субстан-
ция, но — функция, стечение мерцаний, — это именно из Английского Пси-
хо-Космо-Логоса предположить так возможно было: там, где свет мерцает,
переливается в каплях тумана.
Т. е. — это та же ересь на Бога (который, по эллинскому евангелию от
Иоанна, есть Свет), что и в отколе англиканской церкви, а потом — в пури-
танстве, квакерстве, евангелизме и умножении сект — цветов — вариантов
образа Бога, устрояя спектр религий и Богов.
* Порог и канун — русские точки в пространстве и времени, на это я еще в работе о
Тютчеве в 1966 г. напал. — 12.IV.79.
317
Нет уж, аксиоматичнее им, британцам, воссесть не верхом на свет, водру-
зив все устроение мироздания на него, неверного, — но куда угодно подаль-
ше, на края бытия рассовать поле Абсолюта: то ли в виде ньютонова абсо-
лютного пространства и времени, то ли в виде эфира. Ведь только это они и
от теории эфира хотели иметь гарантию, что где-то, на краях бытия, незыб-
лемая система отсчета, — но существует. И конечно, при основном-то бытии
кораблем в океане, — нешто возможно душою принять тотальную зыбкость,
вековечную качку на волнах? Так и требуется душе представить, что вот —
остров, где мы; далее во все стороны — поле волновое — мировой океан; но
где-то далеко это волнение успокаивается и приходит к незыблемости — пусть
даже не субстанциальной, а лишь бы инвариантно выполнялись уравнения
Максвелла... Даже наиболее отвлеченно мысливший из английских физиков
начала XX в. Джозеф Лармор, который полагал эфир не субстанцией и что:
«все, что знаемо (или, возможно, должно быть знаемым) об эфире самом по
себе, может быть сформулировано, как схема дифференциальных уравнений,
выводящих свойства континуума в пространство, и которая не нуждалась
бы в дальнейшем объяснении посредством усложнения структур»...
Так вот этот самый Лармор полагал, что «бесконечно простирающийся
эфир постулирует абсолютное движение как факт (NB — опять «факт» — Г. Г.)
в единственно реальном смысле этого термина, а именно: движение относи-
тельно отдаленных покоящихся областей эфира: как только такое определе-
ние сделано, аргументы из относительности движения должны терять силу»
(Jbid, р. 105—106).
И Дж. Дж. Томсон в манчестерской лекции 1907 г. вот каким рассуждени-
ем вышел из замеченной им трудности с третьим законом Ньютона, который
вроде не выполняется внутри системы электрических тел А и В, находящихся
в быстром движении. Электромагнитные силы, которые эти тела источают
друг на друга, не равны и противоположны, если только оба тела не движут-
ся с одной скоростью в том же направлении. В результате, момент системы,
составленной из А и В, не остается постоянным. И можно заключить из этого,
что электрические тела не подвержены третьему закону, что означало бы
«отказ от надежды рассматривать электрические явления как возникающие
из свойств материи в движении». Но Томсон с облегчением замечает, что в
таком заключении нет необходимости. Разрешение вопроса лежало в гипоте-
зировании «невидимой системы», связанной с системой, содержащей А и В,
которая обладает массой и моментом; так что любой момент, обретенный
иль утраченный* системой, содержащей А и В, мог бы быть приписан этой
невидимой системе. И он отождествил эту невидимую систему с эфиром. Этот
ход мысли Томсона Стэнли Гольдберг истолковывает так, что его предполо-
жение эфира есть не что иное, как просто эмблема, под которою можно спас-
* Gained or lost — «обретенный иль утраченный» момент! Не напоминает ли «Потерян-
ный и возвращенный рай» Мильтона? Аналогичное устремление Психеи — к Богу = банку
сохранения, к компенсации затрат и утрат в трудовых, торгово-ургийных усилиях тру-
да — творения мира... Бог ведь тоже — Мастер и заинтересован в законах сохранения...
318
ти и распространить приложимость ньютонова третьего закона. Но эфир был
для Томсона чем-то большим: «Эфир — не фантастическое создание спеку-
лятивного философа, — писал он в 1909 г., — он существенен для нас, как
воздух, которым мы дышим». Это — «седалище электрических и магнитных
сил», и это — «банк, в который мы можем вложить энергию и извлекать ее,
когда нам будет удобно» (Jbid. р. 107).
Великая хартия вольностей и третий закон Ньютона
Вникнем. Тут многое...
Итак, нужны гарантии. Вся история Англии исполнена поисков гарантий:
начиная со средневековой Великой Хартии Вольностей, и далее искали гаран-
тию устойчивости: то в четком престолонаследовании (Шекспир), то, разо-
чаровавшись в короле, — в парламенте; но «говорильня» оказалась еще бо-
лее зыбкой и ненадежной, — и наконец, нашли способ опереть два феномена
друг на друга, короля и парламент — в действии-противодействии («Слав-
ная революция» 1688 г.), так что из двух шатких создается некоторая фено-
менальная устойчивость. Она, правда, не субстанциальна (и из этого исходит
третье начало: отделенность властей: законодательной, исполнительной и
судебной), но работает, прагматически удовлетворяет, достаточно надежна.
Тут, в разделении властей, — как раз та же тяга: прочь от субстанции, от
Единого (к чему льнут континентальные: Германия, Россия), — к самоопор-
ным индивидам — частицам-фактам; и общая их опора — не в согласовании
и гармонизации их в Едином, а в нейтрализации их эгоистических стремле-
ний — усилий: чтоб каждому действию могло противостоять равное и проти-
воположно направленное противодействие. Так что постулат незыблемости
третьего закона Ньютона — это из инстинкта самосохранения английского
принципа бытия.
Да и Ньютон: откуда взял свой закон? Он же не выводится опытно, а зада-
ется в начале «Математических начал» как некое волевое провозглашение,
аксиома, не терпящая возражений, — и далее лишь применяется.
Но почему-то никто из великих физиков до него и рядом до такого простого
не додумался—-ни Аристотель, ни Галилей, ни Декарт. Они говорили о зако-
нах сохранения (движения, усилия, энергии...) — но не в такой форме, как Нью-
тон. Ибо у него ведь тоже это «закон сохранения», но поданный через вражду,
войну, драматизм противоположных устремлений сил и судеб индивидов. Это —
шекспировский закон. Так что извлечен третий закон не из частных опытов, а
из недр британской Психеи, как ей самодостоверное знание, из совокупного
опыта их Психо-Космо-Логоса им откровенное знание об Инварианте.
И сколько было в истории Англии тотальных поползновений каждой час-
ти стать Целым, Единым! То король, то парламент, то церковь, протестан-
тизм-пуритане, то классы, — и всегда находилась, сгущалась противодейству-
ющая сила, умеряющая поползновения. То — йомены, то горожане... Когда
возникла государственная англиканская церковь и запоползновела на едино-
319
властие в духе, — тут же возникли протестанты, пуритане и секты разные и
свели на нет тенденции первой силы. И т. д. Потому так и хранят и ныне в
Англии все некогда действовавшие силы, не отменяют законом закон, а уме-
ют ставить рядом с прежним — новый.
Этот ход Психо-Логоса — невнятен на континенте, где если уж Фихте до-
думался до нового принципа, то лезет подложить его под Канта — и создать
Единую уж безукоризненную систему. А за ним то же Шелинг и Гегель. Внять,
снять — aufheben — отменить, сохранив. Но все же — отменить. А в Англии
умеют сохранять, не изменяя. Потому и в законодательстве то, над чем легко
потешаются континентальцы: нет единой Конституции, нет единого Кодекса
юридического — как несовременно! Им, казалось бы, проще простого на но-
вой — «высшей» (якобы!) основе снять и обобщить прежнее. И сочинить но-
вое законодательство, новую Конституцию (как Кодекс Наполеона — Фран-
ция); конечно, на бумаге просто, а письмена эти нанести на душу трудно. В
Англии ж умеют дорожить не написанностью, не формальной согласованнос-
тью, не «де юре», а «де факто», прагматической реализацией бытия, закона,
права. То же и в науке: работает модель — и ладно. И нечего в дебри приведе-
ний к единому, к субстанции, каждый раз пускаться. Надо будет: опыт све-
дет этот феномен с новым феноменом — и тогда новое частное уравнение
(закон — прецедент) будет принято и поставлено рядом с предыдущим, его
не отменяя. Так стали электромагнетизм и механические явления друг друга
объяснять на рубеже XIX—XX веков.
А на континенте: всякий частный новый опыт — зацепка для тотальной пе-
ределки картины мира, для проникновения в спинозову субстанцию, — как для
Эйнштейна послужил частный опыт Майкельсона-Морли, иль для Бора’ де
Бройля кванты Планка. А англичанам достаточно было преобразований Ло-
ренца, починки-заплаты ad hoc, для данного частного случая, поправки к за-
конодательству, чтоб опять выполняться могли уравнения Максвелла.
Вообще обнаруживается, что северная Германия—-мозг Европы, что ка-
сается до тотальных концепций Единого: ближе всего этот магнитный полюс
субстанции склоняется к Нидерландам: там Декарт, Спиноза; на той же ши-
роте— Кант, Фихте, Гегель, Эйнштейн тоже в Берлин перекочевал, Бор...
И как вся законодательная система состоит в Англии из набора законов
от XIII в до нынешних, так и наука — из набора опытов-законов и частных
поправок к ним.
Прецедент и закон
Прецедент как есть модель правопроизводства, так и научного мышле-
ния-суждения о данном случае-опыте.
В чем отличие прецедента от ясного общего закона? Как раз в том, что
прецедент есть частный случай и его рассмотрение — вникание в единичный
факт, но рассматриваемое далее как образец и некая норма — без, однако,
нормативного словесно юридического обобщения, чем явился бы закон. Итак,
320
закон — субстанциален, приводит случай-опыт к обобщению субстанции и
потом уже велит юристу всегда подводить единичное к всеобщему (иль из
него выуживать каждый раз субстанциальный закон).
Прецедент же — моделей, это случай-закон, но частный закон. И потому
случаю новому, опыту, легко подверстаться под однородный себе образец:
случай-прецедент. Не возникает здесь той круцификсной проблемы транс-
цензуса (от единичного ко всеобщему и наоборот), что в материковом зако-
нодательстве, науке и духе каждый раз распинает ум на несводимостях, от-
куда Кантовы — антиномии, Борова — дополнительность и т. д.
Для англичан же здесь более умеренные в своем мучительстве парадоксы,
которые суть более поверхностные приложения факта к факту... Ну что ж: их
несогласимость более выносима: ведь факт — не Бог, не субстанция и всеот-
ветственный закон, а индивид; а какой с него спрос?.. Когда-нибудь, как-ни-
будь и разрешится... Новые опыты, приложения фактов к фактам появятся,
новые прецеденты...
Прецедент в суде — аналог модели в науке: надо пристроить новый казус
к старому и для того усовершенствование в конструкции прежней модели
произвести (ну, вроде золотника Джемса Уатта, который ведь тоже не более,
чем поправка к прежней модели — прецеденту паровой машины...).
А лезть в космологию, в логику, в субстанцию, как отметил П. Дюгем, —
охоты у них нет.
Однако прецедент и модель — есть наше самоуправление с фактами на
острове нашего бытия, достаточное; но ведь в том-то и скромность островно-
корабельно-робинзонного бытия, что такой знает о себе, что он не всё, а ост-
ровок (и ум его тоже такой же), что так затруднительно бывает о себе смек-
нуть континентальцам, которые все лезут распространить принцип своего
бытия и логоса — на все бытие.
Англичане, даже и завоевывая иные народы и острова, умели считаться с
местными особенностями, принимали их как факты и данности и не силились
преобразовывать их на свой лад, тотально, а ограничивались удовлетворени-
ем своих интересов, не лезучи туземцам в душу и стиль, не навязывая свою
модель и прецедент как субстанцию и всеобщий закон.
Так что — в pendant к логике прецедента и модели — потому-то и взыс-
куем Абсолют, Бог: где-то, пусть далеко, но да есть! Да будет он! Как после-
дняя гарантия, как всевечный банк и депозитарий — для масс, энергий, сил
(как это возлагает Томсон на эфир). И пусть он даже и не связан с островом,
а где-то на границе бытия, пусть и не приложим к этому случаю — тут уж
мы сами разберемся, нам не плошать надо. Вот-вот формула, британцам под-
ходящая; «На Бога надейся, да сам не плошай». Именно: должен быть Бог как
банк надежды, и в надежде его бытие; однако на Бога не возлагается логичес-
кой ответственности за наши дела, явления, поступки, каждый шаг, — тут
уж мы сами должны разбираться и — можем, на нашем языке и уровне.
На континенте же обязательно тяга вплести, подвести Бога под систему
(иль Абсолютной системой Его отменить, отождествив их, — Гегель). Так
Декарт вовлекает Бога в свои логические делишки и казусы, делая Его от-
11 539
321
ветчиком за истинность своих очевидно-ясных представлений: «не может же
Бог быть обманщиком!»
Итак, вот мы докапываемся до основополагающего мирочувствования в
Английском Психо-Космо-Логосе: есть я (остров, индивид, моя жизнь, факт);
есть Абсолют (Бог, Абсолютное пространство и время Ньютона, эфир, Инва-
риант...); меж ними — мировой океан: ветер, волны, туман, течения, жизни,
опыты, странствия (за)блуждения. И нужно совершить каждому свой Путь
Паломника (Бэньян) — имея от Абсолюта лишь веру и надежду, что Он есть,
не более (никаких субстанциально-логических подсказок и помочей, как
быть, — что производят на материке): в остальном же управляться своим умом,
силой, опытом.
Нет прямой связи — переноса — гарантии — моста — трансцензуса меж
Абсолютом и я (фактом) ни в бытии, ни в логике.
Однако надежда и внутренняя ориентировка есть. И это — компас кораб-
ля, внутренний магнетизм. Недаром и исследовано это явление в Англии. И
недаром и Ньютону: нужно, провозглашает он наличие Абсолютного Ориен-
тира (Пространство и Время), однако далее не уточняет связь его с каждым
случаем (как он и Всемирное Тяготение не рассматривает: как происходит
это дальнодействие сквозь мир — океан), а провозглашает — и баста, а как? —
тут «гипотез не измышляю!» hypothesen non fingo! — отвращается. А это са-
мое интересное для континентальцев: как связаны Единое и единичное (Де-
карт, Кант и т. д.).
Но отсутствие прямой — рациональной связи меж я (фактом) и Единым,
Абсолютом, — и есть культивация иррациональной меж ними связи. Отсю-
да — мощь английского мистицизма, культура религиозных видений (П. Лэн-
гленд, П. Бэньян, Мильтон, близко и швед Сведенборг), глубина английского
романтизма, и распространенность всякого духовидчества и спиритизма (что
еще Энгельс отмечал: английское «естествознание — в мире духов»).
Это — зона океана, ветра, волн, тумана, где плаванье человека на кораб-
ле-острове происходит.
Мертвый — это особо живой
А что есть сей корабль и остров? Есть английская мифологическая сказка
про Рыжего Эттина, который среди трех загадок задает такую: «Мертвый
несет живого. Отгадай, что это? И юноша, не задумываясь, сказал: «корабль
в море, а на корабле люди»*.
И в английских народных балладах, и у поэтов романтизма — постоянно
сюжеты о путешествии на мертвеце, с мертвецом на коне, и чувство связи
мира живых с миром умерших. Вот в стихотворении Вордсворта «Нас семе-
ро» поэт спрашивает сельскую девочку: сколько их в семье? — и та расска-
* Английские народные сказки. М., ГИХЛ, 1957, с. 172.
322
зывает: двое живут в Конвее, двое — в плаванья (NB — непременный эле-
мент в английском наборе существования), а «двое из нас — в церковном дворе
лежат, моя сестра и мой брат». Поэт пытается втолковать ей, что они ж умер-
ли, их нет, но девочка так живо расписывает: да они ж — в 12 шагах от двери
их дома, такая живая зелень на их могилах, там она вяжет чулки, поет им
песни, а на закате садится с миской доедать суп, — как же так? Они здесь, с
нами!
Так что если корабль-остров — это тот мертвый, что носит на себе живо-
го, — то он не мертв совершенно, смерти нет, такой, абсолютной, это особо
живой...
Недаром корабль по-английски имеет род именно женский: ship — это she,
«она», есть своя мать-земля (как и у Гильберта в «О магните» — о Матери-
земле, ее свойствах). И в сказке о Рыжем Эттине сообщила отгадку юноше —
старая фея, женщина... Все это и приводит к реальности уподобления кораб-
ля — земле, острову Англии, так что и остров чувствуется кораблем в океане
(столь зыбким чувствуют свое внешнее данное существование — так что надо
своим усилием и энергией, деятельностью, трудом и trade укрепляться на па-
лубе бытия), и корабль — тоже островом. Их тождество — в «Робинзоне», «Гул-
ливере»: корабль приплывает к острову. Взаимообратимы эти понятия. И Ро-
бинзон осваивает остров с помощью останков запасов корабля — и устраива-
ет себе каюту и капитанский мостик — форт, и обращает остров в корабль.
Корабль — она, это лоно, матка (вспомним и гильбертовы матки в земле,
где рождаются руды). И всякие «Утопии» — на островах, и «Буря» Шекспи-
ра — остров и т. д...
Логическая напоследовательность — зато свобода и воображение
«Смерти не должно быть абсолютной» в мироощущении британца, — Ска-
залось мною походя.
Но это же — кореннейшее и всемоделирующее чувствование! Ну да: и в
«Гамлете» — неуверенность, что там? И высказывается жажда: кабы знать? —
и уравнение: умереть=уснуть.
Но нет и уверенности о небытии там. Так что когда Маркс заявляет, что
материализм — прирожденный сын Великобритании, — это верно: ибо мате-
риализм — от Матери(и), от любви к ней (к земле, острову), но не атеизм. И
как раз в Англии материализм бытового и научного мировоззрения не вел к
атеизму, как на континенте, где возможна и требуется и осуществима после-
довательность и логическая поступательность шаг за шагом: тут уж, раз ска-
зал А — будь добр сказать Б, обязан, и раз материалист — то уж и атеистом
непременно должен быть: так это и во Франции, и в Германии. А в Англии
этого обязательства сказать Б, сказав А, не принимают, ибо не исходят из
железно причинной — субстанциальной связи, лежащей меж А и Б в подспуде
(а лишь «привычка» их связует — Юм).
Так что материализм Ньютона и Дарвина вполне сочетался с глубокой и
искренней религиозностью.
11*
323
Потому тут почва для художественной (а не рациональной) логики, и тут —
величайшие поэты и фантасты Европы. И когда духи появляются у Шекспира
(в «Макбете», «Гамлете», «Сне в летнюю ночь» и т. д.) — потрясающи живость,
реальность, убедительность их бытия, которых не найдешь в театре континен-
та, как ни пыжились тут драматурги, «шекспиризуя», вводить духов. Все они —
натянутые аллегории. А Шекспир с ними — запросто, как часовые замка с
Призраком Отца Гамлета на ночной страже разговаривают*.
Правда нельзя сказать что это — христианская духовность божественная:
производили эти призраки Мать-земля, ведьмы, феи, эльфы, это — пузыри
земли**. В небе Бога-Отца сухо, духов нет. Их источник — низ: земля-вода,
Мать-земля-корабль-остров и океан. Но тут явная жизненность клубится, так
что грани жизни и смерти не резки, и жизнь есть сон («Буря» Шекспир), и
Гамлет не уверен, что там: неуверен, что есть новая жизнь вечная, но и в об-
ратном не уверен. Душа взыскует гарантий: кабы знать точно...
Но и если отложить можно вопрос куда подальше, им не заниматься, чтоб
не мешал, — уже хорошо и есть некоторое разрешение и облегчение.
Вон как Томсон: облегченно удовлетворяется тем, что нарушения третье-
го закона Ньютона в системе из А и В можно спихнуть на более отдален-
ную — эфир... Но континенталец бы тут же его уел: а там что? Если там по-
вторяется та же ситуация нарушения — так и будем спихивать дальше в дур-
ную бесконечность? И такое мы примем как познание?
Юм мог удовлетвориться разрешением — разрушением причинности, как
частного вопроса, не приводя к последним субстанциальным вопросам о том,
что есть Разум, наше познание, бытие, — как это затеял, углубляя Юма, Кант.
Непоследовательность — черта английской мысли. Но хорошо требовать
поступательности и вытекания одного из другого на материке, где иди-иди
куда глаза глядят и все твердо будет под ногами. А каково тут, где шаг,
два — и обчелся: вышел на океан, падай с корабля-острова за борт. Нет уж —
тут удовлетворимся, если удается уладить отношения у себя на палубе, не
заглядывая за борт, от высоты которого голова кружится. Так что прагма-
тизм вполне понятен из характера английского Психо-Космо-Логоса, так же
как логическая последовательность — вполне континентальная черта: пред-
полагает абсолютное протяжение-континент-континуум.
Но в этом логическом прагматизме есть и свобода, необвязанность логи-
кой, быть верным некоей субстанции***, системе-схеме и принципу (что ско-
вывало континентальцев: Аристотель схола...), но открытость бытию, его
опытам (Бэкон), импрессиям-впечатлениям (Локк-Юм).
* Но раз смерти нет полной, раз смерть есть сон, то и «жизнь есть сон» — тоже шекспи-
рова где-то формула. — 12.IV.79.
** Из Александра Блока стечение слов — 12.IV.79.
*** Для Бертрана Рассела философия Спинозы — самая нелепая. Ну да: здесь абсо-
лютный монизм и детерминизм, субстанциальность.
324
Английский дух и Логос могут предположить и допустить в мире и себе
много кой-чего такого, на что не отваживается мыслитель континенталец:
«некорректные» ходы, непозволительные может себе позволить.
Вон как Гамлет сказал своему ученому другу Горацио, который только
что вернулся с континента, где учился материковой философии:
Есть в мире масса кой-чего,
Что вашей философии не снилось.
Именно: философия — ваша, т. е. чужое дело. И узенький это тоже кораб-
лик и островок — ваша философия. А вне нее — океан бытия. С ним-то фами-
льярен Английский Психо-Космо-Логос, а материковый — побаивается.
Так что в мире воображения прагматический англичанин чувствует себя
гораздо интимнее и свойски, нежели немецкая Schone Seele, (прекрасная душа),
знаменитая своею идеальностью. Слабоваты они насчет придумок... А эти,
англо-саксы, каких только «безумных» идей — теорий не нагенерировали на
континент! Ньютон, Фарадей, Дарвин! Целый маточник тут идей, рассадник.
Свободен их Логос, необвязан.
Так что слова их гимна «Britons never will be slaves» (Британцы никогда
не будут рабами) относятся и к уму и логике ученых: не являются они раба-
ми какой-либо теории иль, особенно, логики, как немцы, которые барахта-
ются в путах логики Аристотеля или Канта, дав обет на верность последо-
вательности.
Кстати, и на родине логики — в Элладе ясно видно, что последователь-
ность — вещь материковая: Аристотель, живший в континентальной Фракии-
Македонии, разработал. Афины и Спарта — почва логической последователь-
ности Платона и Аристотеля.
Причем Платон более свободен: для Сократа логика есть инструмент ди-
алектической игры и потасовки: повалить-устыдить софиста-атлета.
А островитяне: элеаты, милетцы, ионийцы вполне довольствовались не-
системным умозрением (Фалес, Гераклит ит. д.).
Почему нет английского экзистенциализма?
Итак, безответственность ума пред Логикой — есть ему развязанные руки
на свободный поиск.
Но отсюда — и скромность ума: английский Логос не позволяет себе аб-
солютных утверждений о бытии и мышлении. И недаром в XX в. нет англий-
ского экзистенциализма, как есть немецкий, французский и русский (еще в
Тютчеве — «Два голоса» — его корни усматриваются, а в XX в. — Бердяев,
Шестов и др.).
Это интересно разобрать. Ведь экзистенциализм вроде подходил бы анг-
личанину: за основу берется существование индивида, факта — отказ от хи-
мер сущности, субстанции: экзистенция — не эссенция.
Все производно от существования человека, — т. е. ургийно-прагматичес-
кий подход и к сверхидеям, и к сверхценностям.
325
Однако, все эти тотализирующие ходы, в которых последовательно рас-
пространяется на все бытие и дух принцип частичного существования, —
есть именно ход континентальный духа, обязывающий, приводящий к Еди-
ному, его взыскующий: и свободу-то здесь, в экзистенциализме, сумели
сделать порабощающей, жутким грузом! На это последователыцики — ма-
стера...
А вот англосаксы сумели выскользнуть из-под ярма и у самих себя, у сво-
их «принципов».
Юмор — островен, а Сатира — резко континентальный смех
И тут — юмор. Да, английский юмор — лекарь. Юмор есть не до конца
серьезное к себе и ко всему (и к идее и теории своей) отношение. Юмор и
сатира тем и различны: сатира претендует быть последним словом — сужде-
нием о вещи; сатира — это резко континентальный смех, тяжелый, последо-
вательно односторонний. И родилась она недаром во внутренних областях
Италии («сатура»), не в островной Греции, где смех — более легкий, лету-
чий, хохот — гомерический...
(А жалящий ямб островитянина Архилоха?...)
Юмор останавливается в обличении другого на полпути и умеет с точки
другого на себя назад оборотиться и над собой, смеющимся и критикующим,
подтрунить.
Нет здесь, в Англии, замаха на последние вопросы (как Карамазовы у
Достоевского, «мысль разрешить» — Раскольников). Точнее: чутье-то на них
есть, их присутствие в бытии чуют, но умеют с ними рядом жить, а не избав-
ляться, скинуть их с себя путем их разрешения, как замахиваются богоиска-
тели иль атеисты на континенте.
Уж это точно: кто хочет разрешить что (Бога, мысль, истину, бытие) —
хочет от них освободиться, «порешить» их одним махом (как топором).
Англичанин и Богу выделяет правомочие и неприкасаемую область сосу-
ществования.
Вот: не существование («экзистенция»), а сосуществование (рядом мно-
гого и разного) — тутошний принцип.
И еще: humor — от humiditas — влага, влажен. От океана-тумана: умяг-
чающий принцип стихии воды. А сатира — жесткая огнеземля, резкая форма,
обличение-отлучение.
Эрос угадывания
11.11.74. Вот опять расковалось мое умозрение — и потекли ассоциации
по Англии: 15 страниц сегодня накатал, как в лучшие времена свои. Сегодня
я — маточник идей. Но ведь знаю-mo я про Англию мало, меньше Д. Шеста-
кова, Д. Урнова и любого специалиста. А вот интересно — угадывать.
326
У них — интерес познаний об Англии, у меня ж — азарт сотворения мифа
об Англии. И если б я поехал сейчас в ту же Англию, я бы знал точнее, боль-
ше, — но писать уже не захотел бы, ибо Эрос угадывания отпал бы.
Впервые я столкнулся с этим, когда осенью 1968 г., написав «Осень с Кан-
том», поехал в Кенигсберг за живыми впечатлениями о Германии — и что же?
Вернулся — и совершенно неинтересно мне стало писать про Канта, и засел
за Индию: ее Космос угадывать. Но тогда я не понял, в чем дело, — и удив-
лялся... А вот нынешней осенью, съездив в Армению, — уж точно это за со-
бой уловил: когда не был, не видел, — написал свой образ-догадку Армении,
а, побывав, ничего не написал.
И это, понял, закон умозрения: оно движимо Эросом угадывания, без зна-
ния, путем прямого проникновения. Такое двигало и Декартом, и Гегелем,
философом по призванию. Он знает мало, мизер, но — как пифия, угадывает
Истину, ее медиум, и в этом его любовь и талант.
То же и в науки входя: пока слышу звон, но не знаю точно ничего, активно
работает Эрос угадывания и со(во)ображения. Когда ж вот в математике боль-
ше знать стал, угадывать перестал и писать-постигать перестал.
Знание — враг узнавания
Знание (научение) — пассивно; узнавание, угадывание — творчество.
Пена, студень и вихрь
12.11.74. Дочитав до конца работу Стэнли Гольдберга «В защиту эфира:
британский ответ (отклик) на специальную теорию относительности Эйнш-
тейна, 1905—1911 гг.», испытал разочарование худосочностью объяснений.
В заключительном разделе «К пониманию британского отклика на относи-
тельность» он сводит все к структуре обучения физиков в британских учеб-
ных заведениях:
«Английский физик-теоретик, интересующийся электродинамикой, упраж-
нялся в эфирной механике — это было то, чему он должен был учиться и что
он знал лучше всего».
Ну, а почему такой акцент был в системе образования? Сам же автор на-
мекает: «Есть, без сомнения, много черт в английской культуре и обществе,
которые могли бы помочь объяснению единодушного почти отвержения в
Англии теории Эйнштейна, чему сопутствовало настаивание на сохранении
концепции эфира. Черту же, которую я хотел бы здесь осветить (bring out —
«вытащить», руками во тьме: нет идеи понимания как «освещения». Понять
можно — «вытащивши» или «охвативши» (grasp), — и все это без нужды в
свете — Г. Г.) и которую я сам чувствую как подсобную, — это структура
английского образования в физике» (Jbid, р. 121—122).
Нет: тут даже в рамках культуры и традиции общества нельзя замкнуть-
ся, пытаясь понять, но надо — прямо в Космос национальный выйти, чьей
327
функцией являются и сама культура и история. Тут есть коренная склонность
Психеи. Недаром столь упорно твердолобы были британцы в отстаивании
эластичного эфира, и многие физики, подобно Оливеру Лоджу, были неспо-
собны «себе представить действие на расстоянии иначе, чем в терминах «тяни-
толкай!» (in terms of pushes and pulls), (p. 121); а в обучении упражнялись в
дифференциальных уравнениях в частных производных на материале волн,
движущихся сквозь пену, студень и вихрь» (froths, jellies and vortices) (p. 124).
Эластичный эфир, волны, вихри, пена, студень — разве не образы это
мирового Океана?
А «тяни» и «толкай» -— разве не палубные это- усилия людей-матросов на
острове-корабле, которые и знание-то обретают через действие bring out —
буквально: «вынести наружу» (из трюма, из шахты-колодца-недр Земли-ко-
рабля)?
Ну да: взаимно дополнительны эти два «круга» образов: эфир как гаран-
тия дальнодействия и соблюдения ньютоновых законов (сфера Океана) — и
доступность уму лишь технического близкодействия чрез шестерни, переда-
чи, зацепления, тянутия и толкания (сфера острова-корабля). В последней гос-
подствуют динамика, усилия, ударные повелительные действия (а не просто
движения).
Тяни-толкай! Качай-катай!
Вчера вот, слушая у сына английские современные пластинки, задумался
над названием танцев и ансамблей: «rock and roll» — это же «качай и катай»
(=push and pull — «тяни и толкай»). Тут не просто образы движения: качание,
качение, колебательное или продольное (как эти скульптурные образы дви-
жений исследовал итальянец Галилей), — но именно приказ, воля, усилие, на-
звание действия из «я»: что делать? — «Качай и катай!» Императив! Близок к
этому и танец «шейк» — от shake — «трясти(сь)», «потрясать» (соответствует
этому и национальный гений потрясания копьем — Шекспир — Shakespeare).
Это, как и quake — тоже «трястись, дрожать», откуда религиозная секта: «ква-
керы»-«трясуны», — состояния матросов на палубе: во время качки иль про-
мозглого ветра. Тогда не пройдешь по палубе широкими шагами, (по инерции
толчка выкинет за борт), а идти надо семенящим шагом, лисьей рысью —
«фокстрот» (fox-trott). Заглянул еще проверить насчет «чарльстона» (ибо слы-
шал здесь stone — «камень»), но оказался он американским танцем. Однако,
звучит здесь «Чарли» — роднейшее в англо-саксонском мире имя (короли здесь
Карлы, Чарли) — и оно, как оказалось, есть кличка, что дается лисице. Вспом-
нились опять же фокстрот — «лисий шаг» и читанная вчера дочери сказка
«Джонни-пончик» — колобок-солнышко, что попался-таки именно лисице; да
и цвет ее — рыжий, как и у Рыжего Эттина; вообще «рыжий» — цвет англо-
саксонский (тогда как «белокурая бестия» — северо-германский цвет, а чер-
ный — цвет романский), рыжебороды английские морские волки, шкиперы,
Фальстаф и Седрик Саксонец (в «Айвенго» Вальтер Скотта).
328
Рыж, ржав англосакс
Да и в портретах поражает обилие рыжезны, ржавчины. Да — это цвет ов-
лажненного железа, что и есть состав англичанина: он есть железо (магнит) из
недр острова-корабля-Земли, стоящий на промозглом ветру мирового Океана,
откуда — туман, влаговоздух.
О, через рыжий цвет добрались до важного набора параметров: вышли к со-
ставу английского космоса и этноса (антропоса) на языке стихий. Значит, это
отсыревшее железо. Железо есть «соль Земли», самая ее мощь, вытяжка-вырезка
мощи и силы ее нутра (как бифштекс, что делается из вырезки мяса, — тоже
сыро-кровян и ржав, есть железо в питании), тогда как пресловутая «соль Зем-
ли» — поверхностна, есть почва наружи (sol «почва», sole — «каблук», по-фран-
цузски) в сопряжении с «солнцем», которое однокоренно с «солью» на многих
языках. Итак, железо — есть союз человека с недром матери Земли, матки.
Железо — не соль Земли, а точнее — окисел Земли.
Железо — как терпимость стихий
Кислота — сыра (тогда как соль — солнечна, суха, огненна). Англичанин
есть именно ржавеющая сталь и не стыдящаяся этой своей податливости на
тлен и Океан, — тогда как в сухом средиземноморском космосе и южнее, в
тропиках, в Исламе — домогались именно нержавеющей стали дамасской —
вечной жизни взыскуя незыблемой, как мумии в Египте.
Англичанин приемлет подверженность свою изменчивости (Дарвин) и пре-
тендует по смерти сохраниться не железом (мумией), но — тенью, влажным
духом — эльфом, призраком (нет: не нужен ему «зрак» — световое определе-
ние и измерение).
И магнит — рыж и ржав, бур. Недаром «руда» — от индоевропейского
корня rud-rot — рыжий, розовый, красный.
Но железо на языке стихий не есть просто «земля» — как простая стихия.
Недаром и Гильберт оспаривает мнение, что Земля — простая субстанция.
И железо есть — смешанная (как и человек). По Гильберту (и отчасти Ари-
стотелю), оно образуется из испарений, идущих из вещества недр Земли, а
испарения — это уже влаговоздух вещества, вызванный жаром-огнем; зна-
чит, в этом субстрате железа — синтез всех стихий, их квинтэссенция. Потом
эти испарения, проходя по фаллопиевым трубам-жилам Земли, собираются в
матках (где горы и проч.) и там охлаждаются и твердеют.
Значит, и холод открытого космоса руку приложил к образованию желе-
за. И все оно — вторичная твердь, но уже эссенциальная и сложная (изо всех
стихий вытяжка, собор и соучастие).
Итак, тут уже исходно бытие второго уровня (а не первичное): течет оно.
И что ж? Такова Англия и есть. И население здесь образовалось из наслоений-
приплытий и перемешиваний германцев с кельтами, а потом еще и норманны,
да плюс галло-франкский элемент...
329
Потом — нехватка своей природы — первой субстанции для жизни, и от-
сюда сразу — ургия, труд — вертикальное преобразование естественного
вещества; а во-вторых, — trade, торговля — горизонтальное обращение ве-
щества: «сырья» и фабриката — «факта». Ржавое железо и фабрикат-сырье.
Как фабрикат — убитое, мертвое, а как сырье — сохраняющее живородную,
гонийную способность и связь с естественностью и культ и пиетет к ней («ан-
глийский парк», например...)
Итак, Англия, выходит, есть надстройка над Европой, второй уровень и
опыт ее бытия, утопия Европы, второй ей шанс образоваться — по более ра-
зумному, духовному, продуманному, человеческому способу, а не как мате-
рик, природа, тяга земная велит и не дает, тащит и не пущает. И действитель-
но, на островах Великобритании наиболее опытов проделано промышления
(индустриальных) и социально-исторических, издавна уже. Естество раньше
всего здесь было подорвано (естественное плодородие Земли угасало, уголь
выкопан, овцы разведены за счет людей-земледельцев) — и зато раньше, чем
в других космосах, было оно оценено высоко и пощажено.
Вот и с разведением овец характерно. Это ж не естественное пастушество
кочевых народов Средней Азии, тропиков, Ислама. Это уже после оседлости
и земледелия, вторичное пастушество, требуемое промышленностью города
(вместо огорода земледелия). Вот и пример Англии как второго опыта — шан-
са, надстроенного над Евразией. (Англия — консервы Евразии, назвал я ее в
работе 1968 г. об Индии): все здесь сохраняется, все опыты, как в запаснике...
Но вернемся к нашим стихиям (от баранов-овец). Значит: железо как эс-
сенция (квинтэссенция) четырех стихий — на основе тверди, земли. Это вла-
га (жидкий раскаленный поток), превращающийся в твердый чрез холод, —
вот какая здесь земля: уже изначально опытная, прошедшая сквозь огонь-
воду и медные трубы. И таков материал, из которого исходно сшит-скроен
англичанин: это не простая субстанция, не tabula rasa, но опытная эссенция:
изначально умелая тут материя, умная, значит. Потому и материализм тут
еще развился: материя-то тут не дура, как на континенте-материке: велика
разлеглась Федора, так что ей извне ум в Духе-Боге придать надо, но умелая,
опытная на погибель (experiment — от experiri — «погублять», пропадать):
умершая и воскресшая! И вещество тут — такое железо.
Железо — пасха вещества
Что же добавляет к этому субстрату ржавчина? Это — окисел (=горение),
т. е. опять союз с огнем, и отсюда — цвет красный. Но огонь этот — не су-
хой-светлый, а темный процесс, совершающийся чрез соприкасание железа с
холодной влагой (источник чего — мировой Океан), т. е. со стихией водо-
воздуха, прилетающей чрез Wind (ветер), который есть вездесущее божество
английской поэзии и песни, и есть дыхание Океана.
Итак, выводим: в ржавом железе — дважды все стихии, в удвоении иль
квадрате: было землей недр и стало твердью. После испарения: было вла-
330
гой — когда расплавленное текло в жилы иль сгущалось после испарения, —
и соединилось снаружи с влагой же; было воздухом (испарением) и соедини-
лось с ветром наружи; было огнем выпарено — и снаружи окислением-горе-
нием обработано.
Однако, бросается в глаза здесь отсутствие света: огонь в ипостаси невид-
ного жара недр и еще более не видного процесса горения как окисления, где не
огонь, а вода и воздух на виду действуют. Итак, убран свет — в мистерию.
Вода же более всего выступает — трижды: в разных ипостасях своих.
Нет и воздуха как сухого духа, огнедуха, Святого Духа.
Но все в превращениях, а не в чистом виде: и вода тоже — в -ургийных
превращениях претворения, сотворения мира. Так что врождено англичанам
приятие принципа Творения мира и Бога — в испостаси Творца (а не Отца).
Отец — это в гонийных космосах материковых, где он — требуемый pendant
к Матери(и) великой.
А тут матерь(я) не велика: островок всего корабль. А состязаться должна
с Мировым Океаном...
Потому и не может быть она рыхла и аморфна, как русская мать-сыра
земля; но земля должна стать железом: землей в энной степени. Такова и есть
плоть острова Британии и антропоса британца.
Ну да: земля здесь — железо. И в загадке рыжего Эттина: «мертвый несет
живого» — корабль несет человека, как земля. А корабль — железо.
Итак, у англичанина два интереса: в недра, в глубь, в колодец и шахту-
матку, где рожден-зачат; и в ширь: к другим островам-существам-людям (пла-
вания). И в сказках, и в «Алисе в стране чудес» — провал (в кроличью нору)
в мир недр, подземелья.
И там — никакие не сокровища, как в арабских пещерах (солнце там зо-
лото), — а обычная жизнь, как и наверху; немножко странная, но в общем
такая же будничная и приемлемая.
И у Гильберта уравнение: колодец = башня, ибо башня есть вещество вы-
рытого колодца.
И Стэнли Гольдберг, характеризуя британский отклик на относительность,
не обошелся без норы Алисы: «Для современного ученого чтение книги Лод-
жа подобно падению на дно кроличьей норы у Льюиса Кэррола» (Jbid. р. 104).
У Гильберта: «Земля, вырытая из глубокого колодца, где, по-видимому,
нельзя подозревать, что здесь воспринято семя, если поместить ее на высо-
чайшую башню, производит на свет под действием солнца и неба земную
траву и нежданные растения...» (Гильберт... стр. 48).
Национальные танцы и игры
Но вернемся к рассуждению о танцах. Романский танец — tango — каса-
юсь — как раз откожную идею поверхности и чувственного касания в хоро-
воде социального рондо навевает. Английские же танцы — индивидуальные
качения, трясения без спарения и хоровода-социума. Это — вольные импро-
визации туловища индивида самого по себе, Робинзона.
331
И еще обратил я внимание на название ансамбля: Rolling stones — «катя-
щиеся камни». Камень, который — символ устойчивости, вертикальной тяги
земли иль свободного падения по вертикали (все это так — в статуарно-ко-
лонном итальянском космосе атома-камня и пустоты), здесь — катящиеся:
неустойчива тут земля, вертикаль. Камень тоже — в рокэндролле шейкует-
квакует-сотрясается, сдвигается динамически.
И вот еще различие найдено меж ипостасями стихии земли: в Италии —
это камень, в Англии — железо. Продумать следствия из этого.
Камень — естественно сложившийся, материковая тварь. Железо — добы-
тое, ургийное вещество. Камень — сух, не ржавеет, несоединим с водой —
женщиной — гонией.
Железо, труд, — ургия: только в паре с гонией имеет смысл и ориентиро-
вано на воду — женщину: краснеет от любви влечения — истечения флюи-
дов — ржавеет.
Английская игра — крокет. Игра векторная: направление удара = силы век-
тора: в ворота, сквозь дужки. И тоже рокэндролл: качай-катай шар. Как и
другие игры с мячом: футбол, волейбол, баскетбол.
Русские игры — не векторны, вольно в пространстве: горелки, лапта, ку-
лачки, стенка на стенку.
А тут бокс (box — коробка), ринг (ring кольцо) — все это островность,
ограниченность пространства.
В русских играх (лапта): мячом человека «осалить». В английских: чело-
век по мячу бьет (ногой), рукой. Мяч-луч надо выкинуть — за борт: шар прочь!
(как и солнце?). Гоняют, унижают тут эллинский Сферос!
Как в крокете шар должно послать в wicket — калитку, воротца, и при
них стоит wicket-keeper — игрок, охраняющий воротца, так и в английском
евангелии от Джона Бэньяна Евангелист указывает Пилигриму через поле-
болото далеко такие же воротца wicket-gate или, если кто не видит их, — ого-
нек. Т. е. направление важно, векторно бытие: и для путника, как для моряка,
вектор-компас нужен.
В пословицах из частей тела нога наиболее акцентирована недаром: ею
вертикаль и устойчивость на палубе-острове осуществляется.
Нога — основная мера в Англии — foot (фут). То measure another man’s
by one’s own last. = Мерить чужую ногу на собственную колодку (500 анг-
лийских пословиц и поговорок. М. 1945. №438). Русский аналог: «Мерить на
собственный аршин». Локоть, аршин, сажень... А в Англии, помимо «фута», и
«дюйм» (inch) = 1/12 части ступни.
И мерой времени ноги выступают: Не goes long barefoot that waits for dead
men’s shoes = . Кто ждет обуви от покойника, тот долго ходит босиком. Ср.:
«Жди толку, положа зубы на полку». (177).
Или: Better the foot slip than the tongue. = Лучше отступиться, чем огово-
риться. Ср.: «Слово не воробей, выпустишь — не поймаешь» (97).
В обеих тут русских аналогах английских пословиц место действия при-
поднято от земли к воздуху («зубы», «воробей»...). Over shoes, over
332
boots = (Раз) выше ботинок (то и) выше сапог. (Вон какая дифференцировка и
в обувях! — Г. Г.). Ср.: «Взялся за гуж, не говори, что не дюж» (303).
За гуж берутся руками: опять зона русского действия на уровне груди...
Лапти, валенки, сапог — меньше в них пословичной семантики, нежели в
английском всеобщем shoe(s).
Писание—мое молчание
12.11.74. Как надо уметь гасить поползновения и воздерживаться! Вот с
утра погасил в себе позыв рассказывать жене, что вчера зам. директора Ин-
ститута спрашивал меня о делах и когда я им выдам продукцию, чтоб они
могли меня сделать старшим сотрудником и повысить деньги; о том, что Су-
коникам, похоже, разрешат уехать (за границу), — эти темы бы разбередили
житейский зуд и далеко увели б от тихого сосредоточения, надобного для
умозрения.
Да, «язык мой — празднословный и лукавый!». И как хорошо мне, блажен-
но в Институте, — от того, что я за два года там молчу, не лезу вякать — и
сохраняю инкогнито, не раскрываюсь: ни меня не знают, ни я никого не знаю.
Инкогнито на зарплате!
Даже жалею, что когда-то заикнулся о производстве меня в старшие со-
трудники: порасколоться придется, раскрыться, обвязаться...* Нет, уж лучше
подальше так: тихо, непритязательно.
Кротость и есть непритязательность, всем довольство, малым.
Вот сейчас: блаженствую в прозревании Англии насквозь: на вертел умоз-
рения ее протыкать, насаживать на луч.
А ведь чуть бы соблазнился — давать «продукцию на выход», — сразу бы
умолк чистый духовный Эрос угадывания.
А то вертятся ответы... Микулинскому:
— Я работаю, — говорю.
— Да я не сомневаюсь, что Вам и не давай работать, Вы все равно будете.
— Это верно.
И вертелось уж: да у меня тома! Дайте мне секретаря и машинистку — на
считывание и перепечатывание — и будете иметь. Ведь я ж один работаю за
целый Институт: над такой-то темой масса народу бы должна трудиться...
И тому подобный зуд и бред тщеславного празднословия.
Однако, хорошо: воздержался там, с ним, воздержался и рассеять утрен-
нюю благодать в разговоре с женой на эту тему.
Но что ж не воздержался я перед бумагой и допустил себя излить эти
помои сюда? Что ж отнял и время и место — от чистых умозрений сиим
шлаком житейско-психейным? Так ведь учат в душевном религиозном худо-
жестве и в буддизме: отгонять помышления, шаткость вихляющейся мысли
обузды вать. А ты!...
Однако высветленно стало у меня после этого исповедания-выброса на
душе. Описав, изгнал, удалил из себя: чист и пуст. И это уже перестало быть
мною. А пока свербило — еще жило.
* Ничего, это мне не грозило, оказывается. До сих пор я вечный «младший». — 13.IV.79.
333
И это разница: в разговоре или в писании об этом. Когда в разговоре, я
живу этим и умножаю — развиваю жизненность предмета разговора: оду-
шевление и заитересованность этим разрастаются — и я все более обвязы-
ваюсь: еще и тем, что ввел еще одного человека в созаклятие на этот инте-
рес и повод. Осмелился ведь отнять его дух, тишину души на это (и не только
свою) — значит, большую ответственность на себя принял — и тем еще бо-
лее жизненности влил в предмет зуда: зудеть еще больше будет и свербеть.
Когда же я описываю это, я перестаю жить этим, умерщвляю это: извлекши
в предмет = отчудивши, как не свое, как не я.
Потому исповедь непременна в Богожизнии: как средство обретения —
возвращения первоначальной чистоты Божия облика в нас: высказал — и
изгнал бесов, все наслоения.
Язык — лопата. Вот еще для чего он нам: чтоб выгребать. Если сумел
назвать зло — оно уже отмечено, горит сигнальная на нем лампочка, и ему
уже не спрятаться в хлеве души твоей, где-нибудь в уголку иль в закроме
кромешном.
И для того — утонченность самоанализа и слова культуры: чтоб не гру-
бую, но филигранную очистку души произвести: и в щелочки буравчиком сло-
вечка залезть и там бесеночка свившегося изыскать — за ушко его да и на
солнышко.
Вот и выдал себя: ласкательным суффиксом применительно к бесу. Изощ-
ренная внимательность ко злу и к греху (в себе, иль во вне) — есть возлюб-
ленная медитация над злом и грехом, в которой не заметишь, как адептом их
и бхактом станешь.
Так что божественнее и блаженнее не филигранная исповедь, но просто
немое сокрушение о грехах своих, когда, не мудря бьешь себя в грудь, не зная
слов выразить и не стараясь... Господь сам поймет и все знает — и ниспош-
лет такой поток милосердия, что вычистит авгиевы конюшни души твоей, как
Геракл — шлангом реки, рукавом ее утерши. Нуда: ведь лучше всего очища-
ет вода, а не дискретные орудия = формы огнеземли (лопатки, штопоры слов
языка).
Язык — рублен, дискретность, не континиум, всего не цапнет, не нанижет:
крошки или комья останутся — тут дурная бесконечность...
А покаянное душе-умо-настроение — есть душа как набухшая губка, как
всосанные нахлынувшие воды из Океана Божия милости сразу все без ос-
татка смывают и уносят.
Так что вот откуда исихазм, молчальничество! Предоставить очищать себя
не словам, языку, — но солнечным потокам любви к Богу и Божией любви к
нам. А когда сам на себя берешь дело очищения — чрез словесность — так
в лапы диаволу и попадешься, как я вон чуть выше чуть не попал...
Так что вообще — убрать слова, не шуметь, не мешать входить в тебя, как в
чистый храм, Святому Духу.
Потому: чем косноязычнее — тем богоблагословеннее. И на всю жизнь
хватало им словесности молитвы Иисусовой: «Господи Иисусе Христе, Сыне
Божий, помилуй мя (грешного)». Даже упоминание о грешности себя — уже
увод от чисто положительного переживания, которое при этом должно быть, и
есть культивирование и подкрепление греха питанием пямятования о нем. А
памятовать надо только о Боге.
Очень сейчас блаженно у меня на душе и уме после этих уразумений.
Словно по мере углубления мысли и прихождения ее к Богу, к умному дела-
334
нию я сам набухал благодатью. А ведь с поверхностного начал, и повод сует-
но житейским был (уж усилие приходится сделать, чтобы вспомнить о чем
речь-то была). Так что не ведаешь, куда тебя вынесет на путях Господних.
Главное — на них вставать, без оглядки, и отдаваться. А повод любой может
быть и в конце концов не важен становится. С любой песчинки, былинки,
мыслишки, ощущения — можно в Центр Бога вознестись (ибо мир — Божий,
Богопронизан).
Воспользуюсь-ка я этим высоким настроением, чтоб ответить на письмо
«от друга П. М.» — Павла Михайловича Шутова из молоканского села в Ар-
мении.
Переписка с молоканином
13.IV.79. Осенью 1973 г. я месяц с рюкзаком странствовал по Армении,
и там занесло меня в село Лермонтове, которое населено молоканами. Это —
русский вариант секты евангелистов: были высланы православной церковью
из России — и вот в горах Армении свили себе гнездо. Там меня впустили
на воскресную их братскую встречу, и ночевал я в доме плотника П. М. Шу-
това и беседовал с ним. И вот пришло письмо от него:
«Привет вам Георгий Дмитриевич и также всей вашей семьи и друзьям
Желаем вам наилутшего в вашей жизни. Письмо вашу получили и за которое
очен благодарю за ваше внимание. Конечно это все не моё а что всех нас и
для каждого живущего в этом мире тоесть на этой земле.
Ведь как это всё очен интересное создание человека и такое богаство
отвергает всё это, все что мы видим своими плотскими глазами вокруг себя,
всю земную природу и галактику выше нас, это все для нас.
Как устраивает хороший отец для своей семьи дом и все что в нем, всю
имению для своих дитей так и нам устройна все это, для нас тоесть дитей
Божих.
Нетолько для них, но для всего человечества, потому что мы Его творение
и это Он создал для человека.
Но много Его низнают и говорят что Бога нет они с одной стороны пра-
вильно говорят о сибе, что Бога нет в них потому что Бог есть Дух. И написано
Кто Духа Божего не имеет тот и Не Его. И они свидетельствуют о сибе что в
них нету Духа Божео. А кто имеет этого он никогда нискажет что Бога нет. Но
это говорю об настоящех, а не притворных. Ведь мы знаем что инергия дви-
жет всякой механизьм которое устроено для движение от энергии, особено
электро моторы, от электро-энергии, Они ведь неисчезающ а только человек
приспособол её пропускать чрезь миханизьм, и она проходя чрезь к примеру
электро-мотор застовляет его движется в любое направление, заходя в этот
миханизьм и опять возвращается на свою месту. Так и душа есть энергия
которая не исчезает, она заходит в наш механизьм еще в пятом месяце наше-
го зачатия во чреве матери когда ребенок наичнает бится, тогда это инергия
входит в него Это вопрос для чего это все? И когда уходит из него — Когда
он умирает несмотря в каком возросте и от чего и куда? Но в одном в каком
направление она движется? Как мы знаем одно правила, все преспособлено
движение в правою сторону и правой стороной. Так и человеченская инергия
должна движется на правою сторону. Потому й сказано, отделит одних от
других и поставить одних по правою сторону, а других полевою сторону, и
335
которое по правою скажеть войдите благословенные в дом Отца Моего. А
другим скажеть которые по левою сторону отойдите от Мине все делатели
неправды.
Но одно будем знать что только Иисус Христос переключает всю нашу
инергию на правою сторону, но только если Его будим просить от чистого
сердце. А то ведь род человеческий подключен духом злобы чтобы действо-
вать на левою сторону и получают свое как выше сказано, Вот и потому
большинство людей живущих а земле незнают Бога потому что не имеют в
самих себе действие Божие. А мы знаем что действие Божие такое, как напи-
сано поел.Галатом 5 глава 22 ст. плод же Духа; любовь, радость, мир, долго-
тирпение, благость, милосердие, вера, кротость, воздержания. А плоды которые
подключены дьяволом это дела плоти, они суть прелюбодияния, луд, ничистота,
непотребство, идолослужение волшебство, вражда, соры, зависть, гнев, распри,
разногласия, (соблазн) ереси, ненависть, убийство и тому подобное!
Предворяю вас, как и прежде предворял, что поступающи так царство Бо-
жие не наследуют. Это написано 5 глава Галатам 19 стих и потому весь мир
подключен к действию плоти. Будим просить Иисуса Христа чтобы Он под-
ключил нас к действию Справедливости и Истины и будим детми Божими.
Досвидания. Прости за неграмотность Сам знаеш выражение в сердце
уминя настоящее а в письме знаки неумею ставить. Но думаю сердце боль-
ше подскажеть чем знаки Ваш друг П. М.»
Москва 13.11.74
Дорогой Павел Михайович!
Письмо Ваше пришло как большое подкрепление и питание в моей духов-
ной жизни. Я его ношу у сердца, перечитываю, вспоминаю уж наизусть, даю
друзьям своим читать - и на всех действует благодатно, восхищает к вере
более живой и стойкой, к любви к Богу, к Иисусу Христу.
Как это Вас подвигло написать такое письмо? Ведь никто почти в наше
время таких писем и не пишет. Пишут о делах житейских, о новостях, чего-то
хотят, просят от того, кому пишут, — а Вы не просите, а даете, подаете — да
столь много и такого важного для души и жизни, что ничем и измерить и
оценить нельзя! Вот это действительно помощь брата и друга!
Особенно сильно в душе мне врезалось первое пожелание Ваше «не быть
недостойным помощи свыше» — пуще всего бояться стать недостойным по-
мощи свыше. И это повторяю себе каждый день, рядом с молитвою, помню —
и это ограждает меня, остерегает, как стена и броня, от дурных помышлений,
раздражений и слов.
Вот ведь: люди желают на Новый год всяких «успехов», «богатства», «здо-
ровья», «счастья». А какое счастье может быть выше и совершеннее, чем «быть
достойным заступничества Иисуса Христа»?*. Все это затмевает (точнее «зас-
ветляет»), все оттеняет, «все остальное приложится». И Вы мне именно этой
самой главной радости и условия счастья пожелали. Желаю и Вам и всей
семье Вашей того же.
* И какое несчастье страшнее, чем оказаться недостойным такого заступничества?
Ведь это значит — быть совершенно выброшенным из бытия на помойку ада и геенны, —
ибо даже грешникам большим и разбойникам не отказывает Христос в помощи, в надежде
на заступничество, было б только в тебе покаяние, уразумение себя.
336
Еще я очень опять пережил, что во Адаме погибаем, а во Христе воскресаем.
Действительно: рождены мы адамовым путем, плотским, и все наши житейские
труды и заботы — плоть питать (а кто — и услаждать излишним старается), и
на это и время, и мысли уходят, и старания души — и забываем постепенно о
главном: о Божьем образе, который нам дан, в нас вложен, — заливаем его, и
тонет и вязнет он в нас, как в болоте. Да: человек плотский — как болото, что
засасывает и топит ангельский Божий образ в нас.
И потому надо очнуться, обратиться ввысь, к небу, протянутьтуда руки, жилы,
нервы, нити ткани вещества своего, лучи желаний, мыслей — в любви к свет-
лейшему, белейшему — к Иисусу Христу, и Он, возлюбя, поможет восстать нам
и удержаться над болотом и не вязнуть больше, но воспарить и вознестись*.
В остальном живу я хорошо. Довольствуюсь малым, стараюсь не забывать
о душе, о Боге, в ежеминутном кружении жизни. Помогаю домашним, стараюсь
не обижать, с кем сталкиваюсь в жизни (но иногда ненароком и обидишь
человека). Дома, в семье здоровы — так что всё хорошо. Желаю и Вам всего
хорошего. И всем жителям Вашего села, о котором у меня самые радостные
воспоминания. И хотелось бы встречи. Но мы ведь с Вами все время встре-
чаемся в духе, в памяти — да и не расстаемся, я не забываю о Вас. Молюсь
за Вас, радуюсь, что сподобил Господь узнать Вас.
Ваш друг Г. Д.
Вот, исполнил. Вылилось письмо от души — не без подачи Святого Духа
Любви это сделалось.
Теперь возьму-ка я читать Джона Буньяна «Путь паломника». Стоит у меня
по-английски. А там, в русском молоканском селе в горах Армении, этот же
Павел Михайлович Шутов спрашивал, нельзя ли достать почитать Джона Бунь-
яна? Я удивился: есть ли русский перевод? Он сказал — есть.
А я могу читать по-английски, а не читаю. Так что — опять же по научению
(не скажу «наущению», что язык мой лукавый тянет сказать, удревнивши слово,
но и — к диаволу привязать, ибо от него «наущения» вползают, исходят на
нас) Павла Михайловича — в эту, благую сторону выправляю свои штудии в
английском Психо-Космо-Логосе.
Так что хорошо, что не ответил на его письмо сразу по получении — было
б формально, — а ждал, пока посев письма его созреет в душе, и придет
момент, и выведет-вынесет нас Господь на связь в Святом Духе.
Логос младенца
Ларе я пою, переодевая, успокаивая, — и вся музыка удачно ложится на
слоги ее имени:
Ла-ра-ра-ра-ра-ра-ра-ра-ра, ла-ра-ра-ра!
(это вальс из «Фантастической симфонии» напевал).
Когда я пою, она замирает, слушает серьезнейше, именно — внимает, в
себя музыку вбирает как некое материальное бытие, кусок этого нашего мира
взрослой человеческой жизни, в которую входит: кусок объемный, требующий
* Слышу сейчас, как образ этот во мне не без памяти о «Пути паломника» через болото
тоже—тогда возник. 13.IV.79.
337
времени и места, как кушанье, какание, гулянье, одеванье; как яблоко, как хлеб,
как игрушка — этот звук, пение. И она ликуя кричит: «Ба-ба! Па-па».
Это значит: «Ба-ба! Смотри-слушай, что это па-па делает:, это папа меня
одевает, это папа поет». Т. е. не важны, не имеют собственного существова-
ния и смысла: шнурок, лопатка, грузовичок, ранка, мытье головки.
Все вещи, предметы, деяния в мире распределены по лично=любовным
сферам — мирам — уровням: Ма-ма! Па-па! Ба-ба! — и не нужны им свои
отдельные имена-слова=симптомы отверженного (от Целого), частичного бы-
тия, проклятого.
Проклятие — и есть «клятие», наименование, как самозамыкание в само-
вооружении: именем и словом — как доспехи от мира, (да и от Бога оборо-
на) — в них с тем облачаются.
Несет — ест бублик — и кричит: «Ма-ма!» Несет грузовичок — кричит
«Папа!». А ба-ба переводит: «Папа починил!».
И еще о пении. Я пою, одевая: одевание — главное, пение — подсобное,
чтоб не рыпалась, как словом-сказкой зубы заговаривают, внимание отвле-
кая — на побочное (для нас) от главного (для нас), чтоб его совершению
ребенок не мешал: глотанию, переодеванию.
Но для ребенка, чую, другая внутри иерархия дел и цен: то, что я пою, и в
комнату влетела музыка, вспорхнула, как птица, — событие гораздо более
значительное, существенное и даже весомо-материальное, нежели то, что при
этом параллельно идет одевание. Вошло, началось с ним существование
высшего уровня.
И сам через ребенка возвращаешься к первичному-первобытному ощу-
щению-понятию дивной главно-сущностной ценности слова-сказа, пения, —
то, что мы тут запразднословили, заболтали, заподсобили ради мизерных
материальностей, ради жития средь якобы весомых существенных деловых
дел и предметов.
Двоица в Англии. Ее вариант
13.П.74. Английский вариант парности, двоичности выражен в третьем
ньютоновом законе: действие равно противодействию и противоположно на-
правлено. Недаром так интимно дорого было Дж. Дж. Томсону его сохране-
ние при угрозе релятивности.
Во Франции парность имеет вид: баланс, симметрия, равновесие, дуализм,
параллелизм. В Германии — противоречие, антиномия, противостояние: там
все — «стояния»: Vorstellung, Gegenstand* и т. п. статистические противосто-
яния стен в Innere Haus’a (внутри дома).
И это — вертикали, выросты-вытруды из Матери(ка) Земли, из глуби —
в высь.
Во Франции баланс, скорее, по горизонтали: уравнение волны на осях де-
картовых, галантный баланс давлений в плоскости социального рондо, ба-
ланс положений.
* «Пред-ставление», и «предмет», по-немецки, букв. «Противо-стой», а рассудок
Verstand — «об-стой» — 13.IV.79.
338
В Англии — динамика, усилие из самостоящих индивидов, самоответствен-
ных тел. Много силы-энергии источается из магнита-железа (этой второуров-
невой, энергетической стихии земли) — в воздух бытия, в влаговоздух Кос-
моса-Океана: силы возделываются, несутся, вопиют — как валькирии — нор-
дические богини-воительницы. И недаром понятие силы — главное в ньюто-
новой механике. Сила — это динамическая душа вещи, человека, силовая
линия его магнита.
Вот откуда: сила и вектор (в понятии «силовой линии» они слиты). Пото-
му и в законе Ньютона действия сил с направлениями взяты, не забыты они.
Но такая динамическая парность, видясь в мироустроении, проецируется-
создается и в своем социальном строе. Действительно: именно в англосаксон-
ском мире (Англия, США) впервые ввелась и стойко и равновесно удержива-
ется двухпартийная система: тори и виги, консерваторы и лейбористы; де-
мократы и республиканцы. Конечно, и в иных народах и в странах двоица
партий классов: патриции и плебеи, гвельфы и гибеллины и т. д. Но там одна
стирала другую насмерть при победе; отсюда и борьба яростнее — ибо не на
живот, а на смерть, т. е. об Абсолюте и Едином на потребу.
Тут же именно в целях самосохранения общества, его устроения, прием-
лемого местному Психо-Космо-Логосу, все общество в целом заинтересо-
вано в том, чтобы не нарушался третий закон Ньютона, чтоб победившая
партия не могла обессилить побежденную настолько, чтоб та не смогла осу-
ществлять своей субстанциальной (а не поверхностно-политической — это
вторично, временно и неважно: кто управляет и что делает) миссии: быть
равносильным противодействием — именно: не противовесом (который ос-
нован на вертикали, на автоматической тяге Земли на нас), — но именно
«действии», которое — следствие силы — причины из некоего тела, по го-
ризонтали бокс, из нас. Так что другие народы, континентально-материко-
вые, не посвященные в мистерию островно-корабельного бытия, могут сколь
угодно и логически потешаться над тем, что две там партии, а в сущности
их никаких почти различий нет, и в политике, но так и должно быть на ко-
рабле: чтоб крены выравнивать — не резким перевалом на одну сторону, но
незаметным выправлением.
Эти противодействующие пары и выше, и ниже, на всех уровнях. Бог-Тво-
рец — и мир; духовная и мирско-житейская-прагматическая жизнь: «на Бога
надейся, а сам не плошай». Однако, надежда на Бога тоже равно нужна и
равномощна. Далее: король и парламент. Вроде и не управляет король — но
потребен, и не просто как эстетически-архаический феномен-рудимент, но и
по существу. Это Б. Шоу в пьесе «Тележка с яблоками» показал: как средь
хищно пожирающих страну и друг друга парламентски-политических бой-
цов (премьеров и президентов) ничего не делающий, занятый охотой король
оказывается единственно защитником интересов народа. Король и народ пат-
риархально братаются против политической черни и ярмарки тщеславия.
Далее, в парламенте: палата лордов и палата общин. Вроде опять же все
вершит палата общин, а аристократическая — молчит, а все же нужна как
противовес и вето.
339
То же и в независимости властей: законодательной и исполнительной; а
также судебная — мощна противостоять им обеим вместе.
Эта модель действия-противодействия хорошо разыграна в народной сказ-
ке «Джек-победитель великанов». Когда он попался в замок двух братьев-
великанов, «Ну, — подумал Джек, — сейчас я либо умру, либо спасусь!» Тут
он заметил, что в углу комнаты лежат крепкие веревки (канаты, как на ко-
рабле — Г. Г.). Вот Джек взял две веревки, завязал на конце каждой надеж-
ную петлю, и пока великаны отпирали железную дверь, накинул им петли на
шею, а концы веревок перебросил через балку и что было силы потянул вниз.
Великаны задохнулись».*
Тут в подспуде: что великаны своими же усилиями, тяня в противополож-
ные стороны, себя же задушили. Вот и третий закон не родившегося еще Нью-
тона в Психее у неученого Джека. И «англичанин-мудрец», который «чтоб
работе помочь, изобрел за машиной машину», — вполне мог додуматься до
весов, какого-то особого устройства, основанных не на вертикальной тяге
земной. Ибо ведь и Ньютон отменил тяжесть как только вертикально в глубь
Земли направленную и узрел всемирное тяготение — в любые стороны, и,
значит, прежде всего — и по горизонтам, и наискось...
Да что я говорю «мог бы»! А крутильные весы, с помощью которых Ка-
вендиш измерил гравитационную постоянную — как раз в бок, между тела-
ми в горизонтальной плоскости, — таковым изобретением и являются. Отсю-
да их и француз Кулон заимствовал — для измерения притяжения и отталки-
вания электрических зарядов. В крутильных весах — упругость, что иссле-
довал как раз англичанин Гук.
Галилей же — сопромат, сопротивление камня, естественных материа-
лов — дерева и т. д. (см. Первый день «Бесед и Математических доказа-
тельств»).
В Большом театре на «Кармен»
14.11.74. Выкладывайся: что-то опять насочилось за сутки.
Вчера с матерью ходил в Большой театр на «Кармен-сюиту». Уходя, сто-
яли долго у белых перил лестницы, она восторженно говорила, а я смотрел на
ее уже старушечье лицо, разглядывал глаза: что бы отдал отец мой, чтобы с
этой любимой женой на исходе лет стоять и глядеть в глаза! Но глаза что-то
очень напряженные, выпуклые и замутненные: что-то ходит-бродит по орга-
низму матери: уж не Смерть ли? Сдала сильно мать за прошедший год.
Из своей берлоги-хламиды домашней — да вдруг в ложу бенуара: гляжу
на красные в золоте ярусы, кресла, потолок круглый — вынырнул в культуру, в
аристократию, в XVIII век. И ходят ведь люди на искусство, жречествуют, и
есть оно!
Про Кармен понял новое: она ведь любит-то Хозе! Когда он закалывает ее,
она благодарно гладит его волосы: значит, нашелся тот, кто посмел долюбить ее
* Английские народные сказки.., стр. 126.
340
до конца. А ее долюбить — значит, убить, иначе она будет все неутоленная, по
мужикам и любвям бродить, изыскуя смертной любви и провоцируя — кто най-
дется? И ее обращение к Тореадору — это для Хозе, чтоб поднять его любовь на
новый ярус, высший и последний. А сам Эскамильо — манекен, для Кармен он —
модуляция для возврата, способ спровоцировать Хозе.
Кармен — ведьма молодая.
И балерины распределились по ипостасям женщины: Галина Уланова —
ангел, божественное начало; Майя Плисецкая — Лилит, сатанинское начало,
ведьма, черна, низ тяжек, чувственен.
Конечно, символическое действо первосутей — на сцене, в балете вер-
шится. Зло, добро, свет, тьма — мистерия тут и религия безотчетно осуществ-
ляются в искусстве, театре... Лишь бы только всерьез понимали, относились!..
А то — заслоняются от серьеза эстетством, ценительством (публика), мастер-
ством — художники, актеры...
А вот и серьез нашей жизни: в антракте встретил Вяч. Вс. Иванова: Алек-
сандр Исаич (Солженицын) — в ФРГ. Явились к нему 8 кагебешников, на
самолет — ив ФРГ, к Беллю на дачу. Теперь уж не возвратиться ему.
Ошеломленно жму плечами. Однако, надо отдать должное нынешним: с
воображением действуют, не грубо — как раньше, с кровью и смертью, а
игриво. Бандитски, но игриво. И модерно: в духе современных похищений,
угонов самолетов, Фантомасов и т. д. Лихо. Ловко.
И даже ропот насчет «произвола над личностью» слабо подымается и
опадает. Игра тоже идет. Демоны, числом 8, как на сцене театра жизни, яви-
лись и уволокли и перенесли на тот свет, в замок. Чудеса!
Семью дадут вывезти: зачем им мучеников плодить? Рукописи свои он,
наверное, давно пристроил, застраховал.
Св. говорит, что и ему это хорошо: каково ему здесь было жить в осаде из
страха? А по гордости своей он сам никогда бы не уехал, ибо заелся уж с
властями на том, что они его выдворяют, а он не хочет. А там — отлегнет от
сердца; наверное, и радуется такому обороту. А русского материала писать
ему до конца жизни и так хватит.
Театр, театр!.. Абсурда? Нет — осмысленный театр бытия, Божьего Прови-
дения, которое из всякого зла пирог блага выпечь может.
Вообще что-то исчезло у меня серьезное отношение к жизни-смерти,
чутье к трагическому. Хотя вчера и прослезился не раз над нешуточной дра-
мой на сцене: Женщина, Мужик (Хозе), Артист-игрок (Тореадор), Кесарь-Соци-
ум (Коррехидор), Рок-чернь (люди).
И всё ж, настроясь христиански, на воскресение и жизнь вечную, не могу
всерьез скорбеть при гибели и смерти кого-либо (хоть героя). Погибель-то
ведь это омут жизни, в котором влачимся и вязнем. А Это — избавление.
Да, трагедия — вполне языческое, а не христианское искусство.
Да и вообще любая высокая религия не знает трагедии: в Индии ее нет, а
есть драма переселений душ, нет жесткого конца...
А распятие Христа, страсти?
— Но ведь Et resurrexit! (И воскресе!) Знаем это, что будет осанна. Или
это я себя опьяняю? Не хочу видеть реальности? Отгоняю неприятное от глаз
и души своей?
Но даже, если упоение это — так ведь духовное: то, о котором апостол
Павел говорил: опьяняйтесь не от вина, а от Духа (как когда запророчествова-
341
ли все, упоенные и восхищенные Св. Духом, когда Он впервые снизошел на
апостолов). Так и поэты, и пророки опьяняются: вдохновением, восхищением.
Духовный Эрос угадывания, что в себе я признал, — из той же оперы.
Вот думал о культурных, знающих философах, у которых на семинар зашел
в Институте. У них как ум работает: чуть что прочтут или в себе даже куда
мысль шевельнется, сразу усекают — узнают: ага! Это — кантов ход, а это —
Хайдеггеров, а этот — спинозови т. д.
И так всортировывают шевеления мысли своей (и чужой, всякой) по ящи-
кам знаемой философии, а философствовать самим — нет сил.
Знание убивает мышление. Мышление — из напряжения незнания ро-
дится, и идет его ток не по проводу познания, а по руслу думания — угадыва-
ния. Да: если созидающее мышление — творчество уподобить силе тока (I),
то он прямо пропорционален напряжению (V), разности потенциалов между
наличным незнанием-непониманием и чаемым веданием (это напряжение и
есть духовный Эрос), и обратно пропорционален забитости русла души —
ума материей знания, которая создает вялость, уныние и скепсис, — а он и
есть сопротивление (R) духовному творчеству.
Формула творчества:
I = V/R = Творчество = духовный Эрос/эрудиция
Нуда: разъедающая рефлексия, скептицизм (порождение эрудиции) — и
убивают духовный Эрос к новым зачатиям и произведениям в духе.
Так что опять возблагодари Господа за дарованное тебе мало-знание и
за дар Эроса, творящей любви к Истине.
О, Истина — это не знание! Истина — естина, бытийственна, она — тож-
дество бытия и его знания о себе. А знание — это наше, наша примерка
бытия на наш лад. Знание — есть знание нашего лада прежде всего (Кант
это уел), а не бытия по существу. И умножая знание, мы умножаем именно
знание нашего людского промеж себя интелектуального междусобойчика:
эрудиция, кто что, где, когда сказал, — и все это увод от прямого бытийствен-
ного сопряжения меня с Истиной в духовном Эросе самопознания (вгляды-
вания в жизнь и душу свою, где все бытие и Истина есть, даны) и платонова
припоминания.
Так что удерживайся от соблазнов новых узнаний (вон у Левады опять
семинар о современных теориях: кто что сказал и какой моделью культуру
перестроить — но не пойду!), как от пения сирен. Ибо одно уныние — ре-
зультат таких хождений и слушаний: и того-то я не знаю, и этого, и не узнаю
никогда! А, с другой стороны, раздражение, что вон наши изучают и знают, что
там какой-нибудь Башляр думал в 63-м году, а что в новейшей работе 70 года,
или что там вякнул Поппер, — а тут никто не знает твоих сочинений и 1960
года, и не узнает, а ты все, как маньяк и графоман, плодишь...
И возникает соблазн — ринуться в печать: попробовать начать издавать-
ся, а то опоздаешь и пропадет все! — а на этом и прогоришь и тоже убьешь
духовный Эрос сотворения идей, мыслей, — которому нужны целомудрие,
тишина, незнаемость.
И куда, действительно, кропаю!..
Одно упование: Бог даст...
342
И уже сейчас довольство от того, что чистое ведь дело делаю, абсолют-
ное...
А радио включил. Как люди фальшивят, себя же обманывают и талант свой
погубляют...
Вон даже Битов Андрей. Уж какая изощренно-тонкая, диалектико-достоевс-
кая сеть рефлексий — но от того, что свой дух на рынок начал поставлять, печа-
таться, — столько на себя запретов положил (чувствуется это!): и туда мысли
нельзя ткнуться, и сюда нельзя, и весь в табу и стенах, мысль как за забором, в
шорах сатанеет и набрасывается сама на себя, на стиль, и сжирает во все новых
рефлексиях, отлученная от чистой пищи Абсолюта, существа бытия и Истины.
Так что, Господи! Мне-то как привольно на необитаемом острове моего
уразумевания: все что угодно смею помыслить и выразить — никаких по-
мех лишних (кроме уж от природы и Бога данных ограниченностей ума, та-
ланта, физических сил и срока существования).
Да, надо этот опыт довести до конца: идти этим путем все дальше, и
можно будет посмотреть и мне, и людям на моем примере: до чего этот путь
довести может и какие истины (иль заблуждения) по пути явит (свои и мира).
Ведь 15 почти лет этим путем иду — и они уж на-под-пира-ют меня сза-
ди, массивом свободы, опытом свободожизния и свободомыслия и свободос-
ловия — шутка ли: столько-то уж!
Даже если кто сейчас встанет на такой путь, какой опыт раскрепощения
нужно проделать, чтоб ту свободу обрести, которая для меня уже естественна!
И сколько страхов преодолеть, мучений принять!..
Так что дорожи своим путем и не предавай его.
А то скорей люди торопятся облокотиться на друга, прислониться друг на
друга: чуть что намыслил, тут же намылил — надраил гладко — и в печать
статейку — и прочтения знакомых, признания, уважения ждет, — тем и пита-
ется (вон как Эрик Соловьев признавался: «Печататься хочется»!). А теперь
жалуется: Эроса нет писать. Кантов год идет, есть возможность написать о
Канте иль под видом Канта что, — а уж анемия дух поразила.
Нет, дорожи гордыней, что тебя удерживает в обособлении и одиночестве
питает. Да и не гордыня уже — чувствую — меня питает. Это раньше было,
когда в огорчении и самомнении удалялся ярмарки и устойчивость обретал
в самовозвеличении перед другими. Но теперь мне уже надувания — напря-
жения не нужно, а мне естественно только так жить, дышать, мыслить — иначе
не могу, это уж натура так, а я тут не при чем: а если держусь — то Божьим
даром каждодневным, что питание духу подает, и стилем натуры, которую Он
мне так некогда завязал и потом перестроил.
Иначе я просто не умею. Так что никакой тут моей заслуги нет, что я так
живу и делаю. Выбора-то нет. Так что я совершенно туп в своем гении ^ро-
дительстве, рожании духовном).
Литведы дали мне прозвище
Св. сообщила прозвище, которое мне дали средь молодых литведов: «Мозг
на яйцах». И это похоже.
Это и есть иное выражение для духовного Эроса. Есть у меня вожделение
к Истине: ее уесть, обнять, ухайдакать — иль самому на этом ухайдакаться
(что, конечно, вернее и будет).
343
Однако, как я понял, что Кармен хотела, чтоб Хозе дорос до того, чтоб смог
долюбить ее — убив (ее и себя тем), так и тот, кто ухайдакается в безогляд-
ной Любви к Истине, — и стяжает Ее (постигнет от Нее толику).
Итак, остракизм: в газетах о лишении Солженицына гражданства и о
«выдворении». Ну что ж! Это уже иной жанр, чем тюрьма и казнь. Общество
уже не считает себя тотально совпадающим с Истиной и Абсолютом (как
при Сталине: наш враг = нечеловек, не имеет права на жизнь). Нет, тут уже
терпимость: допускают, что где-то наш гадкий утенок может быть и приемлем;
изгнания, как в аристократическом XIX в. (Герцен и т. д.).
Иль — право на выезд...
Обезъевреенная Россия остается...
Но и тоже ничего страшного: в общем-то балансе человечества Дух ущер-
ба не понесет, напротив: тот же Зильберман или Пятигорский, который здесь
не использовался в меру свою, — там развернется. Так что и то благо.
Но моё благо—тише воды, ниже травы. Не суйся и в печать до време-
ни. Лишь когда из Института уже вынудят...
Вчера, придя домой после театра и новости о Солженицыне, так уютно-
защищенно почувствовал себя в своем укрытии от мира и Социума = сего
апокалиптического зверя числом 666, что налил чарочку самогончика деда
Никиты из Щитова — щита моего, и хлобыстнул в уединении и в умилении.
Никто тебе не помешает, если ты сам себя не предашь — довременным
высовыванием: «вот он я! Ловите меня, держите!»
Ребенок—это только любовь!
15.11.74. В нем ничего более нет, как во взрослом существе: интересы,
цели, отношения, эгоизм, вражда и т. д.
А этот прибежал ко мне, чтоб я поправил шапочку, что перекосилась и
открыла ушко, и потом, ликуя, к бабе: «Па-па!». Маленькое существованьице,
но ошеломительна пропорция любви, живущей в таком комочке: и он — лю-
бовь, и к нему из мира (чрез нас, родителей) — Любовь. Это Haus и Raum
любви, дом и пространство
Последующая жизнь в мире что делает с Любовью? Увеличивает массу
тела — и уж тем уменьшается пропорция любви. Потом нашпиговывает дру-
гими отраслями духовного содержания: нелюбовные духи входят, оттесняют
любовный, свивается он в крошечное облачко вокруг сердца. Нет, происходит
поляризация — раскол в едином духовно-материальном мареве любви (су-
щество младенца: и душа, и плоть его = любовь, ее душа и воплощение
буквально), и любовь, как духовность, свивается облачком вокруг сердца, а
любовь, как плоть, свой магнитный полюс обретает внизу, где стержень фалла
и магнитная катушка — подкова вагины. И уже — диапазон, и борьба меж
ними, а жизнь и существо(вание) наши их ареной становятся. Это внутри —
раскол — разъединение монолита Любви. А снаружи — совсем безлюбов-
ное пространство мира раскрывается, расширяется, втягивает в себя, пичкает
холодно-железными рассудочными целями, потребностями, отношениями, от-
чуждением... Любовь внутри лишается питательной среды снаружи (какая
была в семье) — и холод и озлобление мира проникают под кожу, в плоть и
души, леденят и ожесточают.
344
И начинают теснить туманности любви вокруг сердца: иронией, разочаро-
ваниями, нелогичностью — это дух хочет убить душу, перетянуть сердце в го-
лову, любовную интуицию — в ум. И легко соблазнить сердце: ведь ум —
тоже дух, родственники: душа и дух, так что вроде ум и голова призывают
повысить классом душевность — возвести ее в ранг духовности. Голова-то
ведь выше сердца — и к небу вроде ближе, к солнцу, к Богу...
Но соблазн в этом великий Князя мира сего. Ведь Царствие Небесное —
внутри нас, его свивалище — сердце-солнце, Центр. А небо — вне нас. И
тяга к небу, к выси, которую искушает головной дух, есть перенос блага — в
вещь вне нас, т. е. принцип отчуждения бытия, истины, красоты, радости, когда
всё это начинают шарить искать-шнырять вне себя, средь вещей и мест и
целей мира. А Князю мира сего только того и нужно: чтоб люди изошли из
себя, предали сокровенную данную им Истину и Красоту — во образе Божи-
ем, что в Центре = в сердце нас седалище имеет, — и заискали все это
вне себя: в вещах, мыслях, трудах, словах и т. д.
И ходят люди, как сомнабулы, не видя: не видя душ ближних, любви не чуя
к ним, не чуя истины в себе и в них, а домогаясь ее вненасного, особого,
гарантированного предметно и логически, бытия.
Как сомнамбулы: натыкаются друг на друга, на счастье, любовь и истину
вот тут — и не видят, проходят мимо, ибо взор их поверх голов, поверх сердец,
поверх людей идет...
И как трудно воспамятовать об утраченном-брошенном, затосковать и вер-
нуться на стезю Любви...
В славе людской, во вхождении меня в дела и вещи мира (чрез труды,
книги) начинают искать бессмертия. И входят в забвение Вечной жизни.
Бессмертие есть за-бытие Вечной жизни
Недаром разница в словах прет в глаза, уши и ум, а не слышим! «Бес-
смертие» имеет положительной основой понятие смерти, и при ней робкое, не
имеющее своего субстанционного качества отрицание: «бес Смерти», ну и
что? А с чем тогда? С крокодилом? С женою? Без-Смертие = «Не-смерть» и
все. Но это не значит: «Жизнь». Может — Сон, может, плавание...
«Вечная жизнь» — оба понятия положительные, и это говорит о Божеском,
благом их источнике, где склад сущностей, тогда как Диавол и зло — без-
сущностны и паразиты, питаются недостатком сущностей, строптивостью
их и ропотом.
Например: в квадратном столе нет железности, нет интеллекта, нет круг-
лости. И вот если деревянность, квадратность и коричневость, что составля-
ют сущности стола, подвигнуть на возмущение: а почему мы — не железность?
не круглость? (Как Адама: а почему мы не боги? Не знаем добра и зла?), т. е.
принцип недовольства и неприятия мира, несмирение возбудить в сущностях
и качествах, тогда можно все в бытии наперекосяк повести.
Итак, в каждой твари есть своя форма, мера, образ и суть особая. Часть
она бытия, наряду с другими. На уровне множества живет. И в одной есть то,
чего нет в другой, и можно двояко это переживать: как радость взаимного
345
дополнения качеств и сутей, благодаря которому и осуществляется гармония
Целого, и тогда мир ощущается как Божий, вертоград и рай; и как зависть:
«Почему я не железный столб? (Зачем я не птица, не голубь лесной?) — может
воскликнуть квадратный стол, — и зачем мне тогда вся моя избыточная де-
ревянность, когда не дано мне быть железом?! Катись и пропади пропадом
моя суть, моя жизнь!» — и проклинает свою особенность, свою суть, натуру
(благодаря которым жизнь — его) не как дар, а как проклятье.
И вот этот зуд недовольства своим, похоть на чужую дхарму — и есть
увод от центра, от равновесия, равномирия, от бытия при себе — и через это
заперекосилось, завращалось все в мире, пошло наперекосяк, началось из ста-
бильного покоя — движение, становление, развитие одного в другое, эволю-
ция, завихрение, прогресс — и во все ускоряющем, сногсбивающем кружении
сатанинский шабаш — и потеря сути, Центра и разума и меры каждой вещи,
всеобщий свальный грех взаимных переходов одного в другое (диалектика,
Гегель) — и конец света.
Потому призвание религиозных людей: остановить прежде всего самих
себя (Будда), выйти из потока (становлений, рождений, переселений) Санса-
ры (колеса эволюции), из деяний, умножения бытия, мыслей, вещей — сосре-
доточиться = познать самого себя, уйти в глубь, восстановить небо именно
внутри себя — в сердце (= срединный путь буддизма). И через это распрост-
ранится покой вокруг на всех.
Итак, все дело в принципе взаимного отношения меж всеми существами:
радость иль зависть. Потому надо удерживать себя при радовании и веселии
сердечном. Недовольство — пусть и собой (как это эстетизируют в сатанин-
ской шкале ценностей: вот каков человек, гений: такого достиг совершен-
ства, но еще не доволен собой! Взыскует высшего!), пусть тем, как я спал
сегодня, как не то слово сказал и т. д. — все есть покушение на гармонию:
осуждение ее Целого (ибо часть осудил уж) — своим умом и похотью, исходя
из своеволия, превратной воли. Нет! Жить по Спинозе: веровать и знать, что
Бог хранит мир, ежемгновенно его сотворяя, — т. е. имея доверие...
Недовольство ведет к помрачению (души, ума), и тогда налетают нечистые
вихри пожеланий себе другого, «лучшего» помышлений, логика зависти: «в чу-
жих руках х... всегда толще» и «где лучше? — где нас нет». «Лучшее — враг
хорошего» — это точно. В Боге нет «лучшего», нет вообще степеней сравнения,
и приписывание Небу иерархии (как Дионисий Ареопагит) = проекция земно-
кесарева, социального чиноначалия — в Бога, Божество. Там все организовано
не на «лучшем», а на том, что все — хорошо («И увидел Бог, что это хорошо»:
сотворенное им и в день Первый, и день Шестый), совершенно в своем роде, и не
выравниваемо в количественно математическую однородную шкалу; так что
кузнечику незачем завидовать человеку, а негру — королю: каждому дано со-
вершенное в своем роде благо и жизнь. Надо только блюсти, любить «свой род»,
познавать его, ибо это и есть познание самого себя, — и не предавать.
Как болгарин Паисий взывал:
«О, неразумие и юроде! Почто се срамишь да се наречешь «болгарин» и
тоскуешь по чужому роду?..»
346
— вот принцип божественного самосохранения родов существ и вещей.
Потому они и есть — извечные платоновы идеи, сути, монады.
Однако, надо младенца вести в поликлинику — о своем роде и его про-
должении порадеть.
2 ч. дня. Вот как раз водил свою Любовь — в Нелюбовь: в Социум,
даже детский. Как вошли в Приемную, где кишение детей, родителей, —
так зарыдал мой ангелочек. Все уставились, стыдят, заговаривают: ду-
мают, что это успокаивает... А Лариска — пуще. Ужас! Ужас от столко-
вения с множеством себе подобных: что нас не мало, обозримо: Ма-ма,
Па-па, Ба-ба, Се-ся и я, — но «тьма»* (недаром множество названо
«тьмой»; вообще число есть тьма, а не свет. Недаром нощны пифагорей-
цы) — ис этим надо «считаться» в жизни. Первооткрытие (не)счетного
множества — вот потрясение для Психеи, первый удар по любви. Ибо
Любовь — избирательна, интимна. А тут — много! Как относиться? Зна-
чит, кого-то — не любить?
Нелюбимо, во-первых, сразу само множество однородных = не родных. В
них — я не родной, теряюсь и вот — проблема отношений: избирать в буду-
щем придется, кого из этого множества любить, кого — не любить. А это уже —
мучительно и угашение любви вообще, в идее: значит, она не всё, не всесиль-
на, но частна.
Кто свой, кто не свой, кто чужой, кто враг — все эти дифференции начнут
затмевать презумпцию Любви и оттеснят ее, встав как аксиомы на ее место:
различение — и потом уж, в зависимости от него, — Любовь.
Что же это тогда за Любовь? Это — любовь как деталь существования.
Призрак и иллюзия, сублимация инстинкта продолжения рода — вот ее функ-
ция, и нет больше...
Вместо этого религия утверждает не функциональность Любви, а ее суб-
станциональность, абсолютность: «Бог есть Любовь» (послание ап. Иоанна).
«Совершенная Любовь изгоняет страх».
Вот и я видел, как ребенок дома не боится; страх же вошел с узрением множе-
ства, чужих. Где уже не абсолютны, не всесильны Папа и Мама, но тоже теря-
ются в множестве себе подобных, тускнеют, отдаляются, умаляются...
И потому первый глагол религии — возлюби: Бога, ближнего.
Т. е. одно действие должен совершать в мире — любить. Безотносительно.
Не избирательно. Вообще. Чтоб из тебя источаться вновь начала субстанция
любви. То, что ты умел, когда был дитятей. Потому сказано: «будьте, как
дети». «Аще не будете как дети (голубины, беззлобны) — не внидете в Цар-
ствие небесное». Так что, и по христианству, и по Платону, надо воспамято-
вать (опамятоваться, опомниться — и начать припоминать).
Любовь — вопреки Социуму, вопреки злу, в котором мир лежит, вопреки
множеству, вопреки различениям: свой — чужой, друг — враг. «Любите вра-
гов ваших».
* Единица воинского измерения в древней Руси: «тьма» = 10 тысяч.
347
Вот творчество, к которому призван религиозный человек: re-ligare —
воссоединять...
И еще потрясающе младенцу столкновение — со сторонним взглядом: от-
чужденным, холодным, судящим; и в меня вошел их взгляд как сглаз ребенка,
убивающий его, и Любовь в нем, и даже любовь родителей к нему ранящий:
«Ах, какая невоспитанная девочка! Капризная!» — и я уж недостатки ее нату-
ры наведен видеть. И вижу, как она неряшливо одета во что придется (что
досталось от Насти) и во что кто подаст.
Дома-то не видим дерюжки и тряпицы, в которые одет ангелочек наш —
как во яслях Христос: еще божественнее сияние. А тут... О, Господи!
И как, значит, ужасны ясли, детский сад! Множество себе подобных зве-
рят... И Настя там, Психея ее звереет...
Когда вышли из поликлиники на снег, под небо, шли по простору, как вы-
лечивалась душа ребенка! Значит: чистых стихий не боится.
Мы же, взрослые, чувствуем себя защищенными, когда в массе себе по-
добных (значит, не я один буду в беде, страдать — логика эта успокаивает):
на миру и смерть красна.
Эйнштейнов свет = покой движения
Итак, движение вошло в мир через стремление каждого вне себя: «от самой
от себя у-бегу» — запела всякая субстанция — и перельюсь в другое существо-
вание. Сдвиг довольства и знания меры своей = доверия мере Целого (Богу) и
уделу = наделу = выделу своему из бытия (как я сделан и чем наделен). Жела-
ние пересоздания = превратная воля. Отрицательность: нетость. Дух противо-
речия. Диавол — раскольщик, клеветник, завистник. Диавол — динамит, взор-
вавший гармонию покоя и приведший все существование в суетное движение.
По Декарту, Бог привел материю (мир) в движение. Тут движение подает-
ся как благо и плюс. Но ведь ищут, душа взыскует — недвижимого, непре-
менного, что есть Абсолют, во сменах незыблемо пребывающий. Это суб-
станция — Констанция Спинозы. Она — покой, равенство себе.
И то, что Эйнштейн субстанцией-констанцией мировой принял скорость
света, — это новое основоположение, сравнительно с Декартом, Галилеем.
По ним (в классической механике) свет подсобен к бытию, позволяет разгля-
деть существо(вание), ощутить, а далее уж искать их меры или им меры.
А тут свет — есть всеобщая абсолютная мера. Это — понятие Бога. И Бог
есть Свет (сошлось с Евангелием от Иоанна). Сдвигай Время, сдвигай Про-
странство — сии более низшие языческие божества, но Свет не трожь.
А у Галилея главный соблазн был в отождествлении движения (если оно
равномерно и прямолинейно, т. е. гармонично, как Аполлон-Люцифер) и по-
коя, т. е. в* приравнивании Диавола к Богу, — и это в подспуде чувствовали
святым нюхом церковники-псы, и это оскорбляло веру, а не то, что Солн-
це — в Центре: вроде и почтеннее так и адекватнее Богу: Центру мира быть
Светилом-Солнцем, а не грязной Землей.
348
А уравнивает это (покой и движение) опыт — наша ощупь. Но по идее-
то — всё равно розны.
И так у Эйнштейна свет — не функционален (как показали измерявшие
скорость эфира в опыте Майкельсона-Морли), а субстанциален.
Галилеево приравнение движения покою — это та же проблема, что и в
теодицее: откуда в мире зло (= движение), при том что Бог = благо, добро?
Мудрецы (Спиноза, Будда): что Бог — не добро и не зло, это наши разли-
чения, они — относительны.
То же и Галилей: движение и покой — наши различения, они — относитель-
ны.
Так что неверно Бога отожествлять с покоем, а Диавола — с движением,
как я это проделал только что выше, выражая точку зрения здравого смыс-
ла— природного, но не духовного.
Конечно, слишком жирно было б Диаволу предоставить роль Миро-завод-
чика, Перво-толчка, приведшего бытие в движение (потому Декарт приписы-
вает завод движения — Богу: Он сообщил материи определенное и с тех пор
неизменное количество движения).
Однако ж и бояться этого как умаления Бога не следует. Сущность Бога
тем в более глубокий эмпирей Абсолюта переносится: более мистический и
менее понятный-очевидный нам. Требуется усилие.
Но тут тоже соблазн: зачем же Богу вводить нас в заблуждение? (вопрос
Декарта). И почему бы Ему не быть простейшим и очевидным (как и христи-
анство учит: Бог — прост, открывается простым и неученым — и закрыва-
ется от мудрствующих)?
Так что уводя Бога в туман и мистерии апофатизма — нечистой силой его
не обволакивают ли?
Сказано ведь многое о Боге прямо и просто:
Он есть — Сущий.
Любовь.
Свет.
Мало что ли? Больше бы (множество атрибутов) и не пристало Богу.
А тут (в уводе Бога в неизреченность и мистерию) — поприще для мо-
шенств и спекуляций (и рассудка, и интересов, и людей), как в «Новом платье
короля» Андерсена.
Сущий-Свет-Любовь — не одно ли это и то же?
Не разные ли ипостаси Единого? Разве не исходно сущим я ощутил сегод-
ня Любовь в мироощущении ребенка? Как то, что есть. И выход во множе-
ство — как неоплатоническое помрачение света в материи, при отдалении от
Центра.
И свет — сущий (Иоанн, Эйнштейн).
И вот разрушение моего смущения. Смущение таково: любовь-то есть вле-
чение, от — к, значит — движимость ее питает. Не есть она то, что пребыва-
349
ет ровно, но стремит — струит(ся). А значит — не свойство Единого равного
себе и совершенного, но уже бытия в состоянии Раскола: тогда в мир Двоицы
входит Эрос. А Двоица—Диавол. Вот те и Любовь!
Но вот модель для пребывания — движения: свет, струение. Свет — и стре-
мительное движение, и константа, пребывание у себя на месте, вездесущие.
И Любовь есть такого же типа движимость, как и свет. Она сияние, а оно —
и льется и стоит. Таково — небо. И туда Аристотель помещал Перводвига-
тель. И уточнял, что он движет, сам не движась, как влечет к себе прекрасная
статуя — сама не движась.
Т. е. определил и уточнил — через Любовь. Бог = Любовь = Перводвига-
тель.
Вот почему в Космосе Италии я не мог Абсолют назвать — «свет», но
«сияние», «сияющая пустота». Свет — причина. Сияние — действие, бытие
причины.
А, может, и наоборот: свет — струение сияния, его вестник = ангел...
Так вот и колдую, «в сердечной простоте беседуя о Боге» (Державин). И
утро прошло. Но разве не славно я его провел — в таких то медитациях (о
Высшем ведь!) и в жизни младенца?
Третий уж час. Сбегаю в рощу. (Слова-рефрены литургии. Ну и что из
того, что повторяются изо дня в день? Значит, мне их потребно произнести —
для завершения цикла, утреннего транса. Это слова — точки, знаки препина-
ния — успокоения).
11 ч. веч. Что Любовь избирательна, — уж по тому ощутимо, что и на де-
тей своих ее равномерно не хватает. Умиление ко всему в Ларисе рядом с
тем, что многое раздражает в Насте, а про Димку и вспоминать не хочется.
Ну что это? Иль не та это Любовь, что имеется в виду христианством. Это —
любовь семейно-родовая, и вся она — страстна, плотска, узка...
Остракизм Солженицына. Соблазн эмиграции
16.11.74. Ну, конечно, он (Солженицын) втайне этого хотел: попасть на
Запад. Вон уже и интервью: что хотел бы поселиться в Норвегии. А так ведь
до конца жизни и мира бы не посмотрел: все сидел бы в своем окопе, держа
круговую оборону в своем отечестве: столь же в плену у органов, сколь и у
своего решения и гордыни. А так — полный покой и комфорт у него на душе
должны быть: и линии своей не предал (не своей волей из России уехал), и
втайне чаемого достиг. Суконик удивился, какой у Солженицына тенорок:
дьячок он, маленький, в бородке, петушок: хорохориться ему присуще и выс-
тавляться, принимать на свою грудь Голиафа — колосса на глиняных ногах,
комиссара сыро-земли Российской. А он -— сбитый: маленький да удалень-
кий, орешек — не по зубам гнилым.
Гниль, глина... Российские субстанции...
Даже посочувствовать властям можно: они на себя весь грех и черноту
принимают, остальным (либералам) позволяя себя чувствовать чистенькими.
350
Вот и сейчас: 8 молодчиков кагэбэшников вроде изнасиловали Солженицы-
на: не считаясь с его правами, личностью, пинка под зад — и выкинули за
рубеж. Оскорбительно! Надругательство над личностью! А на самом деле —
чаемо «жертвою». И все ругают их, клянут, чернят. А они — всем благое
дело сделали. Уменьшили напряжение злобы и противоборной вцепленности
у нас и в мире.
И то, что выход евреям и недовольным за рубеж открыли, клапан сперто-
му воздуху, клизму организму российскому, промыв — тоже всем полезно:
опять же напряжение злобы и противоборства умалено.
Вон и Вл. Максимова выпустили (месяц назад отказали). Даже смешно:
всякий, кто хочет шикарной-вольготной жизни и здесь ее иметь не может, дол-
жен вступить на некоторое время в ряды бойцов за свободу, стать персоной
нон грата — и его выпустят к сладкой жизни за границу: щуку — в реку.
Комично в целом. Ну что ж: после трагедии — положено быть фарсу, са-
тировской драме. И в России — советчине слишком мощно и долго шли три
дня трагедии (Революция, Стройка социализма, Война), — так что теперь
отдохнуть побаловаться-посмешить(ся) на сатировской драме можно. И дол-
го теперь будет период комедии в России: все буффонно и фарсово — все де-
яния, борения, слова (с обеих сторон борцов).
Настя вибрирует в ежемгновенной готовности обидеться, я — раздражить-
ся на нее.
Бороться за свободу? Искать правду? — Искать, добиваться правды у кого-
то, у властей? Полно! Помощников мне в этом не надо. Правду я найду—у
Бога сам, а свободу — и искать нечего: её можно сразу осуществлять, не спра-
шивая разрешения на свободу у дяди.
Реле настроения. Самоубийство
17.11.74. Реле настроения: если я радостен — я в Боге, если недоволен чем —
в сторону диавола качусь. Как просто! А совершенно достоверный прибор.
Ежемгновенно себя контролируй и выправляй малейшие склонения в угрю-
мость — назад, в радование. Оно должно быть без повода, вне зависимости
от него (хотя при желании радости и повод всегда найтись может, но это не
совершенная радость и рассуждение) — как ось и инвариант.
Угрюмство же пусть зависит от поводов, пусть доказывает себя, ша-
тается.
Но есть бесповодное, априорное уныние — мировая скорбь, умонастрое-
ние агасферово. Это, верно, состояние души Люцифера. И это — ад.
Самоубийство — приковывание себя к вечному угрюмству. Потому
хуже убийства, ибо это еще шатучее зло, может выправиться чрез покая-
ние в радости.
351
И то, что Цветаева покончила с собой, не смогла претерпеть, выдает са-
танинский в ней заквас.
Две наши великие поэтессы Ахматова и Цветаева выражают соответствен-
но божеское (ангельское) и сатанинское начала. Недаром у Цветаевой кумир
был Наполеон — одна из ипостасей Антихриста.
Фадеев застрелился. Конечно, оправдал себя в общественном мнении, т. е.
на уровне Социума, Князя мира сего — и тем себя в нем закрепил: в истории.
Но тем навеки отторг себя от Бога, душою прямо в ад нырнул.
— А что ему оставалось делать после разоблачений XX съезда?
— Но разве не великолепнее и не божественнее был бы не самосуд-линч, а
иные формы покаяния? (Нет, самоубийство — именно не форма покаяния, а
нераскаянное последнее самоутверждение: я себя так ставлю! И всё тут).
Принять срам, повинение, уйти с постов, из социальной жизни — в монастырь,
как угодно, замаливать грехи перед семьями казненных, пресмыкаться, стать
юродивым, психом, запить, наконец, смертным запоем...
Вот это было б зрелище — Души, мучимой, но воскресающей! А самоубий-
ство всех этих Маяковских, Есениных — люциферовой красоты захотели, со-
блазнились.
Пушкин и Лермонтов, которые тоже чувствовали соблазн ее притяжения,
все ж не своей рукой себя пришпиливали, а пёрли на рожон, чтоб их кто дру-
гой укокошил. Имели всё же страх Божий.
Однако, за самоубийц пуще всего молиться надо и жалеть, чтоб и их вос-
кресил Господь.
Вчера, когда были у Меныпутиных и подняли чарки с тостом. Лидия вспом-
нила тост Синявского: «Чтоб они сдохли!».
Я говорю: не по-христиански это. И их пожалеть надо.
— Что ж, и Антихристу не желать погибели? — спросил меня Меньшутин.
— И Антихрист — на Божьей службе: и чрез него Господь благо соделает...
— Ну что ж, тогда выпьем просто за благо!
Так что вот какое у меня радостное жизнеощущение.
Вот: сейчас звонил Диме — предлагал помочь заниматься, он отказывал-
ся. Однако у меня покой и радость: пошел навстречу, явил готовность любви.
Всё это удивляет — Любовь!
Любовь = несправедливость
Вон и у Бога-Отца есть Авель и Каин: за что невзлюбил Каина? И вообще,
имел ли право, по-божески ли это, великодушно ли так въедаться в различия
этих бедных насекомых — людей и предпочитать и отбрасывать? И у Христа
были любимчики: Лазаря любил, семью Марии и Марфы. Но ведь Он же пове-
лел любовь сделать всеобщей, безразличной к объекту, непредпочтительной,
и провозгласил: Бог есть Любовь.
352
Но любовь-то — душевное склонение, избирательность. И у Него: заблуд-
шую овцу и блудного сына явно больше любят. Значит, любовь — по нужде в
ней. Вот ее мера и от чего зависит: не от себя, не от любящего, а от нуждаю-
щегося в Любви.
Да: вот найден верный критерий: любовь — не как самоуслаждение чувств
(как ноздрям Бога-Отца был сладостен аромат любых воней от Авеля, из-
бранного сердцем, — как мне нюхать и обхаживать Лариску) любящего, но
как тяжкий труд любвипорождения, против и склонностей своих и антипатий
(действительно, мне может не нравиться какой человек, психофизика его; но
свои-то, дети: Димка, Настя! Разве то, что мне не нравится в них, есть иное
что, чем то, чем я виноват перед ними, не додав в свое время им внимания и
любви?., так что это я себе в них не нравлюсь) — и пойти навстречу к прокли-
нающим тебя и выделить из себя им сок любви, в воздух, ни за что, а только
потому, что они в ней нуждаются. Нужду почуять человека. А это — пожа-
леть.
Верно мне объяснял священник, когда я ему исповедовался что мало люб-
ви в себе чую.
Он: полюбить сразу действительно трудно, но надо начать с того, что по-
жалеть людей, а тогда и любовь придет, вырастет из семени жалости.
Итак, Новый Завет, утверждая закон Любви, сохраняет ее избиратель-
ность (без нее — нет Любви, как дела интимного, сердечного, невсехного: не
проходной двор и сердце Христа), но совсем в другом направлении, чем роди-
тельская, чувственная любовь Бога-Отца Ветхого Завета: тут Отец блудно-
го сына больше возлюбил именно сына грешного, т. е. Каина-то надо больше
возлюбить, чем Авеля, который и так хорош и всегда при отце и в холе. Каи-
ну-то любовь больше нужна. Потому именно не друзей и любимцев любить
призывает Христос, а именно — врагов, ненавидящих, проклинающих нас. А
это — ох, как трудно! Какое усилие надо сделать, чтоб породить в себе, вы-
пестовать способность такой любви! Об этом и сказано: «Царствие Небесное
силою берется!». Большим усилием над собой — над естественными предпоч-
тениями, к которым склоняет тебя твоя натура, психофизика.
Но зато и плод такой любви и награда — сладки и божественны: видеть,
как воскресает душа затравленного, поворачивается к тебе добрым лицом,
оживает, расцветает в лучах солнечных любви, тобою испускаемых, согре-
вающих.
Да, так ведь: разве цветок начинает первым распускаться и тем пробуж-
дает солнце и луч? Нет ведь: сначала Солнце брызнет, а потом и венчик ему
навстречу и лист повернутся. Так что Любовь есть творчество и тяжкий труд:
обогрей!
И насколько усилие на такую любовь велико — крестный путь и казнь
Сына Божия являют. Вот мера усилия: тебя распинают, а ты — сумей любить
распинающих, жалеть: «прости им, Отче, ибо не ведают, что творят». В этих
словах — ключ к совмещению Любви и Радости (ведь и на кресте надо не
мучиться, а радоваться, что не озлобился, что исполняю волю Отца...), что
всё в мире (поскольку он поддерживается Богом-Творцом) идет правильно.
12 53'
353
Ну да, вот в чем загвоздка для жалости и Любви: чего ж мне жалеть —
того же сына, который безволен и не учится, и в дурных компаниях, и грозит
ему стать блатным, — когда и такие нужны в Божьем распорядке? Зачем я
буду лезть исправлять пути его: по своему умишку судить — исповедовать
пути Божии? Жалеть = судить: значит тот, кто в данном бедствии, мог там не
быть. Да и назвать положение человека «бедствием» и бежать ему «помо-
гать» — тоже есть суд над путями Божиими и вмешательство им наперекор:
может (да и наверняка так) в планиду этой души, в ее хождениях и мытар-
ствах,— это «бедственное» состояние есть благо очищения... Не мешай пу-
тям существ — не усиливайся: принцип дао. Основан на вере в тотальную
разумность бытия, Божьего мира.
А жалеть = любить, да еще усиливаться на любовь, когда нет, не вложено
в меня и склонности (как сигнала Божьей воли: люби это), не есть ли анти Azo,
следование противоестественности?
Вон — даже Христос: не от себя пошел жалеть и любить людей и жертво-
вать за них, а по воле Отца, пославшего Его, — и всё время это повторял в
оправдание противоестественности своих заветов, учения и поступков. Ну а
как же мне, не имея знания Божьей воли и пред-усмотрения, вклиниваться в
пути Его насчет данного существа, — и начать жалеть его, самовольно лезть
помогать, исправлять его натуру, дела, ум, — не имея даже естественной сим-
патии к этому существу и хотя бы в этом — сигнала того, что есть на это
благословение Блюстителя мирового распорядка, гармонии?
Не будет ли это — самоволка, превратная воля, с которой и пошли грех и
зло?
Итак, вот противоречие: между требованием любить (жалеть, помогать,
изменять) ближнего несчастного — и верою в Бога, в мировой Разум и гар-
монию, что всё — в порядке. Т. е. любить ближнего и любить Бога входят в
противоречие.
Однако, сказано на это: «не любящий ближнего своего, которого видит,
как может любить Бога, которого не видит?»
Но не аппеляция ли это к естественной, чувственной любви (которою Бог-
Отец предпочел Авеля)? Ведь Бога-то нужно любить не таким образом, а бла-
гостным душерасположением вообще, умилением, — т. е. именно сквозь ви-
димое и не смотря на него (на видимое зло в мире и т. д.) веровать.
И такая Любовь — есть Бог.
И такую Любовь признаны мы растить в себе и пестовать и источать в
мир — именно не видя объекта любви, не считаясь, что он «враг» (но тогда,
если не видя, он не будет чувствовать любви именно к себе, а просто — равно-
душие, благодушие, невозмутимость, — и не преобразует это его душу умиле-
нием, не переворошит потрясением от неожиданности — на путь добра...)
О, казуистика! И всё — чтоб не сделать над собой усилия, труда Любви
не предпринять! Тут тебе и опасение нарушить веру в Бога, Его Промысел о
всех и всем — угодливо на ум приходит и т. п.
А ты веруй — и люби = жалей! Вера в разумность всего бытия дает тебе
постоянное радование, душевное ликование. А жалость должна возникать к
354
ослепленным, не ведающим, что творят, — как к растениям и зверятам-кутя-
там, меньшим братьям нашим, в которых еще не проснулся разум, знание Воли,
т. е. веры нет.
Вот-вот — и согласовалось!
Ведь несчастие-то человека (в высшем, религиозном смысле) не в том со-
стоит, что он голоден, разут (это — деталь, и надо, конечно, одеть-подать:
странника принял = Христа принял), но что — веры не имеет в сверхъесте-
ственное, невидимое. Значит, и подать ему надо помощь — ошеломлением не
ожидаемой им любви (сочувствия, понимания, дружелюбия), совершенно не
естественной в тебе, кого он считает своим «врагом». Это и поднимет на
уровень Богочувствия — во всяком случае (лишь?) это обладает подъемной
силой вынести человека на уровень веры, любви в Бога. Чудо еще (в космосе,
в природе)? — Да. Но это самое большое чудо: встретить дружелюбие во «вра-
ге»— и тем убивается вражда, и вообще Враг (Сатана).
Так что —-люби, иди навстречу, источай луч любовный, — и тем тобой
любовь Бога к миру, к людям будет осуществляться и твоя любовь в Бога
умножаться — и радость.
И вот, пожалуйста, как будто Всевышний чуял эти твои размышления
сейчас, — и подал случай осуществить твое расположение любовно пойти
навстречу нуждающемуся: звонок. Хочет со мной встретиться поговорить
юноша-студент, сын Евгении Наумовны, учительницы в школе Димы. Вот:
сыну предлагал помощь — и он отверг: ему духовного не нужно (то, что я
могу подать). Зато другой обратился, именно духовную жажду испытываю-
щий, — и вот мне шанс напоить, утолить, подать именно то, чем я богат и
умею. А кто-то другой, какой-нибудь дядя футболист иль хоккеист, иль фар-
цовщик, иль блатной — на своих стезях и по своему таланту окажет добро
Диме. И всё это будет плюс, любовное вложение в Божье устроение.
О, как я рад! Не удаются потуги сделать «добро» сыну (на путях есте-
ственного долга) — и недаром тут натугу в себе чувствую, и он не хочет: не
надо ему сейчас духа, учения, и лишь под нажимом матери моей и его, натуж-
но мы встречаемся учить уроки. А тут — душевное ликование беседы о Боге
выпало! И почувствовать молодежь нынешнюю — чем живет?
Синявский — в Париже. «А я остаюся с тобою!..»
18.П.74. Господи! В какой я неге и холе содержим Тобою у себя дома! Вот
опять утром сел у окна. Рядышком младенец возится, в стульчик садится,
как папа. Снег. Покой. Радование.
Прекрасное у меня реле настроения: радостен = в Боге, недоволен = в
сторону диавола склоняешься. С его помощью вчера весь день, все мгновения
поддерживал себя в благодати, не впускал уныние: заслонка хороша.
И всё наслаждаюсь своим неотъездом, покоем коренности. Были у Мень-
шутиных: журналы французские о Синявском показывали. Вот налипучка-
то: сразу присоски выпустил тот мир ярмарки и рекламы, чтоб огоризонта-
12'
355
лить существо(вание), выпотрошить из человека глубину и тишину. Чтоб стал
публичной девкой-персоной. Чтоб их милостью — рекламы — держался, все
время ориентировался, служил, заботился о publicity. Сейчас-то он свежин-
ка — снежинка целомудренная, долго накоплявшая сок и семя, дева, как и
Солженицын — наивный русак — мужик в их салоне.
Что хорошего? Смотреть. Новые ситуации — новые выволакивания Бога
из себя. Ведь и сейчас я все время мыслю — по поводу: того или иного раздра-
жения-впечатления, вступившего в мою жизнь, —и расправляюсь с ним ду-
хом, и оправляюсь в опрятность прежнюю свою, и выправляюсь на пути сво-
ем правом — от тяготений нарушений — девиаций. Собственно, в этом всё —
вся жизнь как путь паломника (читаю Дж. Бэньяна): Истина как цель проста
и дана (в Откровении Божьем Евангелия). Но только сумей о-существить ее
своим жизнепрохождением — средь соблазнов, средь магнитных полей разно-
го рода множественной нечисти. Ну да: Бог — простое и Единое. Множество —
дело матьмино, насекновенное расколыциком-диаволом. Вот и налетают и
подставляются все новые искушения...
Кстати: вот обнаружил фальшивость модерной Теологии из теории мно-
жеств и из понятия бесконечности (которую вот наш математик-физик А. И. Ла-
пин разрабатывает). Множество и бесконечность — дурные, не Божье дело.
Божье — строй и гармония, ясность и определенность, форма, идея — любой
вещи, мира, человека. А много ли там частей — деталей — атомов — час-
тиц, или мало — неважно это в Боге.
Они ж, ученые, как им ближе: из парадоксов теории множеств, из актуальной
и потенциальной бесконечности выводят Бога, Троицу и т. д. Совсем не психей-
но: не из сюжетов души (обратясь внутрь себя и ужаснувшись греху в себе), не из
сердца, но из загвоздок ума — из социальной фронды оборотясь к иррационализ-
му. Был я у них. Готовы читать любую статейку богословскую, — но давно не
перечитывали Евангелие: слишком это просто для них, неинтересно.
Итак, если б я попал туда и там жил, в чем плюс? Посмотреть иную жизнь,
в социуме ином — свободном (?) пожить, попутешествовать в места иные:
острова, страны, джунгли...
Все это — новые девиации, раздражения.
Налетая на меня, мое существо, извлекали б из меня новые Божьи сопро-
тивительные струны и силы — ив этом был бы интерес: мира — и себя, и
Бога с новых сторон познания — выявления. Эту завидную возможность име-
ют теперь Синявский, Солженицын и многие уж. Новые мысли — слова в этом
сравнении рождаются, новые игрища — сочинения, веселие жития...
И, однако, какой итог сравнивания для мудреца? Что все и везде — одно.
Но это я и так уже знаю.
Мудрец и странник. Странник — любознателен, экзотичен, эстетичен.
Божье, конечно, ангельское занятие: разинет рот, глазеть на дивное разнооб-
разие творений, после трудов сотворения мира, почив.
Так глазеть же — потреблять, не порождать!..
А сколько можно потребить — сожрать? Желудок души и ума — мал. Не-
сварение впечатлений...
356
А моя-то радость — порождать, быть родителем чад духовных. Я племен-
ной жеребец, бык-семенник. Такого — выдерживают, не дают болтаться —
скитаться попусту. И для зачатия и рождения нужны не публичный дом и
гарем мира, его ярмарки — это лишь для растрачивания и потребления произ-
веденного уж и порожденного, — но ковчег: дом, семья, ложе, лоно, ясли. И
все — в тишине и сосредоточении, без отвлечения. Если начнешь, воздвиг-
нувшись на лоно женское, озираться по сторонам, — рассеяние рассосет на-
пор, и вместо апогея совершится фиаско.
Я же люблю это: беспрерывное зачатие идей, порождение. Вот мой пир и
той, мой мир! И вот мне — тишина, ковчег и беззаботность. Ритмом моим
организованная катится жизнь: путь знаю, на путь встал, Истину люблю,
Эросом жизни и духа движим. Как чисто всё! Как подлинно!
Даже Синявское бытие в лагере — как исключительное и созданное вне-
шним образом (спровоцированным им вторжением Социума) — не столь уж
завидным видится для духа, ибо оно — тоже искусственное.
Я ж — простейшее и подлинное, всем присущее житие Божья человека в
мире осуществляю. Будут испытания (как Синявскому и Солженицыну) — с
Божьей помощью устоять должны будем. А нет — и слава Богу. Провоциро-
вать их на себя (как делал несколько раньше) не буду. Даже у них есть этот
яростный элемент Эроса социальной битвы: в поддыхало врагу, отмщения. И
у меня перехватывает дух, когда пишу вот это сейчас, формулирую, — от
представляемого наслаждения отомстить, око за око, зуб за зуб, мозг залива-
ет теплой жижей; чую: сердце схватывает, дыхание укорачивается — бой-
цовское состояние жажды битвы... Сладость отмщения, освобождения, побе-
ды, гибели!..
И все ж — зверино это, да: барсом, сладко вцепившись, изгрызть горло и
завершиться* — красиво, эстетично, славно: мир рукоплещет: слава, честь!..
И всё ж — римско всё это!
Гладиаторски-рабские у плоти и чести, беспросветные — беспродушные
наслаждения. Останови пыл и захлеб. Укроти себя. Стань собой господин. И
не лезь стать господином над Самариным (уже умершим), Ушаковым (нажи-
вающим инфаркт в кабинетах), над бесами из «Органов» (тоже ведь орга-
низм — Социум; органы имеет — печати, власти, госбезопасности и т. д.)
Тьфу! Оставь мертвым хоронить мертвых и друг с другом счеты сводить.
Твое дело — Божье: преображение. Себя каждому прежде всего. А чрез
то — ив мир Божий образ по-новой входить будет.
Кротость. Непритязательность. Ничего ни от кого не надо. Не беру, а даю,
служу... Какая радость! Какая благодать! Отсутствие страха, черных страс-
тей на душе... А ведь и у Синявского и Солженицына они были, да и у меня
раньше, да и сейчас — азарт поранить врага, нанести удары такой махине,
как целое Государство. И это я, маленький человечек, — а сумею сделать!
Не весело ли?
* Образ из «Мцыри» Лермонтова. — 4.II.2005
357
Конечно, мужские это игры — о которых я тосковал: нет у меня поприща
мужской, социальной жизни, где команда на команду борется. Но ведь имен-
но в команду для этого вступить надо, и обязываться, сотворяя себе кумира
мелкого. Тьфу! На что? Чтоб чувствовать себя мужчиной, при присущей ему
мужской деятельности? Да я лучше на жене буду себя чувствовать мужчи-
ной, нежели петухом тщеславным, рыцарем на глазах почтеннейшей публи-
ки, да с детьми — отцом, да в творчестве — творцом. И все это тихо, тай-
но— ведомо лишь Богу одному. И Тот, видящий тайное, воздаст (и воздает
мне сразу, сейчас же и сторицей) явно: ибо сейчас чувствую радость и благо-
дать, оттого что проориентировал свою жизнь и мысль только на Бога.
И зачем чувствовать себя мужчиной? Это ведь от женского взгляда на нас
провокация — воззвание — призыв. Ну да, точно: социальность (где в рыцар-
ской борьбе кесарева мира мы чувствуем, что мы — мужественны) = сексу-
альность. И я, когда не было бабы, сплошно меня поглощающей, лез изга-
ляться-красоваться на арену социально-литературной борьбы, тщеславный.
Но все это — себя показывал в доисках бабы, чтоб клюнула, как на живца.
Когда ж клюнула, — ушел в лоно из общества. И чрез лоно — в Бога вышел.
Ибо — моногамия, плоть едина, любовь супружеская, чистота, честность и
верность, дети, дом-ковчег, изба-природа, жребий Адама и Евы, обративших-
ся Христу на восстановление Божьего в себе образа.
Да, войдя в жену, п..дой накрылся — как небом. Ничего больше не взви-
дел, кроме толщи матьмы: все детали и части и вещи ушли из глаз. Абсолют-
ная абстракция — аттракция. Заново взузнавание бытия...
О, спасительное лоно большой женщины моей! О, затмившее мелочь! О,
равнобожия Матьма — материя! Тебя, чистую, абсолютную, Первоматерию
постиг — во ипостаси супруги моей благоверной. И сам стал верным, веру-
ющим и на путь блага.
И в купели этой воззачавшись вновь, — выродился оттуда вместе с доч-
ками моими. («Что есть мой — вход, их — выход? = Лоно девы-матери». —
Загадка это, мною сочиненная).
Итак, постиг субстанцию — Первоматерию. А от нее, Единой, уж прямой
выход в Бога Единого. Что я и проделал. Это от раздробленного мировоззре-
ния: позитивизм, прагматизм, скептицизм, фактизм, чтущих части и факты,
множество и опыт, — трудно зачуять Бога. А всякий монизм — в том числе и
материализм (атеизм) — Эросом субстанции объят, религиозен. И, шалея от
семени, ударяет в дух. От Спермы — в Пневму («Святой Дух» по гречески:
«То агион Пневма»)».
Откинулся. Снег. Вид. О, игрища мои славные! Разве сравнишь их восторг
и блаженство — с мужскими турнирами, упрочняющими «добродетели» Ке-
сарева мира, что во зле лежит?
И зачем «быть мужчиной»? К чему половой подход тому, кто радеет о
Едином, Целом? Был ли Христос мужчиною? Быть Человеком (Ессе Ното! —
Се Человек!) — вот курс. Чадом Божиим. Образом Божиим.
Как дышится! Какая чистота и ровность на душе! Не желчь и спертое ды-
хание борца за существование.
358
Вот еще: а там, на Западе, магнитное поле их Космоса стимулирует в че-
ловеке мужески-сексуально-социальные качества борца за существование:
ибо трудно, мир спирает, угроза лишиться благ, надо соответствовать, изо
всех сил работать на соответствие — и тем пригоняться к бирже и ярмарке, к
их потребе.
А у нас — выключиться можно (как я вот уж более 10 лет); существуем
все безбедно, напряжения существования нет. Нет и борьбы. И не надо нам. В
том числе, значит, и социально-политической борьбы и страстей (демокра-
тии, свободы, парламентства), которые — на зависти, мести и чернодушии
замешаны.
Ладно! Пусть их — правители свой пирожок государственный на банке-
тах да в кабинетах откушивают! Мне его и Даром не надо, да и за деньги бы
(мне предложенные) не взял бы. Есть у меня свой кабинет-сарай, где книги,
картошка из деревни своя, самогон дедов — и самиздат я себе учиняю в само-
жизни и самомысли. Что еще мне нужно для счастья? Ничего. Бог со мной — и
всё тут.
Итак, итожа рассуждение о мудреце и страннике и почему мне по моей
дхарме лучше здесь и нечего завидовать уехавшим, скажу: здесь у нас мета-
физической свободы больше, социум слабее, не облегает так, рынок его и
ярмарка экономики и тщеславия. Дышать покойнее и легче (когда плюнул-то
на общество и ярмарку). Ведь и там — хиппи — плюют на свое общество и
его социальную демократию — и уходят в (не)бытие.
Чего ж нам за социальные права драться — вцепляться? См. Пушкин «Из
Пиндемонти». Независимость личности здесь —от рекламы, от паблисити —
более соблюдается. Тишина и целомудрие более обеспечены творцу в духе,
производителю; быть при себе и познавать самого себя способнее.
Соблазна рыпаться на ярмарку печати, признания — нет (а эти соблазны
и выводят там творцов = возможных мудрецов из тишины и целомудрия). Вот
и углубляйся себе и сосредотачивайся в тишине, набухай в Боге без помех.
Итак, мудрец — столпник, а не странник.
Мудрец сидит на месте и вбивает сваю — ось бытия, сажает себя в зем-
лю, пускает корень и прорастает мировым древом (жизни, познания). Таков
мудрец — творец-производитель в духе.
Странник ли мудрец? Движение — зависимость (от места, времени, лю-
дей, подачек). Мудрец — ось. Место его и при жизни — сколько могила его
займет: это уж неотъемлемое (хотя и жгут и развеивают пепел).
Странник, правда, и того меньше занимает пространства-места: лишь
сколько в тело его вошло («все мое ношу с собой»), И странник может быть
мудрец (уравнение инерции: движение = покой), когда он — Божий человек,
паломник, юродивый. Тоже ходит — рассеивает образ Божий собою в людях,
творит во Боге, порождает, дает людям повод к милосердию: милостыню по-
дать, пригреть, пожалеть...
И всё ж странник был Божий — когда паломник цель имел: Гроб Госпо-
день, Мекка (ходжа исламский), монастырь какой — возвращался и в покое
помирал.
359
Ходжа и паломник — это житейский вариант, человек мирской, ритуаль-
но однажды очищающий себя. Странник же по монастырям, по весям — Бо-
жий связной = ангел.
Но не сходи со своего места и пути — без нужды (в которой Божья воля),
иначе это будет нетерпение и своеволие. Ведь от нетерпения, от того, что
кажется: невмоготу более! — люди покидают место свое и уезжают. Но зна-
чит, и лишаются они шанса быть «претерпевшими до конца» (ибо претерпе-
вает до конца тот, который это дело делает с начала и не начинает терпеть
заново всё с нового и нового начала), которые — спасутся.
Так что вот еще ориентирующая максима:
Терпеть до конца
Итак: радоваться ежемгновенно и терпеть до конца!..
Не бросаться с пути на путь, с боку на бок, в лес да по дрова — заплута-
ешься, запутляешься (где-то это слово вычитал?..).
Опять налетели фото из журналов «Экспресс» и слова из статей. Какой
глупый уровень понимания, пошлость характеристик! Вот чернь-то самодо-
вольная свободного мира! Уж они-то «понимают» и очень довольны, что —
свободны, а мы — нет!
А метафизики-то и трансценденции несвободы (то что нам внятно в стра-
не и в лагере Синявскому) — не ведают, не подозревают.
И как липнут! Фамильярность! О Марье, жене, доме, сыне. Будто стенга-
зета на работе, капустник, где все свои, — и душевный шарж или скандал.
Коммунальная квартира! — Где все друг за другом подглядывают, выведы-
вают, знают, сплетничают — и никакой дискретности = сдержанности, цело-
мудрия, как у нас сейчас: за заборами-то собственных квартир, как купцы в
теремах, славно мы без погляду соседей, без догляду власти укрылись. Име-
ем, по крайней мере, свободу частную, домашнюю, житейскую (которую един-
ственно чтил Пушкин).
Весь Запад = Коммунальная квартира (благодаря рекламе и прессе) и сваль-
ный грех всех средь всех. Домашность такая и неглиже.
Миром (общиной) единой живут:
Publicity — мирской сход.
В этом, конечно, есть добродушное: одна семья — человечество. Нечего
скрываться и быть чопорным. Социум совпал с семьей — как в первобытной
общине, родовом строе. Но, с другой стороны, как отелеснился таким, фами-
льярным образом, Социум! Какой клей стал мира сего плотный облегать че-
ловека, душу его! Не только плоть своего тела, но семья, социум. Вот она —
сартрова экзистенциализьлш!
Откуда ж к Богу ближе? Познавать-то самого себя где способнее? В ти-
шину-глубину свою в отрешении вглядываться... Не дадут там: все глазеют.
360
Но зато и «я» у них становится более общее: проблему всечеловеческого
«Я» в отношении к Богу решать там способнее. А здесь — только свою, сво-
его «я».
Вот те и парадокс в «я», к которому пришли общества индивидуализма и
коллективизма!
Я-то, конечно, не «за всех» мыслю, а только себя спасаю. А там, где все —
перепутавшись плотно, общее спасение осуществлять возможно.
Но — не твое это уже дело.
А ведь действительно крестного отца и мать чувствую в Меньшутиных:
с благоговением и пиететом к ним ехал, как нашкодивший школьник и ша-
лун, смиряясь и трепеща! Отец ведь! Духовный. Умер отец, родивший во пло-
ти, во Адаме. Подарен Отец, возродивший во Христе! Любовь к нему и не-
жность — и уже домашность и семейственность некоторую чувствую.
Позавчера настроили наш инструмент. Был звук — тусклый, стал звук —
лазерный: ослепительным звенящим солнечным лучом пробился.
2 ч. 30 м. дня. Походивши на лыжах, добыл точки к сегодняшним умозре-
ниям:
Мудрец — растение, странник — животное.
Выдаивать Бога изнутри себя (в борьбе с отклоняющими с пути раздраже-
ниями, в ответе на них), умножать тем его, развертывать — вот способ рас-
ширять площадь Царствия небесного внутри нас.
11 веч. День завершается.
И неохота ничего писать — повторяться. Завтра.
Мой жанр — кентавр: Мысль верхом на Жизни
19.П.74. О, служба зуда! Его я обслуживаю писанием своим. Никак не до-
берусь до спокойных медитаций над Англией, электричеством, и всё отшвы-
ривает меня в недро свое: из Психеи чернь выволакивать = Бога стимулиро-
вать в себе.
Но разве так только можно? А если волевым усилием отрешиться, остано-
вить, не допустить себя: душу, мысль и слово — к въеданию в помойку, но укро-
тить, забыть и в тишине предаться отвлеченной мысли о природе, о Логосе, —
разве это менее погружение в Бога и развертывание в себе Божьего образа?
Вот девиации! Отклонения — модуляции с пути! Как их подстерегаешь в
себе — и желаешь, ибо дают сюжеты, жизнь и пищу уму и слову! «Отклонил
бы кто (что!)»: огоньку бы подбросил на жизнь — внутренне мечтаешь.
Но это, конечно, беличье в колесе кружение духа. И плод его — пустоб-
решие.
21.11.74. Опять смута. А ведь и рад ты: подброшено тебе огоньку в топку писа-
нины твоей и материальцу — для расправления и потрошения на белом листе.
361
И не рад: слабеет всё за этой влиятельностью жизни воля к отвлечению от
себя — высокая воля абстракции = способность выволочить себя из болота
жизни, отобрать от вцеплений и поднять себя за волосы — вверх, к чистому
мышлению. Слишком увесист ты: всё опадаешь вниз (как сына твоего Димку
тяжело и безнадежно тащить из болота к учебе).
И в искусстве действует воля к отвлечению от себя: произведение есть
саможивущее чадо, силою вымысла порожденное, тогда как твои писания
держатся не глубиною мысли, силою воображения и красотою выражения-
слова, — но достоверностью-искренностью: на подпорках параллельно им
текущей жизни твоей. Т. е. твоему искусству и мышлению без костылей жиз-
ни хорошо не устоять. Это как болезненное чадо-паразит, способное жить
только на матери своей, в симбиозе.
И в этом смысле прав Синявский, возвеличивая искусство пред хромоно-
го-убогой жизнью-изживанием.
Ars longa, vita brevis* — давно сказано
Что ж ты за урода такого вознамерился создать и создаешь? Зачем обязы-
ваешь некогдашнего читателя следовать за волочением твоей жизни изо дня в
день, на эту канву и сваи опирая выросты соображений и наросты воображе-
ний — коросту всю эту?
Ну что ж! Урод я такой, род = жанр мой такой... В чем же тут дело? Жал-
ко с жизнью расставаться — с ее слабым, малым, срочным течением — ради
воспарений-отлетов в мир иной: успею еще ведь: после смерти; и до жизни
это все было — парение вечности. Вот и усиливаю ее течение, события, пере-
живания, пришпандорив искусство и умозрение к жизни в упряжку, как при-
стяжных к ней, коренной, — как они тройкою сани со мной и волочат.
Ну что ж: разве не весело нам?
Разве не всё у нас есть — в нашем хозяйстве натуральном? Само- и взаи-
мообслуживание! Ум помогает разобраться в перепетиях жизни; в ходе разбо-
ра воображение и слово подстраиваются — и уж сами начинают высоко за-
бирать, воспарять — нечто словесно живущее так и создается ими... А мне-то
и двояко весело: и жить-страдать, и мыслить-сочинять.
А раз весело (а таково опять мне) — значит в Боге обитаешь.
Да, произведение полноценное живет без лесов жизни сочинителя: убрав
их шасси, летит в вечное бытие, а у меня их не отдерешь: скелет у меня снару-
жи (как у панцыреобразных).
Постой! О чем же жалеть? Что ты жизнь почитаешь священнодейством и
мистерией — и не допускаешь превратиться ей в леса, подсобность — и на-
оборот: все знаемые тобою мысли, философии, образы искусства подключил
к ней для разбирательства ее и высветвления, подталкивая и помогая ее зас-
топаривающемуся по времени течению пороги проходить, перепады, на пово-
ротах ошеломляясь, приходить в себя?
Но ведь такой тебе замысел дан на жизнь: так твоя натура — структу-
ра — дхарма устроена, что без этих пособий тебе не продышать — жизнь не
* Искусство долго, жизнь коротка —лат.
362
протолкнуть в следующий день. Каждый день тебе создается затор и затон —
и надо усилием осмысления раздвинуть ржавые железа шлюза — и опять лег-
кость перелива вперед, упоения течения ощутить.
Такой породы я существо(вание).
И такой потому жанр моего писания —
безотрывный от производства* жизни.
А ну, навались, ребята (философия, религия, литература, наука), помоги-
те выдраться-выплыть из переплета, куда занесло меня вчера!
Черные дыры Вселенной
А занесло меня в Планетарий на беседу астрофизиков: «Черные дыры Все-
ленной». И приведен был, естественно, в уныние: ты себе уютно под Христом
устроился свой путь паломника свершать, истину и вечную жизнь стяжать, —
ан, выходит, всё это иллюзии муравья, не более того: хохочут черные дыры —
звездные трупы, белые карлики остывших звезд, отстоящие от нас на кило-
парсеки (тысячи световых лет)!..
Другие себе тут про судьбы России на всю жизнь устроились толковать.
И всё это — муравьиный междусобойчик.
Эти бездны, бесконечности завораживают своим черным чародейством и опус-
кают руки и надежды человеческие: всё равно, не важно твое духовно-нравствен-
ное усилие, жизнь иль смерть — все своим чередом идет, и тебе даже ни награды,
ни возмездия не надо и не будет: Вселенная тебя просто не замечает. Хоть бы уже
заинтересованно казнила, осудила вечным судом! Аж геенна уютнее и роднее,
чем такое незамечание и незначимость нашего существования.
Хе-хе! Хм-хм! Ишь! Нашел себе мальчик-муравей идеальчик: Христушу
обрядил, на крест усадил — и припал в молении!
Можно паскалевым ходом от созерцания этих двух бездн медузогоргон-
ных (бесконечно большого и бесконечно малого) обратиться к вере. Надо ис-
кать Бога как покрова от каменящего ужаса этих умственных созерцаний.
Однако, унынием-отчаянием дышит такое обращение к Богу: радости и
веселия здесь нет.
Но постой! Это ведь смута ума! Соблазн и бес чистой умственности тебя
от души-сердца оттянул и в уныние подвел. Ну да: ум, отделившись от серд-
ца, стал фокусничать, выкаблучивать, как паяц, — на удивление и потрясе-
ние своей сестрице — душе: вот, мол, что я могу! А она, разиня рот, поража-
ясь чудесам, и помнить забыла, что вначале она ему, уму, простодушно веру
дала, поводья вручила ( = аксиомы = его диаволовы условия купли-продажи
души приняла: постоянство скорости света; приборам, их показаниям довери-
лась и т. д.).
* Советский жанр и формула: «учеба без отрыва от производства» — поясняю на вся-
кий «пожарный» случай пережития моим текстом советского быта и стиля: весь слог у
меня — советчиной родной дышит и напоен.
363
Но даже если это так и есть в Космосе — то в самой науке есть тезис о
бесконечной вариантности бесконечностей - модусов существования, так что
«фридмон» (элементарная частица) на деле оказывается стяжением Вселен-
ной, точка является окном в иное измерение бытия.
Значит, уровень бытия, на котором скалят зубы черепа черных дыр, есть,
но не может отменить уровень бесконечного бытия, на котором наша жизнь,
Евангелие и Сын Божий, нам приданный в вожди по Вселенной.
И более того: мы поклоняемся Богу-Творцу и Разуму Космоса, значит,
тому Единому Целому и Абсолюту, которому и черные дыры подвластны. И
сама бесконечность мироздания восхищать и веселить нас в Боге должна —
как проявление его веселой озорной мощи. Но она — сама по себе, над нами
не властна жутью своею материальной бесконечности, а мы — сами по себе
со Христом-поводырем.
Конечно, если на миг забыть про душу, отсоединить ум от нее и ощутить
себя лишь туловищем, то все эти материальные бесконечности начнут сразу
убивать и сокрушать в уныние = приводить к тождеству с собою = вечною
погибелью, трупным дыханием их гравитационных полей, откуда даже лучи
света не могут ускользнуть (ибо не хватает их скорости для преодоления гра-
витации того поля — кладбища идей — видов).
Но если опять воспамятовать о Едином, о гармонии, любовь к Нему чрез
мир и себя ощущать, сразу вновь артериально светлеют сосуды души, в со-
знание она приходит из обморока: радуюсь гармонии — и эта радость - я.
Черные дыры — черными дырами, у них свой закон бытия. А у меня, пусть
я и муравей, свой закон и удел в гармонии Целого. И Абсолют равно мощно в
моем существовании присутствует, как и в пульсации квазаров. И я призван
свою дхарму муравья-человека идеально осуществить: быть совершенным в
своем роде и совершенным род свой учинить. И для того нам дан образец
совершенного в нашем роде — Иисус Христос: в ориентире на него, как на
полюс магнитный, — и двигай жизнь свою.
А раз в Боге равны и бесконечно большое и бесконечно малое, то в мура-
вье-фридмоне не меньше сути божественной, чем в Солнце.
И может, еще это сверхзадача и чудо: большому свернуться в маленькое:
звезде в частицы, как семя и ген, — чтобы в нем сохранить всю идею, суть и
истину звезды, — и, может, так лишь, свернув бесконечно большое в беско-
нечно малое, можно войти в вечную жизнь невидимого Бога. Ибо именно на
уровне материальных мерок нашей тупости ошеломляют нас, как абсолютно
положительные ценности, большие величины и количества.
Но какое кружение соблазнов! То Синявский, Париж и зависть к нему как
художнику, создающему отделенное от его жизни произведение; соблазн пе-
реселения в Париж, начать новую жизнь и прожить их две за одну; — и тут
черные дыры, как вселенские глаза, смотрят на эти муравьиные мечтания о
смене мест-квартир в 937 муравейнике 639 леса; обхохатывают планы на
«бессмертие», чья дольше протянет планида — жилочка микроскопических
телец-сочинений... И все это — мечтания, бесовы соблазны то ума, то раз-
дражений чувственности, то похотей души, то склонений воли... Муть и омут.
364
Омуть. Оброть. Веду борьбу с бесами — как отшельники, святые. Встаю по
утрам на вахту одоления беса, как с обротью конюх. И ничего удивительного,
что каждый день заново, опять. Вон и Серафим Саровский — 12 лет бесов
одолевал, искушения... «Они гнусны!» — сказал. Значит, знал, каковы, каса-
лись они, соблазны и искушения всяческие: ума и чувственности его души.
Письмо от деда Никиты из деревни Щитово:
готов самогон!
Вот в даль гляжу из окна своего. А в Париже не имел бы дали. И рощи, и
воздуха, и тишины. А всё зуд и скрежет ярмарки соблазнов...
Тут с малыми, что не часто входят в узкий охват твоего бытия, еле успева-
ешь управиться, атам?.. Нет уж!
И какая это иллюзия (опять бесовский соблазн), что за одну жизнь можешь
чрез переселение две прожить. Это майя! Только скорее загнешься — изно-
сишься и лишишься возможности претерпеть до конца.
Вот письмо от деда Никиты из Щитова получил: зовет к себе — значит,
самогону опять наготовил. Вот божественный Антипариж — Щитово, бывшее
село, где один дом стоит в пустоши полей и лесов, и в нем дед Никита жи-
вет — и меня любит и зовет.
О чем еще высшем может мечтать тот же Синявский в Париже иль Солже-
ницын в Цюрихе?
Старался ведь дед, карябал письмо мне на чудовищном языческом наре-
чии и письменах!..*
Здрасу Григореи Митревич И также ваша супруга Цветлана Григоривна
Посылаю я вам чисто сирдечиной Привет вам от НТ Жилаю вам хорошава
здаровя вашей работе на долгое время Ище привет Настенки и малой девоч-
ки забыл как ее звать Ище бабушки привет Ище Гриша приехай в гости
началась масленица долго не задерживася. Ну пока дорога ест до нас и от
нас до Новоселок от нас сено возют зинаевские Ну пока Досвидания!.
А черные дыры — совсем как котлы ада устроены: сжатие, плотность
вещества: 1097 на 1 см3. Поле втяжения такое, что лучи света не могут ото-
рваться и отлететь — значит, вот она, «тьма кромешная». Вечное сжатие
унынием. Тотальная безнадёга. Уж кто туда попал, в гравитационное поле
это, исчез, и никогда не вернется. Это щель, засос, канал — в иное суще-
ствование, (не)-бытие...
Не могу оторваться от Синявского: всё лицо его вижу с двумя разными
глазами — несводимыми. Вот почему два лика ему надо, два имени: Абрам
Терц — один глаз, Андрей Синявский — другой. Лицо — маскарад. Досто-
евский — и вор-блатяга. Перетягивает свою малину туда: Голомшток, Киши-
лов, Меньшутиных зовут, Гинзбурга... — общиной жили здесь под маткой Ма-
рьей (всегда в их доме полно народу), и там так заживут, кораблем-малиной. А
иначе ему — жизненной плазмы не хватает. И надо им ехать. Ему плазму
создать, и он тогда всех вывезет, прокормит.
* «1974 год 17 февраля Письмо Из Щитова».
365
А книжка-то его про лагерь: идиллия — вот ее жанр!
Дышу перед открытым окном — сладостно, за Париж ихний, скученный и
вонючий (без)(воз)душный, реванш дыханием и белодалью беру. Снеговиды!
Небодали.
Как я нутром понимаю Мигеля Сервета (которого Кальвин сжег), который
полагал, что кровь в нас это и есть душа, и в легких она соединяется —
обновляется — причащается в (т)акте дыхания к Святому воз-духу окружного
пространства! Вольготное дыхание — вот предусловие существования для
меня. И где вольготнее — там радостнее.
Мат тебе Там!..—в Париже если...
Атам, на Западе, конечно, учащенный ритм бытия и спертый отработанный
воздух — от усилий, напряжений и пота, и гееннских сгораний. Так что ды-
шать тебе будет нечем.
А тут, что — что, а дыхание тебе чистовольное по гроб обеспечено: кварти-
ра на отшибе города с полем и рощей, с видом и далью, с лесом и небом, —
и изба в деревне. И все это уже дано, добыто, никаких более усилий на
устроение житейское-внешнее не надо. А там об этом ежемгновенно озабо-
чивайся и помышляй...
И еще — и тоже главнейшее! Эрос угадывания у тебя там бы поник. Ведь
знаешь за собой это: пока не знаешь нечто — весело его угадывать, миф и
образ его сотворять: как вот свой миф Армении. Когда ж поехал — побыл там,
узнал-ощупал, то писать об этом стало неинтересно. Так и сейчас весело тебе
малевать свои чудовищные образы мира: Французский, Аглицкий и прочие,
напрягая ум-фалл в Эросе воображения, угадывать. И в этом делании и им
полезное, и интересное для поглазения себя в чужом зеркале создаешь. Труд
твой и им пикантен будет, как и тебе приятен, когда сочинялся. А там, очутясь
при реалиях, ты и угадывать потухнешь — и заткнешься в писании'.
Так что двоякое удушье тебе там грозит: от исчезновения воз(духа) для
широкогруди и от кляпа на уме, на Эросе угадывания. И не было б тебе там
ни вдоха (чем тебе является привольный воздух, жизнь на природе), ни выдоха
(чем тебе является писание). Мат тебе там. «Там» есть «Мат» в обращении.
Так что берегись «там»а!
И еще: там сейчас в духе потребители и обмен. А производство — по-
рождение в духе всё более здесь, в тиши и глубине, в нашем лагере-монасты-
ре. Это Синявский точно передал: очаг, источник культуры — вне ее ярмарки,
на окраине. Культура — круг с центром, вынесенным за ее пределы. Каждый
из нас, монастырско-колодезных, ковчежных, и есть такой самородник и чис-
тый очаг культуры мира.
Так что ты там остался, где и Синявский бы желал: при живых истоках,
чистых родниках.
Просто ему, по шуму и замутнению вокруг его имени и дела, невозможно
уже здесь стало.
Ну а мне — возможно. И пользуйся этой благодатью.
Там — мельтешение многого, маскарад мирской суеты способнее наблю-
дать. Здесь — меньше помех многого и оттого способнее погружаться в чи-
стое Единое, в Естину.
* «Стилец»! •— засмеялись мы с женой, читая это в Новоселках 20 августа 1079 г.
366
5 ч. И никакого уныния! Ходил в прачечную, в магазин, закупил овощей,
мясо и т. д. Обедал. Отдыхал. Любимое существо возле щебетало — девоч-
ка.. А быть вместе с любимым существом — не это ли счастье? Потом оде-
вал ее гулять. В этих хлопотах святых домашних, где всё так правильно и
праведно учреждено извека, негде и вклиниться унынию.
Сейчас опять подвергаюсь опасности его, ибо я сел и открыл ему забрало
ума: ведь чрез умствование уныние входит в нас («кто умножает познание,
умножает скорбь» — Экклезиаст). Так что не опасный ли поединок: орудие
ума против уныния (когда уныние своего лазутчика у нас в уме содержит)?
И всё же: придадим уму толику Эроса, подключим к душе, к восторгу, вос-
хищенью — и можно с умом на уныние выходить.
6 ч. Однако, не усердствуй тоже и в домашнем ковчеге своем. Вон уже
очередной шанс на уныние: за Настей сходил в сад — хотел, чтоб она поза-
нималась за пианино. Не тут-то было: сопротивление. Не надо ничего желать
от детей — тогда не будет неисполнения. Но это и не любовь тогда, ибо
любовь есть сильнейшее желание — такое, что покоряет, заражает любимого
своею волею.
Не умею любить — или не люблю?
И надо ли уметь любить?
То же и к сыну. Неудачи кругом. Но ведь и в любви к жене тебе пришлось
отказаться от желаний: чтоб она соответствовала твоим идеалам хозяйки, ма-
тери и т. д. — и тогда она сама несколько стараться стала.
Так что оставь...
Конечно, в любви любят таковых, какие уж есть, а не лезут с желаниями
чтоб предмет любви подошел к идеалу: тогда идеал свой любят, а не предмет
любви, и он это чует, что не его, а сквозь него, и раздражается и противится.
Так это к Диме — мать его: хочет от него иного, чем он есть.
Я б и принял его такового, как он есть, так бабушка и мать его не дают...
И от Насти не желай, какой ей быть (твоей наследницей, декретаршей,
издательшей)...
8 ч. Нет, спасительное насилье любовное как применил к Насте, — сразу
укротилась (словно ждала этого) и любовно-мягкой стала. А когда боялся
применить насилие, значит — не любил.
(Не бьет = не любит — русское уравнение).
То же и Димка страдал от отсутствия отцова спасительного насилия.
Друзья и семья.
Дхарма потребителей и дхарма производителей в жизни и духе.
21.11.74.
Один мне друг — Бог,
одна подруга — жена.
Суконики переселяются в Рим. Вчера были мы у них и чувствовали себя
гуземцами-островитянами, с которыми временно дружили, имели дело при-
плывшие и отплывающие восвояси.
Гулял я с ним по лесу и чувствовал, что душою он уже отлетел, во взвеси, а
тело еще здесь, с собакой гулять волочится и со мной договаривать — довы-
яснять прожитое.
367
Холодеет, конечно, вокруг, в Космосе... Зато теплеет очажок семейный, раз-
горается, дороже становится, так что ничего уж и не надо, всё — чужое, и мы
другим чужие. Они вон — дружат: друг о друга трутся, каждый день видятся,
по телефону справляются о делах, вникают.
Дружба—служба
А нам, с двумя-то детьми да с трудом своим духовным — когда друг о
дружку со знакомыми тереться и зачем?
Вон Алик говорит, что понял, как много друзей здесь приобрел, хороших
людей.
Значит, нужно им так жить — хороводом. Малую себе ярмарку учредить —
рядом с большой, Социума. Обмен информацией, угощением, впечатлением,
искусством, мнением. Это среда — потребителей, консуматоров, ценителей.
Тишины здесь нет и сосредоточения, что нужно для глубинного, из недр, выра-
щивания мысли, труда...
Они уезжают, и я, реактивно, еще глубже зарываюсь в место свое, в рус-
ский Космос. И так особо мило прозвучали по радио и гармошка, и литовс-
кие песни — свое! А там тирольские и итальянские песни и пляски услы-
шат — всё равно своим не станут уж. Единожды любит душа и срастается с
телом — какое уж выдалось, хоть неказистое, а по гроб срастается. А космос
местный, природа — есть продолженное тело души.
Вспомнил, как ужасно я чувствовал себя среди армянского энтузиазма
этой осенью. Их свойское веселье тебя только в тоску чужбинного бытия
вбрасывает. О, кошмар их междусобойной речи! Да и в Болгарии даже так
себя чувствовал.
Нет, вбираюсь поглубже в пуховый платок русских снегов. Вот вышел с
утра на лыжах в лесок наш. Снег идет. Божья купель. Душ душе. Омовение!
Вижу из снега средь берез жена навстречу идет: в кои-то веки вышла
прогуляться. Наш, подсобный лесок.
Мы уж другой путь выбрали: не потребителей, поглядателей, но производи-
телей, рожателей. Из себя ткем. Друг дружку и беречь-любить надо-нужно, как
единственную опору и понимание.
Да, мои бывшие друзья еще и этого не могут простить мне со Св. — что
мы принципиально другой путь выбрали жизни: не потребительский-цени-
тельский, (ценительский — он и циничный неизбежно, ибо само понятие
«Цены» — цинично, продажно), но путь духовного и телесного творчества, чис-
того и абсолютного, это «гениальничанье».
Недаром ни один из моих друзей: ни Суконик, ни Бочаров, ни разу за пять
лет не съездили ко мне в деревню: избу и жизнь там посмотреть мою. Они не
хотят этого к душе своей подпускать и потому самосохранительно видеть
этого не хотят.
То же и второй брак и второй ребенок неприемлемы им. Они все —
однобрачные и одноребеночьи. Ведь второй брак дискомфортен для среды
друзей: надо выбирать стороны, лишаться налаженного дома, в который так
уютно было в гости ходить (наш дом с Б.). Зато молчаливо допускаются не
разрушающие семью менуэты, легкие заспинные адюльтеры... Хоровод, груп-
повой брак...
368
А мы уж положили всё друг во друга — и во чистоте и открытодушии
живем — иначе нам нельзя: «Верная супруга и добродетельная мать»...
Утишайся. Утешайся. Нет — радуйся!
Ликуй, Исайя! Дорожи и цени и люби — Родину: там, где тебя родила, и
тебе способнее рожать, и тебе сохраняться, и чад своих сохранять (и теле-
сных, и духовных).
Смотри в корень — именно. Коренное = гонийное, Родина. А социаль-
ное — горизонтальное, наносное, приветренное. Разные там налетают соци-
ально-исторические облака на землю и под небо, в Космос этот, — но да не
застит их хмарь любви души к своему телу — и окрестно-природному, в
которое однажды воплотилась и выросла. Ведь это главные фундаменталь-
ные слои в ребенке — заклад детства: птичек, снежинок, лесов, трав, смены
времен года, небес разноцветных.
А всякие строи, уклады отношений меж людей — какая это всё поверхно-
стная дребедень и суетливый перезвон пустомельный!
Стиль=строй
Утишайся. Входи в глубь. Еще поглубже в колодец свой забирайся. Отдуй
пену проблем социальных, нагнанных ветрами нечисто-страстных, смрадных
углекислых выдыханий, смердений-пердений людских. В чистые труды и за-
дачи духа и науки погружайся. Слово только подводит: слишком оно еще
социально значительно: стиль — как строй. Конечно: стиль есть особый ук-
лад мысли и слов в сообществе фразы. И тут уж — конституция своя. И на
пажитях фразы каждый мыслитель разгуливается, как хочет, и учреждает со-
ответствующую себе республику меж существительных и глаголов, причас-
тий и междометий, создает свою социальную утопию! И никто вроде не мо-
жет запретить, и даже наш соцреализм провозглашает свободу индивидуаль-
ных стилей. Однако стерпеть этого не может, ибо чует, что стиль — это под-
рыв, особый стиль = особая община-республика...
Вот и у меня все чувствуют первым делом: у тебя стиль есть! Как нечто
даже более фундаментальное, чем глубина мысли, яркость изображения.
С математиком-режиссером Женей Славутиным короткий разговор был
недавно. О Лапине А. И., который о науке и религии пишет, говорили.
— Все же он несколько графоман, — он говорит.
— Я тоже графоман, — я говорю.
— У Вас другое: у Вас стиль есть...
И вот я думал потом, что, пожалуй, в этом — и оправдание ужасающим
объемам моих писаний.
Стилист = социальный реформатор. А всякая реформа и переустроение
в идеале тотальны: все бытие по особому образу преустраивают. И потому
стиль прожорлив: стремится отметить собою, отпечататься, в мир свой ввести
как можно больше предметов, дней, идей (и чужих — передумав их и перевы-
разив по-своему, чем я в основном и занимаюсь).
И Разумный недаром в своей статье начал разоблачение меня именно
приведением образчика стиля.
369
Ни к селу ни к городу вспомнил озорную надпись на книге своей «Содер-
жательность форм», которую на днях сочинил. Мать стребовала, чтоб я в бла-
годарность за билеты на «Кармен-сюиту» подарил книгу свою. Вот я и надпи-
сал: «Майе Плисецкой и Родиону Щедрину. В благодарность за предостав-
ленную мне возможность видеть и слушать вас предоставляю вам возмож-
ность читать себя».
Мать опешила: «нескромно»! Я тоже подвзвился: «А что я меньше что ли
их?» «Меньше!» — говорит. Я иронически осклабляюсь: «Ну, ладно, ладно, считай
так! А потом: причем тут «высота»? Я им свой труд за их труд обменно даю.
Их — смотреть и слушать. Меня — читать. Вот и все. Просто очень. И над-
пись симметрична».
Однако, тошное дело — доказывать себя, «высоту» свою. Рвотная отдача
от этого в душе.
Боги Ветхого и Нового Заветов
Мать тут как раз позвонила: опять про Диму стонет. Вспомнил, что я на-
мереваюсь с ним об отвлеченном поговорить: как он себе Бога представляет?
Он ведь в иудеи было записался летом.
И подумал: а ведь в иудействе нет души, нет бессмертия ее, нет воскресе-
ния и вечной жизни. Вся жизнь человеческая утопает в здешней, земной, семей-
но-родительской. И один обет — завет: «умножь семя твоё», как стада. Вот и
всё: что много будет евреев жить на свете и затмят другие народы. И всё.
А обещание, что Мессия-избавитель придет, так избавит он не от Смерти,
а от рабства у других народов и восстановит царство Иудейское. Такового
Мессию и ждали видеть в Иисусе, а когда узрели, что не соответствует, каз-
нили как лже-Мессию.
Насколько несравненно светлее христианство! Какой выход! Второй план су-
ществования открыт. А так только кровно-телесная родность людям — и всё тут.
Душно. Тошно. Смрадно. Жирно. Каков и есть воздух в иудейских жилищах.
Да: в Ветхом Завете Бог — Творец и Отец-Патриарх (на)рода своего. В
Новом: Бог — Сын Человеческий и Святой Дух. В Ветхом Бог — конец, шап-
ка и крышка, всё придавившая гневом и благодеяниями. В Новом Бог — на-
чало, восхождение и путь преображения, надежда. («Вначале было Слово»),
Вздохнуть и восстать человеку можно с таким Богом.
И там, в Ветхом, непропорциональны Бог как Творец (книга Бытия) и Бог
как Господь-Царь-Патриарх, Хозяин столь малого народа, беснующийся, гне-
вающийся, самолюбивый, обидчивый, малый божок Ягве, ревнивый. Кажет-
ся, чего Богу, который Творец всея, столь бесноваться о частичке такой, как
народ иудейский? И это противоречие меж возвышенностью Бога-Творца и
мелочностью Господина снято в Новом Завете. Бог тут воистину всевлады-
ка, ровный, не беспокоящийся.
Бог здесь величав и отвлеченен. Это уж Бог-Магнит, предтеча Бога науки
Нового времени, который только — Творец, Инженер и Перводвигатель, а
затем отстранился и только созерцает.
370
Еду ль в автобусе, в давке людей, закрываю глаза и подключаюсь к Богу
моему: отсоединяюсь от горизонтали и вхожу в столп-шахту вертикали на
трассе: Недра — Небо.
И какие отдохновенные и благостные становятся эти прежде мучительно-
нудные времена! Были — небытийственные, промежуточные, стали — испол-
ненные Бога и бытия. Времена моления. И люди тогда были — камнями пре-
ткновения на горизонтальном курсе деятельных стремлений. Сейчас стали
собратья по вертикали.
Ходил платить за Настю в детсаде. Мимо дома, где жил Юрий Глазов, а
теперь — в Бостоне, босс русского центра, квартира из 10 комнат, устраива-
ет приезжающих из России на работу.
«А я остаются с тобою,
Родная моя сторона...»
Край долготерпения — на то предназначенный: монастырь для претерпения
до конца — и спасения. И лица — мягкие, кроткие, расслабленные. Нравятся —
отсутствием остроты и целеустремленности. Лица просто бытия — жития.
Вон они — в метро передо мной. Неусиленные. Лица дпообразные.
И еще думал вчера: вот Солженицын требует суда-отмщения нашим оп-
ричникам 37—38 года и иных лет, как нацистским преступникам нет срока
давности, а наши — безмятежно доживают на больших пенсиях свою старость.
Не пережила страна-власть покаяния, прервано оно было, начавшееся на XX
съезде. Но зато зашло в глубь и душу властей как чувство вины и стыда; и
именно даже лучше, что они не имели простого искупления казнью, а на путь
ощущения внутреннего греха поставлены.
Потому что: если б имели, пережили телесно-физическое покаяние судом,
имели бы право опять потом за свое взяться (ибо уже отплатили вину и долг).
А теперь, так как знают, что долг не оплачен и грех застарел и ушел в глубь,
глубже и длительнее будет и покаяние властей. И точно: сейчас власть мягка,
стыдлива, виновато себя ведет. И далее — еще более будет.
Как были кающиеся дворяне в XIX в., так теперь — кающиеся бюрокра-
ты-соввластители.
И поскольку долгое было кроволитие, огромный на этот счет наличный
задел у властей, то и выравнивать это — тем более, если по капле, — будут
долго. Так что на долгий срок у нас предвидимо мягкое правление внутренне
кающихся, чувствующих себя виноватыми начальничков.
После Николая I и казней весь XIX в. был слабоправительным — до
1917 года.
И это — время для духа.
Еще к Формуле творчества:
Сила творчества = Эрос угадывания / Эрудиция.
При одной и той же силе творчества у эрудита (Томас Манн, например)
должен быть гораздо большим Эрос угадывания, нежели у невежды.
371
Эллинам было легко творить, так как у них не было эрудиции.
Глянул в журнале «Юный натуралист» лесную газету за февраль: снег, иглы,
следы... И стало мне обидно, что так я погряз (именно!) своим образованием и заня-
тиями в грязной сфере культуры, а особливо — в ее истории, в связи с обществом!
А уж не переинтересуешься!
Первые-то любви уже розданы!
22.11.74. 6ч. Уж дни-то длинные какие: светло!
Ходил на лыжах и сообразил, что зима-то исходит. Месяц ровно потерян
для лыж с того дня бесоявления на Богоявление 19 января, когда я психейно
очернился и, как следствие, телесно заболел наутро. Зимой обычно здоровья
я и воздуха набираю, а на этот раз — ослабевал. Однако — весел! Радость
выздоровления, восстановления, которую сегодня на лыжах испытал, — Хрис-
това радость. В самом деле: просто жить хорошо и в благоденствии — это
Адамово благополучие, бездуховное. Но восстанавливаться — это уже из опе-
ры Христа деяние: ведь Его дело и путь — воскрешение. Так что накопление
мигов восстановления себя в здоровье, на пути истинном, — и есть накоп-
ление Христова состава в днях моей жизни. Так что радуйся тому, что
опять, упавши, восстал, с Божьей помощью!
Божий жанр жизнеповедения являет Святое Семейство, семья Троицы.
Семейно должны и мы, люди, меж собою жить и в социуме. В семье ведь
все друг другу бесконечно прощают, сочувствуют, помогают, не заедаются, зла
не помнят.
А в современных семьях, напротив: не то, что семейный дух распространя-
ется из них на общество, но социальный тип отчужденно-правовых отношений
перетекает в семью, и супруги спорят о правах, кому что делать, торгуются,
заедаются: ах так?! Ну, я тебе попомню! — и т. д.
И у нас со Св. это долго было и трудно изживали. Но сейчас уж благо-
лепно: снюхались мы все ж. А долго снюхивались...
Не посещает уныние, когда в домашних хлопотах ты. Терапия Психее! Вот
в магазин сходил наш. Там меня уж знают и даже любят: «Обслужи его! —
подходит продавщица к кассирше. — Это наш покупатель! — Да я его сама
знаю давно: Хороший человек». А другие глядят, как бы шпильку всадить...
— Вредная работа, — говорю. — С людьми.
А заметили меня, когда я под Новый год пришёл поздно. Продавщица одна
пьяная. Еле налила масло мне подсолнечное.
А я поставил — да разлил. Взял да выбил еще — и еще налила. Не
сердился. Вот и упомнили.
В магазин теперь даже приятно ходить — как домой, к своим людям.
Патриархально! Натуральный тип отношений — не отчужденных!
Отчего самые яростно-страстные отношения—к родителям?
23.11.74. Лев рыкающий — вот кто я сегодня с утра. И завод главной
ярости — от матери, по телефону.
372
Непрерывное клокотание счетов к ним бурлит под наружностью слов и дей-
ствий. Вон в «Комсомолке»: 16 летний сын топором проломил череп отцу, кото-
рый лез в его дела. Да и я помню, как в 32 года размозжил чашку (что была под
рукой) о череп матери, а потом вез ее в I градскую больницу. Тоже ведь лезла и
пилила меня за мою сокрушенную любовь на стороне, винила меня, проклинала
ее... А я тогда был на сносях бегства куда-нибудь — и с трудом отдирал корни,
а они все новые наваливались... И казалось, нет им конца, и никогда я не выде-
русь из-под них, и погребут мою решимость к свободе.
О, Господи!
Но даже без таких крайних ситуаций с родителями невозможно не въе-
даться.
В чем дело? Не в том ли, что именно через них первородный грех на нас
навален-передан: они ближайшее к нему для нас отношение имеют, его пе-
редатчики? Во Адаме через них рождены. А Адам = Смерть. И они нам —
живое зрелище Смерти, только с другого конца (Рождения). Глядя на них, не
восстановление имеем, а погибель. Ибо — счеты, счеты и счеты? Всё, что
неладно у нас с жизнью, с социумом, в себе, — всё приписуемо им, отводи-
мо на них: не сделали, не додали, сами таковы по природе и нам наследова-
ли... И весь гнет мира через них впервые ощутили — в семье и все искаже-
ние естественных стремлений существа нашего, несвобода, не я!
Все пробуждение «я» — против них. И в акте противления. Как Каины мы
в этом. И чувствуем необходимость восстать, скинуть их, и что Каины мы в
этом, прокляты.
Зато, когда мы сами — родители, тогда переходим к жертве, услужению, к
бескорыстию, — т. е. на Христов путь восстановления в себе Божьего обра-
за вступаем. Т. е. становясь родителями, мы восстанавливаемся как Сын, как
дети Божьи.
И верно: ведь это мы идем на смерть: она нам впереди, и готовы к жертве
ради детей, и принесем ее.
Тяга убить родителей (Эдипов комплекс) = тяга разделаться с Ветхим
Адамом (в себе). Имеет оправдание.
Но тяга убить детей своих (комплекс Медеи, да и Геи: надоело рожать) —
женский это комплекс, тогда как Эдипов — мужской.
И это антихристов путь: прямо в геенну.
Учиться надо ровно настолько, чтоб понять, что этого делать было не надо.
Возвращаемся из деревни под Димитровым, где посетили новых молодых
Адама и Еву с ребенком: он — литературовед, она — искусствовед, им —
26 лет, купили избу, прописались и нацелились рожать детей и существовать
натурально, на природе.
Жена ж моя всячески уедать их старалась. Она выросла в деревне и до
сих пор ее город и культура соблазняют. Еще не образовалась настолько,
чтоб понять, что это мираж, а ценности истинные создаваемы здесь.
Ну что ж: у нее, у деревенской, желудочек уже попрожорливей, чем у меня,
городского, у кого уже предыдущее поколение полупресытилось.
Но отсюда понятно, что творчество создают провинциалы в столице и сто-
личане — в деревне.
Мы с женою — обратнонаправленные существования: она — в город, я —
в деревню.
373
А покорения одного другому у нас не будет. Так и раздергаем семью и
детей.
А так бы божественно — круглый год жить в деревне, в круговом цикле
природы, вместе с нею! Нет тут места унынию.
А в городе жилплощадь — чужая. Там и половицы прибить неохота. Пло-
щадка для доживания остатнего времени живота.
В деревне ж нет такого настроения доживания. Ибо причащен к обновля-
ющему, живому циклу природы, а не к прямой линии истории и социума.
24.11.74. Однако, берегись, как бы тебе благой идеал круглогодичной жиз-
ни в избе, в природе не стал бичом, которым бы ты начал хлыстать домашних
(жену свою), и проводником черни, вражды и нетерпимости в твою душу и
семью. Ибо тут же тебя в восхищении к другому складу жизни готовно начи-
нает снедать зависть — змея сия. И всё... — помрачение готово, и диаволь-
щина угнездается в доме души твоей. Так всякий, даже благой и божествен-
ный идеал, делая тебя нетерпимым к настоящему мигу, — умаляет Бога:
будто иное — не мудро. Идеал ведь всегда не всё, не Целое, а часть, облитая
особым светом восторга. Но это, может быть, майя, увод и соблазн.
Так что смиренно веди ваш сложившийся принцип жизни: часть года — в
городе, часть — в деревне, — и не мучь жену и не снедай себя. А там, может,
к старости и совсем туда переселитесь.
Читаю Солженицына «Август четырнадцатого». В послесловии: что не
может в России издать, ибо пришлось бы «Бог» печатать с маленькой буквы.
И я подумал, что любить можно только Единого Бога. А ко множеству
богов, как в политеизме языческом, уже нельзя относиться в Любови. Тут
приходится избирать себе любимца: кому быть избранным Аполлона, кому —
любить Марса, кому — быть бхактом Кришны и т. д.
Однако, и в христианстве отношение к Единому Богу сложено из многих
чувств. И любовь, по преимуществу, — это к Сыну, Иисусу Христу. Он —
создан для любви, быть ее Агнцем. Любить Св. Духа — нельзя: к Нему ис-
пытывают восторг, умиление, благоговение. К Богу-Творцу умопомрачитель-
ное восхищение; к Богу-Господу безграничное поклонение и трепет, страх ит. д.
А к Иисусу — любовь. И для того нужно было обновить Бога, создать новый
Божественный образ — чтобы обновить в человеке религиозное чувство, сде-
лать его Любовью-Жертвою.
Реле мое, сработав, показало, что во мне — недовольство на жену и себя
после посещения живущих в избе. Следовательно, погнавшись за идеалом
божественно-праведной жизни, я вышел из Бога, из пребывания в Нем. Значит,
стоп! Успокаивайся и пребывай на месте, где застал тебя Бог: оно, значит,
сейчас,твое.
О, безошибочный простой критерий пребывания в Боге — довольство! Даже
под пыткой можно быть довольным так, как я, предавшись в волю Божию, пере-
ношу страдания.
Психейная острастка
374
Собравшись сейчас в деревню к деду Никите, погладил на дорогу жену —
чтоб сначала примириться с братом своим, а потом уж идти во храм. Одна-
ко, не вышло кротко, а получилось бурно: коснувшись, взыграл, люто взалкал —
швырнул, распотрошил, как солдат на побывке.
На Востряковском кладбище в воскресение — праздник любви. Масса
народа сходит с автобуса. Цветы покупают. Кто их гонит, что? Ведь мертвые
уже не отомстят, не накажут, не отблагодарят. Отдохнули б в выходной день.
Но едут — на свидание с душами любимых, поплакать = полюбить = о-
росить слезами = семенами души. О, радость видеть это!
И люди-то по лицу совсем не отмеченные духом высоким и утонченнос-
тью души: лица продавщиц, а у мужчин — лица самые советские, правовер-
ные, единодушно голосующие. А вот поди ж ты!
Весна света! Сейчас бы из избы своей — да на лыжи с детьми. Что
одному? Мог бы один жить в избе. Но ведь изба мне как ковчег нужна-дорога.
А ковчег — это не место, а семья.
Вобрал себя: укоры — как когти, что выпустил на жену. И она вобрала
самооборонительные шипы. Пусть взаимным притяжением течет взаимопро-
никновение друг в друга, а не взаимным ударением, толканием, хлестанием,
насилием.
Так и полюбит она, может, мою линию, и я — ее. И обоим хорошо будет:
не от исполнения линии своей (это уже неважно станет, это еще Адамаво
русло), но от нахождения во Любви: вот наше вечное место, переносимое куда
угодно и независимое от места внешнего, телесного: город, изба...
В Апокалипсисе — ветхозаветный образ Бога: гневного, судьи, Господа,
карающего и награждающего.
Так что в здании книг Библии получается симметрия: начинается ветхоза-
ветностью и кончается, хотя уже в синтезе с новозаветностью. И вообще,
Апокалипсис парен книге Бытия: там Творение, здесь — Разрушение как
Претворение. Там — Бог = Вишну, создатель; здесь Бог = Шива, разрушитель.
Вон писателева планида: народил детей — образы, теперь и возись с ними,
следи за жизнью и душою, жалко бросать...
(читал «Август четырнадцатого»).
Вот тебе и ключик к Английскому и Французскому образам мира: взаимо-
проникновение супругов — через притяжение (Любовь) к лику и душе друго-
го, или через удар-хлыст, насилие: сильный приспособит к себе слабого.
И вот в Англии, где люди трудово-деятельны, в борьбе, вражде и силе (с
природой и друг с другом), выявлено и объявлено Всемирное притяжение
как суть всех сил, т. е. любовь.
А во Франции, которая известна как страна любви и страсти чувствен-
ной, т. е. естественных притяжений-влечений тела к телу, сути к сути, — Де-
карт провозглашает всемирное толкание, давление, удар, принуждение, на-
силие, как приданные Богом материи.
Не по логике ли дополнительности они: образ действий во Боге, в сути, —
и образ действий в мире, в жизни, в социальных отношениях и труде?
375
И образы Бога адекватны этому: в Англии Бог смирный, кроткий, любя-
ще-прощающий, снисходительный, во Франции Бог = Царь = Король = Мо-
нарх (см. у Декарта опять же такие уподобления), предопределяющий, кара-
ющий и нетерпимый.
Муки отречения от старой дружбы
25.11.74. Представляю, как бы вчернен я был, если б соблазнился вчера
на зов «дружбы». Вчера, как я вернулся из деревни в 9 веч., Св. сообщила, что
и Бочаров, и Суконик звонили, просили позвонить, как приеду. Позвонил Бо-
чарову:
— Приезжай. Тут мы на Масленицу собрались: Суконики, мы, Берта, может,
Вадим (Кожинов) с Леной приедут. Посидим в старом составе...
Я тут же чую нечисть и соблазн и резервирую себе отход:
— Да я в деревне с дедом перепил самогону, тошнит меня (хотя выпил
всего полторы рюмки и голова свежа). Не знаю, подумаю.
И стал отдавать себе отчет.
Конечно: фактически предъотъездный вечер ради Сукоников, они этим
прощаются с нашим кругом. Но «круга»-то давно нет (т. е. я уже не в нём: для
них-то он, может, и есть). Что же я буду там изображать себя членом «круга» и
«доброго старого времени»? Фальшь будет — и особенно, конечно, от рядом
сидения Б. и меня. Она сейчас уже больше член их круга, чем я. Уже фальшь
и напряжение...
И в энтузиазме «встретиться по-старому» есть наигранность (для меня
бы). Нет старого — и зачем его изображать? Только пятнать пародией, блям-
бой. «Что было — то было, и нет ничего...».
Надо уметь отрекаться, отрясать и забывать.
Чтоб возобновляться и идти вперед. А то эти все памяти — гири, и назад в
болото всякие оглядывания ведут: сжимают сердце, питают унынием, тоской
по невозвратимому, молодости.
Что ты за воин Христов, если отдал себя на растерзание этим ослабляю-
щим душу бесам общения, «дружеского» омута?
И потом: предавать свои дом и ритм, ехать в 10 часов, когда спать охота,
вляпываться в чужую, не присущую мне уже дхарму поздненощных сидений,
натужно веселиться и пить, выдавливать из себя разговоры — под недруже-
любными взорами и душами — ибо не дружелюбны они мне, а исполнены
накопленных внутренних счетов, обид и зложеланий?
И вступать в это магнитное поле скрытых зложеланий — поддаваться ему
на растерзание и распятие? И зачем? Только потому, что есть память о вре-
менах, когда эти встречи были исполнены молодой дружбы и доброжелания?
Но опять же: так это для меня, в моем чувстве особенно остро, ибо давно
уж, будучи изгнан из-за второго брака, не питаюсь этими встречами, не под-
держиваю «огонька», а для них это — непременное делание в их жизни.
Они, может, встречаются в дружбе и доброжелательности, ибо не так отли-
чились друг от друга, как я от их образа жизни, заведя другую семью, двух
детей, деревню, а, главное, — обратившись сильно к Богу, в нем друга обретя
и желая обретать. Так что мне уж и не нужны жалкие подкрепы людских
376
дружб, которыми люди друг о друга трутся и не дают войти радикальной
тоске и отчаянию, одиночеству, которые суть предтечи покаяния и обращения.
Т. е. и тоску и уныние знают и растравляют, но не радикальные, а тем, что,
заливаемы очередной встречей, трением, — растравляемы еще более...
На что мне это?
Я лучше тихо попью чай, обогреюсь на кухоньке, погляжу детушек, обни-
мусь с женушкой, с кем всё открыто и без фальши, — и лягу с книжкой
хорошей Солженицына, и усну кротко и рано. А наутро буду свеж и без на-
добности расхлебывать ту кашу социальных разговоров и психейных пере-
плетов, которой бы вчера напитался до отвала и что на несколько дней опять
отбросила б меня от покойного, не заражённого социальными страстями и
желаниями, созерцания белой солнечной Истины.
И так весь я в девиациях, отклонениях от пути своего, — да тут еще такую
мощную петлю назад делать?
Но все же, конечно, я вчера, не пойдя, учинил принципиальный акт отрече-
ния от друзей: не нужна мне ваша дружба, и я вам не нужен!
Жесткое заявление. Оскорбительное. Еще более усиливающее их зложе-
лания мне. Или тоже и их задумывающее над возможностью иного, внетрен-
ного (и внетленного? — во всяком случае, ближе к нему) существования?
А потом: к чему лукавить, фальшивить — даже на самую малую йоту? А
ясно, что в моем приходе и изображении «доброго старого времени» был бы
сильный привкус фальши. Не лучше ли трезвение?
Поймут это... Я же люблю их...
И разве не думаю сейчас — и ночью? И разве эта внетельная дума друг
о друге, без непременного телесного общения — созерцания, жратвения и
пития, — не более ли любовна и свободна от раздражений и счетов, чем
когда друг на друга глазеешь, на морщины и полосы — и угнетаешься тлени-
ем и брением друг друга и чрез друг друга — и себя?
Т. е. и их, друзей своих, души их навел своим неприходом на мысль иного
общения, чистейшего — не чрез трение, созерцание тел и говорение, — но
чрез думание любовное. И не ввел в дополнительный соблазн зложелания и
оскорбление фальшью. Правда, неприход вызвал дополнительное хоровое их
зложелание мне и злоязычие, — однако именно то будет язык хора, а не «я»
каждого. Это хор, община «дружеская» оскорблена и извергает желчь осужде-
ния, но в душе каждый меня понимает — мой неприход — и чувствует в этом
уважение к чистоте души каждого и взывание к ней: чтоб не понуждать фаль-
шивить — как принцип и максима, чтоб это было.
А что касается до глубины мыслей, тем и разговоров в общении — то
она обратно пропорциональна числу участвующих. Наибольшая глуби-
на — наедине, в общении с Богом, Абсолютом, Истиной, совестью. Это — ме-
тафизическая глубина бытия, тут максимум Психо-Космо-Логоса.
Наибольшая психейно-логосная глубина — в диалоге двух, как когда мы
с Бочаровым, мы с Мильдоном, мы вдвоем с Сукоником. Тут «последние
вопросы» решаются (как диалог Ивана и Алеши Карамазовых).
Нет, пожалуй, глубже этого — общение двух как супругов. И, конечно, глуб-
же: ибо муж и жена — плоть едина, так что это все равно что наедине с
Богом, Абсолютом; только «один» здесь богаче, и расчлененнее это «я» — из
мужской и женской ипостасей «я» состоит. И здесь тоже жизнь-бытие, уро-
вень Целого, Космо-Психо-Логоса. Но с акцентом — на Космо-Психею, ибо у
377
супругов — телесная любовь в Эросе, деторождении, т. е. уровень Космоса,
Природы, Жизни; взаимопонимание — прямо на этом уровне непосредствен-
ного взаимопроникновения: по(н)ятие, познание в соитии, т. е. без слов, без
опосредствования и рефлексии, что предполагаются для Логоса.
И в супружестве — мировая Душа в двоих волнуется, колышется, чутко
бьется крылами, ее прибой о тело и жизни двух изнутри, а потом и многих чад.
Ибо семья — хоровод душ, личностей, извлеченных волею Эроса на воплоще-
ние из Мировой Психеи.
Итак, за этим уровнем по глубине общения следующий — встреча двух
друзей одного пола. Тут уже начало социальных хоров — общин — классов:
половое разделение труда, мужское братство и женское посестрие. И разго-
воры тут — за жизнь, социальную — у мужчин, сексуальную — у женщин.
Так что Космос здесь обретает крены: у мужчин — это Социум (как матери-
альное живое существо, исторический организм, община наша) — ургия (раз-
говоры о труде и делах своей профессии); у женщин — семья, заботы жизни,
чадородия и любви, и — гония.
Следующий уровень глубины: встреча семьи с семьей, плоти единой с
плотью единой, когда понимают друг друга — и с каждым, как с самим со-
бой, и с женой друга — как со своей (ибо жена) и как с другом (ибо она —
жена друга). Так это бывало у нас, когда и мы с Б. приходили к Бочаровым.
Тоже тотальное общение, полифоническое, квартетом. Бочаров — первая
скрипка, я — вторая, Ирина — альт, Б — виолончель (и играла на ней). Жен-
щинам отдал голоса более низкие, близкие к природе, животности. Нам —-
более сухие и духовно-высокие.
Следующий уровень глубины — трое одного пола: Бочаров, Кожинов и
я — едем к Бахтину; Бочаров, Мильдон и я — гуляем, рассуждаем; Бочаров,
Суконик и я.
Но тут уже всё поплоще: ибо тут разные отношения возникли (когда двое —
тут одно отношение, совпадающее с составляющими, и нет свидетеля). Ког-
да же трое: тут сколько уже парных комбинаций прорезалось, в каждом из
которых третий — лишний! 3 комбинации с тремя лишними — и все они
уже обертонируют в разговоре-общении. И чтоб была гармония, приходится
каждому несколько упрощать свою линию, уплощать свою партию, стирать
углы: тут уже маска, личины вступили наряду с лицами и душами в общение;
тут уже скрывание и игра, вибрации, колыхания-подозрения...
Тут, конечно, богаче и впечатляющее подспудная жизнь и переживание, и
встреча троих — это уже жизнь сама, акция, событие в ней, не будничное
переживание.
Тут уже общение разомкнуто в мир, на социум, ибо есть многоликий из
нас трех свидетель — предатель. И уже общение тем самым ориентировано
на вне, на уровень Социума и общественного мнения групп: что допустимо,
терпимо, а что нет, и не преходит пределов от сих до сих.
Тут, правда, троим веселее: уже элемент игры явился, фантазии (личины),
выдумки... И троим хорошо акции в социуме устраивать (как Кожинов, Суко-
ник и я лет 10 назад), по людям ходить (как Бочаров, Кожинов и я ездили 10 лет
назад в Ленинград, — и где я всё ж не вынес фальши и в такси бил морду
Вадиму, а Бочаров поддакивал: дай ему, Генка, дай!).
Трое — это уже жизнь общинная, ее течение, событие жизни социальной
(тогда как общение двоих — еще метафизическое, под социальным уровнем
бытия).
378
Ну, а три пары супругов — это уже плоскость явная и разговор на общие
темы: новости, сведения, сплетни, злословить об отсутствующих, перемывать
косточки — и в этом эрос таких встреч и удовольствие. Тут уже искренности
нет, каждый подзакрылся — и от жены своей, и от друга с женой и т. д.
Тут внутренние счеты всех друг с другом сильно обертонируют, и чтоб
общение как гармония получилось, музыка должна быть поплоще и орди-
нарнее.
И таково было вчерашнее: три на три или даже четыре на четыре... Со-
всем плоское общение, с точки зрения чистоты и искренности Психеи и
глубины мысли во Логосе, — зато преобладание нечисти отношений, облако
смрадное психейной черни и натуги: зарывающая в могилу, тяга земная, Мать-
мина. Не надо этого! Изыди!
Подобное — еще хуже и площе — ритуальные годовые встречи универ-
ситетских: тут уж и амбиции вступили в ход: не ударить в грязь перед сверст-
ником, зависть, надуваются и внутренне щитами заслоняются. И пьют и риту-
ально гогочут, изображая веселие.
Но (возвращаюсь к мысли, с которой начал) эти все общения приятельс-
кие — все же поддерживают каждого в жизни, отслоняя Смерть. И для того
нужна социальная жизнь, возня и катавасия: чтоб за текущими занятиями-
развлечениями (Паскаль) не видеть бездн.
Но когда обратился всем существом прямиком к Богу, надобность челове-
ка в этих суррогатах — прикрытиях от Смерти — отпадает: все эти дружес-
кие кружки, попойки-вечеринки, толковища, партии-игры, социальная борьба за
нашу власть = счастье человечества, — обнаруживают свою призрачность,
вьются, как клубления майи. Зато один столп и утверждение Истины воздвига-
ется любви и веры: монолог-диалог я — Бог, Бог со мною; и Бог и ковчег
мой, дом, семья — вот и весь Соци-ум.
Тенденция уплощения глубины и духа с увеличением числа общающихся
людей — наверное, по какой-нибудь экспоненте, а не арифметико-геометри-
чески растет.
Так что кумир социальной сферы: принцип «большинство всегда право» —
действительно верен, что касается кесарева уровня мира сего, что во зле
лежит: действительно — большего зла для духа и личности, чем единодуш-
ная воля большинства, нет: это абсолютный гнет массы вещества, матери(и),
уровень воды — утопление бытия без остатка (какой-либо волны или гребня)
в первичных примордиальных космических водах.
Так что хаос есть не клубление разного и диссонанс — это бы уже раз-
ноголосица и какофония прорезающегося организма жизни, — но ровная
поверхность моря иль степи-равнины. Это не организация, а именно энтропия,
дезорганизация, ее облик и воплощение тепловой смерти вселенной.
И русская равнина именно такое не(бытие) воочию являет и в душу впе-
чатляет — такой стиль и склад...
Однако, смотрю на белоснежно-солнечную даль — и как облегчение —
омываюсь душой!
А если бы горы Кавказа тут были?
Это был бы вид жизни и борьбы... Но и могилы: камни могильные матьмы
недр — эти вздыбившиеся горы. Ведь неба и света и (воз)духа над равни-
ной-то максимально!
379
Итак, вчера я совершил деяние воздержания от деяния. Когда внутрен-
не перебирая доводы: пойти или нет, и зная по себе, что, решив одно, тут же
начну переживать о другом, и оно в положительном Свете предстанет, все же
чуял: тут как молчание и сказанное слово: от того, что смолчал, никогда так не
переживаешь, как от того, что сказал (что бы то ни было: хорошо иль неудач-
но. От хорошо сказанного — излишнее клокотание в мозгу и сердце: пары
самовосхищения — тоже мешают...).
Это — как воздержание от гулянки-выпивки: есть в ней, конечно, соблазн
сласти, — но не сравнима она, шеломная-челобитная, от сласти чистого утра,
веселия и радости трезвого духа, готового на упоение и восхищение Святым
Духом Истины — на эти восторги — вдохновения и умозрения.
И еще один веский довод: я действовал еще и по естественной склонно-
сти организма — он хотел отдыхать и спать. А тут надо было усиливаться,
преодолеть свой ритм и течение — и чего ради, какого призрака и приманки
веселия?
Нет, я поступил по дао: следуя естественности и не усиливаясь над со-
бой.
Если б естественность меня сильнее влекла туда, надо было ей отдаться:
«лучше сделать — пожалеть, чем не сделать — пожалеть»*. Ибо наживается
опыт и накапливается материал для покаяния и обращения. Ну, а мне это уже
не надо: накоплено (не) дай Бог! — и я ясно, что на этом пути мне ничего нет
(сейчас).
— Ну а другим? Что ж ты о других-то не думаешь, друзьях своих? Эгоист
ты был — эгоист закоренелый и остался, — слышу хоровой довод общины.
— Ну разве ублажать друзей в уже зле**, утверждать их в самодовольном
хороводе общины — это служение их душам? Нет, отказом придти на сбори-
ще я более услужил ангелам-хранителям каждого. И сейчас же думаю ибо
всех и за всех, тружусь и на них.
Самосделанное Общество — Левиафан Гоббса
26.И.74.
В введении к «Левиафану» Томас Гоббс зачинает грандиозную метафору:
Государство есть искусственный Человек, которого люди создали наподобие
того, как Бог сотворил их самих. Суверенитет в нем — душа; магистраты —
ум; суставы — шестерни и колеса и т. д.
Во всех народах есть великаны, но они — природны, дети Матери(и) Зем-
ли: титаны — дети Геи, хтоничны они, подземны, бессветны (недаром у Цик-
лопа Полифема один глаз). Искусственно люди тоже созидали большое: хра-
мы, Вавилонский столп, машины... Но чтоб Человека? Это химики — Гомунку-
* Памятное присловие как раз моей первой жены, Берты, — увы! уже покойной. —
10.VI.2006.
** Ибо общинная жизнь отвлекает каждого от его колодезьной, которая и в наше вре-
мя истории, и в нашу полосу жизни каждого наиболее праведна и плодотворна.
380
луса в пробирках. Есть еще Адам Кадмон Каббалы — мистический Первоче-
ловек, распростертый на Космосе, телом которого Космос и является.
Но вот английский Логос соединил идеи — ургии, труда и Человека и впер-
вые понял Социум как особое живое существо, созданное самими людьми в
ходе их труда, так что и Общество получается как Self-made man — самосде-
ланный Человек.
Из естественного состояния, которое, по Гоббсу (как потом и по Дарви-
ну), есть война всех против всех, люди выходят на новый уровень бытия —
социального, как члены-органы-клеточки нового, ими сделанного организ-
ма, который есть Социум=Человек.
И Он уже лишь живет абсолютно, а люди — относительно, как его функции
(тут уже к Гегелю путь: живет Дух, Культура; к Марксу: общество = есте-
ственно-исторический организм, созданный в ходе труда и классовой борьбы).
Итак, сопряжение в одну идею-образ-существо труда, человека и обще-
ства — есть английское достояние. Ибо Аристотель в определении человека
как «животного политического» сопряг принципы человека и Социума на ос-
нове гонии, природы («животное»), а не ургии, труда. И именно англосаксу
Фраклину принадлежит определение человека как животного, изготовляюще-
го орудия труда (т. е. синтез -гонии и -ургии), которое любил повторять Маркс.
Но метафора Гоббса этим не ограничивается: он называет этого самосде-
ланного людьми Человека-великана, распростертого на теле Земли, — Леви-
афаном.
А Левиафон — библейское грандиозное морское животное, типа кита, во
чреве которого три дня пророк Иона скитался. И это — самочувствие англи-
чанина в мире: как в Океане, на острове — корабле, в трюме-кишках — во
чреве кита Левиафана — в туловище государства.
Интересно, что русский мыслитель Радищев, тоже уподобивший Государ-
ство животному: «Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй» (из «Тиле-
махиды» Тредиаковского), уподобил его зверю лесному, сухопутному, по
образу и подобию континентальной стихии.
В древнем Риме Менений Агриппа в своей басне уподоблял общество че-
ловеку: властители — голова, труженики — желудок и т. п. Но тут нет само-
дельности, автомата, машины, которая главная у Гоббса: Государство — Че-
ловек-автомат. И все в нем — на управлении и передачах. А тут уж — силы,
движущие (powers) главное, а не живые субстанции — материи природные
(голова, грудь, живот, как три вместилища трех душ: разумной, чувствую-
щей и животной, — в эллинстве).
Во французских социальных теориях (Руссо) общество не видится как сде-
ланный, искусственный человек, но как Декартов космический вихрь, прямо
как Космос, облегающий человека. Потому социальные теории здесь одно-
временно и космоустроительные (Фурье), и наоборот (Декарт: модель Кос-
моса и Солнца взимает от монархии). У Фурье «Теория четырех движений и
всеобщих судеб» располагает фазы общества по колебаниям природы в Ла-
марковой эволюции. Подобный же синтез Социума и Космоса и в «Феномене
человека» Тейяра де Шардена.
381
В Англии тут разделены: космоустроение (Ньютон) и социальное (Гоббс),
как разделены власти-силы (законодательная, исполнительная, судебная) по
сферам-аспектам влияния. Но внутренние принципы организации этих разных
систем сходны. Ну да: у французов — тяга к единой системе, обнимающей все
и перетекающей плавно с уровня (природного) на уровень (социальный, ду-
ховный). У англо-саксов — отвращение к тотальной единой системе (тут мно-
жество несвязанных хартий, пактов, законов). Но если вникнуть, внутри раз-
ных подходов и учреждений проницается единый национальный принцип.
Вот как Гоббс затевает познание Левиафана: можно пытаться понять лю-
дей через них самих, их дела (= опытное познание). Но так можно познать
лишь узкий круг знакомых, и то частично и ошибочно. Суверену же нельзя
знать всех. Так что ему остается единственный путь познать человека всяко-
го, это — nosce te ipsum (познай самого себя):
«Тот, кто должен управлять всей нацией, должен читать в себе самом, А
не в том или другом особенном человеке».
Подобно и Ньютон: не выводит свои законы из опытного исследования
многих фактов, — но из внутреннего самочувствия Психо-Космо-Логоса де-
дуцирует их как всеобщие принципы управления миром как Commonwealth*.
Ибо законы Ньютона — конечно, принципы управления готово-сделанной
природой (а не происхождения вещей), суть права сил и тел в их социальных
между собой взаимодействиях (движениях).
И Локк, глядя на себя и не замечая на (в) себе врожденных идей, провозг-
лашает их отсутствие.
Везде здесь чувство правомочия сделать свой частный опыт самосознания
мерилом-тестом для других существ и бытия в целом. Однако — как регуля-
тивный, практически-производственный, житейски-трудовой, операционный,
достаточный, чтобы управиться на корабле-острове общества и жизни сей, иль
в механике-науке, — без претензий на субстанциальность и знание сути вещей
(Океана самого по себе). «Гипотез о сути не вымышляю» (Ньютон).
Гносеологическая робинзонада Локка
Джон Локк в Введении к своему «Опыту о человеческом разуме» совер-
шенно прозрачно выдает эти космо-психо-логические ценностные мерила, из
которых исходит: «6. Знание своих познавательных способностей предохра-
няет нас от скептицизма и умственной бездеятельности». А бездеятельность —
главный враг на острове-корабле; главный же Вельзевул уму Робинзона —
скептицизм. И есть для него основания там, где частный опыт человека про-
возглашается единственным источником знания, где нет прикосновения до
субстанции, истечения из нее откровения на нас. И вот мы увидим, как Локк
выходит из этого затруднения и, напротив, превращает почву уныния и спли-
на в платформу для доброй деятельности.
* «Общее благо» — англ, аналог латинского res publica.
382
«Когда мы будем знать свои силы, мы будем лучше знать, что можем пред-
принять с надеждой на успех» (тоже важное критериальное понятие в англо-
саксонском духе — см. особенно далее в Северо-Американских Штатах. —
Г. Г.). «Когда мы хорошенько обследуем свои умственные силы и произведем
оценку тому, что можно ждать от них», (в ум вглядываться, как торговец
лошади в зубы, оценивая — Г. Г.) «у нас, с одной стороны, не будет склонно-
сти оставаться в бездействии и вообще не давать работы своему мышлению»,
(гносеолог-работодатель, босс познавательных способностей — Г. Г.) «не имея
надежды знать что-нибудь, с другой стороны, мы не будем исследовать все и
отрицать всякое знание на том основании, что некоторые вещи непостижи-
мы». (А у континентальца замах именно постичь все: «Переделать все — вот,
что задумано!» — так толковал А. Блок русскую революцию. Все — или ни-
чего! На частичное, в том числе и знание, тут не согласны — Г. Г.). «Для мо-
ряка(!) весьма полезно знать длину линя свего лота, хотя он не может изме-
рить им всех глубин океана. Довольно с него и того знания, что линь доста-
точно длинен, чтобы достигнуть дна в таких местах, которые необходимы
для определенного направления (векторная алгебра моря! — Г. Г.) и для пре-
дохранения от пагубных мелей». (А «мель» — антихрист «острову»: близкое,
чуть-чуть — и станет островом, выйдет на частный вид и свет, но вот это
«чуть-чуть» и есть тот недостаток, который диавольск, и похожесть тут —
главный соблазн. — Г. Г.) «Наша задача здесь — знать не все, а то, что важ-
нее для нашего поведения»*.
То есть Локк здесь как Робинзон: попав в гносеологическом океане в
трудное положение под захлестывающими волнами скептицизма, не отчаи-
вается, а первым делом производит смотр останков: чем все же можем рас-
поряжаться, — собирает их тщательно, как инвентарь и арсенал, и пускает
в дело: «Ибо, на мой взгляд, первый шаг к разрешению различных вопросов,
которые человеческая душа способна исследовать, состоит в исследовании
нашего собственного разума, изучении своих собственных сил (на которые
положиться в ходе самоизготовления — selfmadeness — можно — Г. Г.) и
усмотрении того, к чему они применимы (как орудия труда и инструмен-
ты — Г. Г.). На мой взгляд, до сих пор, пока этого не было сделано, мы на-
чали не с того конца и напрасно искали удовлетворения в спокойном и на-
дежном обладании наиболее важными для нас истинами в то самое время,
как пускали свои мысли в обширный океан бытия, как будто бы все это
бесконечное пространство является естественным и несомненным владени-
ем нашего разума, где ничто не избегает его определений, ничто не усколь-
зает от его понимания.
Если таким образом люди, направляя свои исследования за пределы своих
способностей, пускают свои мысли странствовать по таким глубинам, где
они не достают твердой опоры, то неудивительно, что они поднимают вопро-
сы и умножают споры...» (Цит. соч., стр. 74—75).
* Д. Локк. Избранные философские произведения. Т. I. М., Соцэкгиз. 1960, стр. 74.
383
Вот как длительно и богато может работать метафора о моряке с лотом
на корабле в океане.
Дл Канта аналогичной моделью будет постройка Haus — дома Чистого
разума в Raum бытия. Но этот, житель материка, себя будет чувствовать
твердо в том, что касается глубины (Tiefe) и Innere (внутреннее): они свои, —
и шатко насчет трансцендентного, которое — аналогично небу, воздушному
пространству. Недаром Кант нравственный закон в нас, в котором живет
вещь в себе — воля к свободе, сравнивает со звездным небом над нами.
Моряк же и островитянин Локк в глубине-то именно более неуверен: пре-
дательски бездна Океана, — но верит в руки свои, силы и направление (ком-
пас и магнетизм на Бога), в способность «управлять» своими мнениями и за-
висящими от них действиями» (стр. 74), быть законодателем, исполнителем и
судией себя самого. «Я» англосакса — не то германское субстанциональное
Innere, что из Tiefe проистекает, — оно есть ум-умение, трудовой навык, опыт
управляться малыми силами с большими телами-вещами.
Ход германского Логоса очевиден по следующей мысли Зигмунда Фрей-
да о трех великих ударах по наивному себялюбию человечества, которые
оно претерпело от рук науки: первый, коперников, что в мировом простран-
стве Земля — пятнышко; второй, дарвинов, — похитил у человека привиле-
гию особого сотворения и открыл неискоренимую животную натуру в нем;
третий и самый горький удар от психоанализа человеческого «я»: он показал,
что человек даже не является хозяином в своем собственном доме (Haus), но
должен довольствоваться лоскутами информации о том, что происходит под-
сознательно в его собственном духе»*.
Итак, сначала открыт Raum, мировое пространство, небо; потом из Tiefe,
ИЗ ГЛУБИНЫ Матери(ка) подрыт он; и наконец — удар по дому: по «я», по
«уму».
Кеплер тоже принимал коперникову систему из логики Haus’a:
«Солнце единственно представляется, в силу своего величия и мощи, при-
годным для исполнения долга двигателя (движущего планеты) и достойным
стать домом самого Бога... Ибо, если бы германцы избрали его Цезарем, кто
имеет наиболее мощи во всей империи, — кто бы поколебался даровать голо-
са небесных движений ему, кто уже управлял всеми другими движениями и
изменениями благодатью света, который есть целиком его владение?» (Цит.
соч. р. 32).
Тут еще логика верноподданного (ср. Генрих Манн: «Der Untertan»), го-
тового отдать свой голос императору и отречься от своей воли, чтущего цен-
трализованную, скорее — верховную власть. (Централизация скорее прису-
ща французскому социальному рондо). Не таков психейный подтекст согла-
сия англичанина Гильберта с новой системой неба:
«Солнце не волочится (swept) вокруг сферы Марса (если вообще он имеет
сферу) и его движениями, ни Марс — за сферой Юпитера, ни Юпитер — за
Сатурновой. Высший не тиранит низшего, ибо небо, как философа, так и бо-
* Цит. по кн. Science as Metaphor, р. 3.
384
жье (the divine), должно быть мягким (gentle: небо Англии должно быть джен-
тльменом — Г. Г.), счастливым, спокойным и не подверженным изменениям»
(Цит. соч. р. 31).
Тут независимость властей, индивидов, (каждая планета — self-made man),
отсутствие субстанциально-континентальной тотальности (как у Аристоте-
ля и схоластов, где сплошняк и иерархия), Тут нет короля-тирана и вернопод-
даннического поклонения сильной власти (как в Германии), но власть мягкая.
Славянин Коперник добавляет еще штрих патриархальной семейственнос-
ти: образ царя-батюшки, отца отечества: «Солнце сидит как на королевском
троне, управляя своими детьми-планетами, что кружат вокруг него» (р. 31).
Что верно отмечена мною склонность французского Логоса распростра-
нить единый принцип в тотальную систему (именно распространить, из цент-
ра-столицы-Парижа лучами-давлениями-толчками вширь, а не развить как
дерево иль построить многоэтажное здание системы, а значит, внутри допус-
кающее и трансформацию единого принципа на разных уровнях), видно по
тому, как восприняли во Франции ньютонову механику.
Даламбер в «Началах Философии»: «Естественная наука со дня на день
накопляет новые богатства (образ науки-капиталиста — Г. Г.). Геометрия,
распространяя свои пределы, понесла свой факел (факел — жар, ср. декарто-
во пламя свечи, с которого начинается «Трактат о свете» — Г. Г.) в области
физической науки, которая лежала ближе всего под рукой (ход континенталь-
ный: волновое распространение и касание ближайшего, по логике жидкости,
без скачков. — Г. Г.). «Истинная система мира была узнана..,» (быстро фран-
цуз торжествует, с готовностью хватается, ибо желает иметь мировой Ин-
теграл — ср. Лаплас. — Г. Г.) «Словом, от Земли до Сатурна (отметим ход
балансом — Г. Г.), от истории неба до истории насекомых» (насекомые чув-
ствуемы во Франции — Жюль Фабр; тогда как животные в англо-германс-
ком мире: Брем; а растения — в России: Тимирязев «Жизнь растения». Насе-
комое — федерально, провинциально, членистоного, с централизмом нервной
системы. Насекомое — тактильно, панцирно, касательно, осязательно. И оно
живое бесконечно малое, как и бактерии — Пастер, и вирусы... — к этому, с
Паскаля, интерес во французском Логосе — Г. Г.) «натуральная философия
была революционизирована».
Отмечает энтузиазм, экзальтацию (букв, «выдыхание», т. е. жар душ, ис-
парение огневоды), без которых во Франции ничего не делается, фермента-
цию умов (ср. и у Декарта: брожение в бочонке вина и прение сена — модель
движения в космическом вихре).
«Распространяясь сквозь природу по всем направлениям (как декартовы
частицы первого элемента — Г. Г.), это брожение охватывало все, что сто-
яло на его пути, своим натиском (violence), как река, которая прорывала свои
дамбы... (образ волнового распространения: модели тут — жидкость, волна,
река — Г. Г.) Плод или последствие этого всеобщего вспенивания
(effervescence — опять из оперы брожения вариант: тут кипение и пенность —
жар и влаговоздух: пена = вода + воздух, состав Афродиты, «пеннорожден-
ной»: кожа женщины, столь высокочтимой во Франции — Г. Г.) умов должен
13 539
385
был бросить новый свет на одни предметы и новые тени на другие (баланс! —
Г. Г.) так же, как прилив и отлив оставляют одни предметы на берегу, а дру-
гие смывает прочь» (опять баланс! — Г. Г.) (Цит. соч. р. 71).
В Англии никто не пытался из системы отечественного божественного Нью-
тона сделать тотальный принцип мирообъяснения, включая и социальные яв-
ления. Здесь для каждого отсека природы, бытия (химия, магнетизм, электри-
чество, общество) создавались свои частные аксиомы, независимые основа-
ния, и области эти самостояли — ив том сила Англии: свобода от своих же
идей, свобода помыслить, допустить иное (и в математике так: когда в XIX в.,
свободные от тотального распространения анализа, захватившего континент,
они вдруг помыслили о возможности новых математических объектов в ал-
гебре и изобрели «Булевы алгебры» и т. д.). Это есть богатство для возмож-
ных моделей, аналогий, переносов одного на другое (ибо одно не заливает
другое, лишая его самостояния, как на континенте, мода во Франции).
Во Франции же в 1728 уже сочинена Дезагюлье (J. Т. Desagulier) поэма:
«Ньютонова система мира — лучшая модель правления. Аллегорическая по-
эма» (Цит. соч., р. 72—73).
Социалисты-утописты: Сен-Симон, Фурье мечтали о всепронизывающем
бытие Интеграле. Сен-Симон (популярный в Наполеоновой Политехничес-
кой школе) рассуждал о замене ньютоновой религией традиционного христи-
анства. Шарль Фурье: «Моя теория — продолжение ньютоновой теории тя-
готения. В этой новой шахте он выработал лишь материальную жилу, я раз-
рабатываю индустриальную. Я — продолжатель и я никогда не санкциони-
ровал имя: «фурьерист»» (Цит. соч. р. 73).
Огюст Конт предложил унифицировать все знание на научно-позитивист-
ской основе и дополнить физику небесную, земную, механическую, химичес-
кую, растительную физикой социальной.
В развитие формулы творчества: l=V/R
На метромосте ритуально оглянулся на церквушку на Воробьевых горах и
представил Иисуса на кресте. Он как факел, уносящий в небо, белый Иисус,
всеобщая свеча, путь к Истине и самое ее присутствие.
Жертва оправдываться начала: сегодня в вакууме моего Логоса, который я
уберег от избыточного вторжения социально-психологических жизнемыслей,
которые мне после встречи с друзьями неделю, наверное, расхлебывать бы
пришлось, — в трубу мою и шахту влетать, засасываться и взлетать стали об
английском Космосе идеи-образы. Стал читать Локка и еще... — и зафонта-
нировали сравнения... Т. е. стал обретать эрудицию. Но так как она — на
продуве Эроса угадывания, то не застаивается, не угнетает, а взлетает, сразу
преобразуясь в творческую мысль свою, — и так удаляется, санируется из
моего существа чужеродная ткань чуждых мыслей и (с)ведений. Понял свой
метод медленного чтения с тут же комментарием-толкованием. (Бочаров его
уже 15 лет назад у меня отметил). Я тем справляюсь с входящей в меня
эрудицией: струею духовного Эроса угадывания ее обмывая и удаляя уже как
386
свой продукт, итог диалога, моего романса на чужой текст. И не даю эруди-
ции залеживаться-застаиваться, портя мне кровь и кишки.
Инстинктивно панически боюсь многочтения, загружения своей шахты. Все-
гда — чтоб по ней вольный ветер гулял: тяга была б и на чужую мысль —
понять, и на свою — разгорание.
В Институте я плакался Жене Славутину, как мне пришлось не дать себе
пойти на встречу друзей, так как они гирями втаскивают меня опять в гееннс-
тво социальности и психологии людских отношений, откуда я никак не могу
набрать космическую скорость, чтоб отвлечься и отлететь в Английский Кос-
мос и вообще в свет и прохладу чистого мышления.
— А мы, математики, от холода страдаем, скучно нам и тянемся к огоньку
психо-социальному.
Мука воспоминания о небывшем
8 веч. Отодрав от себя зов друзей, уже третьи сутки переживаю отдачу в
сердце и Психее, — вот и полуспал прошедшую ночь. И их встреча (трех пар
друзей с женами) видится-гадается мне от того, что я там не был, таким
фантастически радужным упоением душ, пиршеством дружбы, — что я толь-
ко скрежетать обречен, сам себя отлучив.
А ведь, наверное, ничего особенного не было, и пустяково-будничные были
и чувства, и разговоры.
А во мне такой возвышенный ореол, чуть ли не нимб вокруг этой недоступ-
ной уж встречи на небесах...
Вот дурак-то! И тогда дурак, когда отказался (пошел бы, вернулся в 2 ч.
ночи — ив итоге больше бы выспался, чем прогорев сегодняшнюю ночь в
себякусании), и теперь, когда переживаешь.
Хотя все ж не так сильно переживаю, ибо верю, что Бог Спинозы двигал
меня и тогда, и теперь, так что всё — правильно.
Вот воистину воспоминание о небывшем: стоит образ встречи (кото-
рой для меня не было) перед взором души, и сердце им живет так сильно и
реально, щемя и переживая, как не билось бы и не чувствовало там, если б я
телом был с ними.
Это уже икона встречи, дружбы: все умиленно любящие друг друга...
Ну что ж: может то, что в душе моей в итоге непосещения встречи созда-
лась и пережита эта икона дружбы, идеальный образ ее, — для жизни и
Психеи моей будет событие и реальность большая, чем если б свершилось
мое участие в съедении масленичных блинов под водку, разговоры и глазе-
ния бренной плоти друг друга.
Предал я встречу дружбы — но и вознес: жертвою удовольствия и прият-
ности, расслабления существа всего на дружеской пирушке, — переживание
отлученного, самоизгоя, передать смог.
Ю40 веч. Аты как думал? Затеял усилием оторваться от притяжения земно-
го круга, капкана клана друзей, — и чтоб без отдачи это произошло? Ясно,
что ошеломление сердцу и боль отдирания души с мясом.
Но ты выдержать должен свой монастырь, свой лагерь, где сам ты у себя
под стражей, понимать, что это уж призывы сирен с оставленного берега.
13*
387
«Заийя! Славный Заийя!» (проверил, не раскрылся ли младенец). Перед
этим Насте стирал час. Вот моя честная и чистая жизнь. Не надо соблазнов.
27.11.74. О, как славно отлетать от земного круга и воспарять в Эмпирей
отвлеченной мысли!
Ну да: на Земле, в жизни всё — влечения и желания, хоти; отвлечение же
есть буддийское преодоление желаний=страданий, выход из потока. Это от-хоть,
от-ход. Однако, вектор отхода продиктован тем направлением, которое тело (я,
душа моя) имели в точке вы-лета, а это связано с натяжениями влечений земно-
го круга. Так что отвлечение есть реакция на влечение, и каждая отвлеченная
мысль, теория: то, куда убегают и прибегают, высь во Космосе, — предопределе-
на глубиной переживания во Психее: тем, от чего и откуда убегают.
Но убегать необходимо — как выдох, как вдох чистого неба, как из воды =
жизни вынырнуть, дохнуть чтобы.
И вот уже то переживание (неприсутствия на встрече друзей)ы, что ко-
мом-ядром засаднило в сердце, начинает мягчеть, рассасываться; вот уже это
не компактная икона, и отлетает облаком, рассеиваясь, легчая и открывая за
собой небо. Улетает силою времени переживание-облако в психейные про-
сторы-растворы, что и называем мы «прошлым»: бездонно оно, есть место
всему, есть склад и отклад от настоящего, чтобы дать ему жить.
Редеет облаков летучая гряда...
Вылетает космический корабль моего духа из-под тучи, что обволокла не-
давно небо, и вижу свет и легчаю. Смрад позади, Истина впереди.
Ньютон удручен: тяготение непонятно
27.П.74. Четыре письма Исаака Ньютона Ричарду Бентлею (от декабря
1692 до февраля 1693) в содействие затеянному последним труду «Опровер-
жение атеизма» приоткрывают то, что в «Математических началах натураль-
ной философии» вынесено за скобки, а именно: что есть тяготение, каков его
«механизм», как возникла солнечная система и каково возможное место Бога
во всем этом мироустроении.
Из писем видно, что тот энтузиазм, который вызвали в ученых и в полу-
ученых кругах «Начала» Ньютона: мол, отныне все объяснено, и вот модель
знания для каждой науки, не разделял сам автор. И это понятно: пройдя дер-
жавной волей своего ума, как первопроходец, наибольший путь, чем кто-либо
другой, и оставив за собой идеальную шахту, — он-то сам и по ходу ее про-
хода непрерывно соприкасался с хаосом, и в конце пути, что смог идти, вы-
шел к наиболее неведомому: к тому, что уже не поддалось даже его суверен-
ному уму; и он-то наиболее мрак иксов ощущал, тогда как ньютонианцы и
полуученые уютно обосновались в его шахте и не хотели дальше загляды-
вать: будто на авторитет ее Бога-Творца Ньютона ссылаясь: будто Он не
велел, и там ничего более нет. То, что даже Он не мог, обернулось тем, что
вообще не должно...
Поразительна суровая и удрученная даже интонация этих писем: ибо он
не может дать объяснения тому, что такое всемирное тяготение и как дей-
388
ствует на расстоянии; нет у него и удовлетворяющей его космогонии вселен-
ной и солнечной системы: тяготением можно объяснить, как сжимались рассе-
янные частицы в крупные тела, как последние слетались к солнцу, но как
тяготение превратилось в центростремительную силу, для чего нужно было
придать этим массам на точно соответствующих им отстояниях от Солнца
точно рассчитанные силы-ускорения по касательным, учредив тем самым
орбиты? — этому возможности образоваться естественным путем он не ви-
дит: тут множество математических и физических затруднений. Ибо увели-
чение одной силы (допустим тяготения = центростремительной) на одну бес-
конечно малую величину влекло бы за собой или отлет планеты от системы,
или впадение ее в Солнце. А саморегулирующего реле, механизма самоисп-
равляющихся сил в зависимости от изменения отстояний и масс, — тут не
прощупывается.
«Чтобы соделать, следовательно, эту систему, со всеми ее движениями,
потребовалась бы причина, которая бы понимала и сравнила количества ма-
терии в нескольких телах солнца и планет и гравитационные силы, результи-
рующие отсюда, несколько расстояний первичных планет от солнца и вто-
ричных планет («спутников» — Г. Г.) от Сатурна, Юпитера и Земли, и скоро-
сти, с которыми эти планеты могли б обращаться вокруг этих количеств ма-
терии в центральных телах; и сопоставить и поставить все эти вещи вместе в
таком великом разнообразии тел — все это подтверждает, что таковая при-
чина не слепой может быть случайной (fortuitous), но очень хорошо сведущей
(skilled) в механике и геометрии»*.
И вся эта многослойная гармония могла быть «следствием скорее выбо-
ра, чем случая» (р. 82).
Случай и выбор. Choice rather than chance — характерная это для англий-
ского Логоса пара, кстати, поданная и в присущем германской поэтике прин-
ципе аллитерации, единоначатий ch и ch в отличие от романской, французс-
кой поэтики единоокончаний: ассонансов, рифм, что выдает разное устрем-
ление Логосов: германского — к удару-началу, причине, происхождению;
романского — к концу, цели, вперед, в будущее, прогресс. Потому и интерес
Ньютона — к силам, динамике, причинам; а Декарта — к видам движений,
перемещений, к следствиям сил, к описанию кинетики. То же и у романца Га-
лилея.
Случай предоставляет возможности ad infinitum, и дело ума-умения смер-
тного опытного, самосделанного человека-ургии выбрать то малое, что ему
подходит на срок его жизни или данного дела-предприятия-плавания.
Но это совсем высветлится у Дарвина, где мутации дают случай, а селек-
ция, выбор, отбор (естественный или искусственный) — утверждают особи,
формы и виды актуально.
Но возвращаемся к ньютонову удручению: он мог быть не только недово-
лен собой, тем, что объясняет его система, но и той участью, которую он
* Science as Methaphor.., р. 81.
389
вроде оставил Богу: быть затычкою-ответчиком на те вопросы, на которые
наука пока не нашла ответа. Он и перечисляет эти вопросы и ergo — остаю-
щиеся Богу функции в мироздании: быть дополнением к «природной» силе
тяготения — центростремления, а именно: математически точно и сразу рас-
кинуть веер орбит, тангенциальных сил, моментов, ускорений; почему в цен-
тре — светящееся тело, а вращаются темные и т. д.
В структуре английского Логоса после Ньютона осталось волевое вопро-
шение насчет механизма отбора и сбора случайностей (частиц, масс) в неслу-
чайные образования: тела, существа (планеты, виды растений, животных,
людей) — и эту лакуну заполнил в XIX в. Дарвин (конечно, отчасти, ибо взыс-
куемого Ньютоном математического ответа на роды масс-тел и виды движе-
ний в гармонии мира у него нет). Неважно что на другом — биологическом
материале (тогда как на первый вопрос — как устроено выбранное? — отве-
чал Ньютон на материале физическом и на нем же сформулировал второй:
каков механизм выбора именно этого — совершенного — из хаоса случайно-
стей?), но Логос их получил некоторое удовлетворение, смог отчасти передо-
хнуть в бухте Дарвина.
Тут мы нащупали принципиально важное для каждого национального Ло-
госа: ему присущ свой подспудный набор проблем-идей, и в разных точках и
отраслях культуры вспыхивают решения, заполняются пробелы в его «пери-
одической таблице» первоэлементов-перевопросов, аксиом: то в производстве-
технике, то в театре, то в механике, то в селекционировании, то в религиоз-
ной реформации, то в социальном учреждении. На видимом нам табло Нью-
тон и Дарвин вспыхнули в разных науках в разные времена, — но на табло
национального Логоса они, возможно, сводятся рядышком, как звено к звену.
Национальные образы Бога
Но и Ньютон, и Дарвин были верующие люди, чуяли присутствие Бога
меньше всего в гладкости продуманных ими систем-построений: это, конеч-
но, выдает божественную гармонию, но клочком-камешком (ибо тут мы, люди,
и самосделанным разумом своим разобраться можем, во всем хозяйстве на-
шем шкиперском на корабле, и нечего на авось, на Бога нашу бесхозяйствен-
ность и неумение сваливать), а в том что гораздо безднее: касается устроения
и связи всего: и Океана бытия, и нашего острова, и социума, и Психеи, и «я»...
Развитие науки и техники здесь, ответы на вопросы, за которые ранее от-
вечал Бог, тут это — освобождение надежды от рабства у «плошания» — нуж-
ды. По заданию недр своих психейных «Британцы никогда не будут рабами»,
как поется в гимне «Правь, Британия», — нетерпимо им быть рабами и у на-
уки, и у сведения-умения своего.
То есть пословицу для них бы ладнее перевернуть: «Сам не плошай, а на
Бога надейся» — т. е. делай все, что в силах ума-умения (будь подлинно
selfmade man), и чрез то, убрав помехи-облака незнания, посильного нам пре-
вратить в знание-умение, — чистого Бога узришь.
390
Так что и Христовы заповеди блаженства на английский лад можно бы и
трансформировать: «блаженны самосделанные, ибо они Бога узрят». И, ко-
нечно, Ньютон, Дарвин и Фарадей больше, интимнее и чище могли чувство-
вать и понимать Бога, нежели темные йомены иль луддиты, у кого Божество
затемнено духами полуязыческими, нечистыми, натуральными (английский
спиритизм в конце XIX в., столоверчение, теософия, Блаватская и Безант —
туда же).
Этот характерный акцент христианской религии Англии — отсутствие веры
в ангелов — отмечал еще идеолог пресвитериан Ричард Бакстер (1615—91):
«Это — прискорбные последствия превратной оппозиции католицизму, и есть
бегство от одной крайности к другой — то, как мало понимания проявляет
большинство протестантов относительно тех великих благодеяний, которые
мы получаем от ангелов. Как редко мы слышим их в собрании иль дома бла-
годарящими Бога за их направление и помощь и еще реже молим об этом!»
Бакстер сам признавался, что он совсем редко наталкивался на случаи
содействия ангельских существ; большинство историй, рассказанных им, были
связаны с активностью злых духов. Однако, похоже, что даже эти существа
исчезли из представлений образованных англичан к этому времени, так как
Джон Авбрей (Aubrey) (1626-97) рассказывает:
«Когда я был ребенком, значит, до гражданских войн, у старых женщин и
девушек был обычай в ночное время рассказывать сказочные истории о ду-
хах и хождении призраков. От матери к дочери это передавалось и обезьянь-
им способом овладело всей церковью, ибо священники говорят: «Отрицая
духов, ты становишься атеистом». Когда войны пришли, а с ними и свобода
совести и свобода исследования, фантомы исчезли» (Цит. соч. р. 29).
Ангелы — духи света, из эфирной плоти — в средиземноморских космо-
сах Византии, Италии, где Бог чувствуется как именно лазурное небо света,
святой дух, а чистые понятия-категории были названы «идеями», т. е. видами
(Платон). Там Дионисий Ареопагит, эллин-христианин, сочинил небесную
иерархию девяти ангельских чинов — как и девять сфер пифагорейцев, Арис-
тотеля уровни... '
И в Италии, в космосе сияющей пустоты, как расчленен рай у Данте! Сколь-
ко тут уровней ангелов, и музыка сфер, и Беатриче-ангел; и имя женское
распространенное — Анджела и Анджелика; и хоры мальчиков и кастратов в
мессе-литургии — ангельскую музыку сфер воспроизводят.
Когда же в Реформации стали германские народы приводить Бога в хрис-
тианский вид каждый по-своему, во-первых, сразу рухнуло иерархическое
небо света, которого здесь нет: распалась платонова-дионисиева иерархия
ангелов-идей. Они обрели в схоластике вид «скрытых качеств» (тех, что как
раз для эллинов были открыто-видимыми в теории умо-зрения): ну да — в
туманном небе ничего не различишь, и в бледном свете на земле тоже. Зато
темные силы поперли из недр: духи нечистые, черти, ведьмы (куда отчасти и
местные языческие божества влились) — это стихийные разные силы приро-
ды, которые затем будут отчасти высветляться по разным наукам: разум
разберет их по отсекам в своем хозяйстве и там начнет с ними разделываться.
391
Так вычистятся и низшие духи, телесные (так же, как уже раньше народное
религиозное чувство отвергло ангелов).
Благодаря этой духовной работе вычищались политеизм и пантеизм — и
утверждалось единобожие. Но Бог не чувствовался здесь как Святой Дух,
как в Средиземноморье лазурном и в белоснежной России, — но как не види-
мая, но ощутимая мощь, сила, воля. Тут, в Европе Западной, — динамичес-
кий образ Бога как силы и воли, даже бесформенной: Бог — не образ и форма.
Недаром не нужны им иконы-идеи-виды сутей. Бога — не представить умо-
зрением, а чувствовать сердцем, в координации своего организма-микрокос-
ма и в гармонии вселенной (Бог-Творец, Зиждитель и т. п. атрибуты).
Так что если в Средиземноморье имело смысл спрашивать: «Ты Бога ви-
дел?» — были именно видения, откровения (Иоанна, Данте и т. д.), хотя бы во
внутреннем зрении, — то в германстве и Англии такой вопрос нелеп: Бога
можно переживать (Бог есть Жизнь — таково пригодное здесь из определений
Бога), Бога можно любить, бояться (Бог есть Любовь, Страх Божий и Тре-
пет — Кьеркьегор), можно знать (как Разум, Абсолют, Предустановленную
Гармонию — Лейбниц) и т. д. — но не видеть. Скорее — слышать (музыка).
То есть вычищалось трансцендентное обиталище Богу Единому.
При этом явны и варианты и акценты. В Германии, например, чёрт, Диа-
вол чуть ли не равноценен Богу в религиозном чувстве (Лютер, Яков Бёме,
восславивший Люцифера, доктор Фауст...). В Англии такого приведения раз-
ных нечистых телесных духов к единому знаменателю нет, но есть множе-
ственность мелких духов (эльфы, ведьмы, призраки — у Шекспира, вплоть
до романтизма и спиритизма ученых). И в литературе тут детективной (Ко-
нан Дойль «Собака Баскервилей») — призраки, приведения в замках и на бо-
лотах.
Итак, тут где-то и повсюду — Единый Бог (а, может, за скобки бытия-
острова вынесен, как Океан); а при нас возле — телесные духи низа, ощути-
мые как туман и смог.
Наука поэтому здесь не с Богом имеет дело (и не расправляется — с Ним
она, по психейной презумпции ученых, что они оба — Разум чистый), а с не-
чистыми духами, «скрытыми качествами», субстанциями, вроде «теплоро-
да» — т. е. островное-земельное хозяйство свое приводит в порядок; но на
Океан на замахивается, а, напротив, любит его как оплот свободы своей (см.
у Байрона гимн Океану).
Континентальцы же не умеют так разделять науку от религии: у них,
где континуум-континент, непрерывное протяжение материка познания Ма-
тери(и) — субстанции представляется столь бесконечно протягивающим-
ся знанием, что претензию на Абсолют и всезнание имеют, ибо не видят
своих горизонтов (как на острове пределы всегда туточка). Так что уче-
ные продолжают линию народного мироощущения: как и приняв христи-
анство, разделались с небом-светом, так на долю Бога мало уж осталось;
потом материю материка от него отобрали — совсем неуместен стал: Бог
тут умер! (Ницше). В ХХ-м веке в Космос забрались — и оттуда Бога по-
перли.
392
Шницель Лейбница и бифштекс Локка
Но на острове Англии всегда налицо самочувствие своих пределов (зем-
ных, человеческих) — это дано им, «врождено» как непосредственная досто-
верность.
На континенте Канту приходится это доказывать, искусственно умом вы-
страивая — отделяя Haus Разума от Raum’a трансцендентности и вещей в
себе. А в Англии этого не надо доказывать, это природно дано — как не надо
моряку доказывать себе, что его житье-бытие — от борта до борта, с кормы
до бака.
Тут — все самосделанно или в принципе самосделываемо в опыте, уме-
умении, в научении и технике. Отсюда — всё знание из опыта (Бэкон), нет
врожденных идей (Локк).
Значит априоризм — континентален: возможность синтетических сужде-
ний apriori, допустимость этого в Психее и Логосе — есть результат матери-
кового самочувствия в непрерывном протяжении, так что можно и выйти за
дверь Haus’a — и распространить (именно) внутреннее самознание Jch(heit) и
Я и Субъекта — на окрестные просторы, несть им (не видно) конца: все рав-
но ведь на твердой почве оказываешься, и из дома выйдя. И Кант выясняет:
как это мы распространяем дом на мир, априорными чувствиями и понятиями
связуем опыт.
Тут все дело — в протягиваемое™ (а его предусловие — самочувствие
себя в «протяжении», что еще тоже континенталец Декарт обнаружил) жиз-
ненного пространства. Хоть и дрожит Кант над трансцензусом (выйти за дверь
или не выйти?), однако ногу уж занес и не падает — и не упадет.
А вот англичанин Робинзон — тут же бы за борт вывалился, потому ногу
не заносит и на этот счет не сомневается... Он просто достоверно знает-чув-
ствует, что есть Океан-Бог, но это — не наше устроение и не в наших преро-
гативах знать. А вот лучше на корабле-острове сумей распорядиться и все
толком сообразить средь фактов-самосделываемостей.
Вон и у Лейбница, чьи «Новые опыты о человеческом разуме» полемичны
с Локковыми, явно проступает этот континентальский империализм протя-
жения, переступания чуть-чуть, на самую малость (возможно это здесь, ибо
борта нет) — и ничего вроде не изменилось... Он отмечает грубость и рез-
кость подхода Локка, который отрубает возможности существования в нас
врожденных идей — на том лишь основании, что мы этого не замечаем. Но,
поправляет его Лейбниц: «по грубости наших чувств мы нигде и ни в чем не
замечаем бесконечно малых прибавлений и изъятий, а они, тем не менее есть»
(и это — его априорная вера и убежденность как прирожденного континен-
тальца): «это учение о незаметных восприятиях... Одним словом, незаметные
восприятия имеют такое же большое значение в пневматике (науке о духов-
ном — Г. Г.), какое незаметные корпускулы имеют в физике, и одинаково не-
разумно отвергать как те, так и другие под тем предлогом, что они недоступ-
ны нашим чувствам. Ничто не происходит сразу, и одно из моих и наиболее
достоверных положений это то, что природа никогда не делает скачков». (Как
393
посмеялся бы над этим Гулливер или любой шкипер! Подвел бы Лейбница к
борту и предложил бы проверить его веру насчет скачков — Г. Г.) «Я назвал
это законом непрерывности... В силу этого закона переход от малого к боль-
шому и наоборот совершается через промежуточные величины как по отно-
шению к степеням, так и по отношению к частям. Точно так же никогда дви-
жение не возникает непосредственно из покоя, и оно переходит в состояние
покоя лишь путем меньшего движения, подобно тому как никогда нельзя пройти
некоторой линии или длины, не пройдя предварительно меньшей линии (Тут
заново апория: «Ахиллес и черепаха» подстерегает континентальца — Г. Г.).
Между тем до сих пор те, которые устанавливали законы движения, не счи-
тались с этим законом, полагая, что известное тело может мгновенно приоб-
рести движение, противоположное предшествующему. (Это — в Ньютона
камешек, по которому мгновенно распространение сил тяготения — Г. Г.). Все
это заставляет думать, что заметные восприятия также получаются посте-
пенно из восприятий слишком малых, чтобы быть замеченными. (А это каме-
шек в Локка — Г. Г.). Придерживаться другого взгляда значит не понимать
безграничной тонкости вещей, заключающей в себе всегда и повсюду акту-
альную бесконечность».
«Между ними имеются по-видимому еще разногласия по вопросу о ма-
терии, поскольку наш автор думает, что для движения необходима пустота,
полагая, что небольшие частицы материи тверды... Скорее следует пред-
ставить себе пространство заполненным изначально жидкой материей, спо-
собной всячески делиться и актуально подверженной бесконечным делени-
ям и подразделениям»* (= как немецкий Schnitzel «шницель» — «рубленник»
иль декарто-французская «котлета» — сф1е1еПе «боковинка», в отличие от
цельного английского бифштекса — «куска мяса», острова на блюде Океа-
на крови).
Итак, английский Логос на восприятие континентального — груб, праг-
матически-прикидочен, приближенными вычислениями довольствуется, отбра-
сывая бесконечно малые (а в их скоплении-то все и дело протяжения!).
Тут бы сопоставить ньютонов вариант дифференциального исчисления
(метод флюксий) с лейбницевым — и проверить, не сказалось ли на этом раз-
личие национальных Логосов...
Лейбниц, кажется, их не отбрасывает (бесконечно малые высших поряд-
ков, как Ньютон в своих разложениях в ряды), но прибирает все аккуратнень-
ко и суммирует...
Ишь они, материковцы (Декарт и Лейбниц), могут себе позволить взять
жидкость как субстанцию их стихии земли, запросто с нею (по неведению)
обращаясь. А для англичанина Океан — не свой брат, а Бог, вызывает мис-
тический трепет: тут не субстанция, а трансценденция.
* Г. В. Лейбниц. Новые опыты о человеческом разуме М. — Л., Соцэкгиз, с. 54,52—
53, 55.
394
Бессонно-покаянная нощь Прощеного воскресения
28.11.74. 2 ночи (проснулся).
А ведь Прощёное было воскресенье!
И. Б. с идеей собирала всех в этот день — чтоб все друг у друга проще-
ния попросили. А мне у всех было надо просить: перед каждым нагрешил. И
вот уедут С.— и не прощен я ими, никогда уж не буду... О, Господи! В- у
завидовал... А уж пред Бертой как виноват...
И вот диавол подставил ножку — не допустил, отвел. А я и не заметил,
как: причины не пойти вложил простые: мол, пустяк это и фальшь, мне спать
охота, не мое время...
И мало того, что в тот день не сподобился умиления всеобщего Прощения
(а с С. — и Прощания навсегда), теперь еще на жену злобствую, что будто
навеяла на меня тогда решение: ревниво сидела и ждала скептически, как я
решу: мол, слабо! И доказывать стал, что не слабо, что смогу!
Отвернуться-то от друзей! И ей целиком предаться! А каково в день будет,
как вчера, когда поссорились, и друг на друга как на кошмар смотреть ста-
нем, — и пойти бы к друзьям, чтоб от сердца отлегло, а уж некуда!..
Вот побежал вчера вечером к С-ам душу отвести. Его нет. И. рассказала, как
было: про идею Прощеного воскресенья, как ждали меня: если б я знал про это,
приехал бы? — Да — Но было несколько натянуто, умиления не очень было.
— Вот я фальши боялся.
— Ну, фальши тоже не было. Вообще хорошо.
Конечно, слишком большая ритуальная нагрузка ложилась на эту встре-
чу — еще этими стилизациями: последний день Масленицы — блины, Прощё-
ное воскресение. Тут тебе и русское язычество, и православное христиан-
ство!.. Так что искусственность и натянутость (стараться все были должны!)
еще пуще могла быть...
О, Господи! Ты прости, за всех, от них. И я всех прощаю, простил тех давно,
уж легко это, ибо они далеко. И жену усилюсь простить, ее трудно, потому что
близко, всегда подвертывается в неурядицах моих (куда ж ей деться? Полови-
на ведь меня. И отдельным телом существующая. На нее автоматически и
тянет вину отчудить-взвалить за всякое).
Сокрушаюсь. Перед всеми. Простите!
Уж потушил. 3 ч. (ночи). Опять встал. Залил горло самогонкой (посвербы-
вает в носоглотке).
И им надо было дать возможность облегчиться от греха (злословия и
зложелания) передо мной. Атак — все оставил в твердости и, наверное, раз-
жег их в тот вечер злословие на меня.
О, Господи!...
Но ведь все прощения — в Тебе скапливаются. Так что неважно, что у тех
людей, перед кем грешил, не удалось испросить прощения (но и это не по-
здно: почему только в это Прощеное воскресенье прощения просить? В лю-
бой день и час можно. Ведь Иисус воскрешал в Субботу. И можешь испра-
вить. Даже позвонить. Напейся завтра и позвони: так понятнее людям будет, и
тебе легче свое зачерствелое сердце на это дело пронять и поднять), —
попроси у первого встречного, а пуще — у ближайшего, у жены и у детей, у
матери — и волны благосердия все в ту же копилку, в лоно Бога уйдут, не
пропадут!
395
О, Господи, прости! Делаю это к Тебе! Вот, среди ночи проснувшись, возды-
маю — возношу душу свою и сердце в молении к Тебе!
ПРОСТИ! Отпусти! Смягчи — жесткое сердце мое!
Покайся! Явлюсь завтра же перед ними кающимся! И сын там был, Димка
пришел, вот уж перед кем виноват, покаяться надо!
Глотну-ка еще!
Встаю. Из горла трехлитровой банки подсосал.
Самогон деда Никиты
(как у Сальери: «яд моей Изоры»?).
«Будем живы да Богу милы,
а людям сам чёрт не угодит!» —
его тост. К месту как сейчас!
И все ж — языческий он, этот тост, да и сам дед. В колдовство верит. Вон
рассказал, что бабка Дуня — колдунья: этим и прирабатывает сейчас на цен-
тральной усадьбе совхоза «Вороново», где ей комнатку дали, из ветхого ее
домишка перевезли...
Нуда: этот тост Никиты, эти слова легки, самоотпускающи (мол, у людей
нечего и просить прощения), — и опять и в них подножка диавола (какую он
мне дал — не забуду! — в утро, когда должен был ехать на крещение, везти
себя и всю семью! В электричестве локтей, в нервах рук память об этой мне
подножке всегдашняя!)*
ПАНСТВУЮ! ПИРСТВУЮ! ОДИН В НОЧИ!
ТОРЖЕСТВО ТИШИНЫ! АЖ ДО ЗВОНА В УШАХ.
Представляю, как буду звонить друзьям среди бела дня просить неожидан-
но прощения. Как опешат! И Димке обязательно!
И всё ж будет это Божье дело. Да совершится!
И запомнится оно людям, у кого прощения буду просить, — гораздо бо-
лее и значительное, нежели если б я был там тогда и все механически (на
людях-то и без такого длительного прочувствованья и переживания разве
могло там быть иначе?) просили б Его друг у друга...
Даже вижу глаза друг друга: Л. Е., В., кокетливые, игровые, подначиваю-
щие. Все б в эстетический фарс могло превратиться.
А вот сейчас я один, в ночи, на четвертую уж ночь после того дня, — и все
дохожу, тугодум, тупым умом своим и чувством.
И, это, конечно, — Божье дело и суд.
Воспаряю, Возлюбляю!
О, самогон! О, веселие сердца!
Четвертый уж час ночи. А я — как Скупой рыцарь, в сундуки прощения у
Бога и людей — спускаюсь со свечой положить еще один дублон.
Пирую во Психее радостной!
Еще поддать чарку, что ли? (Глоточек в смысле)? Поддам, потому что эв-
фория совершается со мной и Эмпирей — туда взлет.
Но постой: уж не на той ли ты сейчас грани лезвия бритвы меж Богом и
Сатаной? Еще чуть поддать — и веселие твое станет не духовно-душевное
веселие просветления, а животно-водочная инспирация-инсинуация.
* 25 ноября 1972 г. то было: поскользнулся и упал — так что дух свело и искры из
глаз. — 13.IV.79.
396
Но пока еще слова недурные слагаются! И в этом — пиршество, симпо-
зиум духа. Валяй сюда, Сократ! Айда, Платон.
Слетайтесь, духи-души-умы, ко мне!
Всех напоить могу! Четыре литра самогону от деда Никиты привез!
В то же, опять же, Прощеное воскресенье.
Ликуй, Исайя!
Четвертый уж час. Половина.
Мечтал ты о ночном духовном Эросе. Вот и сподобился — но не сатанин-
ского ли уж вдохновения?
Ибо больно ликуешь и эстетику вкушаешь — ситуации, слова своего. Чуешь
уникальность. И посмертное (твое) восхищение людей над текстом этой ночи.
Жуть! Увидел воочию, как кто-то, черезстолетний, пускает слезу умиления
надо мною (уж где-то давно рассеянным и переработанным в атомах своих),
видя меня то тушащего свет, то опять вскакивающего, чтоб записать очеред-
ное порождение — исчадие души и ума вострепещенного.
Нет, явно стоило мне тогда не пойти — чтоб так это пережить интенсивно
и исследовать! Бог Спинозы навел, поддержал, и сейчас меня под микитки
поддерживает и чувства-мысли-слова влагает.
Пожалуй, можно и попробовать заснуть. Уж перед глазами — клубление.
Опять вскочил! Лежу, не могу потушить... Азарт ночного эксперимента ох-
ватывает: проследить и зафиксировать, до чего он доведет мою бедную душу,
какие слова из воспаленного мозга высечет? Божье это иль Сатанинское
дело? Наверное — последнего. Ибо недаром с большой буквы его имя на-
писал.
О, Господи! Помилуй!
Господи, помилуй! Господи, помилуй!
(вижу всю страницу так исписанною — и эстетическое это созерцание
заменяет и отменяет реальное этическое покаяние. Так Сатана, вщеливается
во все Божьи деяния и помышления (людей).
О, Господи!
Мозг уже горит. Дыхание тяжко. Где эвфория? То колени в постели под-
нимаю в подставку под папку, на коей пишу, то протягиваю, отшвыриваю.
И тут же опять, как кузнечик, свожу, ибо новая мыслишка на словечки
запросилась записать.
Оглянулся. Пейзаж комнаты моей взвидел влево от кровати: телефон на
полу, возле него расширяющийся провал отлетающих паркетин, левее — дет-
ский матрац стоит зелено-белый, санки — краснополосые на фоне картины
синей на полу стоящей. Потом коляска красная детская = комод для вещей
моих одежных, под нею банка = ночной горшок.
Хватит. В бок и назад уж оглядываться не буду.
Слагаю слова прощения Диме. Как ошалеет — представляю. Все поду-
мают: с ума сошел.
Так что надо для этого дела действительно напиться, чтоб смягчить и дать
людям правдоподобную мотивировку обращения к ним за прощением — не
за деньгами ведь!
Случайно перечитал, что написал: а сильно ведь! Никогда не перечиты-
ваю — уж более десяти лет! Останки свои. Экскременты жизни и духа.
Санки, «Ся-ся!» — просит младенец, когда гулять. Заийя мой! Любимый!
Слезы на глазах от умиления представить малого любимого...
397
Текут... Не оборот речи, а настоящее...
Как Иван Сусанин в предсмертной арии, меняю интонации — представив
дочечек моих славных, бедных. Настенька! Кушка! Прости меня! Пред тобою,
перед-матерью твоею (не видя, в слезах пишу) — кто более виноват, как я?
Утер. Увидел.
Лью и Плачу.
О, ночь покаяния!
Не усерднее, не лучше ли сна?
Свет янтарный электричества...
Откуда — вдруг сообразил — взялся свет этот в ночи кромешной? — Свет
своеволия людского.
Уж пятый! Спать. Взмолись и попробуй.
Опять поднялся. А ведь действительно: как чувством вины прошибло —
перед детьми особенно: перед Димкой, перед Настей! В будничном состоя-
нии этого не осознаешь так сердцем.
А как виноват перед голубками этими — невинными и в детских винах
своих!
Вот этот оболтус, дылда, что курит уже и выпивает...
А ведь дитя еще! И чем виноват?
Ну а я? Разве тоже не дитя и передо мною не виноваты? Те же родители?..
Нет, изыди, Сатана, не соблазняй. Не хочу отдавать свою вину: на отца-мать
бедных перелагать. Меа culpa. Я хочу быть началом и концом своей вины, и
вины рода моего (= родных), да и вообще всего первородного (греха) стече-
нием. Чтобы моим покаянием — снялся со всех.
Нет, не надо мне этого тщеславия. Это уже сделал Христос. Но от своих
вин, и вин ближних, в круге родных своих, не хочу отказываться, а пусть все
стекаются в мою душу, я их понесу — и покаюсь, и умилюсь, уподобясь: как
малый Христос.
Еще лист цапаю.
Да, да: сладко мне самому на себя весь грех рода своего принять — ив
покаянии избыточном, за всех, милостию господнею усладиться.
Отец-то не мог покаяться, не подозревал... (а откуда я знаю? В после-
дние-™ мгновения на нарах колымских, — вдруг просветлел и просиял?). А
мать — иудейка-партийка не подозревает о покаянии. Так — за нее!..
Спать! Хватит! Аж отлить уж в баночку накопилось. Час пятый. Половина.
Да, такое я сейчас испытал умоление всех простить меня, что перед смер-
тью христианина посетить должно.
Царь Борис так молил простить его, умирая.
Господи! Сподобь этого света покаяния и умиления — в мой час тот.
Теперь понимаю, почему так важно знать, что умираешь: тогда сможешь
последнее дело важнейшее сделать: за жизнь свою у людей и Бога проще-
ния испросить.
А если умрешь нечувствительно (во сне, в катастрофе), то и покаяться не
взмыслишь.
Избави от этого, Бог!
Пусть боль лучше и агония — но чтоб память грехов моих не покинула,
чтоб сбросить ее успеть на Бога Иисуса: Он примет, всемощный.
Как призрак шастаю (туша свет и ложа члены ног своих). И ради этих
слов записать, опять поднялся, свет зажег.
398
Это тебе не литература...
Это кишки и сердце пишут, испражняясь, очищаясь, выпраздняясь — вып-
растываясь — упрощаясь — в простоту святую Божию входя.
О, Господи! Дай сна!
А может, он сейчас, этот час (смертный) тебе и будет? Откуда знаешь?
Будь готов. И спасибо, что успел покаяться.
(Ради этого, чтоб записать, опять из ночи вскочил).
Утро. 8 ч. Проснулся. Вспомнил — и не нахожу в сердце того умиления,
что было ночью. Однако умом помню и согласен, что надо сделать по ночно-
му решению: исполнить прощение и попросить его у людей. Но как это сде-
лать холодными деревянными устами по телефону, не видя глаз (хотя с ними
было б, может, еще хуже; так хоть лишь себя и решение свое помнишь и не
парализуешься возможной иронией иль еще чем)? Как механический ритуал
выйдет: вдруг ни с того, ни с сего.
Так что недаром выделил Бог на это дело специальный день, когда раску-
пориваться должны сердца и слезы и уста: не стыдно и именно «с того и с
сего» — положенное дело как раз сего дня. И вдохновение на это подается.
Недаром приурочено к последнему дню Масленицы: к широкой маслени-
це, к блинам, к сходке, к водке.
Но делать мне надо — хоть как, хоть рассудочно и холодно. Попробуешь
объяснить свою ситуацию: не ночью же, когда покаяние прошибло сердце,
будить людей! А исполнить надо: чувство-то и решение было свято, правильно.
Понял Нехлюдова из «Воскресения» Толстого. Было у него очистительное
пробуждение — и была в тот миг полная правда любви и покаяния в нем.
Нашло, как вдохновение. Но потом, когда пришлось долго и нудно исполнять
это решение, он — как закован, неестественен, пленник некогдашнего и ос-
тывшего чувства, заведен как механический автомат исполнения, несмотря ни
на что. И предмету его жертвы и долга и прощения — Катюше он просто
постыл и отвратителен в этом благородном бездушии исполнения.
И тем не менее — это ему было на всю жизнь единственное дело, кото-
рое стоило делать: лучше его не нашлось бы ему.
И художнику — после мига откровения, озарения, осияния — долгий буд-
ничный труд воплощения надо доводить до конца, когда и теряешь совсем
образ, и не чувствуешь идею, — но делаешь.
«Прощение»! «Прости!» — слово того же божественного корня, что «про-
стота», «Простое». Прости = «введи в простое».
Тут открыла дверь жена:
— Ну как, папка? Или к себе не пускаешь бедную детку?
— Иди, залезай.
— Ты что: ночью себя любил, что ли?
— Нет. Но не спал с 2 до 5.
— Читал?
— Писал.
— Вот это имел себе оргию и климакс.
— «Прощеное воскресение» ведь тогда было!
— И ты разбирал как отшельник: они, уйдя, разборами и занимались. Ну и
устроился ты в этой жизни! И себе Антоний святой — средь искушений, раз-
бирать, — и имеешь себе ложесна Таис, когда похочешь. Очень ты у нас,
папка, сильно жопитренький!
— «Жопитриаду» и сочйняю.
399
— Устроил себе душевную драму из ничего.
Тут менструации нет — вот реальная драма! Но ты прав: трагическое от-
ношение к событиям душевной жизни возрождаешь. Вот где драма и события
главные людей. А тут «менструации нет!» — событие.
Хорошо выглядишь. Как post coitu.
Конечно, имел себе духовный coitus ночью.
Ну, теперь возвращайся к нам: жить домой, к земным. А ведь пошел бы ты
тогда — не имел бы такой драмы и что исследовать. Так и Кьеркьегор, мер-
завец: не женился, и этим актом отречения набрал себе динамику и траги-
ческих проблем на всю жизнь.
Ну вставай! О, Господи, менструации нет.
Театр у нас, папка! Если бы записать — стенографировать эти голоса:
что вот жена ходит вопит: «менструации нет!» и вон Бадой* тут перекладывает
карандашики и говорит: «мой», «мой», — люди б ахнули: как интересно живут,
какой спектакль!
Вставай. Исчерпал уж ты этот эпизод!
— Не скажи: еще неизвестно, какие отрасли даст: еще живое событие
души и куда-то еще заведет...
За утренними отправлениями и завтраком жена:
— Ведь если б тебе кто рассказал про такую ночь, которую ты провел
сегодня: наедине, с самогоном деда Никиты, в творческом экстазе, — ты б с
ума сошел от зависти. И вообще пуще всего завидовал бы самому себе
(если б тебе тебя со стороны подали — рассказали). Ну да: ведь это ж твоя,
тебе присущая планида твоею судьбой идеально совершается. И как точно
срабатывает в тебе механизм реакции! В тот вечер, когда ты отказался пой-
ти... Словно чуяла душа твоя будущую духовную поживу.
— Да! Уж страничек 25 пожал я с грядки переживания этой ситуации.
Целая душевная новелла!.. Но ведь истинно страдал и выл. Это я уж сейчас,
Post factum, весел.
Ну, начну звонить — исполнять. Первым — Бочаровым. 11 часов. Оше-
ломлю их хотя бы тем, что в такой час утра, когда я и к телефону не подхожу
(они знают), вдруг сам расколюсь.
Вот обзвонил. Были удивлены и не знали, как реагировать. Конечно, вроде
рады. И прощали иль сказали «Бог простит!». Глубже всех сказала И. Б. —-
на мою просьбу простить:
— Но я не чувствую в себе способности прощать.
— А ведь и я, если вглядеться в себя: вот ты у меня попросишь иль С. —
мне и дико: вроде ни в чем вы не провинились передо мной, чего ж мне
прощать? Нелепо и стыдно даже брать на себя Божью прерогативу проще-
ния. А вот просить прощения у другого — есть потребность, ибо знаешь за
собой тайные грехи дурных помышлений на человека иль злоречия.
Но уж и то хорошо, что хоть в небо вздымем эти моления о прощении, не
принятые друзьями.
— Правда, это уже хорошо.
— И верно принято отвечать: «Бог простит».
Да, нелепо шевельнуть губами: «я тебя прощаю», — они сами кривятся от
фальши.
* Домашнее ласковое прозванье младенца. — 13.IV.79.
400
Океанное мироощущение — в поэзии Англии
28.11.74
А вот само-в мире-чувствования англичан по отношению к континенталь-
цам и что есть для них океан, — по поэтам выверим. (А переводить буду я
сам дословно). В хрестоматии английской поэзии, составленной немецким
поэтом Фердинандом Фрейлигратом*, выделен не случайно целый раздел:
«Море и моряк». Беру оттуда:
Другие могут использовать океан как их дорогу,
Только англичане делают его своим жилищем (abode)
(Эдмунд Уоллер 1605—1687).
Ну да: для материковцев земля — обиталище, а море — подсобность, вод-
ный путь (вроде «из варяг в греки»): не имеет своей сути. И в понятиях повер-
хностных: «дорога» ведь не гряда и не гора (которые коренны, недряны, с
сутью Земли связаны). Так и океан для них — поверхность, а не объем: приют
и недра Бога, Божия толща, — как это у Байрона передано в картинах потоп-
ления кораблей, людей:
И море разинулось вокруг корабля, как ад,
И вниз с собой всосал корабль клокочущую волну,
Как тот, кто сцепляется со своим врагом
И стремится задушить его перед тем как умереть.
Вот она, жизнь глубины! Здесь происходит схватка — соитие в любовно-
смертельном Эросе с возлюбленным (смертельным же) врагом — важнейшее
для ньютоно-динамической Англии действия-противодействия понятие-чув-
ство: враг! Он душевнее и дороже, чем даже друг (хотя и тут «дружбу ста-
рую», как вино, умеют ценить-любить— Роберт Бернс...), ибо возбуждает
активность, что ценится здесь больше всего: в космосе ургии, борьбы и спорта.
Не созерцательные тут умиления искусством в часы досуга, — а деятельно-
страстные игры (футбол, бокс, петушиные бои, скачки и т. д.). Спорт — от-
кровение и внос Англии в мировую цивилизацию. Спорт — как не просто игра-
развлечение, а как серьезное дело, профессия, бизнес.
Спорт — это между игрой и войной, это игра не на жизнь, а на смерть.
Игра — эстетична, спорт — техничен (британский крен — техника).
«Благими намерениями вымощен ад»?
Нет, небо!
Ведь само благое намерение есть уже доброе деяние в душевной реаль-
ности (которая есть — Небо в нас). Помыслил доброе — разве этого мало?
А удалось ли перелить в вещную реальность во Космосе, в Социуме людей
или нет? — это уж есть удача или дар, стечение, пособие от бытия, но цен-
ность самого доброго намерения (как события в душевной реальности) не
увеличивает и не уменьшает.
* The Rose, Thistle and Shamrock. A Book of English Poetry. Selected by Ferdinand
Freiligrath. 7 ed., Stuttgart.
401
Вон Б. сказал с досадой, что во-время надо нужные слова говорить: и
ему бы сказать тогда мне про Прощеное воскресенье, мотив этот подбросить,
ан упустил! И в таком тоне говорил, что только во-время сделанное и реали-
зованное благое помышление есть ценность, а без этого — фикция.
Не могу с этим согласиться. Ну, дьявол тогда подножку подставил, не
удалось: зато благое намерение, как запруженное этой плотиной, стало набу-
хать, созревать — и вот прорвало меня через несколько дней.
Жизнь глубины!
«Ни тени не останется на тебе, Океан, опустошения человеком, кроме
его собственной, когда, на мгновение, как капля дождя, он опускается в твои
глубины с булькающим стоном» (Байрон. Из «Паломничества Чайльд Га-
рольда»),
Какое видение человека! Какое умение презирать его — только в Англии
такое: Свифт, Байрон! —- ибо мерой океанной взирают, мерять могут.
Тонущий человек = капля дождя! Как мы, континентальцы, чуем воздуш-
ное пространство: как живую ощутимую толщу, так англичанин — водяную.
Это народ, подобный тем существам, что в «Федоне» Платона живут на дне
моря, амфибии, и для которых то, что для нас воздух, — вода.
Ну да: амфи-бия — «обоюдо-живущее» существо. И таков англичанин: зем-
новодное. Его космос: вода-земля (у Гильберта такое...).
Но не водо-земля России, где определяюща мать сыра земля, которая есть
жидкая, но — земля; а здесь земля — сугубо твердая. Корабль сух и металли-
чен, остров — магнит, железо и уголь; не скажу «земля — кремень» — так это
для Италии, в космосе камня, естественной плотности стихии земли. Здесь же
у вещества стихии земли самосделанная, ургийная плотность: ее материа-
лы — железо, магнит, уголь.
Итак, сугубо твердая, выделанная Земля — в тоже сугубой, архи-воде, в
высшем возможном ей качестве — Океане, т. е. где вода — уже не пассивная
субстанция, а — существо Божие, Божество.
И род непонятен у этой воды-Океана: он тоже «амфи» — Целостное Бо-
жество: он-она (недаром гомосексуализм — в Англии, как и в Элладе). Неда-
ром также и из языка английского отмерли родовые ассоциации: воззрение на
вещь как на мужскую или женскую — утратило это для них значение.
Возобладало океанное, безродовое, божественное it-оно. И это — признак
Целого, причастности к нему англичанина более, чем континентальца. Он
чувствует себя прямо живущим в Целом, в Боге. И образ его — Океан.
Потому, кстати, он и может позволять себе сугубую эмпирию и несклади-
цы и неурядицы (как Ньютон в методе флюксий). Да потому что — в Боге он
уже, ему дано это, а не искать надо, выводить себе и доказывать. Потому,
куда ни двинь — все в Целом оправдание найдет.
И можно часть к части приводить, пояснять (физической аналогией оста-
новившегося камня — математический предел: Ньютон так...), ибо каждая
часть подперта Целым, в ней корень и гарант имеет. Эти опыты и собирать, и
нанизывать (часть к части) можно и единственно надо человеку.
402
Будем глубже вникать в океанное мироощущение. Корабль (остров) в
Океане. Это ощущение — априорно — коперниково: Земли-щепочки во Все-
ленной. В Англии оно как само собой разумеющееся и естественное было при-
нято, без потрясения мироощущения и споров. А как это трудно было психо-
логически принять материкатам! Даже если умом приняли, душа излучает
другое мироощущение — твердости низа.
Здесь же — и кверху зыбкость (небо), и книзу, со всех сторон облегает.
Вот: для материкатов образ бесконечности (и Бога, Единого, Абсолюта) —
небо. Земля, ширь и низ, глубь никогда таковым не являются, а всегда дает
основание для частей, частностей, различий, многообразий.
Здесь же образ бесконечности и Бога находят и по горизонтали, и под со-
бой: глубина, бездна божественна. И вообще, при туманной невидали неба в
Англии Океан даже чувствительнее образ Божества являет почувствовать.
Однородная масса: что небо, что океан.
Небо-океан — вот их Бог, тело Абсолюта. Тем, кто на материке, к Нему —
Богу лишь зрением и умом воспарить и представить можно. Но там, в Небоо-
кеане, как в Левиафане, — Бог ощутим отовсюду, и снизу, под ногами: не
под Богом, не пред Богом тут хождение, как у исихастов византийских, но по
Богу их хождение, в Боге плавание. Бога чуют всеми фибрами: не умом и
зрением, а мышечно, суставами, что от качки на палубе шарнирно удержи-
вать насторожились.
Это важнейше! Это — необъятная последствиями разность мироощуще-
ний — и последствиями логического порядка. Ибо это уровень аксиом, непос-
редственной достоверности: что дано, а что искомо и требуется доказать.
Так вот: принципиально разное дано жителям материка и обитателям Небо-
океана. И задачи (искомые, неизвестные) — разные.
Континенталам дана в ощущениях телесных близкодействия Мать-Земля
(=Материя, суб-под-станция), а Бог — небо, Абсолют — лишь умозрим, на
дальнодействии: его выводить из оснований (а они — снизу, на земле), чрез
постройку этажей дома, башни системы, лестницы иерархии и сфер — восхо-
дить только в свето-воз-духовном опыте. Человек здесь чувствует себя зем-
ным, прахом, материальным, телом, материально-телесным низом в целом, и
лишь верхней своею частию: от сердца, чрез легкие и головой — умом восхо-
дящим к Небу-Абсолюту, Св. Духу, как растение с кроной.
Для моряка-островитянина низ материально-телесный не менее причастен
Абсолюту, чем верх; с ног до головы окутан человек Богом, и все в нем чле-
ны и измерения Им пропитаны и причастны.
Так что и плоть здесь не материально-женска, — гонийна, но духовно-ма-
териальна, и Бог — в крови, в страстях, в кровообращении тела по подобию
Небокеана (что открыл недаром английский врач Вильям Гарвей). Если жизнь
вообще на земле возникла из Океана, из первичного бульона (ибо кровь и со-
леная вода Океана — родственники по химико-биологическому составу), то
это тождество естественнее всего было первым почувствовать островитя-
нам-англичанам, ибо они по себе его знают, это для них аксиома их Психо-
Космо-Логоса. И с этой стороны мы приходим к тому, что Бог здесь есте-
403
ственнее всего толкуется и чувствуется как Жизнь (а не Свет, и не Дух, не
небо, не высь и т. д.). И чем мощнее и динамичнее живет человек — тем более
в нем присутствует Божество.
Этим и Шекспир проясняется.
С одной стороны в нем, его мире, явно чувствуется Абсолют: это — мак-
симум бытия и человека. И в то же время нигде почти не выделен — в отдель-
ность Бога, не говорится о Нем, так что вообще непонятно: христианский или
языческий он художник?
Тут Бог — вросший в бытие, в творение, как Океан и Жизнь предельная в
кровообращении жизни и страстей человека. Тождество тут Бога (Неба) и
центра: человека, микрокосма — то же, что и у Ньютона, который небесные
тяготения тел отождествил с земноосновными — корабельными тяжестями-
тяготами, страстями-скоростями.
А особо неба Шекспир не жалует: астрологи, гороскопы — это все не по
англичанам. Потешается в «Короле Лире» над идеей предопределенности по-
ступков светилами и что браки заключаются на небесах. Нет, они заключа-
ются из крови пенящейся, из всплеска Жизни в любящих. Вихрь и буря в «Ко-
роле Лире» более божественны, чем небо.
Пульсирует у него бытие-жизнь в предельном напряжении, но Бог-Абсо-
ют не выделен в объект.
Подобное — положение Бога и в Космосе Ньютона. Он резко возражал
против континентально-деистических выносов Бога за мир: сотворил его еди-
ножды, наделил законами природы, как своими представителями, а сам уда-
лился куда-то в трансценденцию наблюдать мир со стороны (Декарт); а если
вмешиваться — то только через этический закон в душах людей (Кант). Нет:
у Ньютона Бог необходим именно внутри, имманентно в его системе, как
сопрягатель всего, агент тяготения, распределения всего в гармонии и т. д.
Ну да: континентальцы чувствуют себя материкатами и мир в общем —
материей, материальным; а Богу — с готовностью отдают трансценденцию
неба, меня и жизни, и общества не касающуюся.
А небо отдадим ангелам и воробьям.
С нас хватит Земли. — (Гейне, «Германия»)
Англичанин Ньютон чувствует не толщу, а именно разреженность, со-
борность и взвешенность матери(и) Земли-корабля в Боге — Абсолюте (и в
абсолютном пространстве и времени). («Небогеан» — им бы присуще слово
для Абсолюта).
И хотя никто, как он, не восчувствовал и пронял из опытной палубы Зем-
ли-корабля строй бытия в целом, механическую систему мира, — но ему-то и
более всего ясны необъяснимости: как и почему так создано и действует? Бог
проволакивает (а не обволакивает) его систему во всех порах, а не вне, не
выше иль в стороне.
Материкаты — титаны-протяженники (от греч. titaino— «протягиваю», ибо
они протянули руки, посягнули на Небо-Урана), и недаром титаны — дети ма-
тери Земли, Геи. И они единый принцип, действующий на Земле, из ее субстан-
ции выведенный, готовы распространить, протянуть, развить из ее глуби и сер-
404
дца (Jnnere, Jch) — на вселенную бытия. Океано-островитянин чувствует вза-
имодействие и дрожь корабля в Боге, им пронизанность, и всеобщие законы
природы берет из опыта этого со-трудничества self -made человека с творени-
ем. Бог тут — ремень приводной (что вполне и с упоминавшимся в начале об-
разом эфира, как состоящего из передач зубчатых и шестерен, согласуется).
Кстати, вот привелось и это лыко в строку. Мировой эфир, к теории кото-
рого так были привержены английские физики в XIX в. и начале XX в., вполне
уподобляем Небогеану. Суть это разные наименования чего-то одного, Абсо-
люта на их лад.
И недаром так сопротивлялись в Англии, трудно им было принять теорию
относительности: она как раз очень континентальна, субстанциальна, кинетична,
а не динамична, да еще за Абсолют берет свет — трансценденцию неба.
Небогеан — Абсолют по-английски
Ну да: Небогеан им по чувству, — Абсолют и мерило, «тело» отсчета, а
не остров-корабль, который — функция, щепочка. Для Эйнштейна же всякое
движущееся тело создает свое гравитационное поле, континуум и простран-
ство-время. Т. е. тело земли как субстанция протягивает себя по миру, и дик-
тует меры, оставляя однако абсолютной трансценденцию неба — скорость
света — это кинетическое, внешнее, а не динамическое понятие (каков Абсо-
лют — Жизнь — Сила).
И что нет эфирного ветра при вращении Земли, тоже невразумительно их
Психо-Космо-Логосу, где Wind, ветер — дыхание Океана, постоянное при-
сутствие Божества, завоевание Абсолюта (ср. Буря в «Лире»),
Однако, хватит предполагать, как бы здесь должно быть и что может зна-
чить Океан, а послушаем, как сами английские поэты это осознают. Вот «При-
морские мысли» Бернарда Бартона (1784—1849), кто известен как «квакерс-
кий поэт»:
«Прекрасный, возвышенный и славный,
Кроткий, величественный, пенящийся, свободный,
(все почти эти эпитеты — атрибуты Бога. — Г. Г.)
Победительный над самим временем,
Образ вечности.
Солнце и луна и звезды сияют над тобой, зрят приливы
и отливы твоей поверхности, но не пытаются исследовать тебя
в твоих беззвучных глубинах внизу».
Вот как убого небо по сравнению с Океаном! Светила — множество су-
ществ-частиц, небо — раздробленность, а Океан — Единое Целое и Простое.
Эти идеи присущи Абсолюту, Божеству.
И вообще глазение-зрение унижено как причастное лишь поверхности пе-
ред explore-исследованием, а оно опытно-осязательное, ощупывающее дело,
и оно присуще, его умеет делать человек ургии: с глубинами иметь дело ло-
том Логоса.
405
Великолепие утра погружается в тебя
с сияющей грацией радуги
иль бури поднимаются, иль корабли плывут —
все это лишь на пространство мгновения.
Не субстанциальны касания неба, верха — случайная щекотка. Даже ра-
дуга-дорога, лестница ангелов, мост душ с земли на небо — унижена... Точ-
нее, так как в английском мировоззрении высота менее значительна, чем низ
и глубина, следует сказать, что радуга здесь «возвышена», облегчена в сво-
ем значении:
Земля — ее долины и ее горы —
подчиняются приказанию смертного человека.
Твои ж неизмеримые глубины
Смеются над его поиском и презирают его власть.
Этот мотив — главный и у Байрона в самоотличении англичан от землян
материковых.
Таков ты, грандиозный океан!
Но если мы ошеломлены уже тобою,
Как можем мы думать без волнения:
Кем же должен быть твой Создатель? (р. 444).
Итак, океан — ближайшая для англичан метафора Бога, его символ. Не
небо, а океан. И Байрон завершает «Паломничество Чайльд Гарольда» обра-
зом Океана как ликом Бога:
Ты — зеркало великое, в котором
При реве бурь Всесильный отражен!
В затишья час, при шторме, под напором
Полярных льдов, при зное южных зон, —
Все тот же ты — Невидимого трон,
Суровый образ Вечности, высокий
Безбрежный, бесконечный, населен
Чудовищами дна твой ил глубокий:
Шумишь ты, роковой, безмерный, одинокий
(пер. Фишера)*
В Англии нет особой метафизики, потому что в ней сама физика метафи-
зична.
Основные вопросы философии на материке и на острове
1.IIL74.
Поскольку Абсолют — Небо-Океан облегает, он не может стать пред-ме-
том, пред-ставлением, как Бог-Небо материкатов, у кого резко разделены
верхняя скорлупа мирового яйца (свет-воз-дух неба Бога-Отца), от нижней,
которая есть Матери(я) Земля, так что на Бога-небо можно смотреть, пред-
* Байрон. Избранные произведения в одном томе. М. ГИХЛ, 1935, с. 85—86.
406
ставлять и ставить вопрос, во-первых, что Он такое, что это такое, и, во-
вторых, каким образом мы, темные, твердые, материальные, исходя из Зем-
ли-Матери(и), выросши из нее, можем понимать, схватывать, вбирать в себя
высь неба духа; иль обратно: каким образом голова (чистый Разум), кото-
рый есть в нашем туловище седалище неба, может (спускаясь по телу — рас-
тению) понимать материю, возможный телесный опыт земного бытия?
Т. е. Вопросы онтологии и гносеологии — основные для философствова-
ния континентальной Европы: что это есть такое? (вопрос о «что» как суб-
станции «этого»);
и что есть то, чем мы постигаем это и как это возможно? (вопрос о том,
что есть разум, о его субстанции). Причем тождество духа и субстанции (ра-
зума и бытия) предопределенно и априорно допущено в Психее оттого, что и
sub-stantia — это латинское выражение для «под-стояния», которое по-герман-
ски выражается Unter-stand — так что субстанция и разум (Ver-stand) — по-
чти одно и то же. Вот подпочва для шеллинго-гегелевой философии тожде-
ства и для понятия «Субстанции-Субъекта».
Но чтоб было, что отождествлять, они резко разделены, дух и материя,
как небо и земля.
В Англии это — не вопросы, а — данности. Не делятся здесь так конти-
нентально резко дух и материя, а как климат умеренный, так и дух умеренно
телесен (Бог-Небо-Океан, Ветер, Туман, Вода, и духи — темноватые, полу-
чистые, а не лучезарные ангелы света), и тело продуховно, просквожено Аб-
солютом (соленость крови — соленость Океана).
Итак, эти тождества даны, и уже можно не топтаться на бесконечном свя-
зывании неба и земли и на вопрошении, что есть что, — но идти дальше и
заниматься исследованием, как действует это, что и какими действиями (опе-
рациями) мы это можем вопроизвести. Творение повторить в нашей ургии
(техника). То есть, не «что есть Бог?», а «как мне жить по-Божьи?». Словно
Солнце, восходя на другом конце материка Евразии, долго движась над ним,
озаряя, испаряя, извлекая материю (частицы Земли) вверх, а свои лучи — воз-
духи неба внедряя вниз, уж настолько устраивает взаимопропитание неба и
земли, что, когда весь этот ком бытия докатится до последней точки Старого
Света: острова-корабля наблюдательного, — уже образовалось тождество
Небоземли, духа и материи как данность.
Британия — консервы Евразии: все, что на материке возникало, перетяги-
валось в протяжении, превращалось, развивалось, тут сохраняется, рядом, в
сосуществовании, как внутренний склад. Здесь амбар континента. Ибо это
Небогеан все нажитое в себе хранит-сохраняет-содержит, и одно может не
противоречить другому.
И это тоже важнейший в Логике момент. В Англии не боятся противоре-
чия, парадоксов, и потому английские мыслители выглядят с континента как
непоследовательные, ребячливые, не умеющие до конца свои же предпосыл-
ки довести, а оставляющие свои же принципы на полдороге, не додуманны-
ми — ср. Юм и Кант, Бэкон и французские материалисты.
407
Пирог с начинкой, центрифуга и вихрь
Итак, ком вселенского бытия, катясь по материку с Востока на Запад,
собирает все образования труда, мысли, учреждения истории — в середину,
за пазуху свою и образует как бы пирог с начинкой, который мы и видим в
Космосе Британии: облегает Небогеан, а в середине — начинка, нашпигован-
ная разным, избранным и плотным: остров-корабль Великобритании, как ков-
чег Евразии Левиафан, собравший в трюме и на палубе и в учреждении ко-
рабля все, что создала планета Земля и цивилизация; и создала не в абстрак-
ции-отвлечении-отчуждении (как логосничают на континенте по модели цен-
трифуги: отбрасывая, отметая нечто от себя в пред-мет (т. е. икру меча), что
возможно было видеть в дали и в ясном отчетливом свете — тоже, кстати,
чуждые космосу Небогеана критерии истины), но в собирании-аттракции вся-
кой твари по паре, не боясь, опять же, какофонии и противоречия, (как и Шек-
спир не боится сочетать фарс с трагедией), ибо все — в Боге, все — Абсолю-
тово; так что Ветхий Завет и Ной им ближе Свето-Логосного Свято-духовно-
го Нового Завета и христианства.
И модель здесь не центрифуги, где чем дальше от центра, тем больше ско-
рость, и туда устремляются тяжкие частицы-идеи-субстанции, в отдалении
отчуждения в пред-мет для представления и понимания, — но по модели вих-
ря, где скорости к центру больше (идею вихря разработал ближний к Англии
француз Декарт, уже на сползании клубка бытия с континента Евразии, а
Ньютон развил идею радиальных вихрей) и здесь оседают плотнейшие части-
цы — в ядро, чем является в облаке Небогеана остров Британия.
Да ведь у нас уже модель атома появилась: и недаром здесь, в Кавенди-
шевской лаборатории, Дж. Дж. Томсон и Резерфорд разобрались-таки в струк-
туре атома, выделив облако электронов вокруг и протонно-позитронное ядро
тяжкого вещества (вспомним, как, разбирая Гильберта, уразумели мы, что
стихия земли здесь как железо-магнит и уголь).
И ядро тут же бомбардировать-расщеплять начали, ибо не строго логи-
ческие умы здешние тоже допускают его состоящим из разного «хаотически»
(на взгляд логики континента) сборного. Недаром и модели атома (Томсона,
Резерфорда) здесь более свободные, аморфные, ползучие, в отличие от жест-
ко-планетарной коперниканской системы североматериката Бора: у этого
опять все дискретно: уровни, сферы, как у пифагорейцев, — высветлено, чи-
сто, как резко различны небо и земля на континенте.
И вот еще — для постижения материкового Логоса: с одной стороны, в
нем подспуд и данность протяжения (в тянутии Матери-и Земли), что мы у
Лейбница, Декарта и Спинозы непрерывность, континуум зрим; а с другой,
резкость отличения неба от земли дает дискретность, разрыв, противостоя-
ние, антиномию. Значит: источник непрерывности — по горизонтали (и зем-
ли, и небосвода), а источник дискретности — по вертикали: резкий раздел земли
и неба. Потому в Психо-Космо-Логосах, где преобладает вертикаль, как в
германстве, где основная линия: из Tiefe в Hohe, по подобию Stammbaum’a
дерева, растения, — там Логос дискретности, формы, антиномий, этажей
408
Haus’a, корпускулярность, кванты-кранты, иль в Италии так: дискретность
атомов и пустоты, вертикаль колонн и свободного падения в пустоте, этажи
«уровней Ферми». А там, где как в России иль Франции, преобладают гори-
зонталь, плоскость (В России это — природная даль и ширь равнины, рек, путь-
дороги, ветер, плоская земля и плоское низкое небо; во Франции — это гори-
зонтальная плоскость социального рондо = плотно-притертого друг к другу
кружения-диска общежития людей), — там Логос протяжения, текучести, амор-
фности, непрерывности: размазанные пятна живописи импрессионистов, вме-
сто четкого рисунка графики немецкой (Дюрер) или скульптурного рисунка
итальянцев...
Итак, Англия — ковчег Евразии в Небогеане, дистиллят и собор земной
цивилизации, готовый на вынос в Космос чрез Океан (недаром здесь нулевой
меридиан — символическо его пролегание: конец Старого Света здесь, нача-
ло Нового.., линия сброса Земли — в Космос). И на самом деле это и состоя-
лось в истории: ибо именно англичане выбросились через Космос Небогеана и
основали Лапуту — Утопию Соединенных Штатов Америки: как робинзоны,
были эти пуритане-разбойники, все умения и опыты с собою портативно, как
консервы перевезли, с пятницами-индейцами и неграми вступив в новое об-
щежитейское сочетание (что еще и в «Буре» Шекспира предвозвещено: вол-
шебник Просперо и наивный естественный человек Калибан).
Теперь вернемся и доделаем задетые и брошенные, в ходе медитации над
видением докатывающегося до Англии кома евразийского бытия, — сообра-
жения, касающиеся возможной здесь логики.
Логика по-английски
Небоязнь противоречия и парадоксов (об этом чуть позже) вполне согла-
суема с модельным способом мышления (отмеченным в английской физике
рубежа XIX—XX вв.). Явление в одной области опыта (знания, практики) при-
водится к явлению в другой области, глядится на него, через него в себя, об-
наруживаются сходные механизмы реализации — и это сходит здесь за объяс-
нение. Нет строгости выведения из аксиом, действий из их коренных причин,
из субстанций, но действия поясняются чрез действия же — через совсем не-
логичный переброс и отсыл в дальнюю часто область.
Не логично? — Да.
Зато свобода мысли и предположений и допущений и полет воображения
какой — недаром здесь величайшие поэты и фантасты (Шекспир, Свифт,
Уэллс и т. д.)!
Не истинно, а лишь прагматично? — а вот этого нельзя сказать. Ибо все
эти частные опыты-факты принадлежат ведь единому Небогеану, собраны в
его клублении в ковчег-остров, где все твари рядышком жмутся и, естествен-
но, глядятся друг во друга и спознаются как единые братья в Небогеане; так
что это пояснение устройства вещи чрез устройство другой вещи же (факт-
фактом, одноуровнево, на уровне действий, следствий), а не назад, вниз, к
409
причине, корню, субстанции, принципу, на котором якобы зиждется факт,
что безусловно для протяженников-континентальцев, — есть тоже вполне
объяснение во Абсолюте и Истине, но другого рода, нежели путь от причины
к действию, по логике растения.
Тут же: от образца — к образцу, как и положено при изготовлении вещей
мастеру соображать-уметь.
Так, электромагнетизм, как мы видели, представлять способно им было
сцеплением шестерен; Ньютон, говоря о пределе, не строг, не имеет теории
пределов (ее выработают континентальцы-французы: Коши...), и обращает-
ся к физической аналогии: вот камень, который летит и упал, в последний
момент, перед тем, как остановиться (т. е. где скорость превратилась в нуль),
имел же какую-то мгновенную скорость, ее мы и берем как флюксию.
Вот локкова грубая логика дискретно-корпускулярности. Материкат Лей-
бниц бы возразил: это мы не чувствуем незаметных переходов-перетяжений,
а они есть — актуальная бесконечность...
Знание — как терпимость к незнанию
Критерий же истины здесь — не ясность и отчетливость умозрения (пред-
ставления, как для космосов светодуховных континентальных и средиземно-
морских с дискретной формой) и не вразумительность, логичность, последо-
вательность выведения-вырастания следствий из причин (как для германцев
с их вертикалью и растением), но умение сделать, практика, техника: если я
могу сделать вещь, значит, я понял ее, знаю.
Точнее: овладел, владею ее законом, устроением — хотя могу не знать,
что она такое по себе, ее материя из чего: это я предоставляю ей самой, как
она есть (и другим народам разбираться: Индии, североамериканцам самоуп-
равление, самосознание — в это не лезу. Мое дело — править, rule, Britania!,
владеть законом, законодательствовать — Ньютон). Владеть как знать — это
уметь обращаться с незнаемым, (допуская, что я не знаю, что это, с чем я
обращаюсь, есть по сути и по себе, и оставляя его жить, терпимо относясь; но
я знаю, владея, что это есть по мне: взаимоотношение действия и противодей-
ствия могу знать, володеть).
Знание как власть — это динамически-волевое знание мощи, дюнамис, (не-
даром здесь первый эпитет — атрибут Бога Allmighty — у Байрона в «Чайльд-
Гарольде» — «Всемогущий»), а не знание — созерцание пассивное, в недви-
жимости растения, в теории.
На континенте же, при протяжении, нетерпимы к вещам самим по себе, к
незнаемому, не могут жить с ним спокойно и любить его, но нетерпимо прут
превратить все-таки во вполне знаемое-, единототалитарное знание системы.
Невыносимо им: как это мне знать — не зная? Противоречие!
А Ньютон: я не знаю, что есть тяготение, не знаю, как могла естествен-
ным путем образоваться солнечная система, не знаю, что есть материя, не
знаю, что есть Бог, не знаю, что есть сила, масса.
410
Что же это за знание? — воскликнет философ-континенталец, — когда он
не знает основных понятий, кирпичей здания системы! — Но я знаю, как с ними
работать, — и этого мне достаточно, — отвечает Ньютон, терпимый к незна-
нию. А на континенте механику Ньютона, переняв тут же (французы в XVIII в.),
стали ее понимать на свой, континентально-субстанциальный лад, и ясность
операционного в нем законодательства в мире поняли как уже ясность и раз-
решенность последних вопросов насчет этих же фигурирующих в законах
Ньютона понятий: масса-материя-субстанция; сила...
А когда дошло до них, что об этом не говорится здесь, обиделись на Нью-
тона, будто он их обманул, совратил в механическую веру.
Механисцизм — явление континентально-тоталитарное, от протяжения-
распространения механики на Целое природы и социума (прежде всего во
Франции).
Англия механисцизма как тотального мировоззренческого принципа не
знает; там всегда рядом уживчиво существовали разные подходы (и тепло-
род, и корпускулярная теория света — Ньютон, и волновая — Юнг, и т. д.),
не вытесняя один другой.
Для Ньютона знание — не кирпичей здания системы, а приемов кладки:
ум здесь = умение.
И Практика как критерий Истины — ничем не ниже по рангу, нежели яс-
ность и отчетливость представления или логичность выведения. Просто с раз-
ными ипостасями Абсолюта, Единого Целого имеют дело и прилегают и при-
лепляются душою, выбирая то, что интимнее, природнее по Психо-Космо-
Логосу. В Англии Бог как Творец и мир как творение — вот априорный их
выбор. И Божий Ум — это не Свет-Разум Созерцающий (как в Элладе), но
Умение, Мощь все сделать.
И как приходя учиться у мастера, мне нет дела до того, кто он и что он,
я могу и не вглядываться, как он выглядит, не имеет это значения, — но я
вглядываюсь, как он делает, перенимаю секреты-приемы-образцы изделы-
вания...
И только это есть истинное знание Творца: по творению, по его операциям
с вещами, материями, — опять же могущи оставаться нелюбопытными к ма-
териалам и вещам, к сырью, так же как не любопытны к Лицу, Фигуре и
одежде Мастера.
Итак: ни что есть Бог (Творец? Отец? Разум? Дух? Свет?), ни что есть
Матерь(я), Природа, суть вещей, вещь, всякое это и «что» — английскому
Логосу неинтересно, не входит в его диапазон.
Но зато могущ он в исполнении: не зная, что такое Бог, и не исследуя, не
ища доказательств существования Божия (онтологическое, космологическое
и прочие, разработанные в континентальной схоластике), англичанин искал,
как ему праведно жить по Богу, исполняя Его Волю (Мильтон, Бэньян, рели-
гиозные искания XVIII века); не зная, что такое право и свобода, англичане
сумели учредить правовой строй и'законы и самочувствовать себя свобод-
ными (Britons never will be slaves); не зная, что такое пар, химические элемен-
ты, электричество, сумели пускать их в дело — ургийное.
411
«Владыкой мира станет труд»?
Здесь он уже есть, ибо Творец и есть Владыка (Власть-Мощь-Дюнамис)
мира.
Вот как Ньютон в письме Бентлею от 25 февраля 1692 г. относительно
того, что чрез противоречивое описание мы можем отображать гармонию в
природе:
«Не доказываете вы и что то, что люди понимают под бесконечной сум-
мой или числом, есть противоречие в природе, потому что противоречие in
terminis подразумевает не более, чем несообразность (impropriety) речи. Вещи,
которые люди понимают под неподходящими и противоречивыми выражени-
ями, могут часто быть реально в природе совсем без какого-либо противоре-
чия: «серебряная чернильница из рога» (silver inkkorn), «бумажный фонарь»
(paper lantern), «железный точильный камень» (iron whetstone), — абсурдные
выражения, и все же вещи, ими обозначаемые, существуют в природе реаль-
но».
Вот это прежде всего чутье реального, то что есть, и некоторая свобода и
беззаботность насчет выражения — и отличает английский Логос от францу-
зов, заботящихся чрезвычайно о гладкости выражения (на горизонтальном
уровне стиля, социума слов: чтоб плавная связь — lien — и баланс и симмет-
рия была, часто не очень заботясь, есть ли субстанция и смысл в этих эффек-
тных, ярких, складных выражениях, слепляясь стилем), или от германцев,
пыхтящих над вертикальным противоречием между материями-предметами и
словами, ликвидировать зазор и трансцензус. Англичане открывают явление,
Истину — континентальцы объясняют, формализуют, создают строгую тео-
рию. Так часто бывало в истории науки: Ньютон открыл дифференциальное-
интегральное исчисление, но аппарат его флюксий громоздок, и насчет преде-
лов теории нет, хотя в чем тут дело, он все чувствовал... А Лейбниц создал
изящный аппарат — и он вошел в современный математический анализ.
То же и в электромагнетизме, в теории атома и т. д.
Ньютон поясняет Бентлею свою мысль именно математическим приме-
ром:
«Если кто-либо скажет, что число и сумма, строго говоря, суть то, что
может быть счислено и суммировано, а вещи бесконечные — бесчисленны или,
как мы обычно говорим, неисчислимы и «бессуммны» или несуммируемы, и
потому не должны называться числом или суммой, — он будет говорить дос-
таточно строго, и ваш аргумент против него, я боюсь, потеряет свою силу. И
все же, если в более широком смысле, так чтобы понимать под ними вещи,
которые, при строгом способе выражения, суть бесчисленные и несуммируе-
мые (как, кажется, вы делаете, когда допускаете бесконечное число точек в
линии), я бы с готовностью позволил ему употреблять такие противоречивые
выражения, как «несчислимое число» или «несуммируемая сумма», не заклю-
чая отсюда об абсурдности в той вещи, которую он мыслит под этими выра-
жениями»*.
* Цит по Science as Methaphor, рр. 85—86.
412
Т. е. важно не бояться реальности, чувствовать ее и подходить к берегу,
зацеплять баграми каких угодно выражений словесных (пусть абсурдных, и
чем абсурднее на нашем уровне привычного склада и логики, тем чаще точ-
нее и ближе к реальности вещи самой; оттого в Англии любовь к детским
limericks, nursery rhimes — «нянюшкиным стишкам», где упражнения в верси-
фикации нескладиц(ы), — лишь бы пришвартоваться и схватить, — а не гип-
нотизироваться неэтикетностью (французы) иль нелогичностью (германцы)
сцепления слов.
У Мильтона про Океан:
So on this windy Sea of Land
The Fiend walk’d up and down alone.
Так на этом ветреном Океане Земли
Демон ходил вверх и вниз один*
Тут все характерно: главная субстанция именуется «ветреные воды», земля
поясняется через море. И то, что Люцифер ходил именно «вверх и вниз» — в
измерении глубины, тогда как при переводе русский язык чуть мне не подвер-
нул автоматически: «взад и вперед», т. е. измерение горизонтали.
У Кольриджа в «Оде уходящему году»**.
О Альбион! О моя мать — Остров!
...И Океан средь своего дикого взрева (uproar — опять «вверх-рева»)
Вещает сохранность своему чаду-острову.
Остров свой англичанин ощущает в двух измерениях: для человека и для
Океана. Для человека это — она, мать, как и корабль — женская субстанция.
Но не ощущает он остров-корабль как Великую Матерь(ю) землю, но сам
остров-корабль есть дитя Океана, который — он (как и Бог).
Океан своим рукавом Ла-Манша обнимает чадо-остров Британии и обес-
печивает ему и границы, и независимость, мир и покой. Но тут не просто
граница — в тех же понятиях, как условные черточки меж странами на про-
тяжении материка, которые легко чуть, бесконечно мало растягивать (по
Лейбницу) в ту или другую сторону иль переступать в трансцензусе (по Кан-
ту). Нет, тут национально-социальная меж социумами-странами граница
имеет метаризическое обеспечение в страхе Божием пред Океаном, и не отва-
живается материкат здесь на транцензус (ни француз Наполеон, ни германец
Гитлер), — тогда как англичане многократно переплывали...
А римляне Цезаря в Британии? А англо-саксов переселение к кельтам-бри-
там? А норманнское завоевание Англии? — возражаю сам себе. — И все. Бо-
лее не было. Ибо уже сложилась после этого окончательная целостность анг-
лийского Космоса-Социума, а до того его организм был в становлении. А я
* Из The Oxford Universal Dictionary?, 1955, p. 1819
** He Новому. Именно с уходящим, набухшим годом, с За-падом у Англии сродство
душ, ибо и она сама есть Закат континента, его последний аккорд, каденция Евразии. И
Западный ветер родной: у Шелли «Ода к западному ветру».
413
описываю национальные Психо-Космо-Логосы, беря их не в состоянии суб-
стратном, а в ставшем, цветущем.
Итак, операциональную истинность ньютоновых «Начал», адекватных
здешней ипостаси Целого бытия как Творения, а Абсолюта как Творца, — на
континенте попытались понимать, затрактовали как субстанциональную ис-
тинность в присущем им, данном измерении Целого как дихтомии Духа-Бога-
Неба и Матери(и) и искомом Единстве.
Ньютон уже в письме Бентлея учуял эту возможную приписку ему суб-
станциальности тяготения, когда тот заговорил о врожденном в материю тя-
готении, чем как раз уподобил бы систему Ньютона атомистам, против ате-
изма которых Бентлей выступает уже с религиозной точки зрения.
«Это непостижимо, — писал Ньютон, — чтобы неодушевленная грубая ма-
терия могла бы, без посредничества чего-нибудь другого, что не материаль-
но, воздействовать и оказывать влияние на другую материю без взаимного
контакта, как это должно было бы быть, если бы гравитация была, в смысле
Эпикура, существенна (essential) и присуща (inherent) ей. И в этом — одна
причина, почему я хотел бы, чтобы Вы мне не приписывали врожденную гра-
витавцию (innate gravity).
Чтобы гравитация была врожденной, свойственной и существенной для
материи так что одно тело могло бы действовать на другое на расстоянии
через vacuum, без посредничества чего-либо другого, при помощи и через ко-
торое их действие и сила могли бы передаваться от одного к другому, — для
меня это столь великий абсурд, что, я полагаю, никто, имеющий способность
компетентно мыслить над философскими предметами, не может впасть в него.
Тяготение должно быть причиняемо агентом, действующим постоянно соглас-
но определенным законам, но судить является ли этот агент материальным
или нематериальным, я оставил разумению моих читателей»*.
То есть, законы Ньютона положены им так, что они инвариантны относи-
тельно материалистических и идеалистических преобразований — то, что
невозможно для континентальцев, для которых или — или... И это — предус-
ловие законов: выбор несущей их субстанции.
И это же говорит о естественном для английского Логоса мышлении Це-
лым. Внутри его Небогеана в системе от одного борта корабля-острова до дру-
гого строго соблюдаются операционные законы — мгновенно и при жесткой
передаче (можно даже чрез шестерни ее представить, как толковался эфир Оли-
вером Лоджем). И эта модель расширяется до Вселенной. И гарантией ее дей-
ствия, как на палубе является selfmade man — мастер (капитана, кстати, зову
на моряцком жаргоне «Мастер»), так во Творении — Творец, некий Агент, и
возможно, что он — такой же, как и человек: духовный и материальный сразу.
А вроднить гравитацию в материю — это заменить ургию, принцип тру-
да-творения и аспект Бога-Творца-Мастера — гонией. Принципом рожания и
аспектом Матери(и), что противоестественно для английского Космо-Психо-
Логоса. Это бы значило отменить прерогативу Мастера.
* Цит. по Science as Methaphor... р. 85.
414
Ньютон-Локк: враждебность к врождению
Ньютон так же решительно отвергает врожденность гравитации в мате-
рию, как Локк врожденность в нас идей, духовный априоризм. А именно ап-
риоризм принципиален для Континентальцев: верующее наделение Материи
или Духа силами или качествами. Одни берут материю и наделяют ее врож-
денными (искони, изсущно присущими) ей способностями: движения, отраже-
ния-мышления (может ли материя мыслить?).
Другие таким же актом веры придают сверхмощь Духу, Идее, Разуму —
воплотиться, стать вещественностью, формами действительности.
Актом своей веры (убеждения) человек так укрепляет любимую почему-
либо им избираемую субстанцию — и тем она действительно (для него) спо-
собна начинает творить чудеса: Материя — мыслить, быть мужчиной, а
Дух — воплотиться, родить непорочно.
Эти субстанциирующие ходы Ньютон презрительно отвергает, называя
их «сплетением гипотез». Гипотеза — это буквально «подлог», подкладка, а
он хочет мыслить без всяких сковывающих предварительных подкладок, ко-
торые из-подспуда своего уж и ум побуждают на подтасовки в ходе своих
выкладок: чтобы привести свое построение в соответствие с предварительно
вынесенным уже решением, заключением, приговором, — ибо априорный под-
лог гипотезы, избраннический акт веры и любви, отдавшей уже заранее пред-
почтение (Материи или Небу-Отцу-Духу), есть несвобода суждения, патри-
архально-семейная скованность (не выдавать своих!), априорная порука кру-
говая по рукам и ногам и страсть поддерживать одну или другую сторону.
Здесь Ньютон — как судья в английском законодательстве: принципиаль-
но отделен и от государства (власти исполнительной, от Духа-Кесаря-Отца),
и от народа (палаты общин — «родины», воли Матери-и, власти законода-
тельной). Должен быть беспристрастен, безаприорен. Судья подчиняется за-
конам типа ньютоновых: правилам процедуры, вычисления, сопоставления
действия и противодействия (обвинения и защиты), данных (свидетельств)
фактов (т. е. уже сделанных, aposteriori, а не намерений подозреваемого...).
Врожденность — это гонийность, материнскость. А сколь жидка, хлипка и
мала материковость в английском Космосе, мы уже видели по пропорциям:
Остров-Корабль-Мать — дитя Океана. И вообще в английской литературе,
поэзии Мать — бледное и слабое, страдающее начало; на первом плане Отец,
Король, Кесарь, Мастер — так у Шекспира, даже у Диккенса: матери робки
и подчинены мощной воле отцов-мужей-мастеров, безгласны — и недаром так
здесь сложилось... Дети-подкидыши (Том Джонс), без матерей и отцов прямо
оказываются в «работном доме» мира как ургии, творения (Оливер Твист), в
отделенном от семьи колледже иль Кэмбридже, Оксфорде иль Итоне: англий-
ское воспитание — внесемейное принципиально, вневрожденное... (А «наслед-
ственность» Дарвина? Не гонийность ли?).
Ньютон так же разбирает предположение об «инфузии» — вливании гра-
витации в материю (уже не врождении, что есть акт гонийный, а о вливании
Творцом, что есть акт — ургийный), так что потом частицы материи с вли-
415
той в них гравитацией сами будут уж друг к другу притягиваться и проч. И
это тоже отвергает. Конечно: инфузия — это вливание, протекание, словно
течь в обшивке корабля.
Это опять протекание идеи субстанции в операциональный мир творения,
нарушение его принципа.
То же и Локк: в нас, в человеке-корабле-острове, плавающем в Небогеа-
не, — все фактично, делаемо, опытно, приобретаемо научением и умением-
техникой, ничего здесь трансцендентного нет, не протекает его жижа и муть в
ургийную жесткую мышечно-костную сухость человека-машины и земли-
корабля (который весь, от днища до мачты, делаем). Зато за бортом — при-
знается бездна неведомого, к которой с благоговением и пиететом, со скром-
ностью ума человеческого и не претендуя...
А на континенте, где не столь разительно розны пропорции Небогеана и
Земли, а, по чувству жизни, равномощны они, даже в Земле — более воли.., и
обе как сверхличные чувствуются (тогда как в Англии Земля-остров-корабль
вполне по ранжиру личности, уму-умению человека, адекватны они), — там
то ль врождение (из низа, от Матери-и Земли), то ль вливание (духа-души с
неба) внутренне пред-принимаются и пред-посылаются всякому миропони-
манию, делу, мысли... И тут как раз размываются борта корабля-острова
нашего Разума: он уже не простодушный деятельный ум-умение мастера-де-
ятеля подвижного, снующего на корабле, — но уже и медитация, созерцание,
стоя на месте: как бы Бог-Небо мною Природу, Материю, в нее меня помес-
тив, как разум природы, — постигает, и я должен, затаясь, как мышь, не дыша,
ее подглядывать, чтоб не спугнуть ее собственное течение — жизнь, не вме-
шиваться операциями-опытами. Оттого такая реакция в науке континента в
XX в. на приборы: остро мучительное ощущение искажения нами ситуации
природы во всяком опыте — от привнесения себя...
А в Англии это как само собой разумеющееся принимают и не страдают,
ибо в их ургийном Космосе творения операциональность адекватна постига-
емой реальности (мира как творения, делания, факта), — тогда как на конти-
ненте она неадекватна их ипостаси мира как При-роды, Субстанции...
Итак, у континентальных философов всегда есть некая течь (иль ее ситу-
ация, мука от непереходимости: остановка Канта перед транцензусом) меж
человеком (= кораблем англичан) и то ли Духом, то ли Материей. А отсю-
да — муть, туман, философские именно сновидения (континентальной фило-
софии, по слову Гамлета, именно снится бытие, тогда как английское разуме-
ние принципиально бодрствующее: Локк специально разбирает сны и резко
их отметает, тогда как Декарт сомневается в различии меж сновидением и
бодрствующим мышлением) — выползы Субстанции, протуберанцы Воли,
априорные вливания Разума.
Лейбниц принципиально, через теорию незаметных изменений, обосновы-
вает эти течи, перетекания, инфузии (духа) и врождения (материи).
Потому так мучительно стало трудно континентальной философии, Ло-
госу, после вторжения туда англо-саксонской науки, техники и всего разуме-
ния. Ведь очевидно совершенно, что добились островитяне потрясающих ре-
416
зультатов в познании и умении, и не принять нельзя — ведь это же явные бла-
га, духовные и материальные! Но как только начинают вглядываться в осно-
вания этих достижений, обнаруживается какая-то чушь, даже дурость — ни
на чем совершенно не основаны все эти весомые вещи, изобретения и позна-
ния! Висят в воздухе, самодержатся, как остров Лапута. Нет выдерживаю-
щих критики начал, принципов, оснований... Но не задумываются континен-
талы. что это все -гонийные, материковые, низовые критерии и архетипы —
и это только материкатам нужно их Эрос удовлетворить, а англичанин явно
ими пренебрегает! Вон в «Короле Лире» Шекспира Глостер как весело играет
словом «концепция» в разговоре с Кентом о своем внебрачном сыне Эдмунде:
«Кент. Я не могу понять (conceive) Вас.
Глостер. Сэр, мать этого молодого человека — могла, вследствие чего она
сделалась кругло-брюхатой...» (Акт I, сц. I)
Conceive — от лат. concipio, за-чать, по-ять, схватить, что и для гонийно-
го дела соития и зачатия годится как выражение, и для духовного дела — по-
нятия.
Кстати, Глостер тут же упоминает слово «спорт»: «был добрый спорт при
его делании» (there was good sport at his making). To-есть, понятие-зачатие
приводится к деланию (make, отчего и человек — самосделанный), факту.
Спорт есть ургийная игра Творца.
Так что не нужно в англо-саксонском Логосе ломать голову над концеп-
циями (это предоставляется само собой делать Матери-и Природе иль Богу-
Творцу-Духу), а наше дело — «дело делать, господа!».
И если уже на то пошло — у них-то и принципиальной строгости, выдер-
жанности и последовательности, верности своим предпосылкам гораздо боль-
ше, чем у философов континента, которые только об этом и радеют: о приве-
дении опыта к началам.
Но у последних, с проникновением английского Логоса и Технэ, — несов-
местимые ткани образовались в Логосе: их природный, субстанциальный под-
ход, и приплывший операциональный. И вот Кант и есть воплощение этой муки
соединить в одной философии несовместные ткани принципов обоих этих Ло-
госов. До проникновения Ньютона — как легко было! Можно было только суб-
станциально мыслить (как схоласты, даже Декарт, Спиноза, Лейбниц), а опы-
ты иметь — как побочно-косвенное хобби, упражнение и дополнение (таков
опыт и для Декарта). Да и техники, машин мало, слабо было. И математика
мыслилась субстанциально — как духовная инфузия и конструирование.
А тут — какое ошеломление! Чистая операциональность, игнорируя вся-
кие вопросы, что есть что, — дает идеальную систему вселенной! Надо при-
вить дичка! Занялся Вольтер, не подозревая о глубинной несовместности тка-
ней, — веселой популяризацией в жанре поверхностного щебетания.
А вот Канта, шотландо-немца, это в сердце и в печенки и во весь его со-
став пронизало. И в то же время он, по двукровности своей, был наиболее
пригодной теплицей-горшком для первоначального привития, сращения и
выращивания сего гибрида, привой-подвоя операции к субстанции.
14 539
417
Почему Мировое Древо не годится как модель для Англии
Растение мне недаром здесь на ум пришло. Растение — это как раз вопло-
щение инфузии субстанций: это есть вырост земли, вливание земли в небо, ее
протуберанец, ее врождение в световоздух, где оно стоит-колышется, красу-
ется. В то же время растение можно толковать и обратно: как инфузию неба,
света, солнца, воз-духа в землю, в недро. И действительно: растение сосет
воз-дух, свет, энергию лучей чрез хлорофилл превращает в свою плоть, мате-
рию, ткань; несет эту энергию чрез соки и соли по сосудам вниз, в землю, а
когда умирает, сгнивает, засыпается слоями земли — свертывается в кровь
Земли — нефть иль в каменный уголь — черное солнце недр, т. е. как бы врож-
денную огнедуховность материи, стихии земли, адекватность ее небу, солн-
цу, святому воз-духу (про)образуя и знаменуя.
Потому такой мощно моделирующей силой обладает образ растения, дре-
ва (жизни и познания), мирового древа, генеалогического древа и т. д. Даже
сильнее, чем образ человека — ибо этот отделен от земли, прыгает...
В Англии, где остров-корабль в Небогеане снизу, с боков и сверху, — та-
кой наружный пророст одной субстанции в другую принципиально невозмо-
жен, так что резко обрубается всеми мыслителями.
Но зато есть тождество кровяное: кровь — соленая водица Океана. Т. е.
это энергетическое тождество силы, воли, динамики, жизни, творения, уме-
ния; это деятельное тождество функционирования, а не образования, — и имен-
но последнее, как сомнамбулы, ищут-рыщут понять Логосы материкатов:
виды, идеи, формы, гештальты... Образ и подобие Божества— уловить в че-
ловеке, вещах природы, в понятиях Разума и т. д.
Потому моделирование в Англии могут себе позволить такое, что совсем
не сообразна модель к модели: электромагнитное поле эфира — и шестерни, а
на континенте интуиция требует аналогии как сходства видов, образов, а не
операций-функций.
Теперь настало время и валторну Бэкона подключить к партитуре нашей
симфонии о Британии и посмотреть, с какими образами-интуициями сопря-
жен там у него принцип нашего знания только через опыт.
Слово английского языка — мастер на все руки
Отделяемость имен-названий с вещей (и у Бэкона — «идолы площади», и
у Шекспира: снимаемо имя «Ромео» с Ромео, иль «розы» с розы и у Локка:
«Значение слов совершенно произвольно», с. 407) как допустимая замена ста-
рых инструментов на новые -— тоже ведь связана с переселенностью острова
Англии, его соборной составностью (как и потом англосаксонской также Се-
верной Америки). Ну да: ведь Англия — последняя точка великих переселе-
ний народов: тут они и осели, всякие твари по паре...
Англия — генеральная репетиция Нового Света (Америки) еще на терри-
тории и истории Старого Света Евразии.
418
Как народ здесь — экипаж, собранный, сволоченный из разных земель, а
не изначально вырощенный на острове-корабле, так и язык — не субстанци-
альный, взросший из местности, а приносный, составленный (из германского
и французского плюс кельтский) и отработанный, сработанный: слова — как
и люди — сведены в команду языка общения друг с другом. И каждое сло-
во — мастер на многие руки: умеет быть и вещью-существительным, и гла-
голом-действием, и прилагательным и т. д. — функционально и позиционно в
труде-работе фразы: куда поставят — на той должности и умеет управиться:
на палубе, в трюме, на реях.
Нет здесь такого интимно-сращенного сродства у вещи с языком, словом,
как у Платона в «Кратиле», где смыслы слов — как бы прямые выросты сутей
вещей, слова — стебли субстанций; нет и как у Тургенева — к русскому, у
Франса — к французскому языку, именно семейно-родовой привязанности.
Придраены, конечно, слова к вещам на английской палубе, но, при надобности
можно легко отвинтить и новые чехлы надеть, ручки-крюки-зацепки приделать.
И, конечно, не случайно, что английский язык обрел аналитический — ин-
струментально-рабочий, портативный характер, тогда как синтетический
характер языка свидетельствует о субстанциальной коренности его вырас-
тания=при-рождения.
Так, немцы много занимаются этимологизированием, докапываясь до при-
родной сущности слов как цветов-плодов на стеблях вещей. Яков Беме: о
Herz — как слове-духе-выдохе — толковал...
Лейбниц поддерживает его предположение о едином для всех «адамичес-
ком языке». Но и в XIX в. недаром именно немецкие филологи разработали
теорию праязыка индогерманской семьи и генеалогического древа языков. У
Лейбница — зародыш этой идеи:
«По-видимому, тевтонский сохранил больше элементов естественного (вот! —
Г. Г.) или, выражаясь словами Якова Беме, адамического языка; в самом деле,
если бы мы имели первичный язык во всей его чистоте или достаточно сохранив-
шейся, то в нем должно было бы обнаружиться его основание (германский архе-
тип! — Г. Г.), будь то физические связи (звуков с составом вещей — Г. Г.), будь
то произвольное установление, но во всяком случае мудрое и достойное первого
творца. Но если предположить, что наши языки производные (иль даже независи-
мо выросшие на почвах родин своих народов — Г. Г.), то в основе они все же
имеют в себе нечто первичное, обнаруживающееся в них впоследствии случай-
ным образом, но по физическим основаниям». Далее приводит много этимологий
звукоподражания слова обозначаемой вещи или действию. «По-видимому, ру-
ководствуясь естественным инстинктом, древние германцы, кельты и другие род-
ственные им народы употребляли звук г для обозначения бурного движения и
шума, который производит этот звук. Это видно в словах гео (плыву) rinnen,
Рейн, Рона и... Звук 1 означает движение более мягкое...» И заключает: «в проис-
хождении слов есть нечто естественное, указывающее на некоторую связь меж-
ду вещами и звуками и движением голосовых органов».*
* Г. В. Лейбниц. Новые опыты... стр. 245—246.
14*
419
Англичанину же, во рту которого каша и клубление звуков, как в сбор-
ном этносе их экипажа, где все уж отошло от естественной вертикальности в
горизонтальность взаимоотношения в труде, — совсем не чувствительны эти
проросты вещей в слова, которые для него совсем съемные, передаваемые и
произвольные. И это тоже важно, что англичане видят в языке и словах преж-
де всего функцию общения между людьми: язык — его инструмент и орудие, —
тогда как эллины, например, обозначая одним словом «Логос» и язык и ра-
зум, смысл, так что и Бог = Логос, Бог = Слово, — в слове видели уже и суб-
станциально-вертикальную связь меж небом-духом и землей-материей: в сло-
ве видели путь и канал и шахту к самим истинам и законам неба и земли, ибо
слово на вещи — к ней не случайно приплетено, а, значит, какую-то суть вещи
выражает, есть тоже опытный, ощутимый признак вещи, свидетельство, сло-
во самой вещи о себе самой; и они размышляли над словами как над слыши-
мыми нам показателями вещей — того, что в них заключено. Потому так
важно было правильную связь между словами налаживать — в логике и схо-
ластике, грамматике, риторике и диалектике, — ибо то слепок правильной
связи вещей — субстанций в бытии.
Так это — для мышления материкатов: всегда в подспуде бьет этот род-
ник здесь, хотя и далеко ушли значения слов от первично-физических и звуко-
подражательных сродств с вещами.
Англичане же, свободные от цепей и связей континентально-материнских
островитяне, сборная солянка, экипаж пиратов, не помнящих родства, — бы-
стро в общении между собой перекрошили все звуки и слова, переклеили до
неузнаваемости, пересвязали по-новому, удобнее, аналитически — чтоб не
мучиться окончаниями (так это неграмотным безродным легче: не утомлять-
ся ими, пытаясь понимать соседа, тем более, что во рту-каше окончания то-
нут— в нейтральный звук «э»), а все передавать выделенными из слов крю-
ками — предлогами-векторами передач слов из рук в руки, которые, стоя уже
перед словом, сразу указывают его трудовую функцию, а лишь она важна.
Ну да: флексии — это сросшиеся со словом его отношения-падежи туда-
сюда: надо вертеть сразу глыбу-маховик слова вместе с флексией-отношени-
ем, чтоб понять, что к чему, — громоздко это. А англичане нашли более тех-
ничный в орудовании способ: отдельно «что» и отдельно «к чему» выражать —
как в машине паровой котел от шатуна-кривошипа отделен иль золотника-
распределителя: не подтаскивать же котел каждый раз к ободу вертимого
колеса, а пусть шатается мобильный мелкий предлог-кривошип, а громозд-
кий смысл-корень слова пусть себе на месте стоит.
И язык-то тут более приспособлен операционально-техническую истину
о бытии как устройстве и приспособлении-изобретении-творении знать, ис-
кать, выражать, чем субстанциональную.
Как паровая машина Уатта — двойного действия: поршень может толкать-
ся туда и сюда благодаря золотнику-распределителю, — так и слово каждое —
двойного (а то и тройного) действия: I love — глагол, a love — существитель-
ное, love affair — прилагательное. И все благодаря приставке-частичке иль
просто порядку-месту: впереди или сзади.
420
А ведь в синтетическом языке сколько надо слов разных, да с окончания-
ми запоминать и громоздко вертеть: «люблю», «любовь», «любовный»!..
А. Л. Субботин верно связал обличение Бэконом слов-идолов с рассужде-
нием Джульетты над именем ее возлюбленного:
Не ты, а имя лишь твое — мой враг,
Ты сам собой, ты вовсе не Монтекки.
Монтекки ли — рука, нога, лицо
Иль что-нибудь еще, что человеку
Принадлежит? Возьми другое имя.
Что имя? Роза бы иначе пахла,
Когда б ее иначе называли?
(Роза — цветок, символический для Англии, в отличие от thistle — ланце-
видного чертополоха, который есть национальная эмблема Шотландии, и
shamrock — трилистника — национальной эмблемы Ирландии. Характерно,
что обоняние в Великобритании — первочувство: не вид розы, не формы здесь
важны в символике, — тогда бы зрение было первочувство, но именно обоня-
ние, запах. Во Франции первочувство — осязание, в Германии — слух, в Эл-
ладе — зрение. — Г. Г.)
Ромео, если б не Ромео стал, —
Свое все совершенство сохранил бы
И безымянный. Сбрось, Ромео, имя,
Отдай то, что не часть тебя, — возьми
Меня ты всю.*
Однако есть у Шекспира и другое рассуждение о добром имени человека:
тот, кто бесчестит меня и снимает с меня доброе имя, себе не прибавляет ни-
чего — и это согласуется с несвязностью имени и вещи — меня ж лишает все-
го — и это уже противоречит: как же так? Если имя — произвольный звук,
как же так оно может стать «всем» меня?
Тогда, значит, весь я — во мнении обо мне, в атрибутах социальных, вок-
руг меня, в репутации, — т. е. на горизонтальном уровне («характер — есть
сумма социальных отношений» — Маркс), в процессе производства. Такое
наименование — опять же операциональное определение человека, и оно бес-
субстанциально: как исчез кот в «Алисе», а улыбка его повисла в воздухе,
так человек умер, а имя — мнение о нем висит.
Подобно и Бэкон в посвящении своих «Опытов» рассуждает о «добром име-
ни», которое подобно «драгоценному благовонию» (опять из сферы обоняния
дает уподобление). Однако вчитаемся в обращение (перевожу дословно):
«Прямо почтенному, моему очень
доброму лорду герцогу Бекингему,
его милости, высокому лорду-адмиралу Англии...»**
Все есть, кроме имени: как звали этого герцога: Джон, Яков? — не знаем.
То есть «доброе имя» есть набор отношений, одежда на «я», но без «я». И это
есть человек? Его суть? Где она?
* В. Шекспир. Поли. Собр. Соч., т. IT. «Academia» 1937, стр. 285.
** Bacon’s Essays, N—Y, Macmillan, 1913. p. 1.
421
Лингвистическая трагедия короля Лира
Это лингвистическое противоречие наименования, словесного определе-
ния, которое в Англии съемно с вещи и может с нею абсолютно не совпа-
дать, — завязывает трагический сюжет в «Короле Лире». Король Лир требу-
ет с дочерей, чтоб они точно определили в словах свою любовь к нему: доче-
ри снимают со своего чувства точную мерку в словах, а он на эту меру по-
даст им точно адекватную меру своего королевства. Т. е. тут тройной торго-
вый обмен: количество любви — красота и изобилие словесного определения —
количество земли, изобильной лесами и водами. И должно выступить в этом
уравнении как всеобщий эквивалент — как раз слово, наименование, кото-
рое — уж англичане-то лучше всех это чувствуют! — совершенно непричас-
тно к самой вещи. Тут Лир поступал как сумасбродный схоласт-континента-
лец — тем более смешной, что это на корабле Англии, где все близко и ощу-
тимо и без слов, само по себе! Джульетта при аналогичной мене поступила
обратно, совсем по существу: предложила возлюбленному перестать опреде-
ляться словом «Ромео Монтекки» и в обмен за то, что даже не ничтожно ма-
лая часть его самого, — «возьми меня ты всю». Тут прямой обмен: товар на
товар, отрицая слово-имя как всеобщий эквивалент.
Корделия ж дала чисто честное, ньютоново-операциональное (не субстан-
циальное) определение-уравнение своей любви. В ответ на предложение отца
выступить в спортивном состязании с сестрами по выражению своих чувств,
она ответила что не имеет сказать ничего:
«Я не могу поднять мое сердце в мой рот.
Я люблю ваше величество согласно с моей
обязанностью (bond — связь), ни больше, ни
меньше». (Перевод мой — Г. Г.)
Подобно и Ньютон отвечал на субстанциальные вопросы, что по ним он
не имеет ничего сказать. А ведь ничего легче и дешевле не было красноречи-
вым схоластам привычно порассуждать и элоквентно о субстанциях, каче-
ствах— как Гонерилье и Регане. И как те не имели никакого реального зна-
чения, так эти — любви. Ньютон же — Корделия: оба дают математическое
уравнение (а не словесное определение): есть ровно столько, сколько положе-
но, не больше, не меньше, противодействие (благодарность) равно действию.
«Вы меня родили, кормили меня, любили меня.
Я возвращаю эти долги назад, как справедливо подобает.
Повинуюсь Вам, люблю Вас и почитаю Вас.
И далее с математической точки зрения доказывает невозможность бытия
таких любовей к отцу, которые формулировали ее сестры:
«Почему имеют мои сестры мужей, если они
утверждают, что вся их любовь — к Вам?»
и справедливо вычисляет, что ее будущий муж унесет с собою по крайней
мере половину ее любви и долга.
А те ведь претендовали давать субстанционально-качественные опреде-
ления своих чувств: Гонерилья, де, любит отца более, чем свет очей, простран-
422
ство, свободу, не менее жизни, здоровья, красоты, чести и т. д. И все это — не
о том. Ибо зачем же любовью побивать пространство, свободу, дыхание?
Любовь есть любовь, а дыхание — дыханием. И так же как дыхание не объяс-
няет и не меряет, что есть и сколь велика любовь, так же одно не мешает
другому: можно и жить, и видеть свет, и дышать — и любить отца. А то как
же будет любить не дышащий?
Вот такое наивномыслие и высказывает Корделия, предлагая всему быть
в своих мерах и не измышляя красноречивых гипотез насчет возможных суб-
станций ее тяготения к отцу: оно есть — и все тут. А что оно есть такое? —
Не знаю. Во всяком случае — не пространство, не свобода, не дыхание и т. п.
Соображайте сами. Совсем в духе ответа Ньютона Бентлею.
Оползни слов с вещей и понятий
4.IIL74.
Итак, в Англии обнаружили, что слова сползли с вещей и конституирова-
лись в собственную республику — как государство образовалось в особое но-
вое живое существо Левиафан. Ощутился многослойный разнобой — слов, по-
нятий, вещей; причем одни понятия — понятны: это значения слов, они сраще-
ны с нцми и выразимы. Но ведь и у вещей есть понятия, значения, смыслы — и
они теперь остались немы, при сползших-то с них слов и самозамкнувшихся в
свою республику (то ли языка схоластической фелософии, латинского, а то и
нового — английского). Когда-то, когда слова прорастали из вещей, они были
стечением смысла вещей: в них излучения понятий осели. Но потом пошли пе-
реселения народов, сдвиги и во рту, перетасовки в связи с новыми космосами:
сонорность микрокосмоса рта каждый раз приводилась в соответствие с на-
личным наружным космосом данной природы (как тело-полость музыкального
инструмента в резонанс приводят, перенастраивая, чтобы чище звучало в мес-
тном воздухе). И в ходе этих передвижений народов по протяжению материка
Евразии лейбницевыми незаметными сдвигами растягивались сосуды, связую-
щие вещи и слова, все более дальние ассоциации, наслоения метафор-перено-
сов, из-под которых первичного тождества уж и не раскрыть.
И вот, наконец, завершающий перенос: метафора англо-саксов и норман-
нов через Ламанш — и дальше уж некуда: предел! Начинается обратное отра-
жение волны. Англия становится заводом, стартером и перводвигателем ци-
вилизации и Логоса нового времени в раскате ее по материку Евразии и вол-
нами на Тот Свет, Новый, и вообще по всему земному шару (то переходные
связки-руки-помочи английской империи, пока не встанут на свои ноги наро-
ды дальние).
Ну да: Италия дала Воз-рождение античности: опять принцип — гонии и
новое усиление волны средиземноморства (Эллада, Рим) в мировой культу-
ре. Англия ж новый принцип зачала: ургии, опыта, техники, индустрии, граж-
данского государства и т. д. Итак, Англия — ядровая страна (недаром ядро
здесь позднее и раскрыто вещества): плотность, сгущение, стечение волн и из
423
романских переселений (Рим — Цезарь в Британии, потом норманны-фран-
ки), и из готских (англо-саксы — германское племя, гунны), — то все народы
кочевые: снявшиеся с мест и самокатящиеся. Да плюс народы-растения, мес-
тные, недвижимые: кельты, бритты...
Кстати, тут уже и провидится разность трех составных элементов Великоб-
ритании: Шотландия — наиболее кельтская, континентальная ее модель — зем-
ля (гора) и растение, ближе по типу к внутриевропейцам; Ирландия — ближе к
скандинавам-норманнам, северо-германцам; в собственно Англии ж наибольший
удельный вес романства (ближе всего к Франции, и языковая ее полуволна...).
И стихия земли здесь ядрова — железо, магнит, металл корабля. И стихия
воды — соленая вода океана — кровь человека. И воз-дух отягчен аромата-
ми (роза — символ страны, обоняние — первочувство).
Тут курс — на расщепление всего (как в языке прежде само собой про-
изошло расщепление, анализ, и стал он аналитическим): и понятий от бытия, и
слов от вещей, и вещества (магнетизм, химия, кислород выделен и другие
элементы); разделение труда — функций; расщепление властей; разделение
видов биологических (селекция, Дарвин) и т. д.
И первый сигнал нового принципа в бытии и Логосе — Бэкон. (Недаром
сам себя с трубачем сравнивал). То есть, на континенте тоже происходило
развитие, изменение, восприятие и преобразование античного средиземномор-
ского Логоса в новое мышление новых народов. Но там — постепеннее, про-
тяженнее: нет рывка через рукав Ламанша — для обособленного заквашива-
ния и переядривания без помех влияний, — и чтоб, набрав силу, назад выплес-
нуться. Англия — духовный атомный реактор новой Европы.
Ну да, все сходится: и консервы Евразии (значит — стечение всего в ко-
тел-тигель и уплотнение), и ядро, и расщепление и реакция. Бэкон и есть ядер-
ная реакция в Логосе, пошедшая потом цепною раскатываться волнами.
Он отчетливо уразумел факт отщепления прежнего Логоса от налично сло-
жившегося нового Космоса бытия и призвал к выработке нового Логоса. Это
был бы новый Логос для материка. Но для Англии — первый свой Логос, ибо
она тогда консолидировалась в мировое тело с особым Психо-Космо-Логосом.
Хотя он назвал свое предприятие «Великим восстановлением наук» (т. е. науч-
ным ренессансом, возрождением),* подчеркивая последовательность и преемствен-
ность с древностью, однако это было принципиально иным первоустановлением.
Платон — на свет, Бэкон — со светом
Пожалуй, наиболее мощная метафора, все объясняющая, это новое взви-
дение солнца и света. Бэкон призывает «сдерживать чувство в его деятельно-
сти, поскольку дело касается божественного. Ибо чувства (подобно солнцу)
лик земного шара раскрывают, а небесного свертывают и сокрывают»**.
* Кстати, характерно, что Бэкон прибег к ургийному корню «ставить» — «восстанов-
ление»; а не к гонийному корню «рожать» — «возрождение».
** Бэкон Ф. Сочинения в двух томах. Т. I. М., Мысль, 1971. Стр. 70.
424
Но ведь весь эллинский Логос неотрывно вперен в прямое созерцание Сол-
нца, света, идей, неба (Платон: пещера; Плотин: бытие — шар с Логосом-
Светом в центре), и все время старались повернуть взгляд своего ума с ве-
щей прямо на первый Свет, Логос и т. д. В Небо вперились — и неба не виде-
ли, ибо свет затмевал (как не то же ли и в Эйнштейне, где скорость света —
Абсолют?). Все средиземноморцы поднимают голову к лучезарному свету
неба: и Данте прямо Рай и Эмпирей описывал, и Аристотель, и Галилей (теле-
скоп, астрономия...). Тут же в Александрии Птолемей. Правда, уж Пифагор
нощным философствованием занимался: когда свет не мешает. И тогда неда-
ром родился другой способ постижения: не чрез созерцание очевидного в све-
те, а чрез числа, отношения, конструирование объектов. Математика...
Ночью свет не осветитель — субъект познания предметов, как днем, но
сам — светимый предмет (светящаяся точка звезды) наблюдения тьмою.
Правда, у уподобляющих Бога-Логос Свету, когда они обращали(сь) к
прямому лицезрению Солнца-Света (Фаворского), было приятие ослепления
светом: ослепление чувственных очей при прямом воззрении на свет есть не-
обходимый шаг для возжжения света духовного зрения, для возгорания света
невечернего, в котором единственно истинно начинают представать идеи и
божественные сути.
И это — верный путь, если предметом познания иметь их. Эту роскошь
могут себе позволить континентальцы, у кого под ногами почва-палуба ко-
рабля-острова не качается: задрав голову к небу, жить как «Безумный волк»
россиянина Заболоцкого. Но англичанам-мореходам надо уметь вертеться и
так тусклый свет использовать, усиливать (в технике) для труда жизнесохра-
нения, быть к нему, к борьбе за существование в Океане, пригодным.
Потому Бэкон напоминает простейший эмпирический факт: когда мы смот-
рим на источник света (на свечу, на солнце), свет есть занавес, заграждаю-
щий путь за себя (вот он — херувим с мечом у рая неба, не дающий взви-
деть — войти, по-н-ять!), — но зато для того, кто солидаризует свой взгляд с
направлением луча от источника света, свет есть сотрудник в познании.
Какого такого «себя самого познай»?
Т. е. Разум параллельно Свету, а не против направь. Тут ясно становится,
что и процедура познания самого себя есть направление Разума против Разу-
ма. Она вполне в духе антично-средиземноморского (и континентального от-
части) обращения к небу, к идеям против света, ибо и Разум есть Царствие
Небесное внутри нас, где сознательно шли на самоослепление Разума, для
возжжения в Психее «света» Любви, чувства сердечного ведения — особенно
в христианстве это.
Не то познание самого себя предлагает наука Нового времени (а эти сло-
ва на устах у всех них: и у Декарта, у Галилея, и у Локка и т. д.). Это —
познание человека, его способностей и мира (вещей, природы). Тут, конечно,
все зависит от того, что понимать под «мы сами», «я сам». Для древних «я» —
425
не я; «я» же мое истинное и подлинное — это Единое, Бог, Брахман, Свет,
Логос иль даже тотемы разные, стихии... — и я стремлюсь возвратиться в это
бессмертное божественное «Я».
Теперь же «я» — это я, вот этот индивид-особь, с лицом этим, телом, ха-
рактером, умом и сроком жизни. Все. Его и познавать. И так же в мире подоб-
ные ему частички: особи букашек, разделы наук (электрические явления, хи-
мия полимеров и т. д.).
«Мы сами» — это народ, класс, человечество как экипаж таких индиви-
дов со сроком.
Конечно, древнее знание — угоднее нам, людям: с ним легче жить и уми-
рать: ведь перед глазами ума — лучезарные предметы. Это знание как бы
влито в нас силами, создававшими мир, Землю, есть их прямое в нас истече-
ние, вливание, завет, чтоб мы окрепли.
Когда ж окрепли и встали на ноги в познании, — то стали озирать себя и
части, и отвернулись от Единого, Света и стали единонаправленно с ним смот-
реть кругом на все и на себя.
Так что вообще-то новый, опытный тип знания, наука, техника — бого-
угоднее, в Боге действует, Единому познание о многом сообщает. Человек
теперь смотрит не в небо и на солнце вверх, а с небом и солнцем вместе впе-
рен вниз, в Землю и окрест.
Есть и такое объяснение, что в разуме человека Материя, Природа прихо-
дят к своему самосознанию. Оно тоже вполне континентально, только за ос-
нову берет Землю-Матерь: человек — ее порождение-растение; его разум —
земной вырост в небо (крона дерева — извилины мозга: важны поверхности
листьев, кора мозга, а не масса), и им дышит, светит, излучает свето-разум-
ные волны в бытие, в Космос, сама природа Земли нашей. Чрез наш разум,
науку и технику Матерь(я) человечества Земля выходит на связь с иными
бытиями.
В человеке недро Земли (Материя) вышло на свет божий — райский, и ка-
кое ликование, щебетание, как из пещеры и утробы — на световоздух вышиб
дно и вышел вон! Наше наземное срединное царство и есть рай (с точки «зре-
ния», точнее: самоощупывания недр матьмы).
«Земной рай» — самочувствие Британии о себе. Недаром у Мильтона та-
кое его проникновенное описание. И Лир, раздавая, так описывает части зем-
ли британской. И поэты-романтики... Хотя каждая страна в восторге само-
любви имеет право чувствовать себя и описывать как «земной рай», Эдем (и
Бомарше, и Маяковский — о Кавказе и т. д.), но на острове-корабле средь
хлябей небытия Океана и при отсутствии лучезарного неба — рая небесного
(как есть для Платона и Данте), наш земной островок — средоточие всей жизни.
Такое лишь напряжение земного жизнечувствования могло воспитать Шекс-
пира. Здесь сумели взвидеть все микродетали и будничные вещи нашего су-
ществования — как облитые божественным блеском и смыслом. И в «Робин-
зоне», в его сотворении мира заново из божественных элементов: клочок ве-
ревки, завалявшееся семя, лист бумаги и т. д. Так же восхищенно-увеличи-
тельно видят лилипуты в «Гулливере» — содержимое его кармана.
426
Разум — шар (дом), или вектор (рычаг)?
Итак, Бэкон задал новый вектор — курс познаниям (а не систему): слу-
жить деятельностям частного человека с частными вещами в мире — а не с
Целым и Единым иметь дело.
«Ибо здесь есть какой-то выход. То же, что ныне делается в науках, есть
лишь некое вращение и вечное смятение и движение по кругу» (т. I, стр. 60).
Круг — враг. И верно: круг, шар — эллинские образы Целого, так что вра-
щение и движение по кругу — адекватные Целому ходы сознания. Теперь же
предлагается оторваться от орбиты вращения и пойти по касательной — по
прямой линии на выход. Прямолинейное движение теперь так же обоготворя-
ется (Галилей), как раньше круговое (Аристотель). И у Данте — прямой путь,
и у Декарта — вектор выхода из леса.
«Пути же размышления близко соответствуют путям деятельности (-ур-
гия — модель для Логоса, операционализм. — Г. Г.), о которых искони гово-
рится, что один, вначале крутой и трудный, выводит на простор, другой же,
на первый взгляд удобный и легкий, ведет к бездорожью и пропастям» (т. 1,
60). И паломник Джона Бэньяна гору, а потом плоскогорье проходит. Тут
модель не зрительная (что, мол, это формы-виды горы и равнины), а трудово-
го усилия (натуга, усталость), энергийная*: самочувствие начинающего дело,
закладывающего основной капитал.
Т. е. надо оторвать Разум от Шара, Целого от притяжения материка, суб-
станции, где он весь перепутан лианами Неп’ов, связей клубок и моток, в клет-
ке у самого себя, — не распутаться ему никакой диалектикой (а так все ж Де-
карт и Кант, материкаты, могли позволить себе приступить к распутыванию).
Так что и в Психее Бэкона — ньютонова проблема притяжения большой
массы (вещества иль Разума, культуры континентальной) — и силы-способ-
ности воздействовать на нее: оттолкнуться (Ньютон рассчитал первую кос-
мическую скорость) — и выйти на орбиту и далее... То же — ив душе просто-
го англосакса-моряка, отправляющегося в плавание, иль у Байрона, проща-
ющегося с родиной: Farewell to thee!
Ведь и Ньютоном в письме к Бентлею как божественное дело толкуется не
притяжение масс, частиц между собой, отчего они слипаются в плотные
тела, — но именно придание точного импульса поперек силе тяготения, так
что тела начинают вращаться по орбитам своим, и сила тяготения превраща-
ется в центростремительную.
Вот и с яблоком и с Луной: почему яблоко падает, а Луна не падает, т. е.
почему ее падение имеет вид обращения? — вот о чем задумался Ньютон.
«Разум человеческий сам себе создает затруднения» (I, 59).
И англосаксы преодолели-таки: и сами вырвались, и разум вырвали из
континентальной клетки; и вращаются себе с тех пор около, на орбите своего
пути, свободные, решая свои проблемы и вселенские, а не мучаясь первород-
* Как и Ньютон абсолютное движение констатирует по мышце, вращающей ведро. —
14.IV.79.
427
ным грехом философии материка, которая вечно считает себя обязанной со-
отнести всякую новую мысль иль принцип с прежде выросшими здесь систе-
мами. И при всякой попытке освобождения еще более запутывают разум в
его же сетях (Кант). Бэкон хочет радикально упростить разум, чтоб был ору-
дием знания, а не знанием уже самим по себе: чтоб не мешал видеть. А Кант —
опять в Jnnerste, в сокровенное Разума вглядывается, в его собственное зна-
ние до знания, в его Haus вводит. Что можем знать до опыта? — Оказывает-
ся, все самое главное... Весь опыт превращается в возможный превратить его в
категории, понятия... Разум для англосаксов — мобильный лот-щуп (ср. Локк),
который можно забрасывать по многоразличным векторам надобную нам тол-
щу бытия исследовать. Для германцев Разум — дом, здание, который должен
уже в себе быть адекватным бытию и иметь в себе структуру мироздания: вся-
кое возможное в опыте постижение должно иметь в здании знания априорно
запрограммированный ящичек-клеточку. Вот и ходят философы по переходам
бюрократического учреждения Разума, как герой кафкинского «Процесса» иль
«Замка», — и все безнадежнее до правды доискаться... И все новые и более тон-
кие процессы разума с самим собой, по примеру Канта, заводят... Никак здесь
не оторваться от притяжения столь мощного тела Разума.
Познание частного сподручно частичному индивиду
5.Ш.74
Так и прав Бэкон, что устремил ум к частному. О Целом-то и Едином, об
Абсолюте и Боге действительно нечего более сказать, чем что было уже на-
мыслено и сказано древними: тут ни прибавить, ни убавить... И сейчас это
так: ничего глубже Вед и Веданты, буддизма, Платона и Аристотеля, Библии
на этот предмет никто не может надумать. Центр и Целое уж высвечены ра-
зумом. Остается радиальная толща бесконечных частностей. И в ту сторону
оторвал ум от ядра-Центра и от круговых движений-топтаний-тавтологий о
Целом именно Бэкон:
«Аксиомы, отвлеченные должным образом из частностей, в свою очередь
легко указывают и определяют новые частности и таким путем делают на-
уки действенными» (II, 18).
И делать это сподручно частному индивиду, который, каждый, есть осо-
бый вектор и талант в этой толще и теперь своей жизнью — ростом осуще-
ствлять может приращение-протяжение ума-умения. И сам разбогатеет через
упражнение своих сил, и человечество обогатит. Недаром первые слова «Ве-
ликого восстановления» — о богатствах и силах:
«Нам кажется, что люди не знают вполне ни своих богатств, ни своих сил
и представляют себе первые большими, а вторые — меньшими, чем они есть
в действительности» (1, 63). И, следовательно, поверя в свои силы, люди до-
будут богатства несметные; а пока воюют между собой в кружении на месте
социальной борьбы, деля и перераспределяя скудные наличные богатства, а
надо выйти на борьбу с природой. И это тоже — рывок на отрыв от кружения
428
социального рондо, вихря страстей вокруг Центра, Короля (мощь которых —
у Шекспира) — в Небогеан. Уже у Шекспира есть понимание мизерности этих
кружений. Когда Гамлет видит проходящими войска мужественного и нереф-
лексирующего Фортинбраса, он скептически замечает: идут отвоевывать
клочок земли, на котором не хватит места, чтоб похоронить их трупы! И на
это уходят страсти и силы людей!
В этом контексте и ситуация Гамлета глубже видится: ну что ему тратить
жизнь и ум и силы на исправление этого клочочка мировой тюрьмы — датско-
го двора, на отмщение и секундное восстановление справедливости, — когда
все векторы устремлений и сил людей безнадежно не туда направлены: все тупо
уставлены на центр, на трон, на власть и дележ богатств наличных — и невдо-
мек им о мирах иных ценностей, не жалких?.. Он-то чует, подозревает, но —
принц он еще! (как Борис — «я царь еще!») и должен сделать правое дело на
своем клочке: ведь и он англичанин и должен быть деловым человеком и сде-
лать свое частное дело, а не дело Целого. Но делать это так затяжно, экстен-
сивно, издеваясь над всеми, делом и собой, расширяя, рыхля и развертывая свое
дело; так игрово, что в итоге — расшвыривает этот мирок, центр, трон, Да-
нию-тюрьму, бомбардирует ядро мира сего, трон как центр притяжения, — и
оборачивает, дает выход, дает всем заподозрить иные измерения и богатства
бытия, что не снились не только «вашей философии», но и вашей политике и
этике, и страстям и интересам. Такое весенне-юное мироощущение, настрое-
ние вливается в тебя через Бэкона — даже сейчас, когда уж застолблена на-
уками целинная толща и новые догмы наросли на этом его пути приращения
частных знаний. А все ж свежак веет и разгоняет хмару уныния от дурной бес-
конечности приращений. Простор-то есть! Неисчерпаем! Лети!
«Знание-сила» Бэкона и силовые уравнения Ньютона
Главное — сила на выход. И вектор (курс, направление прямое, а не кру-
жить вокруг до около). «Сила» вводится как метафизическое понятие, аксио-
ма и начало именно английским Логосом. Уравнение Бэкона: «Знание — сила»
(его это изречение). Если по эллинско-христианской небесной иерархии начал
«силы, господства, начала» образуют низовую триаду ангельских сущнос-
тей, ниже архангелов, херувимов, серафимов, то в английской космо-тео-
логии сила (мощь, власть) выступает на первое место (законы Ньютона о
силах).
«Знание — сила» — это не просто красивая метафора. Тут именно мысль
об их тождестве: знание (ум, мышление) есть не пассивное, не шевелясь, со-
зерцание, умозрение, теория, — но деятельность, выступание человека из себя,
из чего происходит выход на бой с предметом знания: на него выкидывается
щуп, рапира опыта, природе делается укол, операция. Если знание — сила, то
познание — борьба (за существование), тогда как для древних познание —
Любовь, акт духовного Эроса («познать» — и Истину, и женщину, «по-н-я-
ть» в жены).
429
Тут и Логос другого состава кровей и стихий: «Человеческий разум не
сухой свет, его окропляют воля и страсти, а это порождает в науке желатель-
ное каждому» (II, 22).
Разум — «сухой свет» — это как раз Святой Дух — Логос по-эллински.
Недаром и Христос говорит о будущем сухом крещении Святым Духом, вме-
сто иоанного крещения водою.
Англосакс вновь окропляет Разум и не просто водой дистиллированной
чрез котел-горение-страдание существа нашего, слезной, душевно-психейно-
любовной, небесной, а солено-кровной водою Океана, возвращая источнику
биологической жизни, страстной, волящей. Ибо кровь англичанин свою чует
как залог и влог не Неба, но Океана, откуда — Жизнь на Земле. Воление (как
выступание недр натуры каждого наружу) есть протуберанец внутреннего
солнца «я» и вектор, что как раз ведет собой и наливает силой иначе праздно-
шатающийся интеллект.
Воля — энергия в том Психо-Космо-Логосе, где надо, чтоб интеллект стал
силой.
Шапка Разума — не по Сеньке Воли
Интересно, что Спиноза соединяет Бэкона с Декартом как мыслителей,
полагающих волю шире разума: Декарт полагал, «что человеческая воля сво-
бодна и притом шире разума, или, по туманному выражению Бэкона (Афор.,
49), что разум не холодный свет, его питает воля».*
Действительно, Декарт причину заблуждений ума человека видел в том,
что Бог наделил его волей шире разума, благодаря чему через волю, желание
он соотносится с бесконечностью, а способность суждения в разуме не поспе-
вает за желаниями, и в итоге спешки этой входят в дух наш необдуманные
образы, псевдопонятия, желаемое за действительно сущее принимаем и т. д.
(см. в четвертом, кажется, «Метафизическом размышлении»).
Английская Свобода — против французского Равенства
А уж Бэкон совсем волю-силу расширяет и освобождает и абсолютизиру-
ет от разума, сведя его к учетчику, контролеру и судне, подсобному ее век-
торам-порывам. Ибо воля — это свобода (для англичанина ценность абсо-
лютная).
Для француза свобода — уже ценность поменьше: недаром делит важность
с «равенством» и «братством»: ради целостности государства-родины (1а
Patrie) и его разумного устроения можно поступиться и свободой индивида. В
Англии «равенство» не выдвигается как ценностный принцип жизни. Напро-
тив, за разность, разноталантливость и разноустроенность — разную вектор-
* Б. Спиноза. Избранные произведения т. II, М., Госполитиздат, 1957, стр. 389.
430
ность людей, ибо лишь при пестовании такой разности людей, воль, целей и
могут на пяточке острова-корабля жить много людей, не мешая друг другу,
не вырывая один и тот же кусок пирога, а желая разных.
На это Бэкон и нацеливает. И Шекспир разные страсти разного желания
представляет: сколь рознятся натуры людей и как много разного можно же-
лать людям и не мешая жить! То же и Бен Джонсон в теории комедии: что у
каждого человека есть свой humour — настроение, интерес, «юмор».
Humour (напоминаю) и от humidum — «влажное». Т. е. и юмор здесь вла-
жен, как и разум (причастен к крови людской — воде Океана). Humour — это
настроение — строй человека, натура — как вектор.
Это во Франции равенство — ценность. Недаром тут и уравнения в мате-
матике развиты, и логика баланса и симметрии.
воля
Странствие пропорции: Разум = --------------= 1 с Востока на Запад,
необходимость
Замечательно, как при продвижении по материку Евразии на Запад усили-
вается момент Воли и ослабляется момент Разума. В Англии: воля » разум.
Во Франции: воля > разум. В Германстве: воля = разум.
Спиноза, в германских Нидерландах живший: в Боге разум и воля равно-
мощны, одно и то же. И по Гегелю: свобода (воля) = осознанная необходи-
мость, т. е. истинный Разум адекватен и воле, и необходимости. И у Шопен-
гауэра уравнение мира как воли и мира как представления исследуется.
Далее на Восток, в славянстве, в России — явное преобладание интеллек-
та над волей, разума, сознания — над деятельностью, волей, силой, которые
вялы*. Погашение энергии, энтропия в холодах...
Но и в жарах юга, в тропиках Индии — созерцание, погашение воли, же-
ланий (буддизм); Разум Веды много выше воли.
Если в России и Индии воля < разум, но есть еще свобода некоторая воли,
то еще дальше на Восток воля сводится к минимуму, растет многократно
обратная ей величина — необходимость (так что формула Гегеля:
A CVO V - II,
необходимость
а уравнение Китая будет: воля (свобода) « разум (конфуцианство); воля
(необходимость) » разум (Лао-Цзы: принцип “дао”).
Ибо воля — в нас это, конечно, и необходимость (желание бьет в нас с
мощью природного Эроса, вожделения, как рок Матери-и), и свобода: ибо
разумом я решаю, выношу суждение: уступить желанию, последовать или
нет? (Декарт это проанализировал).
И поскольку разум несется на волнах воли, его, как и волю человека в
естественном состоянии — зверя, волка (Гоббс), надо подчинить законам,
* «Лишние люди» русской литературы, кого «рефлексия заела...» — 14.IV.79.
431
правилам: чтоб мог быть орудием и решать честно частные задачи. (Тако-
вую юридическую систему правил — законов вычисления сил и разработает
Ньютон. Его «Начала» — это Великая хартия вольностей в физике: что доз-
волено, что нет: хартия обуздания сил).
«Жаден разум человеческий. Он не может ни остановиться, ни пребы-
вать в покое, а порывается все дальше», — писал Ф. Бэкон. Явное это
описание воли. И при этом разум цепляется за ближайшее к себе правдо-
подобие и выдает за аксиомы. «Обращаться же к далеким и разнородным
доводам (принимает Бэкон разноподходность, как и Ньютон. Не дорожат
англичане единообразием рассуждений и согласованностью общей — ибо
согласие людей дешево дается и о неглубоком*: это — мнения «рынка»,
«идолы площади» французского социального рондо — Г. Г.), посредством
которых аксиомы испытываются, как бы на огне, ум вообще не склонен
и не способен, пока этого не предпишут ему суровые законы и сильная
власть» (II. 21). Такое законодательство и получит разум в «Принципах»
Ньютона.
Принципиален в английском Логосе этот отказ от требования единства и
сходимости, логичности результатов частных знаний между собой.
Знание дороже Единства
«Человеческий разум в силу своей склонности легко предполагает в ве-
щах больше порядка и единообразия, чем их находит. И в то время как многое
в природе единично и совершенно не имеет себе подобия (вот каков постулат
и исходное верование английского Логоса! — Г. Г.), он придумывает парал-
лели, соответствия и отношения, которых нет. Отсюда толки о том, что в
небесах все движется по совершенным кругам» (II, 20).
Эллинский круг, Сферос не дает покоя английскому Логосу, и он не успо-
коился до тех пор на этот счет, пока в Ньютоне не расщепил круговое движе-
ние на параллелограмм сил-векторов и пока тем самым не натурализовал, не
динамизировал Сферос (расколов его).
«Два пути существуют и могут существовать для отыскания и открытия
истины. Один воспаряет от ощущений и частностей к наиболее общим аксио-
мам и, идя от этих оснований и их непоколебимой истинности, обсуждает и
открывает средние аксиомы».
* «Предвосхищения (априорные положения, убеждения разума — Г. Г.) составляют дос-
таточно твердое основание для согласия. Ведь если люди станут безумствовать по одному
образу и форме, они достаточно хорошо могут прийти к согласию между собой» (11,16).
И Локк тоже невысоко ставит согласие людей насчет общих идей. Напротив, Кант
достаточно серьезно к этому относится и разбирает в «Критике способности суждения»
как возможный критерий истинности.
432
Это путь доселешний Разума: так лишь можно мыслить о Целом, Едином —
воспарив от себя, если «я» мое положить на периферии, к его Центру, сути и
Истине*, и затем выкладывая разумностью частичные шаги своей жизни (по-
ведения) и понимания разума. При этом естественна забота о согласованнос-
ти и единстве всего. Схема этого пути: Центр ।
1 » срединные истины:
я
по логике силлогизма, чрез средний термин добываемое согласие. «Дру-
гой же путь: выводит аксиомы из ощущений и частностей, поднимаясь непре-
рывно и постепенно, пока, наконец, не приходит к наиболее общим аксиомам.
Это путь истинный, но не испытанный» (II, 15).
Схема этого пути — векторно-однонаправленная от частного чрез «сред-
ние аксиомы» к «наиболее общим»: |
— лестница без перепрыгиваний с конца в конец. Декарт тоже рекомендо-
вал методическую последовательность продвижения. Однако он, как истин-
ный материкат, не мог все ж предварительно не заручиться ясностью насчет
Единого Целого (сочетав умозрением свое «я» и идею совершенного суще-
ства — Бога), а тогда уж со спокойной гарантией, что опора-почва материка
его протяжения-континента тверда, методически двигаться; и то: аксиомы он
выводит не из ощущений, как Бэкон, а из разума.
Итак, доверие ощущениям, «разумности» самой натуры человека, кото-
рого, как ни разнуздай, — тем будет божественнее и интереснее, ошеломи-
тельнее в своем векторе, прибавляющем к мировому смыслу нечто неведо-
мое, — вот верование английской Психеи; и из него и мог источиться Шекс-
пир, с неукладываемой никак в умах континенталов (Вольтер, Гете, Белинс-
кий) ни в какие уравнения многосмысленностью бытия и человека.
Ведь «чорт знает куда» может занести эта своевекторная любознатель-
ность! Где гарантия, что частный человек, от своих частных аксиом поднима-
ясь к средним и далее к высшим, не запорется во ад лжи?
А гарантия — в крови: движется-то он по толще Небогеана, которого ма-
терии он адекватен кровью своею. Так что никак из Бога-Абсолюта выйти не
может, некуда ему оттуда деться, кораблю-острову-человеку. И все тут при-
емлемо и сочетаемо.
Это для континенталов абсолютна логика Двоицы: небо и ад, Дух и Матерь(я),
«или-или, третьего не дано», а эти не имеют изначала закон исключенного тре-
тьего, принимают любые парадоксы. Это именно догматический ум толпы, по
Бэкону, «отвергает... парадоксы — из-за общепринятого мнения» (II, 22).
Диалектика — это исчадие Двоицы континенталов, как врач разума, —
еще пуще его в себе разумножает до безвыходности, душит и глушит: такое
* Или, если себя, свое малое «я» положить в Центр и воспрарить к идеям, трансцЗен-
денциям, принципам, охватывающим Целое, и потом межеумочную толщу эту заполняя
«средними аксиомами» — знаниями частными.
433
там напутляет этот врач-убийца в ходе своих бесконечных анализов Разума
чистого и нечистого, что уж из этих метастазов ткани разума не выбраться,
но cancer — панцырь выжрет его без остатка. Потому Бэкон с такой ненави-
стью о диалектике — как величайшем соблазнителе, обещающем поправить
и навести порядок, а на самом деле развивает в духе нарциссизма бесплодие,
сладострастие кружений по своим орбитам, усиливая духовную массу Цент-
ра Целого и не давая оторваться на свой путь...
«Те же, кто приписал величайшее значение диалектике, надеясь найти в
ней самую верную помощь наукам, вполне справедливо и правильно поняли,
что человеческий разум, предоставленный самому себе, не заслуживает до-
верия. Но лекарство оказывается слабее болезни да и само не свободно от
болезни. В самом деле, общепринятая диалектика, будучи вполне применима
в гражданских делах и в тех искусствах, которые основаны на речи и мнении,
все же далеко не достигает тонкости природы, и, пытавшись поймать неуло-
вимое она содействовала скорее укоренению и как бы закреплению ошибок,
чем расчистке пути для истины» (I, 67—68).
Диалектика — это болтовня и споры вместо дела, это детство науки: «об-
ладая той отличительной чертой детей, что она склонна к болтовне, но бес-
сильна и не созрела для того, чтобы рождать, она плодовита в спорах, но бес-
плодна в делах, так что настоящее состояние наук живо изображается басней о
Сцилле, у которой голова и лицо девы, а у чресл — опоясания из лающих чудо-
вищ. Так и привычные нам науки содержат общие положения, привлекатель-
ные и благообразные, но если обратиться к их специальным разделам, как бы
производящим частям, чтобы они выдали плоды и дела, то вместо плодов все
заканчивается препирательствами и злобным лаем споров» (I, 64).
Да, наука — как строптивая дева Катарина («Чистая»), которой вольный
необузданный Петруччо («камешек») должен обломать бока, отхлестать би-
чами-щупами опытов. И «Великое Восстановление» Бэкона — что «Укроще-
ние строптивой» Шекспира: хлесткие там удары по схоле-Сцилле, деве на-
уке: «Рожай»! Зачинай в опыте — дай-ка я тебя попробую, пощупаю»!..».
О приращениях знания речь. А до сих пор их с древности не было. Зато в
механических науках идут: вот образец — техника!..
Религия Англии — за науку и против театра
И еще нащупал в себе одно интересное удивление Англии: там в развитии
науки, ума никогда не видели угрозы благочестию, Богу, религии (как на
континенте, где жгли умников); зато преследовали, запрещали в XVII в. те-
атр (пуритане), тогда как на континенте церковь благоприятствовала разви-
тию искусств и развлечений художественных.
Но ведь и наука, разум сразу избрали в Англии направление на частное, на
опыты физические, полезные для техники и механики, т. е. развивались как то
уступительное «неплошание человека» (хотя сам не плошай, но на Бога надей-
ся), которое и сопрягаемо с верою. Пуритане радуются, что наука вычищает
434
представления, изгоняет нечистых духов и силы, верования в них, возвышает и
спиритуализует образ Бога. Величайшая, конечно, теологическая очистка Его
образа — в «Началах» Ньютона, где Бог — абсолютный Творец.
Театр же — телесен, зрелищен — теоретичен, католичен, континентален,
субстанциален, материален. А так как акция очищения Бога в реформации
церкви англиканской от плотскости католицизма предшествовала развитию
наук, то однонаправленно шли они: пуританство и очищение Бэконом наук
от «призраков театра» — авторитетов, теорий, мнений, комедий систем.
Не созерцание-глазение на Бога в церкви, а прямой духовный опыт, ощу-
пывание Бога в себе сердцем и разумом — есть ли? Т. е. операциональный
религиозный опыт здесь развивается (секты — как раз от плодовитости чре-
сел религиозного чувства здесь: квакеры — «трясуны» и т. п. действовали в
Боге). И он аналогичен типу научного мышления здесь.
Разнонациональные дома Разума
6.IIL74
Все философы Запада строят дома Разума: и Бэкон, и Декарт, и Кант. У
всех образ — что надо перестраивать дом, ибо фундамент негоден и матери-
алы. У средиземноморских философов такого образа не встречаем: разум —
не здание-конструкция искусства человеческого, но естественный свет, небо,
солнце, к которому надо выбиться из пещеры (платонов образ) матьмы —
матки Земли, у кого мы в плену. Постройка же здания — это фактически вод-
ружение матьмы в небо: мало того, что ее земля, низ, недро; еще и в небо
стремится взрасти и поскрести небоскребом! Здание Разума, которое строит
Кант, и есть именно небоскреб готический, где шпиль — щуп протыкать небо
земным лучом в пику солнечно-небесному. На то же — и громоотводы и т. д.
Итак, для Платона проблема — выскользнуть разуму из матки-пещеры
Земли и воспарить в небо, как и для Одиссея хитроумного — выскользнуть из
пещеры полуглазого (значит, опять бессветного, Циклопа, сына Посейдона,
моря, воды). Узок проход, но разум должен из плена у -гонии при-роды выйти.
И в «Федоне» — из котловины моря надо разуму, как рыбе, подняться
вверх, выйти в иное измерение, светодуховное, где сухой свет (ср. Бэкон: ра-
зум — не «сухой свет», но мокр) и легко дышится.
И тут простор (полу)сферы открытого неба: вот жилище Логоса — сам
Космос («Тимей»),
Не уподобляют разум зданию и в Риме, Италии. И вопроса о фундаменте
здесь нет (и так камениста почва, «греки»-«горцы»), и само собой материалы
тут вечные, и строится на века — «вечный город» Рим.
А на севере — все гниет, водянисто, растительно, холодно, так что надо
со временем и дома свои заново строить, перестраивать. Есть гниение, изме-
нение, история. Та же беда и с людьми, и с обществами, и с разумом.
Таковой Космос уже не есть присущее Разуму жилище, как в Средиземно-
морье, где философы — странники, в бочке, отшельники-столпники, на свету
435
просквоженные, лучезарные. Кстати, то, что христианство опять в пещеры
(отшельники в Египте) и в катакомбы, т. е. в матку Земли забралось, говорит
о Земле — материнском, материальном его в этом акценте и характере.
Ну да: христианство есть поворот от Логоса к Психее, от головы к серд-
цу, и Св. Дух тут недаром «Параклет» — «Утешитель», а не гносеолог, све-
дения и истины сообщающий (слишком раздувают философы уподобление
Бога Логосу — Свету в начале Евангелия от Иоанна).
И это Сократов поворот внутрь себя, к познанию самого себя и, значит, от
неба света отворот — в свою невидаль:
Оставь коперниковы сферы!
Открой сердечные пещеры!
Так наш российский Сократ Григорий Сковорода это четко разделил: тут
и открой пещеры, и все ж именно в пещеры вглядывайся души (что и Достоев-
ский...).
Вообще если Платон — небесен, открыто-пространственен, к небу, свету
обращен, имеет, как и пифагорейцы и досократики, космический духовный
Эрос, то Сократ — в каземат души, в темень ум обращает.
Здание разума, которое начинают воздвигать новые философы Западной
Европы, — это и пещера, и небо заодно: синтез. Раз здание из твердых матери-
алов Земли и призвано огородить человека от открытого Космоса, от неба как
врага-друга (Двоица тут резко во времени: в сезонах времен года — выраже-
на, как и в пространстве: в вертикали: земля-небо), и окутать его матерью Зем-
лей прямо в выси, в воз-духе, — то и тем самым мистерия недр, материи, суб-
станции получает почет и уважение в системе Разума. И поскольку Здание —
дом, в котором человек живет, есть просто повторение модели тела, в котором
душа живет, — тут сократо-психологическое направление рефлексии: познать
Психею Человека. И в то же время дом тянется в высь, как растение (а не про-
стирается вширь по плоскости, как средиземноморские храмы — Парфеновы
иль итальянские палаццо и купола: ширь-купель сияния неба света и небосвода
тут прообразуют и построят. Иль как берег-набережную от воды?). Т. е. стано-
вится небесен, просквожен воз-духом житель неба-выси-вертикали. Дом стано-
вится, как и человек и как растение: их сожитель срединного царства. Герма-
нец стоит, сидит, тогда как средиземноморец — возлежал, имея тело чашей и
котловиной (позы на «Пире» Платона иль пирах Лукулла — Петрония).
Итак, дом — храм, как вырост из земли, повторяющий небо. Их посред-
ник. Но явно чувствуется противонебная интенция-затея, как и в архитекту-
ре жилищ среднеевропейских (оборониться от неба, грозного дождем, снегом;
от пространства, грозного холодом, ветрами), так и в построениях филосо-
фов: обойтись без неба, Бога, подачки-откровения света, своими силами; а
они ведь — земно-материальные по составу...
Потому-то и чужеродна тут стала средиземноморская философия перипа-
тетиков, открыто-под-небников, «прогуливающихся», понимаете ли! Могли
себе такую роскошь позволить! А тут •— дрожи у камина:
Пылай, камин, в моей пустынной келье!
И Пушкин, и Декарт так умонастроены.
436
Там — купол, (полу)сфера, а тут — квадрат-кирпич да треугольник-шпиль
острый крыши. И формы такие — не потому, чтоб небо повторять, а потому
что нам, людям земным, так строить в -ургии удобно.
Это уже модели и схемы трудовые, идеи-конструкции (как и Кант техни-
ку конструирования объекта зрения разбирает), факты деланности, а не дан-
ности.
И начинают все с себя, с «я», с низу: строить-то только снизу вверх мож-
но, а не с крыши*. Да, но если презумпция — «строить». А если, как для элли-
нов, надо не строить, а брать-видеть и любить данное небо, — тогда другой
совсем тип Логоса: из духовного Эроса...
Но, в общем, для всех новых образов постройки дома знания (разума) и
характерные варианты национальные проглядывают. Всмотримся в бэконов:
«Все человеческое мышление, которым мы пользуемся для исследования
природы, дурно составлено и построено и уподобляется некоей великолепной
громаде без фундамента» (т. II, 59).
Фундамент — германский принцип постройки на кислой почве, сыроземель-
но-предательской, перегнойно-гниющей (не то, что горы Эллады и камень
Апеннин). У Канта: заложить именно фундамент дома чистого разума, осно-
вание, — главный ведущий образ-затея. Так что в этом образе Бэкон — гер-
манск. Но если Кант непрерывно к нему возвращается, низ вертикали, Tiefe
тем акцентируя, то Бэкон обращается вширь. И верно: германскими глазами
он видит, что античный Логос есть великолепная громада, но не может быть
перенесена на кислую почву севера, ибо без фундамента и не присущего здесь
типа это здание. И далее: «Здание этого нашего Мира и его строй представ-
ляют собой некий лабиринт для созерцающего его человеческого разума (Ла-
биринт есть вширь распластавшийся античный акрополь — Г. Г.), который
встречает здесь повсюду столько запутанных дорог (антивекторное мышле-
ние античности противно англосаксу. А понятно, почему не знали эллины
вектора: к чему он, когда идти никуда не надо, а все (небо) — при себе, и
всякая истина и число есть духовное «тело»-шар, а не линия, уводящая в бес-
конечность?.. — Г. Г.), столь обманчивые подобия вещей и знаков, столь из-
вилистые петли и узлы природы (эллинские круги-шары теперь видятся, с точки
зрения векторов-линий-нитей, «петлями» и «узлами» — Г. Г.). Совершать же
путь надо при неверном свете чувств, то блистающем, то прячущемся, про-
бираясь сквозь лес опыта и единичных вещей. (И у Декарта образ леса, из
которого надо выбраться, и для того — идти в одном раз избранном направ-
лении, пусть даже не лучшем, но не путлять — Г. Г.). К тому же... вожатые,
встречающиеся на этом пути, сами сбиваются с дороги и увеличивают число
блужданий и блуждающих. (В лесу Декарта никого нет еще. Тут космос-ост-
ров населеннее... И разбойнички робин-гудовы — а Робин Гуд обязательный
персонаж английского Олимпа — встречаются в лесу Шервудском, как рус-
* Так что во всех этих предприятиях есть нечто от строительства Вавилонского стол-
па, нечто богосвергающее: недаром так любим здесь образ Люцифера, Мефистофеля; Фа-
уст — союз с чортом и т. д.
437
ские — на большой дороге. Понятие врага даже в гнозисе английском априор-
но, без него и борьбы не могут обойтись в Психо-Логосе — Г. Г.).
...Надо направить наши шаги путеводной нитью (вектор... — Г. Г.) и по
определенному правилу обезопасить всю дорогу (от врагов: априорно-воин-
ственен здесь гнозис — Г. Г.), начиная уже от первых восприятий чувств...
Подобно тому как в прежние века, когда люди в морских плаваниях направ-
ляли свой путь только посредством наблюдений звезд (разум — с неба, Логос
античный в небо смотрел, с Космосом сверялся, с данным — Г. Г.), они могли,
конечно, обойти берега Старого Света или пересечь некоторые малые и ок-
руженные землями моря (Средиземноморье! — Г. Г.); но, прежде чем переплыть
Океан и открыть области Нового Света, необходимо было узнать употреб-
ление мореходной иглы как более верного и надежного вожатого в пути, точ-
но так же все то, что до сих пор найдено в искусствах и науках, — это вещи
такого рода, которые могли быть добыты практикой, размышлением, наблю-
дением, рассуждением». (I, 68).
Небогеан — это тебе не небо Олимпа: гора, переходящая в небо. Тут — не
взвидишь и не обопрешься ни на что данное и откровенное, как могли эллины:
на свет истины. Тут единственное спасение и разрешение — вектор иглы ком-
паса = сопутника, как демона Сократа иль ангела христианского! А игла —
это не данность, а изобретение ума-умения. И не по антропо-бого-морфному
облику и подобию (как у эллинов тождество Космо-Логоса и человека по фор-
мам-видам предполагалось), а как особая, ни с чем в данном не сходная вещь-
орудие; однако, такая, что согласуется с сокровенной сутью бытия, природы,
прямо понимает ее, даже если и мы, создавшие-изобретшие ее люди, светом
своего разума понимаем лишь часть малую в этой вещи-орудии, в ее природе,
в согласии ее с природой вещей, в причинах, ею движущих и устрояющих.
Ибо игла компаса знает строй и вектор Земли и обнаруживает его нам
своей направленностью: знает то, что мы не знаем, сами компас изобретшие и
пользующиеся им.
И вот на такого рода образцы (орудия труда, приборы, инструменты) ори-
ентирует английский Логос ум англичанина: в Бэконе — магнитная игла, в
Локке — лот упомянуты. Вот модели истинных понятий и способы их полу-
чения, а не силлогизмы и филология (с омерзением отзывается о ней, схолас-
тической, Бэкон)*.
Итак, умозрение Бэкона заскользило от образа громады дома, чрез без-
векторную ширь Лабиринта, вышло в естественный лес из города искусст-
венных построек и, наконец, вышло в открытый Океан, что есть англичани-
ну последняя модель и успокоение, Абсолют.
Декарт же видит город наук — т. е. социум, государство разума, и наме-
ревается перестроить в нем только один свой дом на новом фундаменте**.
Кант же вообще над одним только домом хлопочет, не думая о городе (о со-
* Призывает к созданию «Истории естественной и опытной, истинной и строгой (от-
бросившей филологию)», — т. I, стр. 62.
** См. Рассуждение о методе, ч. II.
438
циальном рондо); однако не как свой, а как единый всеобщий Haus он этот
дом чувствует, для которого фундамент подводит.
Бэкон же строит дом-пещеру в море — т. е. корабль Разума, и для него
«фундамент» — вектор иглы, который есть для каждого совет, как ему быть-
плыть в мире-Океане самостоятельным (континентальное это слово: для анг-
личанина именно «самосделанный», seld-made), что приведет к цели и берегу.
Какой же фундамент можно в бездне учреждать? Tiefe здесь — не родная глу-
бина «я», Innere Природы-Земли, откуда опорно вырастаю, — но глубина есть
бездна, примордиальная могила и упокоение в Абсолюте (много об этом у
английских поэтов).
И тут — Земля должна быть построена (=корабль). Чуют англичане забо-
ту Бога в Творении мира — как свою собственную практическую. Вот Нью-
тон и разрешил: каким образом солнечная система могла быть построена, из
какого соотношения сил и масс все эти орбиты континентально-копернико-
вы, галилеево-созерцательно-небесные, кинематические, могли быть учреж-
дены. Т. е. Мощь Бога, Могшество Творения — но не как было иль есть на
самом деле. Как оно могло (само?) сделаться (self-made!).
И тут еще важно: опыты — это не наблюдения. Наблюдения — созерца-
тельны, пассивны, поверхностны. Опыт — пытка, борьба — сражение, втор-
жение в глубь с рассчитанным действием: чтоб обнаружить искомое противо-
действие и измерить лотом своего щупа-иглы. Наблюдение — еще эллинско
и пифагорейско: созерцали, наблюдали. Но не пытали природу. Это уж дело
ургии, в тех космосах, где без усилия-ургии не прожить. Потому изобретение
механических орудий Бэкон как образец и пример разуму предлагает: вот
где и приращения многие (в технике), а в разуме топчутся на месте...
Часы и компас — Европа и Англия
Но и тут характерно: для континентальцев абсолютно-единогласно-совер-
шенной машиной видятся часы. Бэкон же и Локк приводят другие изобрете-
ния-орудия в пример: вот компасную иглу или лот. И это не случайно.
Часы, конечно, — образец Целого, это пифагорейские сферы в кармане:
тут и завод Перводвигателя, и многоуровневые сцепления сфер-колес зубча-
тых. Это — самозамкнутость бытия, нарциссизм самолюбующийся и бесплод-
ный, который противен Бэкону и восхищение чем свойственно всем матери-
катам-субстанционалам, примордиально и роково расколотым на небо и зем-
лю, — causa sui! Единое, не нуждающееся в другом! Абсолют! Субстанция-
субъект! Самость! Завершенность на себе! Недаром часы — круг, сферос. И
вот это люди учредить сумели сами: Единое, совершенное. Но часы — маши-
на для себя: идет себе и саможивет.
Для англичанина же нужна стрелка не круговращающаяся, т. е. подчинен-
ная Сферосу, но самостоящая на своем, где, скорее, круг подверстывают-
передвигают под стрелку, как в компасе. Твердый вектор. Кстати, недаром
именно английские математики в XIX веке стали поворачивать туда-сюда
439
плоскости под декартовым крестом координат и нашли новые объекты: вектор-
ные пространства и радиус-вектор в полярных координатах. Это та же стрелка
компаса-спутника-друга верного, непреклонного (необходимый тоже, как и
«враг», персонаж в английском мире, в литературе: ср. Бёрнс, Доббин в «Ярмар-
ке Тщеславия» Теккерея и т. д.), как и компаньонка для одиноких старых лэди.
Насчет направлений — мастера английские физики! Гильберт вглядывал-
ся, как стрелка на бумажном кораблике в водоеме плывет; Фарадей явил
направления магнитных полей у токов: правила правой, левой руки, «бурав-
чика», перпендикулярность друг другу распространения плоскостей элект-
рического и магнитного полей...
Итак, идея Бэкона: не самоопорность разума, а спорность на друга-спут-
ника-орудие-изобретение поправляла бы склонный заблуждаться, самонаде-
янный-нарциссический разум и удерживала бы его у дела, у вещи, не давая
отлетать.
(Так и верный друг Доббин в «Ярмарке Тщеславия», что вчера на театре
смотрел, возвращает своего увлекающегося друга Джорджа к исполнению
его долга жениха).
«Остается единственное спасение в том, чтобы вся работа разума была
начата сызнова и чтобы ум уже с самого начала никоим образом не был пре-
доставлен самому себе, но чтобы он был постоянно управляем и дело совер-
шалось как бы механически. В самом деле, если бы люди взялись за механи-
ческие работы голыми руками, без помощи орудий, подобно тому как в делах
разума они не колеблются приступать к работе почти лишь только с усилия-
ми ума, то невелики были бы те вещи, которые он могли бы подвинуть и
преодолеть, хотя бы они посвятили этому усердные и притом соединенные
усилия» (II, 8).
Ни Декарт, ни Кант, затевая перестройку (фундамента) своего дома Ра-
зума, более не кладут меж собой и домом посредников, не задумываются, с
помощью каких орудий труда они сами будут его выкладывать. Дом Разума
и видят таким орудием, с которым уж будут далее выходить на бытие. Но
сами это свое здание строят кустарно, своими голыми руками анализа, ус-
мотрения и диалектики.
Бэкон же призывает выработать орудия труда и чтоб можно совместно
многим работать. Для этого признается смиренность своего разума (а те це-
ликом сами уповают все здание построить. Декарт даже обосновывает это
естественными для континентальца эстетическими соображениями единства,
симметрии, красоты, плана).
Вот опять подтверждение того, что в Англии разум полагается много мень-
ше воли:
«Мы же постоянно и добросовестно оставаясь среди вещей, не отвлекаем
от них разум далее, чем это необходимо, чтобы могли сойтись изображения и
лучи (вектора — Г. Г.) вещей (как это бывает в случае ощущений), вслед-
ствие чего немногое остается на долю сил и превосходства ума. И той же
смиренности, которую мы проявляем в изобретении, мы следуем и в поуче-
нии» (т. I, стр. 69).
440
Машине Разума требуются чудаки
И не боится ярмарки, стечения людей на коллективную мануфактуру ра-
зума, ибо не единство и нарциссическая красота произведения, но — польза
дела и добываемая истина критерий. Не надо и атлетических усилий сверхче-
ловеков во разуме: некоторые «даже усиливают крепость ума диалектикой
(которую можно почитать некоей атлетикой)» (т. II, 9), — т. е. спортсменством
в разуме. Так что здание знания будет выстроено множеством людей и во
времени могущих следовать друг за другом, ибо можно легко достижение
предшественника понять по соответствию вещам и пойти дальше. Себя же
Бэкон уподобляет не архитектору (Декарт) не домостроителю фундамента
(Кант), но — указующему путь, т. е. опять же вектору, магнитной стрелке:
«Но так как мы стремимся к тому, чтобы разуму открылся совершенно но-
вый путь... то... мы сохраняем за собой только роль указующего путь, что
представляет, конечно, лишь посредственную ценность и в большей степени
является делом фортуны (= случай, однако, гносеологически важен в англий-
ском Логосе, и всем дан потенциал-право на вектор — Г. Г.), чем способнос-
ти и превосходства» (II, 9).
В чем же видит Бэкон гносеологическую суть орудия? «Во всякой боль-
шой работе, за которую берется человеческая рука без орудий и машин, силы
отдельных людей не могут ни быть вполне напряжены каждая в отдельности,
ни соединены все вместе» (II, 9).
Итак, машина, выходит, есть такой распределитель векторов сил-талан-
тов каждого человека по уровням бытия и точкам приложения, чтобы один не
только не мешал другому, выравнивая его на свой талант-вектор в одну
линию (как простая артель бурлаков: тянут бечеву единогласно), но, напро-
тив, максимум каждого самостоящего мог бы проявиться. Так что это — со-
циальное устройство для сочетания (не соединения) разных, неравных, непо-
хожих, чудаков разноглядящих. Т. е. машина — парадокс, который — вот
парадокс — работает! (а в логике только мешает конструкции единого зда-
ния системы).
Машина — механизм разделения труда, т. е. узаконивания неравенства та-
лантов, людей, векторов — т. е. того, что так естественно от природы (раз-
ность существ, людей), но что так трудно в искусство влить и учредить и что
в насилие над естеством постоянно переходит. А тут естественное право при-
роды чудесно влилось в изобретенное искусством социальное право машины.
Потому и английский парк — естественный (в отличие от французского,
социально-насильственно симметризированного уравнением ножниц стриж-
ки), и чудаков в Англии вполне терпят и любят, полагая, что каждый — чу-
дак в своем роде и имеет в этом своем роде не только право на существова-
ние, но и именно как таковой он и нужен всей многоструктурной машине об-
щежития бытия.
Итак: не сам в себе разум будет улажен в единство своими эстетическими
и логическими критериями (доказательств и т. д.), но Левиафан машины Ра-
зума даст возможность всем умникам соединиться в одном деле знания как
441
науки и техники, т. е. научения, наумения, а не априорного врожденного зна-
ния до знания (которое чувствуют в себе все материкаты — и право за собой
его явить и выстроить дом системы).
Созданное в ходе промышленной (значит, мыслимое-промыслительное тоже
это дело: индустрия-старание-упражнение) революции прежде всего в Анг-
лии общественное производство и явилось таким социально-экономическим
Левиафаном, машиной мирового разделения труда, открывающего все но-
вые векторы-сферы-уровни упражнения — применения индивидуальных сил-
умов-талантов-натур при максимуме их производительности.
Но тут в XIX—XX вв. другая опасность выступит: бэконово направление
от частей к частям начало так же убивать Целое, забывать Единое, как до
него, обратно: в схоластике Целое угнетало части и не давало им расправить
свои потенции-крылья-векторы.
Итак Разум — не здание, а многопалубный корабль, где много родов тру-
да и всем силам — полное применение. И на нем можно человечеству отпра-
виться в открытый Небогеан.
Последовательность образов Бэкона, с рассмотрения которой я начал: ве-
ликолепная громада без фундамента (город-небо), лабиринт, лес, корабль с
иглой магнитной; если ее в обратном порядке проследить, выступит последо-
вательность бэконовских идолов: идолы рода, пещеры, площади, театра. «Те-
атр» — небо; «площадь — мнения толпы, социум; «пещера» — мое тело, моя
натура-характер; «род» — ограниченность вообще рода животного типа homo
sapiens.
8.IIL74.
Теперь подначнем со стороны Психеи рассмотрение. Был я на днях в теат-
ре на «Ярмарке тщеславия» Теккерея, и проник в меня и воспомнился англий-
ский характер. Поразило врожденно философское отношение к жизни, живу-
щее в каждом англичанине. Вот некогда богатая семья Сэдли — разорилась и
сейчас в бедности. Однако, старушка так же любовна и весела и радуется
маленьким удачам, не проклиная жребий, кого-то, не имеет ressentiment и сче-
тов к кому-то: к Богу, к людям, к миру и т. д. То же и Бекки Шарп — весела
и лжива, кокетливая притворщица и наверху, когда соблазняла пэров Анг-
лии, и внизу, когда на чердаке принимает первого прохожего.
И в удачах и богатстве англичане тоже не ликуют сверх меры и не зано-
сятся, но просты...
Что это такое, с чем связано? Нет в Англии философии (такой, как в Гер-
мании), но каждый человек — философ. Вон как Гамлет поразился философу-
могильщику.
Философское отношение к жизни — это самообладание и некоторое об-
щее бесстрастие, отвязанность: ничто не выведет из себя. А почему выво-
дит? Потому что надежды слишком большие на нечто возлагаем, а когда
разрушаются — в обиду входим на мир, на людей, на Бога, — словом, впа-
даем в состояние, которое французы обозначают ressentiment = некоторые
счеты всему.
442
А ведь это, пожалуй, материковое чувство чада, обманутого родителями
в своих лучших надеждах. Тут привязанность — от протяженности Земли и
неба: слишком многое полагается на них, на природу и врожденность, что они
само собой должны человеку предоставить. И когда человек входит в «я»
самосознанием, — на ногах он еще не стоит, оказывается, а лежит, на руках
Матушки-природы.
Т. е. диспропорция меж претензиями духовного мыслящего «я», в которое
втянулось протяжение* Земли и неба, — и реальной малостью моего тулови-
ща и слабостью сил и умений.
Такой диспропорции нет в островно-корабельной семье Англии, где ни
Небо — не Отец, ни Земля — не мать, а искони маленькой чувствуется семья
дома-ковчега в Небогеане безмерном. Тут больше соответствия между мало-
стью туловища человека и величиной его обители — так что человек круп-
нее себя чувствует и призванным к раннему самостоянию, самоделанию себя
и умению насчет окружающих вещей.
Кстати, эта разная пропорциональность человеческого существа — само-
чувствия в мире в зависимости от растяжения или сужения окружающих про-
тяжений — прекрасно передана именно англичанином Свифтом в растяжени-
ях и сжатиях среднего человека Гулливера в зависимости от того, попадает
ли он на игрушечный остров лилипутов или на необъятно-протяженный кон-
тинент-материк Бробдингнег. То же и в растяжениях и свертываниях Алисы в
стране чудес: наблюдает, как ее шея удлиняется: тело будто не её, не сраще-
ны они друг с другом, но в свободно договорных отношениях. Такое чувство
свободы «я» по отношению к своему телу = материальному протяжению, от-
носительная независимость «я» от свершающихся с его компасом-компаньо-
ном-спутником телом превратностей (увеличений, умалений, отрезаний чле-
нов, казней), в том числе и от распространения меня в имениях, вещах и день-
гах, больше их иль все потерял, — вот суть философского отношения к жиз-
ни, ко всему случающемуся в ней, к себе самому: не абсолютная привязан-
ность, но — зазор и допуск меж ними. И это в высшей степени чувствуется в
характере и поведении англичанина.
Мое «я» не есть перетяжение-переливание протяжения Материи-матери-
ка или Неба-Бога-Духа-Отца в меня, и следовательно, отвергаются все врож-
денные идеи (Локк; Ньютон — против врожденности гравитации в материю)
и принцип эманации (который у эллинов-гностиков, у субстанциалов-конти-
ненталов: не чужд Спинозе, Шеллингу). Бог мне не Отец, а Творец — вот
здесь самочувствие. Так что родственных тут нет отношений меж человеком
и Богом (миром) — с их хорошим (любовь, привязанность, благодарность,
жертва) и с дурным: претензии, горечь, счеты, обиды, инфантильность чело-
века-недоростка, так, надувши губы на мир и все, и проживающего свой путь:
не дали мне! Не додали мать с отцом, Бог с Природой, не надарили умом и
* Декартово протяжение — EX-tension = «вытяжение», а мышление — EN-
tendement = «втяжение».
443
талантом! Все русские в этом самочувствии ressentiment жизнь свою прожи-
вают-прожигают. Вон Евгений в «Медном всаднике» Пушкина о чем думал?
Что мог бы Бог ему прибавить
Ума и денег. Что ведь есть
Такие праздные счастливцы...
И все герои Достоевского — в этих счетах к Богу и миру копошатся. По-
том выходят мстительные подростки-террористы, решающие отомстить не-
додавшему им Отцу (см. Пастернак о революционере Стрельникове: что он
на всю жизнь чем-то обиделся, да так и не смог из этого психического уровня
возмужать...).
А очень трудно это континентальцу, вскормленному любовью к родине и
отечеству, а следовательно, напоенному уже изначально озером желаний и пре-
тензий и счетов к ним. Англичанин же, чувствующий себя не рожденным, а сде-
ланным Богом-Творцом, осознает, что в этом принципе -ургии и ему есть дело
доделать и поделать (с собой и миром). Родить себя человек, конечно, не может (и
это роком лежит на его мироощущении в космосах — гонии), а вот сделать мо-
жет, стать self-made. Надо только умения Бога-Творца в мире исследовать.
Потому и не годится для английского Психо-Космо-Логоса обозначение
естества мира как «при-роды», «натуры» (= «рожденной»): как не рождаются
сами собой явления, существа, вещи мира — тут ум интересует, а каков сек-
рет их устройства и операциональный переход от одной вещи к другой.
Дарвинова эволюция — это не природное дело рожания; тут главный ак-
цент на механизме отбора, а это в соответствии с умом-умением, как крите-
рием. При-рода Мать дает только бессмысленно бесконечные мутации, сы-
рье; а фабрикант тут — отбор, который — ургиен. Так что и дарвинова кон-
цепция — это о самосделывании мира, о том, как естество стало self-made,
сотворило само себя (но не породило).
Итак, этот воздух меж моим «я» и миром (телом моим, материей, приро-
дой), иль вакуум-зазор, прокладка-изолятор, так что волны из мира протяже-
ния-рожания не прямо и сразу перетекают в меня, но через некоторый скачок
и трансформируясь, — это важнейший в Психо-Логосе момент. Эта прослой-
ка-зазор и дает эту относительную независимость «я» от превратностей судь-
бы, которая и обеспечивает самообладание, самоконтроль, философское от-
ношение к жизни, которое не позволяет человеку непосредственно увлекать-
ся, быть игрушкой в волнах протяжения, быть неуправляемо отзывчивым на
все раздражения (а на континенте такую чувствительность и безволие в себе
культивируют «художественные натуры»), но и в увлечении страсти, и в
шторме сохранять холодный расчет. Ведь любит же Катарину Петруччо. Но
как рассчитывает игру с ней!
Отсюда — и опыт как путь контакта с бытием и инструмент познания.
Ведь опыт — это не пассивная отдача впечатлениям, что возможно гению по-
верхности — французу, с его чувствительнейшим откожным Логосом прямо-
го перетекания. Опыт — это прорыв через зазор, это волево-направленный
акт ощущения, событие впечатления. Опыт — это лот, выкидываемый из
меня — «я» — ума через зазор пустотный бесчувствия — в мир.
444
Эллинское умозрение континуально, беззазорно: из ума-дыхания, пневмы,
зрением прямо переливаюсь в мир, и мир в меня, и могу постигать, перенять
токи-флюиды (духовного) Эроса, чем полнится При-рода, как -гония, как со-
бытие Любви меж Отцом-Небом-Святым Духом — и Водой Земли-Матери(и).
Опыт же — чтоб узнать секрет устроения изделия мира Мастером. То
essay — это буквально «попробовать», «попытаться», «постараться».
Итак, свободно вихляющееся бытие — как буффонная одежда на моем «я»:
может надуваться до слона, может стягиваться до мухи — и все это не имеет
прямого касательства и непосредственного отношения до того, что есть «я» и
моя жизнь, «натура» и характер, — это важнейшая черта ощущения англича-
нином себя в мире, мира на себе. Буффонада этих телесных кочевий — в бесе-
де Гамлета с могильщиком:
Король в виде червя может стать насадкой на крючок, которым поймана
рыба, съеденная нищим, и таким образом пропутешествовать по его кишкам,
как Иона в нутре Левиафана.
Истлевшим Цезарем от стужи
Заделывают дом снаружи.
Пред кем весь мир лежал в пыли,
Торчит затычкою в щели.
Отсюда и фамильярность: принца с могильщиком, Лира с шутом, дружба
принца Генри с Фальстафом — не чувствуют прирожденно-врожденной раз-
ности ценностей меж людьми, их «я», а лишь внешне приобретаемое и теряе-
мое, по случаю, одеяние.
Отсюда и маскарадная чопорность англичан: это искусственно воздвига-
емый барьер меж сословий, внешних состояний, положений людей. Однако,
все в глубине знают, что это самонадувание людей и обособление искусст-
венно и в любую минуту может быть разрушено кораблекрушением судеб-
ным (=судьбовым), так что вчерашний богач утром усядется в долговой яме,
иль короля сволокут на плаху. Так что чопорность и пословица Familiarity
breedth contempt* так и ощущается как маскарад-лице-мерие, ханжество, вре-
менное укрепление переборок в остове корабля, в чреве-трюме Левиафана,
чтоб не пересачивались состояния течью вод континуальных.
То же и знаменитое английское джентльменство. Это есть тоже маска, но
не отличения (как чопорность), а сличения людей под одеждой состояний: ап-
риорное уважение и на равных к «я» другого человека, отъединенному от его
телесных протяжений. Мы потенциально равны, принц и нищий, и уговор до-
роже денег и имени. Джентльмен — человек слова, долга и дела. Это не ры-
царь-кавалер французский, который — для дам и человек чести, на эффект и
восхищение ориентирован. Джентльмен — на самоуважение рассчитан: это
чтоб и в моральной области быть вполне self-made. Если он не исполнит слова
и долга, он боится не презрения извне, со стороны общественного мнения, а
потери самоуважения к себе.
* Фамильярность рождает презрение— 14.IV.79.
445
Отсюда и религиозное чувство англичан необходимо должно было освобо-
диться от внешних атрибутов — посредничеств, притяжений телесной роско-
шью храмов, обетов, исповедей: будто они что могут прибавить иль убавить
от Бога и меня в Боге! Напротив — оскорбляют своими промежуточничества-
ми Священное писание. Католицизм — протяженен, материков и континуален.
Все секты английского вероисповедания (и англиканская церковь, и пресвите-
риане, и пуритане и т. д.) — на отъединении религиозного чувства от телесных
протяженностей, вклинивающихся в зазор меж «я» человека и бытием.
В этом зазоре-вакууме пребывает Бог: ему лишь здесь место. О, точно! Те-
перь вижу схему устроения английского человека: «я» прямо плаваю в Боге.
Бог занимает этот зазор-вакуум меж «я» и имениями, материями человека в
мире. Этим — Богом — окутан каждый человек, а вещами разной величины не
каждый. И главное — это чувствовать, быть Человеком, при Боге, со всеми, а
не в вещах. А если я — в Боге, то я всегда при себе, и мне плюс-минус хорошо.
И этот зазор обеспечивает самостояние в бедствиях: они не так сразу хва-
тают за душу, огорчают сердце, но через прокладку амортизируются.
А что Небогеан — психейная среда в англичанине, и из рассуждения Гам-
лета о короле=черве=рыбе=нищем проглядывает. Недаром прямым ходом к
рыболовству обратился: к среде Океана распри привел, тут их в Боге выров-
нял, как во всеобщем посреднике меж обличьями-маскарадами вещей, мате-
рий, существ и чинов, социальных ролей. У Гамлета — рыба в кишках чело-
века, у Гоббса — человек в потрохах рыбы государства Левиафана, но у обоих
Небогеан — Абсолютный сводитель и посредник всего.
Чем христианск Шекспир
И вот почему — понял! — такая божественность истекает из английской ли-
тературы, хотя ни вон Теккерей о Боге не говорит, а Шекспир — тот вообще
язычник. Но он вводит человека в Небогеан, являет его нагого — в нем, в Боге,
отводя маскарад всех состояний, в мире их игру являя. Вон Лир. Он потерял
чувство зазора: меж своим «я» и вселенной — стал полагать себя уж настолько
приросшим к бытию Королем, что и отсоединив от себя, раздав материю коро-
левства, останется присущим бытию прирожденным Королем; также забыл он
о зазоре меж вещами и словами и потребовал точной формулировки сердца
(того что есть «я») на внешнем языке вещей и определений. Вот и оказался он в
пустоте, швырнут в Ничто, ощутил вакуум, а себя голым человеком, — чтоб
в буре в степи, где воды Неба смешались с хлябями Океана, ощутить себя вновь
просто человеком как его Бог на душу положил, в первоздании Творения, дитя-
тей простодушным в руках Творца. В «Лире» Шекспир разодрал слипшиеся
было прямо друг с другом кромки: «я» — «мир», и включил туда «Небогеан»,
уничтожив и своеволие «я», и вещественность мира. Разверз бездну, что меж
человеком и вещами (положениями), опустошил их и оничтожил, грандиозно
явив душу голого человека и присутствие Небогеана.
446
И таков сюжет и курс всех трагедий (и комедий и хроник): он разные кол-
лизии и игрища меж тремя этими протагонистами — уровнями бытия являет:
И я плаваю в Боге. И мир плавает в Боге. И тут разные магнитные тяго-
тения, движения, действия, противодействия, пропорции сил (как масс — на
ускорения) и т. д. Кто мал — да удал, (= момент из малой массы, но большой
скорости поведения — как Ричард III, или умовращения — как шут в «Лире»),
а велик да дурак (как Лир: велика масса Короля, а умом недородыш). Вот они
и приводятся во взаимное уравнение и обмен моментами: шут и Король; и в
конце шут умирает трагически, а Король — в шутовской эвфории безумеет
и улетучивается из мира.
Тут мы ньютоново в Шекспире обнаруживаем: давно искомое нами соот-
ветствие меж двумя величайшими гениями Англии. Далее развернем...
Ну да: вот этот зазор, близкое к сердцу ощущение его присутствия в бы-
тии и есть то, что побуждает Ньютона благочестиво сказать: не знаю, что
есть тяготение, т. е. связь между одним телом (которое рассматривается как
самость, «я», с массой и движением) и другим телом (миром). Меж ними —
сила, ускорение. Можно их измерить. Но я не знаю, что это и отчего. И иде-
альное устроение мира вне нас и в нас говорит мне об идеальном Инженере,
Творце как посреднике-устроителе всего умом, сведующим в математике и
бесконечно и точно умеющим... Эта презумпция нашего незнания что есть
что, — и есть благочестие. Потому пуритане не боялись науки и развития
разума.
И Бэкон об этом смирении разума говорит как о средстве познания исти-
ны: «И если мы в этом достигнем чего-нибудь, то путь к этому нам открыло
не какое-нибудь иное средство, как только справедливое и законное приниже-
ние человеческого духа. Действительно, ранее нас все, кто обращался к изоб-
ретению искусств, бросив поверхностный взгляд на вещи, примеры и опыт,
тотчас как бы взывали к собственному духу, чтобы он подал им оракул, как
будто изобретение — это не что иное как некое измышление» (1. 69).
Ну да: это ход континуалыциков — только уже не со стороны низа: Мате-
ри(и) Земли, а с Неба, от Отца-Духа: самонадеянность, будто можно протя-
нуть разум прямо в вещество и на основе Логики все понять. А самонадеян-
ность как раз мешает человеку стать самосделанным. (Самосделанный как
раз должен на Бога надеяться, а самому не плошать, уметь). Самонадеян-
ность — черта континентального бытия и разума: это по сути упование ре-
бенка на любовь мира к себе, Неба-Отца и Земли-Матери(и): что они не допу-
стят ущерба своему любимому чаду, и потому он уповает то на авось, на
кривую, что вывезет по щучьему веленью, то на поступательную тевтонс-
кую дедукцию свиньи чистого разума, вторгающегося в бытие. То же — и
претенциозная самоопорность Канта-Гегеля, которая потом обернулась
ressentiment-ными проклятиями разуму Шопенгауэра, Кьеркьегора, Ницше.
447
Бэкон резко отличает свои разум и метод от такого тотально-дедуцирующе-
го. (А дедукция — из презумпции бытия как континуума и протяжения только
возможна, так что можно без перерыва выводить-вытягивать одно за другим, по
модели становления как растения — Гегель). Он не боится разрывных переско-
ков, нелогичностей, неувязок, из разных оснований глядеть и испытывать вещи.
Сведутся! В итоге. Ибо — в Боге. И проницательно его толкование запрета Бога
Адаму: пусть не думают люди, «что исследование природы в какой-либо части
как бы изъято от них запретом. Ведь не то чистое и незапятнанное знание приро-
ды, в силу которого Адам дал вещам названия по их свойствам, было началом и
причиной падения; тщеславная и притязательная жажда морального знания, су-
дящего о добре и зле, — вот что было причиной и основанием искушения и тому,
чтобы человек отпал от Бога и сам дал себе законы. О науках же, созерцающих
природу, святой философ говорит так: «Слава Бога — в том, чтобы скрывать,
слава же царя в том, чтобы открывать (а человек поставлен «царем» Творения,
значит об этом царе здесь речь — Г. Г.), не иначе как если бы божественная
природа забавлялась невинной и дружелюбной игрой детей, которые прячутся,
чтобы находить друг друга, и, в своей снисходительности и доброте к людям,
избрала себе сотоварищем для этой игры человеческую душу» (1, 70—71).
А ведь до сих пор как-то тотально понимал я этот запрет: как запрет на
познание вообще. И это во мне не случайно, а есть склонность континенталь-
ца, воспитанная европейской эллинско-немецкой философией, которая как раз
почему-то не замечала этого различия, залила его и развила единое нрав-
ственно-природное познание, более того: с акцентом, с Сократа, — на эти-
ческое познание себя: добра, зла и справедливости. Т. е. сатанинское искуше-
ние в человеке на прерогативу Бога. Бэкон же призывает разум раздеться,
скинуть всю эту католическую (= вселенски протяженную) претенциозность
на облако своих сил, всемощь Логики, а признаться в немощи, покаяться,
ощутить себя нагим и невинным, как дети; и в голубино-детской чистоте и
простодушии — восстановить дружелюбную игру в прятки с природой, т. е.
«быть как дети» (что угодно Богу), простодушны, как голуби, и умны, как
змии, — щупы-лоты при проницании вещей природных.
Свой метод индукции, в отличие от самонадеянной дедукции, логики, диа-
лектики, силлогистики, он трактует как именно такую наготу разума, кото-
рая подобно наготе телесной, присуща невинности, а значит, чистоте от заб-
луждений, пребыванию в Истине-Естине. Вот: «Ибо нагота духа, как некогда
нагота тела, есть спутник (компас! — Г. Г.) невинности и простоты» (1, 72).
И Локк за tabula rasa, за наготу-чистоту духа, без протяжений-вливаний
какой-либо континуальной врожденности. А вот Лейбниц-материкат: «Я пред-
почел бы поэтому сравнение с глыбой мрамора с прожилками сравнению с
гладким куском мрамора или с чистой доской — тем, что философы называ-
ют tabula rasa. В самом деле, если бы душа походила на такую чистую доску,
то и истины заключались бы в нас так, как фигура Геркулеса заключается в
глыбе мрамора (континентальное рассуждение: вспомним Родена, который
говорил, что скульптор берет глыбу мрамора и удаляет из нее лишнее — Г. Г.),
когда она способна безразлично (т. е. без пристрастий особых, влечений и
448
привязанностей — Г. Г.) принять форму данной фигуры или какой-нибудь иной.
Но если бы в этой глыбе имелись прожилки, которые намечали бы фигуру
Геркулеса предпочтительнее перед другими фигурами, то она была бы более
предопределена к этому, и Геркулес был бы некоторым образом как бы врож-
ден ей, хотя потребовался бы труд, чтобы открыть эти прожилки и чтобы
отполировать их, удалив все то, что мешает им выступить наружу. Таким же
образом идеи и истины врождены нам подобно склонностям, предрасположе-
ниям, привычкам или естественным потенциям (virtualites), а не подобно дей-
ствиям, хотя эти потенции всегда сопровождаются соответствующими, час-
то незаметными действиями».* (Я-то, как Континентал, тоже склонен пола-
гать так вместе с Лейбницем, так что для англичан сама их склонность к
отрицанию врожденных идей врождена им их Психо-Космо-Логосом).
Но что такое прожилки в глыбе мрамора? Это как раз растение в ней, в-
ращение субстанции, формы — как сосудов и артерий и нервов, втекающих
во все фибры и поры, проницающих вещество насквозь.
Это как раз тип живой ткани, типичный для рождений -гонии. Но в англий-
ском космосе -ургии, где вещи полагаются изделиями, а не растениями, как
для мастера нужна высушенная доска без сучков и задорин, т. е. вполне мер-
твая (а не живая-сырая, коробящаяся, априорно чего-то желающая, склонная,
влекущая...), чтобы сотворить самосделанную машину, — так и разум дол-
жен быть вполне на-укой, научением, Новым (Нью-тоном).
И такую модель «я» и духа-разума как раз мы видим в наличии зазора
меж «я» и миром, где исключено в-ращение, в-рождение то ли Матери(и), то
ли Отца-Духа... Это — принципиальная дискретность, прерывность англий-
ского Логоса, что делает понятным и отрицание причинности Юмом, и заме-
ну ее привычкой — так связывать явления.
Ну да: причинность — принципиально предполагает континуум, протяжение
субстанции, а разум — как втяжение. А раз меж островом разума и материком
вещей есть зазор (как Ламанш = «рукав»), то тут уже соответствия могут быть
случайны, привычны, а вещи объективного наружного мира — быть вне нас ком-
плексами ощущений. Правда, заполняющий этот зазор Небогеан делает возмож-
ным лейбницеву Предустановленную гармонию между островом человеческого
разума-духа, «я» — и материком — континуумом вселенной...
Мужское склонение Английства
Читаю «Венецианского купца» Шекспира по-английски. В комментарии
узнаю: «his—its». В шекспировские времена his употреблялось для существи-
тельных среднего рода, так же как и мужского.
О, это распространение мужского рода на зону среднего показательно
именно для космоса -ургии (ибо труд, Творец — мужская ипостась Абсолю-
та) и свидетельствует, что в Англии — именно таковой акцент; так же как
* Лейбниц Г. В. Новые опыты... стр. 49.
15 539
449
распространение женского рода на зону нейтральных понятий (предметов без-
жизненных, бесполых или понятий отвлеченных) характерно для космосов -
гонии. Так, отвлеченные понятия: идея, Истина, вещь, субстанция, материя,
причина и т. д. — женского рода в латинском, русском языке, в немецком.
Здесь Бассанио называет стрелу «он»: «я послал его вослед товарищу». Вот:
в русском языке вещь не живая, а издельный предмет, и все равно склонен,
падок к женскому полу, в нем осознаваться, а в английском — к мужскому.
Случай на острове и детерминизм на материке
9.III.74.
Но ведь Небогеан, облегающий все бытие и меж всеми телами и суще-
ствами, — это же то, что физики на своем языке именуют «эфир», «поле».
Это — Абсолютный посредник, мировой устроитель-Инженер, в нем все на-
чала и концы, Деятель в бытии.
В опыте я пробиваю этот зазор, прохожу сквозь него к вещи. Так и элект-
рический заряд, движась, выбрасывает вперед себя и во все стороны щуп-лот
электромагнитной волны и выстилает ковром поля себе дорогу, ткет про-
странство.
Эфир, магнетизм, тяготение — разные физические названия для этого. Гиль-
берт это прочуял и Землю истолковал большим магнитом. Мы купаемся в
магнитном поле, в Небогеане. Но это значит, что каждый из нас непосред-
ственно наводится Богом, его повеления слышит, и нелепо вещи, которая да-
леко (икона, храм) иль другому человеку (священнику) выступать перевод-
чиком-толмачем распоряжений мне Бога, который ко мне близко, неизмеримо
ближе, чем любой другой человек иль вещь. На этом основана английская
реформация, вычищавшая этот зазор Небогеана от сора людей и предметов
культа. Оттого и «пуритане»-очистители.
Но этакое расположение человека, Бога и мира чревато многим. В жизни и
Логике, например, — роль случая. Случай — пробой через зазор и как стече-
ние непредвиденного, соединение вещи с вещью, меня с богатством, яблока с
Ньютоном — дело не слепо-фортунное (как в античности), но Божеское и по-
тенциально разумное. Потому и в Логосе английском случай: случайные свя-
зи (Бэкон), случайные мутации (Дарвин) — играет объясняющую роль; он не
есть просто бессмыслица, но гносеологическое понятие, ибо все, нам кажу-
щееся случайным, пробои зазора и стечения причин и следствий— все кон-
цы, начала и устроения лежат-плавают в Небогеане. Потому в Англии раз-
вивается статистическая логика, физика (Гиббс), понятия «случайной вели-
чины» в математике и т. д. Недаром «лот», что бросают в Небогеан, и жре-
бий — lot близкозвучны («лот»-1еа<1 = «вождь»). Лот-случай есть вождь; и его
хватать — тогда удача, успех, а нет — так failure, крах. Однако — все связи
в Боге, так что нечего отчаиваться иль чрезмерно ликовать.
Вот и Бэкон не своему уму приписывает, что он напоролся на свою идею,
а случаю:
450
«Но ведь несомненно имеется нечто случайное (как мы говорим) и как бы
непроизвольное в том, что думают люди, как и в том, что они делают и гово-
рят. Но я хотел бы, чтобы это случайное (о котором я говорю) было понято
таким образом, что если в приносимом мною есть нечто хорошее, то это дол-
жно быть приписано бесконечному милосердию и благости божьей...» (1, 61).
В континентальной логике «случай» связуется с понятием «необходи-
мость». Уже у эллинов Ананке = Необходимость — мать случаев, стечений с
людьми. То же и для французов и немцев: постичь необходимость — и тогда
случаи отпадут (Гольбах, детерминизм, фатализм). Резко-континенталец
швейцарец Кальвин — об абсолютной необходимости Предопределения = п-
ротяжения Бога — судьбы бытия, от которого на материке действительно
некуда бежать, деваться. Для народов на грани материка, где есть брег с мо-
рем, случай уже есть (эллины, римляне — фортуна, французы, англичане),
ибо есть куда ускользнуть от лап протяжения Великой Матери(и) Материка
Евразии. Недаром все эти понятия: Необходимость, Ананке, фортуна — жен-
ского рода.
В английском Логосе «случай» — самостоятельная гносеологическая еди-
ница, не сопряженная с понятием «необходимость», «судьба». Кстати, нет здесь
и в Психее и жизненном самочувствии людей понятия: судьба, рок, фатум.
Эти все понятия — чада протяжения, континуума, материковые. Потому и
гаданий и гадалок и астрологов мало в Англии: нет охоты у людей предопре-
деление сво^ в некоем протяжении разгадать-прочитать. Общее Предопреде-
ление всем ясно: умрешь — и спасешься иль погибнешь. Оно — в Боге. А с
какими людьми, вещами стечет-свяжет тебя Небогеан, — это уж столько же
зависит от твоего ума-умения и опытов, сколько от сырого мира вещей и
материи, тебе через Небогеан противолежащего, так что нечего в нем искать
тебе себе Предначертания и когтистые руки иль нити-прожилки (Лейбниц)
ткани парок-тонкопрях — чуять, трепетать пред ними, разгадывать, умолять,
лобызать.
Итак, и у Шекспира нет судьбы, фатума, рока, — которые в эллинской
трагедии: необходимость Оракула, Предопределение судьбы и т. д. Человек-
герой тут гораздо более мощно свободен. Ни над кем не нависает сначала
пророчество мрачное*, как пределы ему. Есть вольная завязка и игра бытия с
человеком на равных, без предопределения исхода: как у Бэкона дружелюб-
ная игра природы в прятки с человеческим духом, — так и у Шекспира: игра
человека со Временем и силой обстоятельств («Гамлет»). Однако «обстоя-
тельства» — circum-stances — это дискретные обступающие вещи мира, но
не мистерия МДтери(и) с ее всеоблегающим протяжением — судьбой, от ко-
торой уже не рыпайся... Обстоятельства равноразмерны мне, так что я могу с
ними сразиться. И потому мощны битвы людей в Англии: между собой, с ми-
ром — ничто не предопределяет исхода игры-битвы, так что каждый может и
* А «Макбет», пророчество трех ведьм? 14.IV.79.
15*
451
должен во всю свою силу и потенцию развернуться. Хотя «потенция» — уже
понятие из мира протяжений, судьбы, предречений континуальных. Так мой
слух фальшь здесь различил, а ноздри — душок материкатности Матери(и).
Т. е. человек бросается на игрища с удачей, случаем, вещами, богатства-
ми, машинами и т. д. — прямо в Небогеан, а там уж нет пристрастия ни ко
мне (тоже важно: нет в англичанине ощущения избранности, своего народа
избранным, а себя — что Бог особо его и вообще человека возлюбил пред
тварями другими и животными — нет, и с ними на равных: Локк чует в жи-
вотных — то, что высокомерно отвергал материкат Декарт. Потому тут Бог-
Творец, а не Христос, чуется как Небогеан у сердца), ни к твари другой лю-
бой — и Бог просто с веселием и радостью наблюдает спорт тварей, им со-
зданных, из усилия, умения и энергии, — и присуждает победу и сличает вещь
(меня) с вещью — беспристрастно.
На этот ринг бытия выступают и герои Шекспира — бросаться отваж-
но в Небогеан навстречу «судьбе» (тут она не так страшная, ибо не она
судит, а Бог рассудит меж мною и «судьбою» обстоятельств). И разыгры-
ваются неожиданнейшие и веселейшие коллизии, неисчерпаемы стечения,
выдумки, fiction — воображение англичанина. Потому Шекспир — царь
поэтов и драматургов. У всех поэтов континентальцев воображение менее
вольно: тяга Земли иль Неба идет по предопределенным уже традициям-
траекториям, нитям вверх-вниз иль дорогам вдаль-вширь. А тут — воль-
но, несвязанно!
И притом вся поэзия их, искусство всегда содержательны. Нет здесь чисто
формальных поисков, трюков, как на континенте, во Франции. Формальные
поиски — это истерика, чтоб вырваться из пут-тенет содержания = удержа-
ния протяжения субстанции Материи. А куда?
А тут всегда всякий человек-ум выступает со своим умением (формой),
имеет нечто существенное сказать.
Коллизии ж: столкновения, действия-противодействия персонажей шекс-
пировских драм — вполне аналогичны сюжетам притяжений, отталкиваний и
перемещений тел в Механике Ньютона. И надо будет проследить аналогич-
ные траектории. Например, в «Короле Лире» явно чувствуются мгновенные
параллелограммы сил и равнодействующие, что выносят к новым ситуаци-
ям. Смотрятся друг во друга: траектория отцовской драмы Лира с дочерьми
и траектория Глостера с сыновьями-спутниками, что своими массами тоже
на отца влияют, увлекают, воздействуют на орбиту. Траектории перекрещи-
ваются, тоэке изгибают друг друга...
Итак, Небогеан — арена, плазма законов, действующих между вещами
мира и меж человеками. Так это Ньютогн понимал, отнеся законы свои имен-
но к устроению мира, к статусу тел, сил, скоростей, движений, масс, — но
ничего далее не толкуя о том, что есть вещи, материя, «я» и т. д. Он опреде-
лил понятия чисто законодательно-операционно, но не субстанционально. Если
ж бы, как Бентлей, вродил законы (ту же гравитацию) в материю, — посту-
пил бы как подлый материкат, предатель английского Логоса, отступник от
452
религии Небогеана-Творца, впавший в католицизм -гонии Бога-Отца и Вели-
кой Матери(и).
И вот это неизъяснимое на Логос континенталов чудо законов Механики
Ньютона: их бессубстанциальность. Они висят в мире, в бытии вселенной —
без субстрата, без материального обеспечения — точно так же, как улыбка
кота висит в воздухе меж деревьями в «Алисе в стране чудес», при том, что
субстанции этой улыбки — самого кота — нету. Субстрат (= «под-слой»),
Субстанция (= «подстояние») — чувствуете, как тут почвеннический Логос
Великой Матери(и) проецирует и прокладывает и подсовывает в Разум-Дух
свои критерии?
Законы эти не суть форма над содержанием (Материи, природы) — как
стремятся понять на континенте материалисты. И не суть элементы содержа-
ния Абсолютной Идеи, перетяжением-инобытием которой выступит мир, при-
рода (Гегель). Они скорее витают, как конструктивные меры, модели, образ-
цы умений и туда и сюда: в дух («я» человека) и в устроение вещей естества.
И персонэ драматис Шекспира плюхаются в этот Небогеан с доброй на-
деждой — тоже важное в Англии понятие: недаром и Мыс так назвали ново-
открытый, и Бэкон так призывает мыслителей, которые последуют его кур-
сом (слова эти Кант возьмет затем в качестве эпиграфа к «Критике чистого
разума»):
«наконец, чтобы они прониклись доброй надеждой и не представляли в
своем уме и воображении наше Восстановление чем-то бесконечным и превы-
шающим силы смертных, тогда как на самом деле оно есть законный конец и
предел бесконечного блуждания» (т. 1, 71). Тут образ гавани в подспуде, бе-
рега: «Земля!» — как кричит впередсмотрящий с мачты матрос.
Драма Шекспира и есть такое плавание, путешествие с ураганами, сби-
ванием с пути, столкновениями — и прибытием к неведомому заранее бере-
гу. Так развивается действие — энергией разумного (ибо в Небогеане) слу-
чая — а не рационалистическим протяженным расчетом — уравнением балан-
са, как во французском театре (трагедия классицизма: Корнель, Рассин). По-
тому так страстно нам и волнующе следить за сею игрою бытия. Мы здесь —
зрители той игры в прятки меж природой и человеком, о которой — Бэкон.
Броуново тут (тоже англичанином открытая модель, тип) движение. Но не
пуст и не бессмыслен тут исход и путь — напротив, напитан божественным
смыслом, ибо — в Небогеане проходит этот путь, а там все — смысл свой
имеет. Однако, и не запрограммирован заранее уравнением Судьбы (как в
средиземноморской античности) иль вытянувшегося претенциозно сверх меры
Рассудка-Разума — расчета (как в субъективно-рационалистической взвеси
французов и Шиллера). Тут — Богу суд: «Мне отмщение, и Аз воздам». И в
конце каждой трагедии есть это обращение в открытый Небогеан — чтоб он
рассудил, понял, унес, донес рассказ и правду: о Гамлете, об Отелло, о Ро-
мео... Это совсем не обращение лишь к истории, Времени, чтоб рассудило, иль
к будущим поколениям. Это все входит (но не к этому сводится) — в Небоге-
ан, его высшую меру.
453
Национальные схемы: мир, Бог, я
Кстати, о «высшем». Опять не английское это понятие и мера ценности.
Очевидно это уже из найденной нами их модели:
Сравним с античной моделью человека-мира: У-д Ум — Голова;
Душа — Сердце-грудь; Тело — Живот, низ, ноги. Это вполне континенталь-
ная модель по шкале-лестнице координатам: Земля-Небо, по вертикали де-
картова креста высь
—|---- плюс-минус.
низ
В английском образе мира как раз нет такой вертикальной иерархии. Не-
даром и скинули они ее над собой в истории: отрезали макушку — ум вверху,
голову короля. Во Франции тоже отрезали — но вышло это не принципиаль-
но-осмысленно-уникально, но хороводно: тут же учредился хоровод соци-
ального рондо, декартов вихрь голов на восшествие на эшафот гильотины,
протиснуться в треуголку — так что и в казни тут же социетарно-тотальный
строй образовался. Танцуем Карманьолу: Qa ira, да ira! На гильотину! Сама
собой всякая голова пойдет! Сама пойдет! Сама упадет!
Итак, в Англии — не вертикально-иерархическая «шкала» (лестница) рас-
пределения «уровней», ценностей, но круговая (условно), и при том, что глав-
ная ценность «Небогеан» — не в Центре, и не вокруг, но — между, есть Ме-
диатор Абсолютный и всеобщий. В этом отличие от эллинской платоно-пло-
тиновой фигуры Сфероса, где в центре — Ум-Свет, затем толща Мировой
Души, а на периферии, где уж угасание Света, — Материя.
Материя
Из этого состоит человек, у которого эта шаровая структура бытия выс-
тупает в вертикальной ипостаси, в иерархии: дух-душа-тело = голова-сердце-
органы пола. Отметим, что из элементов, которые представительствовали за
тело-материю в эллинстве, были прежде всего — органы деторождения, что
опять же указует на -гонийный акцент их образа мира. Входили еще — ноги,
как низ и опора. Но руки совсем не осмыслялись как важное. А вот для герман-
ских космосов (немцев и англичан) рука — «главный» элемент и представи-
тель тела человека, и это указует на -ургийный принцип их мирообразования.
А раз Бог ближе к нам, чем вещи, люди и мир, облекает прямо сердце и ум
(вместе), так что воистину царствие небесное внутри нас, пролегает между
нами и миром вещей-явлений, тварей, как обиталище причин, умений, устро-
ений — то в общем мы априорно сохранены, спасены, незачем так уж волно-
ваться и полагать абсолютный смысл своего существования в достижении
454
той или иной вещи, человека, любви (как это сверхусиливаются ressentiment-
ные континенталы, первые любовники и целеустремители). Хотя, впрочем,
почему бы и нет? И англичанин упорно и до конца преследует цель и вещь в
страсти и борьбе за нее. Однако, потеряв ее, умеет примириться с другой уча-
стью, вещью, окружением обстоятельств. Игров мир.
И в гимне британском недаром: «Боже, храни короля!» Бог = закон сохране-
ния (и законов природы, и людей в плавании), a save — и сейф для денег, и кредит
для доброй надежды. В немецком гимне Лютера: «Твердая крепость — наш Бог!»
Бог=Бург, Крепость, Город-Haus, Дом из твердого вещества (feste Burg). Бог
есть устроение, здание. А в Англии Бог — Океан, сам есть Устроитель, Творец.
А «я» — здание-корабль, и это уже наше дело и учреждение, самосделанность.
Но раз Бог — всеобщий посредник-устроитель меж разумом человека и
вещами, то принципиально не может быть в Англии субстанциально-логич-
ной тотальной системы философии, где все выводится из одного принципа
(как на материке, у Декарта, Спинозы, у немцев), но приемлемы скачки и
перебросы вольные от вещи к вещи, от вещи к уму человека — и всякие чу-
дачества во Логосе, типа парадоксов Уайльда иль Рассела. И снисходитель-
ный юмор к себе и к нелогичности, а не страдание от неувязок (лютое для
немца), от несхождения концов с концами. Мир тут принципиально разомк-
нут, открытый. Бог «закрыт», определен, укрывает нас, но мир — открыт.
Юмор — представитель Небогеана в нас, в умонастроении нашей души.
Недаром, повторяю, тоже влажен от (Humour — humidum). Юмор — присут-
ствие духа в нас, Духа Божьего, снисходительного судьи.
Раз уж мы слова гимна вовлекли, то и первое слово второго гимна англий-
ского: «Правь, Британия!» тоже этот же операционный принцип в английском
Психо-Космо-Логосе выдает. Rule (ср. и ирландский «гомруль» — «домоуп-
равление») — это правило, есть образец, модель для изготовления-вычисле-
ния-измерения. Править — это связывать субстанции, вещи-острова, но не их
законом, а своим: законом всеобщего мироустроения, который во Мне, в Твор-
це-Делателе-Инженере. Субстанциальные ж мыслители: Спиноза, Маркс эти
правила умения человека действовать-оперировать с вещами приурочивают
к субстанциям самих вещей: с ними правило должно считаться: умение, труд
совершаются «по мерке самих вещей» (Маркс). Законы Ньютона суть такие
правила устроения, измерения тел, вещей, свободные от их субстанций. Точ-
нее: их мерки вступают в сюжет с правилами и образуют контекст (со-текст,
со-путник) с компасом правил, но только от них-то и вымериться и прояс-
ниться может мерка самих этих вещей.
Подкидыши, сироты и бастарды в английской литературе
11.III.74.
Однако, я сам чрезмерно зарвался в дедукции, континентально моделируя
образ Англии и выводя, проращивая априорную структуру и возможные свой-
ства ее Логоса из Космоса островно-океанного бытия.
455
Надо и мне довериться теперь эмпирии и случаю и по-бэконовски индуци-
ровать от частных опытов и наблюдений. По крайней мере, проверим и уточ-
ним некоторые из нащупанных положений.
Что в Англии естество — не природа, не натура (букв, «имеющая рож-
дать»), не -гония, а творение, и существа и вещи — суть твари, т. е. не по
принципу -гонии, а по принципу -ургии заведение, — видно из эпиграфа, взя-
того Дарвиным к «Происхождению видов» из сочинения религиозного мысли-
теля XVII в. Сэмюэля Бэтлера «Аналогия религии откровения»:
«Единственное определенное значение слова «естественный» — это ус-
тановленный, фиксированный, или упорядоченный; ибо не есть ли естествен-
ное то, что требует или предполагает разумного агента, который делает его
таковым, т. е. осуществляется им постоянно или в установленное время, точ-
но так же как сверхъестественное или чудесное — то, что осуществляется им
только однажды»*.
И более важный атрибут здесь Бога — то, что он Творец, а не Отец. В
английской литературе более, чем в других, чрезвычайно распространен сю-
жет найденышей, подкидышей, сирот — т. е. детей, существ как бы без ро-
дителей, не рожденных, а сотворенных и введенных, вставленных в мир, как
новая деталь его машины. Фильдинг — «История Тома Джонса Найдены-
ша»; Родерик Рэндом Смоллетта — сирота, также «Маленький оборвыш»
Гринвуда. Персонажи Диккенса во множестве: Оливер Твист, Давид Коп-
перфильд и другие — иль без родителей, иль с редуцированными, сведенны-
ми на нет и замененными — дядями, тетками, которые — и сродни, но не —
родители, не -гонийные, но -ургийны: воспитатели и образователи сирот и
подкидышей. Да и у Шекспира безродных много и сирот: Отелло, Макбет,
Ричард III — безродны; Гамлет — сирота. И в «Зимней сказке» и «Цимбели-
не» —мнимые сироты... Отец Лир сам рвет родственные корни с дочерьми.
Родственные корни Ромео Монтекки и Джульетты Капулетти — лютейшие
враги истине их любви, и они дерзают идти на абсолютное к ним презрение,
на разрыв -гонии, сами себя сотворяя, делая себя своими родителями, т. е.
становясь полностью self-made. Ну да: смертию своею они убили свою -го-
нию, перекрыли ее волю над собой, и самородили-самосделали себя заново.
А уж в линии Глостера в «Короле Лире» совсем издевательство над род-
ственными узами. Да и родитель он какой своим сыновьям: законному и
бастарду! Только и помнит, что славный был спорт при делании его с его
матерью. И непрерывно так ужасаются у Шекспира, что сын — на отца (воз-
двигся), порваны семейные узы, прервана -гония: Макдуф — «железом рож-
ден», а не женщиной — вмешательством ножа хирурга в кесаревом (т. е.
социальном измерении) сечении -ургийно извлечен, при маломощной -гонии
Матери(и), значит.
* Ч. Дарвин. Происхождение видов. М.—Л., 1037, стр. 4.
456
Самосделанные виды у Дарвина
Да, в этом все дело: малоплодна природа Англии, и без мощного пособни-
чества искусства естество тут не выдюжит прокормить и одеть людей. По-
этому и в теории тут возможен стал обратный ход: с точки зрения и принци-
пов -ургии, трудового соделания вещей человеком, взглянуть и объяснить -
гонию, природу возникновения в ней видов-моделей, как это сделал Дарвин:
проникшись принципом селекции, вывода пород человеком для своих целей,
задаваясь нужными параметрами, — опрокинул эту модель и подставил под
натуру: «естественный отбор», как механизм (машина, инструмент, орудие,
операция, правило) образования и вывода выводка видов. Виды, оказывают-
ся в «природе» тоже selfmade, как и люди-англичане.
При этом — именно о видах его рачение, а не об особях. А «вид» есть не
отдельная машина, а образец, стандарт, патент, чтоб штамповать много та-
ких же особей конвейерным порядком. А то сырье рождений существ приро-
дою с изменениями, мутациями — это так же мало существенно для образо-
вания пород и видов, как несущественно для Оливера Твиста то предвари-
тельное обстоятельство, что когда-то его девять месяцев носила во чреве мать.
Весь его характер и образ —- от воспитания, от судьбы, от образования об-
стоятельствами, а не от родов.
Это не значит, что в Англии не чтут кровь хорошую (родовитость) и на-
следственность, хотя фаталистические теории о предопределении отпрыска ро-
дителями, наследственные теории психозов, болезней, преступлений — это бо-
лее континентальные убеждения и сочинения: Лафатер, Ломброзо и т. д. В Анг-
лии ж наираньше из Европы задумались над системой воспитания: развилась
там педагогика, разные типы и школы и системы обучения — даже в России
Грибоедова слыхивали про «Ланкастерские взаимные обучения», — и много в
этом понимали и преуспели. Вон и «Маугли» Киплинга: о преобразовании ре-
бенка в волчонка. Недаром там затеяна и написана эта книга-модель.
Дарвин очень копается в скрещиваниях, в передаче и непередаче призна-
ков по наследству; отчего гибриды оказываются часто неспособны к продол-
жению рода. Так что тут -гония вроде чтится. Но она изучается мастером,
который вникает в нее уловить ее секрет, чтоб отменить ее своей -ургией или
сузить наивозможнейше островок ее действия и силы.
Подобно и Стерн в «Тристраме Шенди» потому уж так въедливо и долго
копается в обстоятельствах своего зачатия и извлечения из матки, не отпус-
кая этот сюжет на протяжении чуть ли не двухсот страниц своего жизнеопи-
сания, — что тут также азарт: всю гинекологию — как геологию понять
(вспомним Гильберта «О магните»), суметь воспроизвести искусственно
(умом, словом-обговариванием, делом).
Но откуда же тогда в Англии такой пиетет перед Рождеством? Рожде-
ство — главный годовой праздник: елка, зимние сказки, культура рождествен-
ских рассказов, каникул. Весь Диккенс — в розовом жанре рождественских
рассказов, которых и писал много, а колорит их и на большие его романы
распространился. Да и у Шекспира святочная «Зимняя сказка» есть — как
457
раз о рождении деток, изгнании, их приключениях и узнавании конечном. В
этом же колорите и «Буря», и «Цимбелин», да и комедии многие.
Но что есть рождество Христово? Это ведь тоже сюжет с подкидышем,
найденышем. Святое семейство в Вифлееме — это умиление восприемников,
воспитателей того, кто и рожден, и не рожден (как раз возможное девство
Марии-Богоматери здесь, в Англии, менее всего подвергалось надругатель-
ствам и неверию, в отличие от -гонийных материкатов, — а по логике их кос-
моса -ургии вполне приемлемо и правдоподобно). Христос, как и Макдуф —
«не женщиной рожден».
«Подкидыш» — это от кидания жребия; «найденыш» — тоже от культу-
ры случая, который в Англии разумен, «логичен» и жизнетворящ.
-Ургия отбора и воспитания против -гонии родительства
Немало читал английских романов, и авторы, как правило, торопятся по-
скорее порвать пуповину: увести поскорее своего героя с родительского лона,
из семьи, и швырнуть на обделывание и селекцию обстоятельствам.
Очень важен здесь персонаж тетки — девы старой (любящей или ханжи чо-
порной). Она — заместитель умершей матери. Бесплодна, суха, черства и без-
чресельна: сидит в креслах, без чресел. Тетка и в «Томе Джонсе» (сестра Олуэр-
ти). Она — и не жена ему, но он именно с нею живет, т. е. ни горизонтально-го-
нийных (супружеских, одноуровневых) живо-лонных отношений нет, ни верти-
кальных (меж матерью родной-родившей и чадом), — нет природного источника
тепла и любви живородящей. Тетка = псевдомать, «мать», ушедшая в сухость и
пустоцвет. Но с нею-то пуще всего носятся и чтут, с ее мнением считаются,
стараются угодить, и она — еще и держательница богатства (-ургийного потен-
циала), которое кому хочет может оказать. И в «Ярмарке тщеславия» тетка
Кроули — крупная фигура. Да и в «Саге о Форсайтах» сколь монументальны
образы боковых родственников: тетки, дядья, боковые деды. А прямые деды-
бабки, отцы-матери, дети, внутри друг ко другу как бы невидящи, бескровно и
беструдно относятся, скорее отвлеченно эстетически (образ старого деда Джо-
лиона — как вынесен в эстетическое пространство! Соме — что за отец? — и т.
д.). В воспитании, образовании более живое участие принимают дядья, тетки (чем
отцы и матери, даже если они есть, живы). И они, по английской, -ургийной логи-
ке учреждения бытия, на это имеют право (на возделывание и селекцию сырых
чад, полуфабрикатов этих), тогда как родители, в которых недорезана пристра-
стно-любовная логика -гонии, — на это права не имеют, потому что они станут
растить любую особь, с любыми недостатками и слабостями, не имея воли и
силы на отбор, чтоб пресечь, отрезать и даже умертвить слабое и хилое, не при-
способленное к борьбе за существование. Тетка же в «Давиде Копперфильде»
(кажется) ему: «Ты должен сделать усилие!» — лейтмотив. Т. е. родители будут
растить особь, а надо здесь растить породу, вид, экземпляр, чтоб продолжать род
(как дело) и дело рода (наследство, компанию, фирму «Домби, сын и К°» и т. д.).
458
На этом противоречии меж жизнью особи и жизнью породы, вида, и ду-
шевные сюжеты и конфликты в английском романе построены. Сугубая в
связи с этим чувствительность не удовлетворяемых чаяний личности (Стерн,
Диккенс); холодный долг и расчет — как фатум возделывания; люди-манеке-
ны: Домби... Наш Каренин недаром с англоманкой Бэтси дружен. Английс-
кая в нем чопорность и завинченность. Но и она разбивается фонтаном слез:
«пелестрадал» человек! А в английском романе такое реже бывает и меньше.
Живи, воскресаючи!
12.111.74. 1 ч. дня. О, Господи! Опять застонал я! Терплю казнь Христову:
распят на сыне. Взял его к себе — и вот утро трачу на занятия с ним. Нервы,
сердце — убийство! Запущен!
Но — в этом душевном общем с ним мучении — слюбление. Видит жер-
тву мою. А я в нем — грех свой. Вот мы и квиты: погашение*.
Раньше бы если ко мне его взять! Не давали... Поздно? Но ведь восста-
новление (в душевном смысле) дороже, ценнее правильного основоположе-
ния сразу. Последнее — ветхозаветно, закон. А первое — благодать. Ведь
лишь акты реституции — воскресения влагаются в тело Христово, в наше при-
чащение к Нему. Ибо это акты покаяния, обливания кровью...
Рождение — материально, бездуховно, материнско. Воз-рождение — ду-
ховно, сыновне, Христово.
Имею возможность расплаты за грехи уже здесь — как же можно пренеб-
речь этим ради какого-либо умствования, даже раз-най-вдохновеннейшего?
Но ведь в этом, душевном воскресении, — я терплю умственное падение
(гибнут умозрения насчет космоса английского). И потом, когда кончится это
покаяние, буду иметь акт духовного воскресения. И все эти акты, как акты
именно воскресения, уже будут влагаться в мою совокупную линию воскресе-
ния: ибо для него неважен материал (душа, дух, тело), на котором было это
чувство восстановления пережито, но именно оно само.
Так что всегда радуйся: даже падая духом, смирись, и будешь иметь друго-
го рода — уже душевное воскресение, и все равно при этом благом пере-
живании останешься.
И каждое мгновение живи, воскресаючи!
4 ч. Вот уже и ускользнул: повел я его за собой насчет дома для преста-
релых для бабки нашей** выяснить, — и пока я там говорил, завернул он,
видно, покурить и исчез. А потом, наверное, и испугался домой возвращаться.
Бегал, ярость — избить! Потом — выпил для самоукрощения сердца. И
переживал: не дано, видно, мне греха искупить здесь.
* Как нарочно: замыслил о воспитании в Англии — и Бог тут же мне сына подкинул, из
первой семьи — на дообразование. — 15.IV.79.
** «Баба Клава» — няня Ларисы. — 15.IV.79.
459
И чей ангел-хранитель более сейчас скорбен: его или мой? Наверное, —
мой, ибо я — в ярости самочувствия правоты своей и бешусь. А он в страхе и
покаянии. Так что его душенастроение более божеско.
Значит, надо отвязаться. Не желать через другого (своего очищения, из-
бавления, покаяния).
Не сумел я. Или так уже его завод и планида его несут?
И, верно: уже полдня наших занятий показали ему, что он безнадежно
отстал и среди идущих по общей широкой стезе учения, школы он будет
последним.
Так что тем более ему надо решительно сойти с этой стези и идти своим
путем самоутверждения на путях нестандартных, внезаконных.
Автоматика натуры его сыграла и вильнула и унесла вбок. Ну что ж?..
Чувство такое, как в предыдущие вёсны, марты: отчаянно вцеплялся в лю-
бовь — и не мог удержать: ни с Ноэми, ни с Л. Я.: отчаянный рывок — и
срыв. Так и здесь: любовное вцепление и идиллия, было, начались — и со-
рвалось.
Но — пути Господни святы. Ему видно и оправит. И горечь. И облегче-
ние-освобождение: то, что так рано открылась безнадега предприятия, и выс-
вобождает ум для прежних тихих занятий...
Конечно, соблазн это был и искус чужой дхармы: исполнить навязанную
мне роль.
И — верно: его понять можно: ведь главный критерий для нас в выборе
занятия, профессии — не в том, хорошо само по себе занятие (здесь — уче-
ние или фарцовка) или плохо, но как и где я себя чувствую первым, молодцом,
на коне, королем. Вот и он себя чувствует первым в амплуа всеускользающе-
го угря. Это, значит, его дхарма. А быть первым в учении — дхарма моя иль Б.
Иль Св. — но всё это чужое ему и унизительное. А все его давят туда: чтоб он
был там хоть какой, хоть ниже посредственного, но смирен и не доставлял бы
социуму хлопот.
Но это путь его самоисчезновения как особи и личности. И его инстинкт
толкнул его сейчас вот сорвать это забрезжившее «исправление заблудше-
го». Нет, розовой идиллии не будет.
А славный был денек у нас любовный, сутки... Вчера на лестнице сидели
вместе, курили. Вечером читали. Спали вместе. Утром в лесок трусили, дру-
жески посмеиваясь. Занимались алгеброй 3 часа. Потом мясорубку он кру-
тил — шутил со Св. Пошли погулять перед обедом — и смылся.
Ладно. Хорошо хоть без крови. Не избил его. Останется светлое воспоми-
нание в Психее у обоих. А против натуры и планиды куда попрешь!
А почему полагать, что раз он — блатной, значит — плохой человек? А так
ведь полагают все «нормальные»: себя считая хорошими, а выломавшихся —
еще к тому же и людьми плохими. В лагере с ним встретясь, — по душам
хорошо поговорить можно.
Но как трудно это понимать, будучи отцом — исполнителем, проводом и
даже острием социального давления на отрока! Сам начинаешь хотеть в уни-
сон с социумом — и тупеешь к ребенку. А ведь свою дхарму помочь разга-
дать, нащупать — вот задача родителей детям.
Однако, крушение упований... Как в те вёсны. Как отчаянно переживал! А
всё ко благу обернулось. А тут уж и не переживаю так, ибо — понимаю.
460
Главное — что человечески-доброе отношение влюбления меж нами не ис-
чезло, а сильнее проявилось.
Постой! Кому ко благу обернулось? Тебе. А им*? Им-то, может, к несчас-
тью! И, кажется, верно... Однако, не преувеличиваешь ли ты этим себя? Почему
им Господь не в силах это обратить ко благу?
13.111.74. О, Господи! Опять один у окна раскрытого, дышу, просветляюсь.
Слава тебе, Господи, что убежал отрок. А то ведь до крови бы нас это вцепле-
ние противоестественное и мне, и ему — ввело. Чтоб святые утра свои ухать
в эту безнадежную для духа массу телесную! А ему, любящему вольношата-
ние, оказаться на цепи у алгебры, в которой он не смыслит, боится, несчас-
тен, — чтоб отец его гулять за ручку водил, от себя не отпуская? — Унизи-
тельно и тоже противоестественно.
Нельзя предоставлять себя, чтоб по чужим нотам на тебе играли! А то
разработала И. Б. сценарий: что я должен изо всех сил вцепиться в сына,
отбросив все свои дела. И ради чего? Чтоб три месяца доучился и бумажку
получил об образовании (восьмилетием).
А на кой ляд это ему? Это обществу, школе, родителям для отписки нужно,
чтоб успокоиться: мы свое сделали.
Но ведь ему-то это — увод вбок от его пути выламывания вбок от правых
путей стандартных. У него тоже роль своя какая-то... Пускай и совершенству-
ется в ней и имеет свою судьбу. Ибо и ко Христу такой придет не оттого, что
его удержат от соблазнов, не подпустят силою, — а тогда, когда сам осуще-
ствит путь, куда влечет его свой «жалкий жребий», и не найдет там утоления, и
может обратиться, покаяться.
Покаяние — обращение: вспять, значит. Но для этого надо уже пройти
путь ложный: чтоб возможно стало восстановление — воскресение.
И, слава Богу, дружелюбно прожили эти сутки. Хорошее ему воспомина-
ние — светоч — притяжение для возможного когда-то обращения: назад, иде-
ал семейной жизни тепло-сердечной осуществить.
Не зная, на что он заведен, — как я могу к чему-то его склонять, направ-
лять и ради этого ломать его волю и склонение? Что-то сделаю — и оста-
навливаюсь, ибо дальше в нем и его пути — мне невидаль и бессмысль. Так
что опускаю вожжи — как лошади в буран в степи: пускай чутьем своим и
инстинктом выводит на присущий ему путь... Но — вынужден я выступать в
союзе с социумом и навлекать на него машины социального принуждения:
школа, колония, доложить теперь о бегстве его... Молчать бы. Буду.
Пускай снует себе в порах общества. Убежит пусть на юг, фарцует и т. д.
Тоже ведь жизнь и судьба.
И я ведь — духовный вор, с точки зрения социума: не тем занимаюсь, за
что мне платят зарплату.
И мне-то сына загонять на механические «правые» социальные пути?
А вообще-то наверное все и довольны, что сорвалось у меня. Берта до-
вольна злорадно... И я доволен — освободился от каторги, вернулся к утрам
своим...
И все — в путях Божиих! Доверимся и возрадуемся!
* Матери и сыну. — 15.IV.79.
461
Подлинна любовь—к тому, кого никто другой не любит
З30. Подлинно любить можно лишь того (и за то), кого (и за что) никто не
любит. В пословице точно: «Полюбите нас черненькими, а беленькими нас
всякий полюбит». Раз всякий, раз объективная красота налицо, значит — не
любовь это (как уникальная сердечная связь — волна одного существа с
другим), а родовой Эрос: «полюбить (по...бать) тебя всякий непрочь» (Некра-
сов) — это не любовь. «Любовь — зла, полюбишь и козла». Вот именно: коз-
линость, уродство, с точки зрения общезначимой, всех; а оно-то и приводит в
умиление: как жена во мне мои нелепости, а я в ней — ее...
И любовь — «зла», т. е. не за добро и не к добру; потому и удивляет,
ошарашивает необъяснимость привязанности (за что?), которую чувствует в
себе вдруг человек к другому существу. (Размышляя над своим отношением
к сыну Димке: конечно, нестандартность в нем симпатична мне, выломанность,
за что его все ругают).
Подлинно любовь — у матери к чаду-уроду. Хотя тут есть природная не-
обходимость привязанности: чадо свое, плоть от плоти, и не проживет без этой
подпоры единственной любви.
Это и в сказке Аксакова «Аленький цветочек» — любимой с детства сказке
моей жены Св. И она таким чудовищем любимым меня, слава Богу, чувствует.
Национальные разводы меж верой и рассудком
13.III.74.
Это тоже важно промыслить: по каким именно вопросам в данной стране про-
изошел фундаментальный раскол между религией и светским духом (наукой).
Религии нанесли удары: Коперник, Галилей, Дарвин, Фрейд, Маркс-Ленин. Вник-
нем: Коперник разбил иерархию неба и земли, что чувствительно на континенте
Европы, тогда как на острове-корабле в Небогеане это коперниканское земле-
ощущение вполне приемлемо, и по этим вопросам в Англии не столкнулись на-
ука и религия. Причем именно по католицизму это удар, тогда как ни правосла-
вие, ни протестанство его не ощутили так. И это понятно: католицизм наиболее
земно-телесен из вариантов христианства, Матери(ю) вовлекает в культ и чтит
(Мадонна и т. д.). Тут сильнейший акцент на Семействе Бога (Отец, Богома-
терь, и Сын мощен: и от него Св. Дух исходит — filioque). Так что тут Отец-Небо
и Мать-Земля наиболее именно устойчивы и меродающи в шкале ценностей.
И культ материален, телесен, чуть ли не фетишистск. Дух здесь подан как
проросший сквозь вещество, материю, осеменивший ее.
А коперниканство для такого внутреннего устроения Психо-Космо-Логоса
есть невыносимое ошеломление и переворот. И потому тут завопияли, и жгли,
и гнали... Небо чтоб вернуть и Землю человеку! Устойчивость! Вертикаль вос-
становить! А то все непонятное кружение!.. Обопрись-ка, попробуй! Обо что?*
* Итальянский вариант коперниканства — в учении Дж. Бруно о множестве миров —
как атомов Вселенной. Но это ведь как раз присущая Италии ипостась бытия и Логоса:
атомы в пустоте. И, Лукреций так, и Галилей — о свободном падении тел в пустоте.
462
Для православия коперниканство не удар, так как вообще здесь всякое
научение и космос вещественный менее значимы перед Св. Духом и Психеей.
Здесь сильнее Св. Дух, слабее Матерь(я) — в полувосточном Космосе Визан-
тии и России. Небо мощнее: и как небо, и как снег — все это свет и Дух Свя-
той. И это стоит, держится, облегает землю. Так что небо здесь и сухой воз-
дух имеют больший удельный вес в Космосе, чем в Западной влажной Евро-
пе, где влага-вода-женщина ведущую роль имеет и т. д.
Так что коперниканство, воз-значившее Небо против Земли, вполне здесь
душевно приемлемо и никакою ересью не объявлялось церковью. И показа-
тельно, что место излучения этой идеи в мир — как раз на сходе католициз-
ма, на стоке его в православие с одной стороны (Польша — Россия), и в про-
тестантизм с другой (Польша — Северная Германия).
Но и вообще умничающие идеи науки здесь, в ареале православия, более
легковесны, не входят в фундаментальные верования и ценности души и об-
щества. Здесь важнее — умозрение, философия, как устроение души, соци-
ально-государственные вопросы... А наука — не волнует так...
Итак, в православии — уклон Логоса в Психею от Материи; в католициз-
ме же, который полуматериален, есть погружение Логоса в вещество Космо-
са, в материю, — близко к сердцу здесь принимаются научения на этот счет.
И религия здесь имеет с наукой общий домен интересов — материя, Земля,
вещество, стихия земли прежде всего (на континенте-то, на материке). Пото-
му ревнивы и вцепляются...
В протестантизме северных стран Европы, германских, дух высвободился от
матери(и) Земли и воспарил в трансценденцию — т. е. в независимость от фено-
менально-вещного мира опыта, так что религия здесь сама абстрактнее, рацио-
налистичнее, чем католицизм, и тем дружна с наукой в известных пределах.
Т. е. нельзя сказать, что в небо наружное, небо выси воспарил здесь дух
(ибо небо здесь мало видно, редко видно и мало прекрасно — не лазурь Ита-
лии!), но в небо души, в Innere, сокровенное «я», в субъективность. Потому
Бог здесь — яйность, Ichheit, Абсолютный Субъект (Haus, что полагает Raum).
А природа -— инобытие духа, вещественный мир возможного опыта. Протес-
тантизму-то главный удар нанесет Фрейд, вкопавшийся именно в Innere, в
подсознательное, в Психею, в «царствие небесное внутри нас». В предисло-
вии к «Психологии и Алхимии» Юнг излагает доводы швейцарских протес-
тантских теологов против психоанализа, как подрывающего веру.
А в православии именно то, что церковь укрепило (государственность),
то ее и убило: Владимир, Никон, Петр... Именно к социально-государствен-
ным теориям, к социальному устроению человека под небом (не скажу «на
земле», ибо это — ниже их уровня, где царь высоко-далеко, полунебесен: «до
Бога высоко, до царя далеко») чутки здесь. И то, что Бог не дает счастья
жизни и расправы с неправдой (псалом Давида, переложенный Державиным:
«Властителям и Судиям». См. также «На смерть поэта Лермонтова», конец), —
ему подрыв. Правда, в XIX в. Толстой и Достоевский пытались психологизи-
ровать Бога, увести в душу, там свить гнездо, разработать эту шахту-приют
для Бога. Но и душа совершенно обнажена социальным вопросам. «Я Бога
463
приемлю. Я мира Божьего не приемлю. И не верю в рай и ад» (Иван Карама-
зов). Т. е. не приемлет Civitas Dei на земле — государство. И суд и возмездие.
Т. е. — социальные мерки.
И Толстой ввязался в социальную борьбу с судами, государством, церко-
вью — так что душа и царствие Божие внутри нас не прочувствованы здесь
как трансцендентные, независимые от царствия Кесарева, земного. Конст.
Леонтьев это понял, говоря, что и не должно создавать счастливую жизнь на
земле, не обещано это христианством, а даже наоборот: чем жестче тут —
тем прямее обращение людей к Богу как единственной крепости. Иезуитская
несколько идея, а 1а «Великий Инквизитор» Достоевского любовь и обраще-
ние к Богу умножать в человеке вместе с кровью, потом и слезами.
Хотя так это у меня произошло: от гонений на социально-мирском попри-
ще, от язв и бичей здесь, — обратился внутрь, к Богу-оплоту.
Так что и теперь прогноз чую: разочарование в государственно-земном
устроении (великий опыт-порыв к государственному устроению земного сча-
стья людей осуществился в России) ныне есть источник возрождения религи-
озных чувств, живой веры. Однако, опять в России ищут прислониться к чему
б аппаратному: возверовавшие математики молодые, с кем недавно беседо-
вал, тут же начинают ругать православную церковь: что она не то, что надо
новую общину создавать, общаться в вере и т. д. И они же — социально-оп-
позиционны к власти кесаревой.
Но в глубь себя заглянуть, в свои грехи, и ужаснуться и покаяться (как
я), — это им невдомек. Себя чуют чистенькими, а власть плохою: светскую и
церковную. А я — как понял, что никакой правитель мне не может зла в та-
кой мере причинить, как я сам себе могу, — тогда и обратился... Но Бог мне —
прямое сообщение, индивидуальный оплот — луч — столп.
Итак, в регионе православия — по вопросу о социальном устроении про-
лег раскол меж религией и общественной мыслью (а не наукой). Потому и
марксизм был воспринят здесь не как наука, а как идеология, меродающая
общественная мысль, регулятивная и тем истинная, а не своим соответстви-
ем действительности. Не реальность, а идея (идеал) реальности здесь чутко
ощущаемы душой и умом — в Космосе небо-света-воз-духа, где в снеге свет
белый идеи превозмог землю и грязь, проницал собою...
Английский клин — Дар-вин
А в Англии развод религии с наукой произошел вокруг дарвинизма — т. е.
по вопросу о происхождении человека и его связи с животными. Ни коперни-
канство, ни механика Ньютона (так впечатлившая континентальные умы и
уязвившая веру на материке) в Англии не ощущались как расходящиеся с ре-
лигией. Бог, как Инженер и Мироустроитель, здесь только великолепнее про-
ступал. И вся наука, исследовавшая модели устроения вещей, существ, — эту
божественную инженерию выявляла (и магнетизм, и химия, и электротехника).
464
«Удар (impact) дарвинизма по религии не был бы столь сильным, если бы
британские теологи не были столь сильно привязаны к принципам натураль-
ной теологии. Сам успех естественного богословия в Англии, объяснимый в
виду могущественной традиции эмпиризма в английской мысли, — привел к
той тесной взаимозависимости науки и религии, которая должна была приве-
сти к серьезному конфликту, когда наука продвинулась в области, где преж-
де теология удерживала исключительную власть.
Преизобильны прямые свидетельства, что и богословы, и ученые в сред-
не-викторианской Англии смотрели на науку и религию как близко связан-
ные одна с другою и зависящие одна от другой. Зависимость была логически
необходима, коль скоро (as long as — «так длинно, как» — Г. Г.) наука и ре-
лигия претендовали, что их информация опирается на факты. Их домены были,
так сказать, вставлены (dovetailed — вшпилены, вправлены — Г. Г.) один в
другой: границы одной были определены другою. Ясно, что Дарвинова тео-
рия действовала как мощный катализатор в выявлении (exhibit — выставить,
от -ургийной «выставки», а не от -гонийно-умозрительной «яви» эллинорос-
сийской — Г. Г.) опасностей этой зависимости и в возбуждении сокрытого
конфликта.
...Время, когда Естественная история рассматривалась почти как ветвь
Естественного богословия, когда каждый второй служитель английской цер-
кви был натуралистом, любителем, уходило...»*
Но почему же на вопросах биологии, а не физики, механики, астрономии,
разошлись наука и религия в Англии? В физике, небесной механике, в нежи-
вой природе можно обходиться без субстанции, набором правил-законов и
моделей, отвечающих на вопрос: «как сделано?», а не «почему?», «зачем»?
Этого, последних причин и целей наука действительно не может знать и выве-
дать у природы, у бытия, и сфера целесообразности оставалась Божиим до-
меном.
Но живая природа тем и отличается от неживого вещества, что здесь -
гония, а не -ургия правит, формальным устроением-деланием не обойдешься,
надо еще чуять сквозняк от — к: от причины к цели, прорастание субстанции
в существо. И это полагалось на Волю Божию, как не исповедимое Логосом
людским. Совершенство же и мельчайшая целесообразность каждого цветка,
открываемая натуралистами, служила, при такой предпосылке, ad maiorem
gloriam Dei** приумножению.
Дарвин же водрузил скальпель техники, -ургии в самую матку рожания, -
гонии Природы, объявив и ее selfmade, самосделанной, по модели, образу и
подобию техники тех возделываний природных существ (животных и расте-
ний), которые производит человек у себя в домашних условиях сельского хо-
зяйства. Искусственный отбор — модель для естественного.
Итак, религия еще слишком женское, материнское верование: При-роду
Матерь в себя включает, ее волю и интерес. Тут же трудо во-творческое на-
* Science as Metaphor...р. 126.
** «К вящей славе Бога» (лат.) — формула католицизма — 15.IV.79.
465
чало в поры Матери(и) Природы водружено. Мать убивают, как Отца-роди-
теля уж убили, заменив Творцом — трудом!
Ну да: в рождестве живое существо получали уже готовым от некоей не-
исповедимости -гонии, рожания, которая оставалась прерогативой чуда,
сверхъестественного, Бога.
А теперь существа перестали быть подкидышами-найденышами готовы-
ми, а ум стал вглядываться в инструментальный секрет их изготовления в
мастерской, в фабрике под старым именем «Природа».
Недаром и в Англии затем, в XX в., — утопии человековыведения нужных
правителям или технарям пород (Уэллс, Хаксли, Оруэлл, Брэдбери). В «Пре-
красном Новом мире» Олдоса Хаксли та фабрика-матка, что для Гильберта
еще в недрах земли (матка вещества металлов) скрывалась, — теперь пост-
роена уже и для людей.
Сродство англичанина с животным, а немца и русского — с растением
Пролог «опасности» (отчего она пришла именно с этой стороны) — в са-
мочувствии англичанина-человека себя близким к животному (более, чем к
растению, с которым интимнее себя чувствуют в сродстве материкаты: нем-
цы, русские): грани резкой не чуют тут между животным и человеком. Если
Декарт тела животных видел как автоматы, не полагал в них души, резко
отличая от людей, — то в Англии Свифт превращает запросто людей — в
«скотов», «йэху», а лошадей — в племя мыслящих правителей «гуингмов»
(то же и у Уэллса, и Оруэлла — такие превращения). А Локк прямо иронизи-
рует над Декартом насчет животных: «И поистине проницательным взором
должны обладать те, кто может наверняка видеть, что я мыслю, когда я сам
могу этого не заметить, и заявляю, что не мыслю, и кто может еще видеть,
что собаки и слоны не мыслят, когда эти животные дают нам всевозможные
доказательства этого и разве только не говорят нам, что мыслят»*.
Уж кто-кто, а англичане из всех народов Европы наилучше чувствуют
животных; оттого и вникнуть в их жизнь могли и запросы, и выводить породы
разные (угождая, что им нужно, чтоб животные чувствовали себя хорошо в
домах их, и вообще на острове, так что даже людей сгоняли ради овец в ого-
раживаниях под пастбища — т. е. опять же: разрушая растениеводство-зем-
леделие в пользу животноводства). И оседлые англичане в этом смысле по-
добны становятся пастушеско-кочевым народам Средней Азии, ислама. Дей-
ствительно: английские породы лошадей славятся, как арабские; и там скач-
ки, ипподром, «Дерби», бега. И русские коннозаводчики (орловских рысаков) —
англофилы. И Фру-Фру в «Анне Карениной», чью душу почувствовал Тол-
стой на скачках, — у англомана Вронского.
* Локк Джон. Избранные философские произведения в 2-х т. Т. I, М., Соцэкгиз, 1960,
стр. 138.
466
То же, и еще больше — породы собак. Собака нигде в такой степени не
чувствуется, как друг и брат человека, как здесь, где Гоббс недаром сказал:
«человек человеку волк». «Волк» ведь — собака в диком состоянии. А соба-
ка— волк под искусственным отбором-надзором. У Байрона — великолеп-
ная эпитафия на могиле нью-фаундлендской собаки:
Когда надменный Крез, бесславный, но вельможный,
Заснет последним сном под мраморной плитой,
Услужливый резец кудрявой похвалой
Венчает прах его ненужный и ничтожный,
И приглашает всех в роскошный мавзолей
Усопшего почтить слезою лицемерной.
А бедный добрый пес, приветливый и верный,
Самоотверженный, нежнейший из друзей,
Всю жизнь отдавший нам, — безвестным погибает;
Забвенье ждет его и здесь и в небесах,
Где жалкий человек, одушевленный прах,
Приема пышного по праву ожидает.
О человек! Смешной и извращенный род,
Раздутый гордостью, объятый ослепленьем!*
Гуманизм, человековоспевание — не присущи англичанам даже в эпоху
Ренессанса (в «Гамлете» ироническая похвала Человеку: сколь высок разу-
мом!.. А что мне эта квинтэссенция праха?).
Гуманизм — дело континентальное, растительно-вертикальное, так же, как
воспевания Разума, его мощи (чем французы упились в эпоху Просвещения).
Как Бэкон заговорил о смирении разума, логики — перед опытом, так себя,
человека, англичанин умеет ощущать гораздо смиреннее (перед Богом, ми-
ром), как не Бог весть какую ценность и сокровище, — трезво отдавая отчет
как о всех духовных сквернах, в нем пребывающих, так и о сходстве его стро-
ения со строением природы (Гарвей: кровообращение в человеке — как обра-
щение планет в небе вокруг Солнца-сердца) и животных (Дарвин: человек —
от обезьяны; Свифт: скотина домашняя рабочая «йэху» — от человека про-
изошла, в ходе его поступательного вырождения, и т. п.)
Ты — масса, где одно ничтожество живет...
Природы вечный царь, венец и перл творенья,
Ты, пребывающий в безумном ослепленьи,
Ты, гордый разумом, — перед любым скотом
Краснеть бы должен ты, горя немым стыдом.
(Там же, стр. 31)
И динамизм шекспировских трагедий, драм с этим тоже сопряжен: там
мечутся сорвавшиеся с мест люди, подобные животным, обладающим свобо-
дой горизонтального передвижения, бега, схватываются друг с другом в воле
и страсти, — тогда как в шиллеровской немецкой драме герои долго стоят и
длинно резонируют в монологах, как бы растения-деревья недвижно испуска-
* Байрон. Лирика и сатира. М., Гослитиздат, 1935, стр. 31.
467
ют в небо свое дыхание — ум-Логос. А шекспировские реплики быстры, сло-
ва-огрызания, страстные вгрызания...
То же и охота — как страстная забава, игра здесь: на родичей своих; охо-
та — сродни поединкам рыцарским между людьми. И Локк в обращении к
читателю недаром уподобляет свое мышление, духовные искания-занятия
исследования — охоте, преследованию, следопытию:
«Читатель! Вручаю тебе в руки то, что было мне развлечением в мои
свободные и трудные часы. Если этому труду выпадет счастье стать тем же
для твоих часов и ты при чтении получишь хотя бы половину того наслажде-
ния, которое я испытал при написании, ты так же мало будешь считать плохо
потраченными свои деньги, как я мало свой труд. Не прими этого за восхва-
ление моей работы... Кто охотится с соколами за жаворонками и воробьями,
получает нисколько не меньше удовольствие, хотя гораздо менее значитель-
ную добычу, чем тот, кто предается более благородной забаве... Поиски ра-
зумом истины представляют род соколиной и псовой охоты, в которой сами
поиски составляют значительную часть наслаждения»*.
В капкане у злобы своей на ближнего
14.111.74. Ну и имел я ночью борение со змием: искушение злобою пре-
терпел. Вчера вечером пришел к Б. уговаривать сына, чтоб вернулся ко мне
заниматься. И соседи: девушка его с матерью, — уговаривали. А он: «Я ска-
зал “не пойду” — и не пойду! За ручку с ним ходить!». Потом мать его кор-
мила, и все его уговаривали: отец тебя взял на поруки, а ты сорвал ему и т. д.
А я глядел на его мокрый чувственный рот, как жевал, на глаза черные, вбок
прячущиеся, и наливался отвращением, и уж тошнота подкатывала от его
вида. Все слабее его я уговаривал. И, наконец, уж в 12-м часу ночи, поднялся.
«Не могу, — говорю. — Противно видеть его. Отвращение не могу преобо-
роть». И с тем ушел.
И плохо стало сразу мне. И стало это отвращение разъедать меня само-
го — и попал в капкан своей злобе, и заснуть не мог до 2-х — и в сердце
вонзилось что-то, мозг пересыхал от рассудочно-злобных оправдательных себе
аргументов.
А ведь что наделал! Допустил себе уйти на ночь, не примирившись с братом
своим, но озлобясь, — и вот стал добычей Сатаны. Попался на искушение: до-
пустил войти в себя отвращению физиологическому от телесного вида, забыв о
душе, об ангеле-хранителе, о любви к брату по несчастью во человечестве. И не
сделал усилия над собою преодолеть, а попустил, чтоб разжигалось отвраще-
ние — как оправдание разрыву, чтоб отказаться послужить ему, помочь.
И аргументы еще искал — в естественности, следовать «дао»: зачем пре-
возмогать себя (здесь — отвращение), насиловать другого, корежить натуру?
Пусть идет всё своим чередом.
Но общество вмешалось (школа, институт, друзья), требует, чтоб я подхлес-
тывал, и меня отовсюду стегают, запрашивают. И правы они. Всё ж христиан-
* Локк. Цит. соч., стр. 61.
468
ско-братский в этом закон: не дать пропадать другому, всем чувствовать вину
за плач(евность) ближнего’.
Тут еще Бочаровы: их план. Сорвался и он, отрок, и я. Но я-то не должен
срываться: явить себя не мальчиком-мячиком, но мужем с волей и самообла-
данием. И ясно всем будет, что дезертировал я, — какими бы я ни прикры-
вался выставлениями его (сына) невыносимостью.
Дал слово на педсовете, взял на себя: за 20 дней пройти с ним 3-ю чет-
верть, что он прогулял, — и при первом искушении с его стороны (а их будет
еще много! Он угорь, испытывает) сдался в кусты.
Стыдно. И стыд этот перед людьми благ, ибо на то же дело направляет,
что и совесть.
Но совесть — совсем по другим основаниям: изнутри я, души, Бога. Ясно,
что всеми аргументами, злобу оправдывавшими, я кривил душой перед собой
и Богом. Совесть есть выправитель, костоправ души. И вот, слава Богу, про-
билась она всё-таки к утру во мне фонтаном, — и выправила душу на смире-
ние, повинение — и сломила голову змию, что мучил всю ночь. Решил идти
туда с утра и теперь все эти 18 дней туда, как на службу, ходить и с ним
заниматься.
Пошел навстречу и ему, и Б., и всем — и добру, услужению, сломив выю
гордыне своей. И, когда решил так на брезжащем рассвете, — начало отле-
гать от сердца: растворяться оно стало, как лепесток цветка поутру с солн-
цем.
«Трябва по-широко сърце да имаш» — говорила баба Мария, мать отца.
«Надо иметь более широкое сердце» (болг.).
И уходит укол (а он — при сужении сердца в гордыне и эгоизме впивает-
ся). О, Господи! Столп злобы богопротивныя одолел!
Таким вот искушениям и отшельники в пустынях подвергались, ночным
борениям с Сатаною. —•
До кровавого пота.
А образец — Христос. Ибо он продолжал любить людей и распинающих
его, а не преисполнился отвращением к ним (как романтический герой, Бай-
рон и т. д.), на что имел абсолютнейшее право. А он не искусился на этот
соблазн озлобления, а продолжал жалеть-любить людей и на кресте: «не
ведают, что творят».
Но какое счастье, что есть в душе, в уме, перед глазами сердца этот обра-
зец, путеводитель — Иисус! Как трудно смирить злобу свою и нагнетание
чувства своей правоты: «раз я сказал так — что ж я, на попятный? Не хозяин
своему слову? Сказал — и не буду менять своего решения!» Вот и я: хлопнул
дверью, вчера уйдя, а с утра — на попятный? Где ж самоуважение?
А вот всё это аргументы лукавого. Впору отроку Димке так рассуждать —
он так и рассуждает и настаивает и самоутверждается: «сказал — не пойду
к нему (отцу) и — всё!».
* Как раз и в Институт письмо от школы пришло, и мною занялись, и я заявление
написал: «В Местком ИИЕиТ. От мл. научн. сотр. сектора истории механики канд. филол.
наук Гачева Г. Д. Заявление. Прошу освободить меня от табеля, поскольку всю свою ра-
боту я могу исполнять с книгами в домашних условиях и, имея трех детей и работающую
жену, я стеснен в передвижении. 13.III.74. Гачев».
469
А вот христианину во всех таких случаях светит пример и путь— унижения.
Смири себя, пойди на унижение, останови расходящийся факел злобы — и
вдруг такую радость, такой елей в сердце ощутишь! И мозг отпустит, обруч
злобы, сдавливающий череп. И из уст твоих — слова благие, интонацией доб-
рою льются.
Вот как я сейчас сижу у Димы в кухне за столом, пишу это. Его же разбу-
дил, велел позавтракать, дал задание — и он тоже решает примеры. И голос
мой был тих и мягок. Но налит силою — уже не моею — а исполнения воли
вышней, сверх меня, которой я прежде сам себя дал покорить.
Так что понял, почему в «Пути паломника» Бэньяна тяжкое бремя, которое
тащил на себе Христианин, падает с него, когда он предстает перед крестом
с распятым Христом: переживание этого события есть всегдашний ключ к
растворению сердца и душевному воскресению.
Вот и пережил я еще одно воскресение. «Христос состоит не из правед-
ной ровной жизни, но из воскресений: они, прилегая одно к одному, создают
массив Христа в тебе», — говорю Св-е.
— Да, нам нужно свои «Анастасики»* осуществлять. Ведь Анастасия с
нами. Славное имя!
— Еще бы! Самое важное.
15.111.74. А сегодня опять крах. Только приоткрыл дверь, увильнул сын от
меня и из дома их, куда пришел я заниматься. Теперь — нечего делать: го-
лыми руками наших сил его уж не возьмешь. Придется железную руку зако-
на навлечь.
И вот я еду в школу, докладываю директору, что не вышло ничего из моих
порук. — «Что и следовало ожидать», — сказал (он). И прошу, чтоб переда-
ли скорее на комиссию по несовершеннолетним при Исполкоме и опреде-
лять его в Спец. ПТУ — среднее меж интернатом и колонией для малолетних
преступников. Но уже с решеткой.
Был на Донской ул., в районе моего детства (там Райисполком). Зашел в
церковь Ризоположения: помолиться, чтоб Господь наставил, что делать, и пра-
ведно делать. В слезах молился. Оросил душу...
Старушка сказала: «Господь дает бремя тому, кто способен его нести». А
кто не способен — и не дает.
Так что я был назначен быть способен выдюжить и перекроить себя.
Ego и Яго
Но какие аберрации в зрении — видении предмета, человека! Вон Суко-
ник долго мучился, прежде чем в ночь перед отъездом выдавить из себя мне
разоблачение жены моей Светланы:
Она — «Яго в юбке».
Она, которая рожает мне двух детей и с кем я живу и никого мне не надо,
кто разделила и бедность, и деревню, и на жизнь зарабатывает, — Яго. А
Б. — вот кто меня и теперь единственно любит!
* Анастасия = «воскресение», по-гречески. — 15.IV.79. и имя нашей дочери, первен-
ца. — 13.VI.2006.
470
Таково восприятие на глаз бывших моих друзей.
А я на следующий день, имея в душе это внушенное жало недоверия — и
к кому? К единственной надеже-спутнице! — не мог это и не должен был
утаивать — не только потому, что не верил этому (так что вроде нечего ее и
оскорблять этим подозрением), но потому что никакого знания не могу потер-
петь неразделенного, а тем более — затаивать некое хамство и черноту. И
сказал ей. И оба переживали эту изоляцию, аберрацию.
Но из этого выросли и нежные слова, из «Яго»: «славные яго-дицы»; лас-
ковое родилось прозвание: «ягодка!» Ты — моя «Alter Яго». «Эго и Яго»...
«Баба Яга»...
Цвета национальные
16.III.74.
Белая Русь. Ведь не знают белого цвета страны, где лазурь и лимоны цве-
тут (Италия в песне Гете): где много жизни = много темени, нет белизны.
А тут: полгода белизна скатерти на земле. Да небо бело. И оно бело еще и
потом: в облаках, осенью. А на юге только такой белый цвет знать могут: в
облаках. И то редко: облака — девственные, слабые они. А там — тучи, жир-
ные как чад, на ливни налитые.
Цвета Иудеев — желтый и черный.
Цвета Германии — черное, красное, золотое. Т. е. те же цвета, что и у иуде-
ев, только с прокладкой крови. Недаром яростный эрос у немцев-арийцев к
евреям: соперники по избранности народа...
17.111.74. Сажусь. Уклокачиваю в себе волны, что от кишения семейно-
плотского за завтраком расходились; оседают они, муть с ними выпадает, и
устанавливается спокойная тишь небосвета, световоздуха в душе. Вдыхаю (не
«вздыхаю» уже) свет, вижу дух. Сердце он мое, Святой, пеленает, укрощает,
расходившееся, милосердием, елеем.
Ездил я вчера в деревню за картошкой к себе в погреб. И прокладку
положить в душе меж городской суетой вокруг сына на прошедшей неделе:
отдалить — изгнать лица, черные волны, вошедшие в душу от многих с людь-
ми общений, глазений, вперений друг во друга.
Гимн снегу и России
И вот я уже перебинтован снегом, кротостью деревенской. Ходил по «бар-
скому саду», по розовому снегу весны — и всасывал благодать. О, Господи!
И понял, что лицо России дает, конечно, снег. Почти полгода обволокну-
та земля им. А снег — это плоть Святого духа. Божье благословение и Божий
покров земле. И в этом: в Боге, в Божьем теле мы ходим, в небе, сошедшем на
землю. Снег — святая вода в кристаллах, про запас и впрок.
Да какая бы чернь ни случалась на этой земле и в людях, всё равно легче
переносится сердцем, коль снег кругом, на снег посмотреть-воздохнуть-очи-
471
ститься можно, причаститься Богу, небу, свету, — и уж чернь не страшна так,
мимолетна, не живуча, а призрак и налет нечисти. А в космосах, где вечная
зелень и жизнь, — там матьма царит и чернь там занозистей, кровянее. Жиз-
ненная сила и воля бьет там в людях и забивает дух, свет, покой и небо. Земля
там вздыблена на небо кошмарно-буйной жизнью растений, животных, лю-
дей, страстей.
А здесь снег и зима, давая «погоду» и лицо природе, сообщают космосу
метафизический колорит. Тут космос бытия-небытия, а не жизни-смерти. Пос-
ледние умерены здесь в своих претензиях на человека (и человеку в чувстве
живучести и смертности — не так сильны и остры они здесь, эти переживания).
Недвижна жизнь, рость и плоть, скована земля. Зато ветер, воз-дух гуля-
ет, свет кристаллизованный снегом носится. Да, снег — это свет как твердое
вещество, корпускула. Небо гуляет вьюгой-пургой. И продраивает, и выдра-
ивает человека, череп вымораживает, все черные хоти, жизненные выделения
гасит. И лишь водочки — ба! Водицы свято-огненной.
Ну да: они парны — снег и водка. Снег — это свет во тверди, свет как
стихия земли, Святой Дух (= свет + воз-дух) как тело и плоть.
Водка -— это огненная вода, спирт-спиритус, белая горячка, т. е. сочета-
ние оставшихся после узла снега стихий, адекватное ему. Снег = земля как
свет + воз-дух; водка = вода как огонь + воз-дух.
И все это: пребывание в снеге и водке — существование на метафизичес-
ком уровне бытия-небытия, в измерении сутей, идей, а не на уровне жизни-
смерти, в измерении воплощений, тел, существ, кровей и вещей.
С морозцу придя — жахнуть стакан водки — и радость бытия первоздан-
ная в тебе переливается (см. у Толстого рассказ «Метель»),
И вот наша космическая купель в России. Все, что могу метафизического,
вдохнуто в меня снегом — в меня, жизне-кровного южанина: смирен, останов-
лен в страстно-эгоистическом движении, в воле к жизни, высветлен, овозду-
шен, одухо-(именно!)-творен: в духе сотворен заново, крещен-воскрешен бело-
снежной Русью — после того, как рожден во плоти и крови иудео-болгарской.
Да, Русь мне как река Иордан: купель Святого Духа. И как обещано Хри-
стом, что не водою, а духом будут людей крестить, — более и чище всего
свершается в белоснежном световоздухе России. Здесь сам Космос — хрис-
тианский, свято-духовный. Так что напрасно при Владимире, принимая кре-
щение, в воду входили: зачем здесь низшая форма крещения, иудео-язычес-
кая, водою, когда сама природа здесь крестит — пронизывает каждого с рож-
дения благодатью Святого Духа?
Недаром и народ здесь себя именует «крестьяне». Раньше я в этом слышал
искаженное «христиане», но сегодня ясно услышал прямой корень «крест».
Люди здесь исконно крест несут. Терпение — христианская добродетель —
здесь есть черта национального этноса, врожденная Космосом. Еще до (без и
после) христианства люди здесь — христиане. Так что и не так уж важно: ве-
рят, исповедуют здесь сознательно Бога-Христа, иль забыли, — снег, как воп-
лощенный Святый Дух, их все равно полгода в купели царствия небесного
содержит и чисто-светной благодатию пропитывает, вымывает.
472
Индуса-йога спросили секрет долголетия и чистоты души. Он: «смотреть
больше на зелёное и голубое».
Но он не ведал снега. Не знает человек там и белизны как природного
дара, а не ткани искусства. И не плетут там белых тканей. Все — краски
потемнения света жизнию. Вон и в Болгарии все — цветное, белое задавлено.
А в России кружевницы: белые по белому, снежинки, ледовые узоры на стек-
лах, по ткани выделывают!
Полотно — плащаница (Христова), белое поле, снежная скатерть. Лен —
снег.
Вот Суконики по Риму ходят сейчас. Я б там с ума сошел быстро: от бес-
просветной лазури жизни, зелени, кишения людей, цветных живописей, кото-
рые обязан там, запыхавшись, ходить глазеть без конца: цветному отдаться,
кровь (в тебе) на кровь (во вне) — да там в мгновение возбурлишь, сгоришь и
задохнешься!
А тут, в белизне и покое Руси, избыточная кровь и желчь в тебе накатыва-
ются не на кровь и зелень и жизненные силы во вне, волящие тоже кровно,
жизненно, пенно, — но на снежную даль, небесную ширь — и умеряются, ути-
шаются; входишь в себя, в берега, в дух, разум и свет — и распростираешься
по бытию и паришь в медитации и умозрении.
Даже дома тут городские — на снегу стоят: белым перемежается серь,
чернь и цветь городская — и не так удушает и давить не так может здесь
город и социум.
Власть, как здесь ни дави, а до снега ей не добраться. Так что Мороз тут
не только против внешних врагов народу, душам людским помогает (как в
войнах: Сусанин, мороз 1812 г. и против немцев), но и против своих бесов
Кесарева мира, когда правят и давят (хотя и их действие обозначено Щедри-
ным по присущей Руси логике горизонтальных тяготений в даль и в ширь:
«тащить и не пущать»).
А в Париже — где Синявский дом купил! Снега-то и не взвидишь, а все
дома, машины да тела. Тьфу! И вся Европа, и Рим — ни света белого, ни воз-
духа: ни дышать нечем, ни видеть в спокойной белой медитации нечего, а
все — колористы, ташисты, пятна, цвета, барбизонцы. Тьфу!
Нет, с ума бы сошел и задохнулся, с катушек свалился в быстром оше-
ломлении и свертывании крови.
Да, помню, как не в себе я был, когда в январе 1962 г., распростившись со
всей этой жизнью, двинулся в куда-нибудь и угодил в Молдавию. Чудесно
было раздвиженье дня, усинение неба, возъятие солнца. Но земля — безобраз-
на: выпирает грязью кишок своих, наползает, жадно-хотящая зачинать и ро-
жать; даже на зиму хотей своих не прикрыла стыдливо целомудренным пере-
дником.
И так две «зимы» я провел на юге, не видя белизны, среди непомерной
цвети и жизни, — и так все чуждо было, вся их жовиальность одесская и жиз-
ненный юмор, и непринужденность. А я среди них — сколок с зимы северной,
скован был душою, северный лед с собою носил. И он, подтаивая, и зудел, и
еще более меня мучил здесь. Так что лишь полтора года выдержать смог (и
473
то как много! — дивуюсь сейчас себе) — и возвернулся в бель. И сразу — в
Якутию, в Тикси, в ранний снег мне было подарено окунуться: усиленным
снегом, удлинением этой зимы компенсировать предыдущие недобели*.
А дышать-то тоже нечем было: туман зимой, по грязи в невидали хлюпал
в болгарской деревне в Молдавии.
Южане и западники зиму переживают как лишь нелепость и нежизнь, как
лишь отсутствие качеств^ которое надо перетерпеть, не видя.
Для них закрыта эта царственная сокровищница белизны, опрокинутое
под ноги небо** (снежинка == звездочка). Для нас же распахнуто небо, кос-
мос в звездах, зима вводит нас в чертоги Вселенной, мы живем тогда в откры-
том Бытии, не прикрытые, не заслоненные от Истины, от идей Жизнью = зе-
меныо — матьмой земли!
Зима в России — не отсутствие жизни (как для южан и Западной Европы), но
мощное положительное качество, явление Абсолюта на земле. Зимой мы велико-
лепнейше живем: бодрый воздух, белый снег, пушистый, любимый, ласковый,
праздник глазу, весна света, лыжи, мороз, лес зимой, «чародейкою зимою окол-
дован», зимнее утро, сани. И кристально чистый Космос каждое утро и день и
ночь тебя облегает, бодрит душу и дух. Какое празднество абсолютного бытия!
А там, где зиму стремятся скорее миновать, не имея в ней положительных
качеств, чем насладиться, — те народы мы отсюда можем только пожалеть:
что не дано им этого причастия к Абсолюту (у них — другие есть зато прича-
стия к Нему же, нам уже не ведомые. Но они мне — чужие, я их святых даров
причаститься — полюбить не смогу).
И времена года у нас тверже и контрастнее, ибо на канве белой зимы вы-
шиваются узоры: зеленые — весны, желтые — лета, цветные — осени.
В поэзии Европы зима — ветер, стужа, свивание жизни и ожидание вес-
ны, — т. е. в чисто отрицательных качествах: как проход и сквозняк. А у
Пушкина:
Как хорошо, обув железом острым ноги!..
Зима! Крестьянин, торжествуя,
На дровнях обновляет путь...
Торжество! Новь! Новая жизнь вечная — вот что зима.
Только сейчас понял с детства чудное: почему так дивно-крепко стоит
здесь слово «торжествуя».
У южан и западников «торжество» (апофеоз) изображают изобилием пло-
дов, «триумф» — изобилием людских тел. Торжество там — торжище. А в
России торжество — это царство Святого Духа, слава белизны, это бело-зо-
лотое, колокольное «Славься!» Глинки.
Кстати, о фамилиях на Руси: вон Глинка — от глины, Пушкин — от пуш-
ки. Но нет: «Снежнин»; «Белый» — это еврейские фамилии: Белик, Белинков,
Беленький, Белый, Бялик. Даже Светов — еврей.
* В сентябре-октябре 1963 г. сопровождал я болгарского писателя Йордана Радичко-
ва в поездке по Якутии и Сибири. — 27.2.99.
** Образ Йордана Радичкова, болгарского писателя. — 15.IV.79.
474
А «Анна Снегина» Есенина — искусственное образование...
Вывод: не посягают здесь русские на снег и свет — оставляют их непри-
касаемыми, табу: зона святая святых. Себя же, человеков, ощущают прахом
униженным, перстью («глина»), вещью («топор», «кузнец»). Тоже чувству
смирения здесь дополнительный родник.
Итак, на что мне лазурь, глазурь неба и моря Италии, вечно-зеленая одно-
образная жизнь безысходная, бездуховная, кровяная? Здесь! Здесь! Здесь!
Вон как я выбелен уже и вдухновен за утро это вникания в снег! Ничего
мне прекраснее не может быть дано.
Да, понимаю, почему русские так не приживаются на чужбине: нет там
своего небытия — зимы. Болгарин во Франции — пожалуйста! Однотипны
космоса, беззимние. Но для русского отсутствие этой полугодовой белой кан-
вы душеубийственно.
Какая подача сил истекает тут зимой духу человека с неба! Дома и стены по-
могают. А на родине — всякая снежинка и травка-былинка, и дуновение ветра.
«Ubi bene— ibi patria» — говорят латиняне.* Но что значит «хорошо»?
Хорошо себя человек чувствует именно в национальном своем космосе рож-
дения. «Хорошо» — есть функция пребывания на «родине». Ибо нигде тебе
так чувствительно не подана помощь сверхсил, прямое до них касательство и
проникновение их в тебя и тебя в них, как в своем Психо-Космо-Логосе. Так
что на родине, какие бы жути и мути ни исходили от людей, от социума, они
не в силах перекрыть всех спасительных истечений Абсолюта.
А если я, придав излишнее значение социальному окружению и наросту
власти на теле земли родной (нет, именно, не земли только, а всеобъятья: неба,
воздуха, стихий — т. е. родной ипостаси Вселенной), переменю государство
вместе с такой «малостью» как место жительства, т. е. перееду на обитание в
другие социальные условия (демократические там, со свободами), где мне в
обществе людей действительно, может быть, станет вольготнее себя чувство-
вать, но начнется задыхание от другого: от того, что все — чужое: небо, сол-
нце, краски, деревья, лица, тела, речь, пища, воздух, стиль ветра, — я ока-
жусь ошарашен, тотально не в себе, ибо чужим сочетанием стихий стал мас-
сироваться. И тут они тоже — ипостаси Абсолюта, его дары и проявления, и
ими местные люди кормятся и очищаются от своих нечистых вихрей соци-
альных отношений на своем уровне — варианте кесарева бытия. Но я-то ими
питаться не могу — незаметно всасывать в поры, как воздухом, как молоком
матери. Я могу им дивоваться (Океану, Альпам), но как предметам-объек-
там вне меня, мне не пуповинным. Так Пушкин восхищался Кавказом и мо-
рем, Лермонтов — Кавказом. Но не могли они ими питаться, субстанцию свою
воскрешать (а чеченцы и таманцы могли, дико им было бы на «милом Севе-
ре», на равнинах безжизненных им, белоснежных).
Итак, нельзя гипнотизироваться социумом, хорошим или дурным тебе в
нем самочувствием. Это — такая малость, такой малый слой в бытии твоего
существа, хотя в мозгу и на языке занимает гипертрофированно раздутое
* «Где хорошо — там отчизна». — 15.IV.79.
475
значение и вес и чуть ли не способен застить белый свет, не дать взвидеть. И
провоцирует лишить разума того, кого хочет погубить: так что ему вдруг тот
или иной социальный строй, общество и государство может показаться важнее
для его бытия, чем природа, родной Психо-Космо-Логос, и человек снимается и
уедет... Но это явно — диаволово искушение, Князя мира сего, который во зле
лежит: побудить тебя придать излишнее значение злобе (именно!) дня, так что-
бы затмить тебе и перекрыть себе естественные связи с Абсолютом.
Так что выхожу я и к философскому тезису: «Природа — вот свобода».
Для немецкой классической философии социум, общество — есть свобода
человека от природы, и в обществе, в истории — дом духа, культура, житие
Абсолюта.
Сейчас явно чувствую — нет! Аберрация это! Наваждение Князя мира сего:
человеку почитать себя существом только земляным, общественным, круго-
вопоручным во роде людском, обвязанным друг другом.
Нет! Человек — прямо вселенское существо: причастен открытому бы-
тию Космоса, Абсолюта, чьей эманацией (одной из) является Земля и страны
и народы, и общества.
(Вон русский мыслитель Федоров недаром первый почувствовал отлет-
ность человека, его притяжательность Космосу, а не Земле этой лишь. И Хлеб-
ников, поэт-председатель земного шара, тоже отлетно от человечества и это-
го шара себя чувствовал).
То, что человек — не земля (персть), но и дух, это значит, что он есть не
планета Земля лишь, но — небо, воздух, звездное существо. Вдохнуто в него
небо при его сотворении — и ведет, влечет опять к себе, на небо, в родную
субстанцию, поднять и понести плоть мою — тело (в ракете), как небо носит
стихию земли (в планете Земля).
А до сих пор дух объективировали в общество и культуру, т. е. на гори-
зонтальном уровне человеческих отношений (Гегель, Маркс и т. д.).
Нет, дух космичен, а не историчен лишь! «Природа — царство необходи-
мости; дух ( = Общество) — царство свободы» — вот тезис германской фи-
лософии, истории...
Но дух — вселенск и правит сквозь природу, ее проницая и ею проницая
существо человека, устрояя его прямо на лад и строй мирового Целого (в
резонанс и гармонию природе), как космические лучи беспрепятственно про-
ходят атмосферу и воздействуют, облучают нас. И в этом прямом устроении
нас в резонанс с Космосом — Абсолютом — оплот и опора нашего выстаи-
вания средь относительностей социальных отношений и перемен, куда мы
вовлечены и где наша несвобода.
Когда же философы доказывали, напротив, что здесь, в обществе и куль-
туре, — свобода человека (не как индивида, а как рода человеческого), то
отрывали его от природы — в город, от Вселенной — в прописку в ЖЭКе, и
приучали в этих учреждениях — отчуждениях и видеть свою силу и свое «я».
Отделались от Бога как Зиждителя вселенной: наука исследовать стала при-
роду как необходимость, законы (Кант), а область Бога редуцировали до со-
вести, этики, откуда потом и изгнали, вместе с совестью.
476
Итак, этот априоризм надо разрушить в душе и в духе, внедренный в нас
культурой и историей: что она — свобода, жизнь, дух, а природа — необхо-
димость, смерть, бездуховная матерь(я).
Природа — истечение Космоса, нам данная ипостась Вселенной. И она на-
сквозь просквожена Абсолютом и нас формирует и пестует во Абсолюте и
сожитии с Богом, в ком мы обитаем бессознательно. Сознание ж наше повер-
хностное заведено на частное, цели, части, и в отношениях с ними мы и кру-
жимся в обществе и культуре, как белка в колесе шара земного и в колесе
истории, где «Ушли? Врешь! Все там же!» (Мусоргский).
Так что я через свои Космо-Психо-Логосы разрушаю путы, чары и закля-
тья культуры и истории и вывожу людей и народы на прямое сообщение с
бытием, Целым, Вселенной, являя присущую и излучающуюся из них духов-
ность и душевность, Логос и Психею.
Если б отдавали себе люди отчет в суверенности этих на себя воздействий
(а не социальных), тогда бы свободнее, счастливее, независимее, истиннее и
мудрее бы жили.
И из родины бы не выселялись, как Сократ не убёг.
Космос нами водит насквозь, управляет — как кораблем воздушным уп-
равляют по радио на расстоянии, поводя лучами-волнами, как поводьями. В
нас мириады не мыслимых еще нами антенн и способностей, которые сопря-
жены в упряжку Целого Вселенной, а не в рамки и перекрытия общества и его
знания — культуры.
Хотя недаром я, чтоб пояснить нашу связь с Абсолютом, привожу понятия
радиоволн, антенн: техника-то эта и понятия мне в ум запали от культуры, в
ходе ее истории развиты...
Тогда так: они развиваются, идут навстречу друг другу: прямое излуче-
ние духа из Космоса — и наш внутренний дух, развивающийся в ходе исто-
рии, в культуре. Идут сквозь нас, как чрез туннель, два эти духа.
Я ж ведь тоже Космосо-то и Психеи, и Абсолют постигаю, прибегая к язы-
ку культуры, к понятиям и вещам, развитым в ее лоне.
Национальный цвет России — безх словно белый. И то, что ее раньше зе-
леным метили (это — с чужого плеча, как и власть — с варягов) = цветом
земной жизни, земли, биоса, тамаса растения; и то, что сейчас — красным =
цветом крови, жизни, страсти, воли, раджаса, животного, — это все прививки
и воззвания и заклятия, чтоб это — стало, да было б!
Итак, распахиваю я створки устрицы культуры, свившей нас в себе, как
в доме (немецкая модель бытия), — на продых Космосу.
Эллины — те больше чуяли обитание человека прямо под небом, светом,
на земле-воде, в формах — идеях, с богами Олимпа, а не средь себе подобных:
сограждан и современников.
Ия — платоник, струей умозрения, как брандсбойтом, обливаю-облучаю,
пробиваю, расшиваю швы форм и стены прохожу на прямую взвидь и лицез-
рение сутей. На крамолу сутей.
477
Музыкальные инструменты — голоса национальных природ
Гармошка — русский инструмент, по Психо-Космосу пришлась. Это —
легкие: вдох-выдох груди, ветви-лепестки расходятся, вдыхая, сходятся,
выдыхая и производя хрипы звуков. Чахоточный инструмент. Как болезнь
тут — чахотка, легочная, воздушная, так и инструмент музыкальный — воз-
душный, дыхательный (а не духовой), душевный. Это — грудь. По форме —
грудная клетка. И сводится руками с боков, как ветер налетает, из шири-
дали — горизонтали, а не как раздувается орган германский — педалью, но-
гами, по линии вертикали накачивая воздух из Tiefe в Hohe, в город труб. Тут
воз-духо-провод как водопровод. Орган = воздухокачка (как в городе — во-
докачка).
Гармошка = душа нараспашку: как тельняшку на груди разрывают: на,
падла, стреляй! Доотказа вширь.
И как точку, конец жизни, ставят: сводят до последнего вздоха.
Гармошка — птица, крылья.
Гармошка — медведь, меха, кожи — шкуры.
Ребриста — как легкие в ребрах.
В отличие от духовых инструментов, в которые дуют изо рта, ее надувает
пространство открытое чистого воз-духа.
А в дудочки мы дуем = выдыхаем нутро свое перегарное, углекислое.
Это — речь наша, как слово на выдохе, как пение. Усиленный это голос, во-
кал — вот что такое духовые инструменты: деревянные и медные.
А струнные — жильные, животные, прямо по нервам. Скрипичные смыч-
ком мир: смычка с ним, с людьми, отношения по нашим нервам = фибрам души
пилят, связуют.
И форма в них тела — туловища: вполне тело женщины. Тут любовь в
игре смычком — стержнем осуществляется.
Волынка, гайда = бурдюк, живот: в него давят, а он через дырочку струй-
ку испускает — пердит, значит.
Английский национальный флаг: по синему прямоугольнику прочерчены
поперек и наискось, по диагоналям, красные полосы, окаймленные белым, —
многое сказывает о местном Космо-Психо-Логосе.
Синее — это цвет моря, Океана. И цвет неба ночью. Белое — цвет неба.
Мало его здесь (не то, что в России, где бело и небо, и бел покров зимы бело-
снежной, простирающейся на полгода бытия). Потому и сопряжен белый, как
цвет-зазор, прокладка, с одной стороны — с Океаном, образуя Небогеан, а с
другой — с кровью жизни человека, цветом красным, так что человек себя
прямо в Боге чувствует, который есть прокладка меж всеми его контактами
с матьмой-материей (тоже синью) мира и его вещей.
Так же векторность линий здесь важна: целеустремленность компасную
бытия-плавания по Небогеану выражает. Нет здесь никакого круга-шара, но
прямоугольник, ньютонов параллелограмм сил с равнодействующими...
478
И векторы разомкнуты, не соединены ободом, не окантованы линиями по
краям, что бы знаменовало закрытый дом бытия, присущий германству, но
обращен англосакс к ветру открытого бытия, к случаю.
Эти диагонали по кресту еще являют и схему лавирования парусом по
галсам, чтоб двигаться в итоге по заданному курсу. Так что ньютонов парал-
лелограмм сил задолго до него осуществлялся мореходами на парусных суд-
нах, прочерчивался килями по воде.
Снег — подаяние небес
18.III.74
Снег — небо в кристаллах.
Снег — кристаллическая форма Святого Духа.
Опять сегодня эта благодать: манна небесная оседает. Как мягко, как ми-
лосердно падает! Снег — школа нам мягкости, ласки, утоления.
Не различишь: белое поле переходит в белое небо. Деревья в хрусталях:
оленьи рога Земли, ветвистые.
А уж птички голосят: с другой стороны откуда-то прет, наливается жиз-
ненная сила — и распирает им зобы и горла. И в себе, в крови, тоже замеча-
ешь некоторое взбурление.
Утишим, утишим снегом. Не хочу весны. Не утолился я еще зимою, не
упился, не освежился, не просветлился, грудь свою и легкие не онебеснил еще
морозным дыханием. А тут опять попрет зелень, темень и жизнь — казнь. Духу-
то трудно летом. Цепами его волочат и бьют жаркие, жгучие заботы хозяй-
ства, произрастания, дети, жена, желания их.
А зимой все тихо, ясно, отмеренно.
А главное — бело! Адекватно духу — свету.
А летом — зелено, адекватно жизни тела.
Дышать трудно: вдыхаешь зной и сок, влажно-жаркой голова становится:
пар в ней, а не мысль сгущается.
О, продлись, Любовь-зима!
Иль перенеси сразу в следующую, минуя жизнь лета.
О, белая Истина!
Все тщусь сына воспитывать...
(12 час.) А еду на дело не белое, не снежное: в комиссию по делам несо-
вершеннолетних при Октябрьском райисполкоме — сына куда-то определять.
Опять действую. А накой? Разве не известно с Ньютона, что действие вызыва-
ет равное противодействие? Нажимая на сына, только его дурную волю выко-
вываю, стимулирую его все дальше переступать, содействую его самоопреде-
лению во зле. Забрал к себе — опробовал он себя на побег. Стал приходить
туда — и оттуда он навострился убегать. Сейчас определю в спецПТУ — и
479
оттуда убежит — и попадет в колонию для малолетних преступников уж. И т. д.
Так что мудрее всего — дао, недеяние, не трогаться с места, ничего не де-
лать. Тогда будет себе мягким мелким мошенником, каков он сейчас: фарцу-
ет тряпочками и пластинками полегоньку, доволен и беззлобен. А скуем его —
сгустим в нем злую волю в черный взрывчатый комок.
Но еду — потому что уж завязалось дело и вовлечен я, как механизм и
приводной ремень усилий и передач. Скорей сбросить! — и ускоряю.
А это напрасно. Бремена не сбрасываются. Они носятся. И всякая попыт-
ка своевольного сброса (бремени) — еще его вцепляет в себя покрепче и
утяжеляет. Вон как Бэньянов Пилигрим отказывался сбросить свое бремя
своевольно. А взглянул на Распятие — само скатилось.
Так и ты — неси и гляди на Христа. Тогда рад будешь бремени, и оно, иго
Его, легко будет.
Но еду. Разузнаю только... (уговариваю себя). И как разобраться: дурно
или хорошо делаю? Ибо средь мотивов многих нахожу в себе и шевеление
дурных попутных соображений: вот такое, например, что, определив его в заве-
дение, уж не должен буду Берте четверть зарплаты каждый месяц выплачивать.
Вышел из метро на Октябрьской площади: лужи, грязь, слякоть — вот что
от события снега здесь, в городе, осталось: никакого благодеяния для очей,
света для духа. Одна дрожь для тела, промозглое осязание. И так зима вос-
принимается южанами и западниками Европы: как студ и дрожь тела, наощупь,
а не на глаз (очищение очес) и вдох (птичья легкость, воздушность дыхания).
Т. е. у них — телесно, а не духовно событие зимы восприемлется.
А все потому, что это время года не самоопределилось в позитивное
качество, а в поле тяготения лета и тепла, как их минус, живет — и все.
Когда же, как в России, зима сгустилась в равномощный и даже мощней-
ший полюс — центр времени года, тогда и люди под ее нажимом вырабо-
тали адекватное ей противодействие (быт изб, шуб и овчин, дров и печей,
способный сопротивляться морозу, — еще и валенки!) и стали способны
полноценно жить зимой и любить зиму (ибо многих усилий и преобразова-
ний натуры стоило им приспособление к житию в ее условиях) — и любят
за то ее уж как самих себя, как свою суть, отличающую их от других на-
родов, земель и небес.
Так и всегда: переход в страдании через меру, на иной уровень, — откры-
вает скачком новый склад бытия и новые меры счастья, неведомые остатним
внизу (иль вверху).
Вон эвенков, якутов, чукчей собирают наши в поселки, города, избы вме-
сто яранг и юрт, — и они начинают жить, как все, в городе: не со снегом, а с
грязью, не с северным сиянием, а с электрическим светом. Отвернули их от
Космоса и заворотили, завернули в стандарт городской цивилизации. Но
тем — убили целую культуру! Культуру жить во Космосе Севера, в прямом
Эросе с ним и приспособлении.
Те силы — стихии, которые для европейцев — ужас и некультурность,
для тех — великие Божества, с которыми эти народы научились жить в ладу
и любви.
480
Вызвал секретарь комиссии.
Оказывается, действительно нет среднего звена воспитания для «трудных»
и нестандартных, а либо нормальная школа и интернат, либо колония для
малолетних преступников. А спец ПТУ — это и есть колония (на зашифро-
ванном языке учреждений), а не промежуточное штатское звено.
Так что для Димы — либо мамина юбка, либо тюрьма.
Вполне по нашей логике: или «наш», или враг, а третьего не надо. В сере-
дине быть нельзя, а средних растаскивают: либо в единодушно «наши», либо в
отпетые враги.
А этих уже — уничтожать все дальше и дальше.
Вот те и затеялось дело. Встало на конвейер. А он будет срабатывать
дальше уж сам собой...
Ну что ж: «от сумы, да от тюрьмы не отказывайся»! В божьи страдальцы за
всех Дима попадет.
Вот утешительное рассуждение судьям, засаживающим людей в тюрьму
иль на плаху...
Да. Там уж другой свет-уровень и меры свалены. И кто просто шалит, от
отца убегает, и кто отца топором зарубил, — вместе сидят, покуривают, обме-
ниваются опытом.
Как в системе: мамина юбка — школа рядом за одну парту усаживают
жадного до духа и пацана, промышляющего насчет жвачки и клюшки обме-
нять, и кому всякое знание — до фени.
Придя, позвонил ему, рассказал — чтоб не пенял потом. Не знаю, проймет
ли его. Все шалит...
Сожительство с Истиной в колодце
Вчера была у нас подруга Св. Катя, что работает в США в Йельском
университете. Спрашиваю ее: как сейчас пишут литературоведы? Оказыва-
ется: писатели шебутят и шалят, как угодно, а ученые все строже и однотип-
нее, знаково пишут.
— А если «ученому» шалить, как «поэт»? — спрашиваю.
Удивилась.
А у нас это можно: кто мне закажет озоровать на моих страничках, как
хочу?
— А зачем? — спрашивает
— А из любви к Истине и искусству.
— И не печатать?
— Нет.
— А стимул какой?
— Духовный Эрос к Истине, опять же. Ну и конечно, самоутверждение:
себя хорошо чувствую в таких прямых объятьях... Гордыня...
— И что ж, тут еще есть такие?
— Должны быть. И так целая культура создаваться будет.
— Но вы друг друга не знаете?
16 539
481
— Нет.
— Но культура же — это обработка. Общая.
— А тут культура натурального духовного хозяйства...
Тут еще Св. поддакнула, что я вот так уж много лет работаю.
Ушла американка в недоумении, в душе смеясь надо мной как «домашним
гением», что в почете у себя и у жены! И в разных домах на Руси, наверное,
много таких развелось: сидят, пыхтят, мнят о себе, «герои духа», большое
дело делают, сами себя уважают, жена понимает-уважает — и этого уже до-
статочно, чтоб укромно и уютно себе духовенствовать, промеж себя духов-
ные революции пущать...
Однако, и то думаю: вот те, там, ученые и писатели, что сразу каждую
мысль и вещь свою в печать пускают к соседу ученому и поэту, — не в кро-
кет ли играют между собой, а не с Истиной? Ведь главное: быть понятным
соседу, быть оцененным на горизонтальном уровне — ученым коллегой иль
своим братом писателем иль читателем.
Ну а Истина-то? Что в выси иль глуби, по вертикали: на нее-то смотрят,
ориентируются, или плюнули и смотреть и думать по вертикали, после Канта,
Ницше и Эйштейна: что нам лишь феномены, да относительности, да Бог умер, —
так что к Абсолюту нам доступа нет, а все на горизонтально-относительном
уровне надо умничать, удостоверение ценности своих мыслей и поэм на рынке
получать, — а не в чистом наслаждении умозрения беседы наедине с Истиной?..
Нет уж: мы, чудаки гениальничающие, во всяком случае на вертикаль ори-
ентированы: каждый, сидя в колодце своем, прямо в звездное небо сообщает-
ся, его видит, а не соседа в другом колодце. Только приверженностью к Аб-
солюту и держимся, радостью прямых с Истиной собеседований. Так что мы,
чудаки, производим Абсолют, его плазму и тело, — своим адресованием и
упованием на Него. И то, что так можно, — обратная теорема, доказываю-
щая, что Абсолют — есть! — раз Он может крепить одиночных колодезников.
Семиотика — знакова, шифр, чтоб ученым друг друга понимать и в игры
играть.
Собеседование же с Истиной — есть жизнь, акт бытия, а не сознания; и
потому слова, остающиеся после такого собеседования, это слова любовного
при-знания, это слова-руки, слова-охваты, мольбы, приближения-воображения,
прикосновения, затая дыхание, вдыхания Ее ароматов, вдохновения, ошелом-
ления, скачки, прятки, игра, задирания, упреки, благодарения — и т. д.
Это мысли — псалмы. И таков мой жанр.
У Солженицына жанр семьи антисоветский, не «нашенский». Ну в какой
это советской интеллигентной семье будут одного за другим рожать детей?
Тут родят одного, наготове чтоб быть к разводу и новому соединению в брак,
так что главное — самостоятельность, неуступчивость, взаимная подозри-
тельность, недоверие к супругу: мало ли что с человеком может быть и что у
него на уме? — а мне надо быть наготове...
А тут женятся и безоглядно рождают деток — значит, навек, на полное до-
верие взаимное пошли супруги. И жена перестала работать, о самости и пен-
482
сии своей думать и обеспечивать свою особь стать в обществе... Перестала
быть членом общества, социальным глазом-соглядатаем над мужем в семье.
Наша со Св. семья — бьется на половинчатом жанре: вроде переступила
Св. к доверию до гроба (родив второе дитя), но хочет сама выступать как
социальная персона и работник. Не хочет быть женой и спутником, помощни-
ком мужа, но сама с усами...
«Человек произошел от свиньи» — увесисто и серьезно объяснял мне
позавчера в деревне сосед Федор Артемьевич.
— А я слышала: от обезьяны, — вставила его жена.
— Нет, от свиньи. Человек — кровожадная тварь, все ест, живых режет. И
свинья все ест: и своих поросят, и младенцев.
А вот лошадь — чистое животное: травку ест, воду из жирного ведра пить
не станет. И копыто у нее круглое, а у кого раздвоенное копыто — те уж
грязные животные.
(И в копыте: Единое = Божье, а Двоица = Диаволова).
Говорят, когда Христа искали казнить, он спрятался у колоды, у яслей
лошадиных, и она его закопала копытом, скрыла.
А свинья пришла — и разрыла, выдала. Тогда Христос и проклял свинью
и сказал христианам: свинью ешьте, а коня не троньте. А у татар наоборот:
свинью не едят, а конину.
19.IIL74. Все думаю про колодезное и рыночное мышления. У них, на Запа-
де, до совершенства доведена товарная форма мысли и иначе себе и не мыслят;
и в этом — свобода мысли, слова, печати, т. е. торговли мыслью, словом, и
чтоб на это жить, как на вещь и доход, как условие жизни, а не сама жизнь.
Всякое, что ни помыслят, на разнообразном, разветвленнейшем рынке может
найти своего чтителя-читателя и на его деньги жить. Мысль и поэма здесь —
средства существования, а не само существование. Хотя, конечно, когда твор-
цы зачинают, момент чистомыслия и наслаждения чистым творчеством у них
есть, ибо без этой искры-семени ничего не зародится, не создастся.
Но потом идет мастерство, отделка, в ориентировке на соседа: что он при-
думал, чтоб не отстать, переплюнуть, воспользоваться достижением его мысли,
воображения, — и на плечах его в чехарде-лестнице возлезть выше на ярмар-
ке, чтоб все увидели и товар купили.
Другой же модус — это именно: вивенди в Истине, жития в Ней, Ею дышать, а
«все остальное» чтоб «приложится». Ею крепиться, вертикально, ибо горизонталь-
но — всё удушает и загоняет в колодец на вертикаль прямого сообщения с Богом.
Так вот меня условия существования духа в нашей жизни выперли и заг-
нали в угол, в яму, в колодец: рыпался я выйти на ярмарку, но конкуренции
здесь не выдержал, ибо другой я породы, и изгнали меня из сферы печати — в
яму. Но тем и помогли понять мне, что я — другой породы, постичь эту поро-
ду свою, и побудили искать, открыть и даже сотворить пригодные мне формы
существования. И яма, куда меня загнали, вдруг превратилась в божествен-
ный колодец, прямой прорыв-канал в чистое бытие в Духе, в Боге: яма пре-
вратилась в ковчег семьи домостроительный.
16*
483
Объясняю себя по Дарвину
Читаю сейчас Дарвина и на себе вижу действие этих сил: борьбы за суще-
ствование, мутации и — рождение нового вида.
В самом деле: начал я с того, чтобы доказать себя равным себе подобным
(ученым, литературоведам, эстетикам): что я удовлетворяю требуемым стан-
дартам и даже по таланту превосхожу многих и имею шанс выбиться в пер-
вые. И долго добивался, огорчался укусам, неудачам; боролся не слабо, а
силу явил даже в их модусе (4 книги и статьи довольно многие всё ж издал). И
все же совокупно обложили меня: «Ату его»! на рынке лит.-ведческом: от
Мясникова до Бочарова — всех раздражаю и не соответствую. Наконец, би-
чом Разумного* меня социум изгнал в подполье.
Но я вроде сам на это пер, домогался, — чтоб дорваться до своего жанра и
модуса и без помех и соблазнов в нем осесть. И вот: травимый и теснимый
индивид вида, гадкий утенок на ярмарке советской печати, осознает свое
уродство = некоторое отклонение в органе ума-души и психо-физики (ибо все
изменения коррелятивны: недаром не только мышление у меня странно, но и
быт: изба, двое детей, неучастие в общении интеллигентском, природа, заряд-
ка, чуткость к воздуху, утренние трансы умозрения) — и предается ему и
начинает любить эту странность, как «я» свое, всю натуру и силу ее в эту
сторону устремлять, — и вот раздувается, наливается новый орган, новый
тип мышления и модус виденди, новая радость бытия — такая, где никто мне
не помеха, никакие борения на ярмарке, ибо их куска и пирога, за который
они души и жизни полагают, мне теперь и даром не надо.
Я вышиб дно и вышел вон — из бочки Социума — и взвидел полный про-
стор, незапятнанное поприще Абсолюта для духовенствования мне. Т. е. но-
вый корм и новый способ питаться и жить изобрел благодаря совершенство-
ванию своей мутации — органа особого.
И теперь я оказался в наивыгоднейших условиях для выживания — когда
те, однородные, пригодные для корма ярмарки литературы, задушат друг друга
в теснотише и перегрызут себе горла... Мне это и не слышно будет, в моем
эмпирее. Это как жучок, который в траве жил и был стесняем, вдруг взобрал-
ся на дерево и стал первый там жить — поживать.
Башня, колодец и ковчег
Эстеты рубежа XIX—XX вв. уходили в «башню из слоновой кости». А я
вот — в колодец и ковчег. В чем разница? Во-первых, башня — уже мало
хорошо: это замкнутость, мавзолей, воздвигнутая могила, матка матьмы,
* Разумный В.А., профессор эстетики, кто разгромную статью написал в «Известия»
на мою книгу «Содержательность художественных форм», 3 марта 1969, после чего меня
выперли из печати. Но оказался мне враг = благодетель: выгнал в полную свободу творче-
ства! — 13.VI.2006.
484
подвигнутая — поднятая в небо. Башня — это гордыня: Вавилонский столп —
тоже башня. Башня — это замкнутость, эгоизм, обособление. Она и вертикально
плохо направлена — против Бога, неба, в диавольской гордыне, и горизонталь-
но: против ближних, людей, с опаской на них ориентируясь, имея против них сте-
ны и бастионы. Башня — город в миниатюре, город-особняк, крепость камня.
А что материал — слоновая кость, а не прах, персть, глина, из которой
всякий человек сотворен и куда возвратится, опять же указует на обособле-
ние себя самочинное из творения Бога и жребия земно-людского. Слоновая
кость — редка, драгоценна, бела, долговечна. Вроде близко к атрибутам Бога,
Св. Духа, Света. Но именно соблазнительно близко — и тем дальше увод.
Тут уж, кто из слоновой кости себя чувствует, богом-олимпийцем (как Скря-
бин, Ницше), а не из праха, — такому уж никогда не покаяться, не опамято-
ваться, не взбить себя в грудь, как мытарь, — и не пробиться там источнику
слез милосердных, откуда святая вода божественно-духовно-душевной кра-
соты заструится. Нет, эти — уж отпето Люциферовы. Одно дело язычники и
даже боги эллинские, что до христианства, — они в Лимб(круг первый Ада)
попадают: Гомер, Платон и даже Зевес мог бы туда...
А другое дело уж при знаемой благодати христианства самозванно на-
чать вмуровываться в Лимб, язычников божественных из себя строить...
А мой колодец — открыт и сокрыт: сокрыт с боку, от людей, не дразнит
их возвышением, как башня, а укромно незнаемый, прямо в поле под откры-
тым небом пробился родничок: пожалуйста, пейте, приходите... Но к небу
открыт, без крыши (в отличие от башни). «Крыша» здесь наоборот: в сторону
Земли — дно есть. Но и тут открыт колодец — водам чистым, сокам Земли
просачиваться, напояя.
Итак, колодец — по вертикали земля-небо, их благодать в себе принимая,
напояясь, их сочетая стволом своей шахты.
Колодец — ласковое теля, что двух маток сосет: и Землю, и Небо, и Ма-
терь(ю), и Отца.
Колодец — родник, -гониен, первозданен, чист, источник самозарождения
св. воды Св. воз-Духа. Блок говорил об после революции: взболтаны и за-
мутнены источники-родники вдохновения. А вот в таком колодце, что я со-
бой пробиваю, «сооружаю», — в тишине отстаивается муть, взвесь и смесь, и
опять возрождается один из источников вдохновения.
Родник Гиппокрены. Ключ Кастальский... — вот что сей колодец. Но по-
русски: именно «колодец» в колоде ( = в избе — срубе — остроге — стене —
тюрьме), именно в колодках, колом проткнутый (кол — колесо?).
А «ковчег» — ладия, из другого ощущения мира: как Океана, вод, про-
стора, где плыть и парить, по водам туда, где они сливаются с небом, а на
небо по каналу радуги...
Колодец — оседел, ковчег — кочевен; рыба и птица — таково человеку в
них самоуподобление. А в колодце себя растением, древом чувствуешь —
тоже прекраснейше и чистейше, без волнений...
Колодец — одиночен, ковчег — семеен, община спасения. В колодце — дух,
медитация. В ковчеге — душа, любовь. Источаются, упражняются, выращи-
ваются эти субстанции...
485
Живу — не оглядываясь. Пишу — не перечитывая
Ибо зачем? Для чего мне сводить себя с собой, замыкаться? Все время от-
крыт — в текущее («текущее» = это и есть «настоящее» как «будущее»), не-
известным взращиваниям бытия. Какая мне забота? Оглядывается и пережи-
вает тот, кто среди людей, в обществе, их глазами должен себя объективиро-
вать и посмотреть со стороны в их критериях: подходит ли мой товар (чело-
веческий и творческий) их наличным, принятым мерам и стандартам?
А я как живу: забывая, что я как-то выгляжу (в зеркало не гляжусь), и
лишь два раза в неделю в рассеянности бреюсь, одеваюсь и волочу свое туло-
вище incognito в коридор Института, — так и живу и пишу без обработки
себя и выделыванья по меркам чьим-то внешним.
Зачем это мне? Когда я полностью доверился Богу, вручил себя Ему, под
Его водительство? Что может неверного случиться отныне со мной в жизни?
Ничто. Без Его воли — ни волос... Так что полная благодать в душе устанав-
ливается. Я Ему придал себя возделывать, отказался от своей воли — и бла-
женствую уже при жизни, как «дживанмукта» индуизма (= «при жизни осво-
божденный»). Бог Спинозы меня ведет и ежемгновенно содержит и делает мною...
А насчет мышления — писания моего тоже зачем мне оглядываться, с со-
бою опять спознаваться — и закрываться, значит, возможному новому шеве-
лению Истины во мне, спознаванию с Нею? Нет уж: я — целиком Ее, Софии,
бхакт. Ее люблю и вожделею в духовном Эросе и беззаветен и безогляден к
ней, сжегши корабли, сочетаваюсь с Нею. Сзади след остается трассы моей?
Хорошо! Пусть идущие во-след моей новой формы существования и поро-
ды — следы мои и экскременты пути соберут, освоят, изучат, покормятся. А
мне все дальше надо, сколько смогу, успею...
И о чем мне беспокоиться? От того, что я обернусь и перечитаю какой-то
кусок свой, — я возделаю его в форму на потребу, — т. е. на социум и ярмар-
ку, буду в этом ориентироваться: на принятые стандарты философем, произ-
ведений, на угождение вкусам творцов, критики и публики. Тьфу! И на эту
чернь и смрад хоть на миг променять чистый вопросительный Эрос к Истине?
Вот, перечитывал — считывал недавно свои «Разнонациональные начала
гидростатики». Нисколько при этом не умнел, а тупел: никакой мысли глуб-
же развить — уяснить не мог. А только или самовосхищался — в тщеславие
впадал, или — ужасался: как это воспримут?! И то и другое — плохо и откло-
нение от чистой работы Духа.
А так: день за днем, утро за утром Истина меня взращивает, сквозь меня,
мною ее росток прорастает, и Она уж знает: что ему, какую мысль в корм на
сегодня подать, какую — на завтра, что доразвить из зачатого — домыслен-
ного месяц назад, а что бросить и т. д.
Вот каково житие-бытие по Истине, ей безоглядно предавшись, вверив-
шись.
Радость-то какая и чистота!
Так что такое мышление — онтологично, есть житье-бытье во Истине, ею
дышание. А мышление ученых друг на друга («из них в них», как говорит
486
Наталья Александровна Вишневская) относительно, гносеологично, предоп-
ределено априорными формами и мерами, уже принятыми на данном уровне
духовного производства на ярмарке социума. Априоризм — товарен: a priori
принятая мера и удостоверенная, самодостоверная форма ценности = исти-
на. Товарное производство и априорное мышление в расчете на рынок воз-
можного опыта — коррелятивны. Такое мышление формально.
Колодезное же — содержательно, субстанциально, ибо им Истина сама про-
растает и ведет, содержит...
Дед Никита, когда наливает стаканчик самогону, перед тем как выпить,
говорит: — Будем, живы да Богу милы, а людям сам чорт не угодит.
Раньше я понимал это — как облегчение от неосуществимого долга уго-
дить всем людям, сплетенным с тобою во существование.
Но на днях и вот что еще понял: что сам курс души и жизни на угождение
людям — совсем не Божье, а именно чорту присущее дело: он-то как раз — угод-
ник всяческий: и дамский (ишь как с первого появления на авансцене с ходу стал
Еве угождать!), и начальству, и прихотям детей, и капризам родных...
И наука есть угождение коллегам: ритуал взаимного чтения, цитирова-
ния, аппарат ссылок тут дороже ценится, чем глубина и оригинальность мыс-
ли. И этот стандарт науки — уводящ от вертикали познания Истины к гори-
зонтали научного взаимообмена, общения, микросоциума данной области
науки.
Угождение — наваждение; кто угодит людям, от Истины уходит. (В стиле
Г. С. Сковороды сие речение).
Цивилизация — круговая порука, взаимоугодничество людей — против
Природы и Бога.
А колодезно-ковчежное житие и мышление разбивает этот заговор куль-
туры против Духа Живаго и возвращает ум и душу на пути прямые, верти-
кальные, субстанциально-Божеские (а не косвенные, относительные, гносео-
логические).
Тут абсолютно сущностно живешь, а не существуешь в экзистенции взве-
шенной средь людей, средь спертой цивилизации, города, — как в экзистен-
циализме полагают бытие.
В колодце днем звезды видны.
Значит, за светом «этим» — «тот», за феноменами — идеи, сути, транс-
ценденции.
Тем и сладко и блаженно умозрение: этим житием на пороге двойного бы-
тия,* этим двойным зрением, внешним и внутренним сразу.
Таков модус натурального духовного хозяйства, которое я веду, а не то-
варно-рыночного, на потребу... У нас рынок этот еще гнуснее, чем на Западе,
ибо на нем даже свободной конкуренции нет, а бандитизм господствующей
клаки, что заперла все продыхи для иного модуса мышления и бытия.
Но зато, при безвыходности этой рынка, легче на него вообще плюнуть,
отрешиться и выйти на целинные просторы, незапятнанные.
* Выражение Ф.И. Тютчева. — 13.VI.2006.
487
А там, на Западе, где вроде всему место и шанс на выражение на рынке
предоставлены, его пекло погубительнее, ибо вертлявее, и всякое чистое спо-
собно перемолоть, и Абсолютное — в относительное зацепить, низвести и
надругаться. Так что там труднее из тотальности рынка науки и свободы
печати выбиться в трансцендентные измерения и просторы.
Вот тебе и оборот: тоталитаризм наш — оказывается почвой и удачей для
абсолютного высвобождения духа, а их тотальный рынок свободы — более
вязит дух и обезнадеживать может.
Ну, как будто я реализовал сегодняшне просившиеся на выход помышле-
ния. Повезло, что Димка убежал с моих занятий с ним: пришел я к нему к 10
утра, а он уже убёг. Вот и сижу я на кухне уж три часа и чищу перышки духа,
утренний туалет, как птичка иль кошка, душе и духу произвожу.
Сейчас на голове постою.
20.III.74.
Затеваю Комментарий к Дарвину
Происхождение видов — проблема локковская. «Вид» — это «идея»: тот
же корень: eidos и idea. И как Локк утверждает, что сознание наше не есть
матрица с набором готовых врожденных идей-воспоминаний платоновых о
мире сутей, но все идеи учреждаются в опыте жизни человека, — так и Дар-
вин отвергает априорность — сотворенность видов существ до природы
(= жизни ее организма), но их апостериорность утверждает: содеянность в
опыте — в ходе самоустанавливания: и так и сяк пробуют органы и суще-
ства приладиться друг ко другу, чтоб наилучшим образом учредиться*.
Таким образом и натура получается self-made, самосделавшей себя самое,
автарктичной, каков и принцип человека в Англии: selfmade man. Отрицается -
гония в пользу -ургии: творения, труда. Но и в -ургии отрицается сделанность
другим, пусть и Богом, но самомастерия есть английский принцип. Здесь не обре-
меняют Бога, а колико возможно, Его разгружают от тех дел и операций, кото-
рые существами и вещами могут соделываться самими. Что толку мастеру ви-
деть вещь-машину готовой, уже сделанной другим? Ему надо знать секрет изго-
товления. И про всякое бытие в английском Логосе априорно предполагается,
что в нем есть некий секрет изготовления, устроения — и это есть смысл вещи.
Т. е. не по назначению вещи (= ее отношение к другим, им служение) ее
смысл и суть — так выводят за вне вещи ее идею в германском Логосе. И не
гармония, соответствие всего рядом, прилаженность во Космосе, как в эллин-
* Только у Платона «вид», «идея» — априорны, врождены. А у Дарвина «вид» — это
условное, классификационно-индуктивное, апостериорное понятие, бессущностный тер-
мин, что легко снимается. «Вид» — это то, что получается. «Идея» Платона — это то, из
чего все рождается и получается. Даже идея Бога у Локка — из опыта выводимая, не врож-
денная: «Идея бога... естественным образом поддается выводу из любой области нашего
знания» (Локк... стр. 115).
488
стве. Нет, тут гармония вулканическая, работающая, саморазрабатывающа-
яся средь борений и усилий методом проб и ошибок. Это у Континентала Лей-
бница гармония Предустановленная, что и соответствует материково-гоний-
ному Космосу прорастания чего-то на сей из предыдущего уровня бытия (из
почвы, недр; иль из света — как у Платона).
Гармония по-английски — это самосделываемость в ходе и в итоге. Нет,
именно в ходе работы (ибо «итог» — это когда-то будет, и есть уже телеоло-
гически-континентальная идея). Это текущее совершенство, совершенство-
вание, но не путь к совершенству, ради которого каждый момент и особь есть
подсобность, а не самость. Каждое существо — себе же и результат, а не сред-
ство лишь. Только тогда принцип self, как главной ценности, работает.
Самоскладываемость бытия, самоскладчатость (пластов Земли и эпох в
геологии), самоучреждаемость законов общежития людьми — и, следователь-
но, их самоизменяемость. Король здесь и закон — не милостью Божией (как
Царь в России: власть мирская приращивается к Божией по материковой ло-
гике вытекания одного из другого). И потому могут устанавливаться людь-
ми и меняться (понятия, имена, договоры-законы). Бог дает только общую
идею справедливости — и то: дает, а не врождает.
Верование здесь таково: Бог сотворил всякое бытие (и природу, и человека)
способными самосотворяться — ив этом уподобляться Творцу, в этом образ и
подобие Божие в каждом бытии: в его способности к деятельности самоусовер-
шенствования и гармонизации. А дальше уже идут механизмы этой деятельно-
сти, законы самоустановления природы (Ньютон, Дарвин...), они подобны Тво-
рению и Божеству по своей самосделываемости, но не суть непрерывные дея-
ния Бога, поддерживающего законы (Декарт) и всякое существование (Спино-
за)*: тогда как раз они лишены были б образа Божия и подобия, ибо были б не
self-made, но ofhers-made «другим сделанные», пассивные, несаможизненные.
А неотъемлемый и первый принцип в Англии — активность каждого су-
щества: каждый — actor себя.
Читая документы английской революции XVII в.: речи Кромвеля, памф-
леты левеллеров, диггеров, законы, билли, — именно этот пафос (слышу): что
в каждом существе образ Божий и подобие заданы как совесть, разум и свет —
самонаводящийся энергийный луч совершенствования. А в ходе его — орга-
ны и формы возникают сменяющиеся (законы, слова, власти, порядки).
И вот у Дарвина: каждое существо совершенствует(ся): свою породу, ус-
троение, органы... —ив этом гармонию Абсолюта в себе осуществляет; но
делает это убивая других в борьбе за выживание, т. е. как раз раскольно,
враждебно, диавольски, логикой эгоистической части, а не логикой Целого.
* Дарвин агрессивно против этого континентального принципа Божьей опеки (как про-
тяжения во все, сования своего носа), мешающей бытию и существам быть selfmade, и
приводит эпиграф из Уэвелля: «явления вызываются не отдельными вмешательствами бо-
жественной силы, оказывающей свое влияние в каждом отдельном случае, но установле-
нием общих законов» (Дарвин... стр. 4). И лицо Дарвина из-под лобья нависших бровей
упорно вглядывается — выведать мастеровой секрет изготовления природы. И руки у
него — мастерового.
489
А люди тем и отличены и вознесены над остальной природой, что они и в
частных своих акциях, мыслях и делах должны и могут руководствоваться
логикой Целого. И в этом смысл основного христианского правила: «как вы
хотите, чтоб с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними». Это —
простое реле регулятивное: тут все вроде по логике, доступной части, от
части к части рассуждение; но это рассуждение Целого, Отца, сказуемое де-
тям — частям во развитие их сознания, чтоб умели глядеть на все не только
из себя, но и на себя со стороны другого такого же, а значит и всех существ,
всего мира и в итоге — Целого.
Такого у Дарвина нет. Конечно: чем больше существ одного вида и чем
они организованнее в общество (как муравьи, пчелы) — тем способнее их таран
оттеснить другие виды в борьбе за пищу. Так что согласие внутри и взаимо-
помощь существ однородных — тоже может быть. Но это временное и отно-
сительное умерение зла. Все равно: и согласие это и добро внутри — чтобы
больше зла причинить другим видам во вне себя. Так и Бэкон призывал чело-
веческий род к согласию между собой, чтобы объединить все силы разума
против Природы — как общего врага.
В христианстве же: и люди между собой, и к природе должны быть благи.
Хотя и здесь есть объединение против Врага-Диавола: «Последний же враг
истребится — Смерть».
Итак, чем я занят? А выискиваю место для Бога в английском Космосе
самосделываемости всего и борьбы, как инструмента этой самосделываемо-
сти — ив природе, и в обществе. Никаких ни идей — форм-моделей (как по
Платону), ни операций (по Канту) — не врождает. Но вот что (вслушаемся в
глаголы народных манифестов в революции XVII в.):
«I. Дела религии и божьего почитания не должны вовсе доверяться нами
какой бы то ни было человеческой власти, так как здесь мы не можем опус-
тить или превысить ни одной буквы из того, что диктует нам наша совесть и
что является разумом божьим, чуждым всякого греха; однако публичные сред-
ства наставления нации (но только без принуждения) должны быть предос-
тавлены их благоусмотрению» (из «Народного соглашения», представленно-
го совету армии 28 октября 1647 г.)*.
Тут то же смирение по вопросу о правомочии человеческой власти, что и
у Бэкона — о силах разума самого по себе, без опыта. Вот английский пара-
докс: здесь наименее высокого мнения о человеке, о разуме, о собственных
их в себе способностях и силах, — и в то же время именно эта скромность и
отсутствие иллюзорной самонадеянности позволили им предельно развить
собственные силы человека, как в делах социального самоустроения, сво-
боды и самоуправления, так и в науке и технике. От смирения — и смение
на selfmadeness. А при гордыне (как у Континенталов, претендующих своим
разумом понять и отменить Бога) — страх ума, трусость, ибо грех чует в
корне своего помышления — и юлит и торгуется с Богом и основаниями
(Кант, Гегель...)...
* Эпоха промышленного капитализма в документах и материалах. М., 1933, стр. 39.
490
Совесть и совершенство
Но вот что важно: совесть — разум божий в нас, чуждый всякого греха, а
не просто разум и наука. О науке в памфлете истинных левеллеров от 26
января 1649 г.:
«Пусть каждый перестанет равняться с другими в знании и благосостоя-
нии.
Надо сбросить покровительство науки, отвергнуть жадную и надменную
плоть, вредящую всему, и избрать Господа, как настоящего учителя (каждо-
го) человека в его внутреннем опыте»*.
Наука — источник богатств. И Бэкон учил насмеяться над тем, чем ра-
зум владеет, как над мнимым богатством, и ринуться на добычу в океан бы-
тия за неисчислимыми богатствами опыта. Так что и канцлер Бэкон, жадный
до денег, и убогий диггер согласно понимают разум, науку — как инстру-
мент обогащения.
Не такова со-весть. Она — однородна, не приумножаема и не уменьшае-
ма. Она — «основной капитал» человечества, неразменный.
Совесть по-английски — con-science; знание (наука) — science. Значит все
дело в этом con — «со», «вместе». Со-весть есть co-знание, со-ведание обо
всем. А с кем это «со»? С Абсолютом. To-есть диалогично это отношение,
собеседование, сотрудничество, со -ургия: человек — со-трудник Бога на Зем-
ле: в природе и обществе. И это должен чувствовать всегда и тем руково-
диться. И при этом условии в остальном может пуститься и полагаться на ум-
умение рук своих и разум-научение чрез опыт. Ибо в исходной установке его
science оперто на принцип con-science (= внутренний опыт сродства крови с
Небогеаном).
Подобно этому и Дарвин, ум религиозный и совестный, чувствует себя и
свое знание сотрудником Абсолюта — и являет, как, на каких путях всякое
бытие, существо природы и вся она в целом может быть со-трудником Со-
вершенства, со-Творителем, само-со-творителем.
Исходно-то ведь в нем восхищение Совершенством устроения природы и
неудержимым стремлением каждого вида к самосвершенствованию породы,
расы, структуры, организации, отношений со всеми существами рядом и ус-
ловиями.
А далее исследует механизм, орудия и инструменты этого самосделывае-
мого Совершенства Целого и каждого вида — части.
Но то, что Совершенство должно быть, — это заранее верование. И это
именно вариант Абсолюта в космосе -ургии: Совершенство это ведь «с-вер-
шение», от «вершить», «делать». И потому недаром в Англии именно меха-
низм совершенства исследован, а не просто гимны и восхищения им и Космо-
сом, как в Элладе, где в идеях видится готовое, статическое Совершенство.
И еще важное тождество у Дарвина: совершенствования — с выживани-
ем. Т. е. Жизнь — как самосделываемое Совершенство. Жизнь — воля, сила,
* Там же, стр. 47.
491
кровь — Океан, деятельность; совершенствование как инстинкт, животный
разум-умение (вы)жить: самосделаться так, чтобы выжить.
И борьба самая жестокая, с умерщвлением — видится Дарвиным не как
самоценность, а простой механизм Совершенства, где зло и диавол тоже впря-
жены Богом-Творцом в упряжку сотворения Абсолютного блага и гармонии;
«Размышляя об этой борьбе, мы можем утешать себя мыслью, что эта война,
которую ведет природа, имеет свои перерывы, что при этом не испытывается
никакого страха, что смерть обыкновенно разит быстро и что сильные, здо-
ровые и счастливые выживают и размножаются».*
«Полезно попытаться в воображении снабдить какой-нибудь вид каким-
либо преимуществом перед другим видом. По всей вероятности, ни в одном
случае мы не знали бы, что надо сделать! Это должно привести нас к убежде-
нию в полном нашем неведении касательно взаимных отношений между все-
ми органическими существами — убеждению, столь же необходимому, как и
трудно приобретаемому» (там же, стр. 126).
Дарвин как Ньютон
Борьба за существование и Естественный отбор — это локальные меха-
низмы частного устроения особей в определенных условиях и их совершен-
ствования. Но связь всего со всем внутри Целого — тут «полное наше неве-
дение касательно взаимных отношений между организмами», так что даже в
частном случае одного вида и органа животного мы не знаем, что предло-
жить, в какую сторону нечто вытягивать, чтобы это пошло на пользу всему
организму особи иль виду, — как это видно по усилиям медицины лечить одну
болезнь, загубляя при этом безотчетно другие органы. Это даже применитель-
но к одному организму человека. А что касается до устроения всех со все-
ми — тут уж...
И это понимает ум Дарвина — всю малость своего закона и сферу его
объяснения, как и Ньютон. Ньютон ведь тоже дал несколько всеобщих зако-
нов, верно объясняющих механизм локальных взаимодействий тела с телом.
Три закона Ньютона — как принципы-законы Дарвина: естественный отбор
на основе изменчивости и наследования; борьба за существование и выжива-
ние наиболее приспособленных.
Да, эти динамические законы объясняют, что делается в каждый момент в
каждой точке и через участие каких сил, элементов. Но они чисто операцион-
ны. Они не могут подсказать никакого содержания: что надо изменить, куда,
в какую сторону и какой вид и форму придавать органу — для совершен-
ствования особи, вида и Природы в целом. Что умеет человек — это селек-
ционировать в домашних породах свойства, полезные для себя, человека, —
* Ч. Дарвин. Происхождение видов. М.—Л., 1937, стр. 126.
492
но не для самого животного и растения. Этим критерием он не обладает. Т. е.
человек выводит породы не по принципу selfmade, а искажая, уродуя, лишь
для себя*.
А вот в экономии природы (частое у Дарвина выражение, поскольку он
и исследует политэкономию естества, домашнее хозяйство Природы) — век-
тор совершенствования и внутренних органов существа, а не только вне-
шних (что умеет человек), и естественный отбор действует только в одну
сторону: ко благу породы данной и Природы в целом. Минусового направ-
ления Естественный отбор не имеет. Бог — положительный вектор бытия
(так это по-английски будет), а не просто баланс и равновесие всего (как
Бог — по-французски) иль покой, гармония, атараксия, равенство себе, еди-
ное во многом (как в эллинстве). Бог активно направлен к добру и благу —
а не как в континенталах созерцает игру плюса и минуса, неба и земли,
равнодушно. «Чего не может естественный отбор — это изменить строение
какого-нибудь вида без всякой пользы для него самого, на пользу другому
виду» (стр. 136). Т. е. это — запрет на вред, Бог сохраняет, блюдет принцип
selfmade-ности во всем, а, значит, положительную устремленность каждого
существа — ко благу для себя и совершенствованию. Не может же само
существо желать себе погибели.
Итак, априорные элементы веры в системе Дарвина, функции, осуществ-
ляемые лишь Абсолютом, это — совершенство взаимоотношений линий и
курсов развития всех существ; положительность вектора Естественного от-
бора. Этого он не объяснил и объявляет о неведении этого — так же как Нью-
тон — о своем неведении, что есть тяготение, чем оно, какой материей иль
чем еще обеспечивается, и как могло устроиться все во Вселенной так совер-
шенно в Целом, даже в нашей Солнечной системе.
И Дарвин предлагает всеобщие правила локальных преобразований в су-
ществах, в органах, меж существами, с условиями ит. д.; действия и взаимо-
действия здесь, соотношение сил, масс и ускорений. Ускорение — совершен-
ствование, курс — вектор развития. Масса — это особь, организм. При стол-
кновении масс со скоростями — обмен импульсами производится: что приоб-
рел один вид, пожирающий, утратил другой, пожираемый и т. д.
Силы же — извне, придаются. Это — всемирное совершенствование — все-
мирное тяготение. Это удар борьбы за существование. Это равнодействую-
щая естественного отбора: совокупие векторов, корреляция органов — тоже
параллелограмм сил.
* «Человек может влиять только на наружные и видимые признаки; Природа, — если
мне будет дозволено олицетворять естественное сохранение организмов или выживание
наиболее приспособленных (значит, вот что есть Природа: сохранение и выживание —
Г. Г.), — заботится о внешних признаках лишь в той мере, в какой они полезны какому-
нибудь существу. Она может влиять на всякий внутренний орган, на каждый оттенок кон-
ституциональных особенностей, на весь жизненный механизм. Человек отбирает ради сво-
ей пользы, Природа — только ради пользы охраняемого организма» (Дарвин, стр. 132).
493
Итак, все это — локальные механизмы, как у Ньютона, так и у Дарвина.
Они позволяют решать частные задачи, дают им мощный инструментарий.
Но что к чему, для чего, куда и что все это такое? — на это ответов не пред-
полагают давать и не замахиваются, оставляя это — в прерогативах Абсо-
люта. Как Ньютон, так и Дарвин. Это лишь торопливая чернь околонаучная
бесовская завозрадовалась Бога свергать в гордыне: будто тайны и ключи
бытия уже в руках. Но не таковы умы великих. Именно принижение разу-
ма — и дает ему скачок.
А вот у Дарвина логические ходы, тождественные ньютоновым: «Прини-
мая во внимание, что все обитатели страны ведут борьбу с хорошо уравнове-
шенными силами (третий закон — уравновешенности действия и противо-
действия тел в акте и событии борьбы — Г. Г.), ничтожные изменения в стро-
ении или привычках одного вида будут нередко доставлять ему преимуще-
ство над другими; а дальнейшие изменения такого же свойства будут неред-
ко еще более увеличивать его преимущества, и это будет продолжаться до
тех пор, пока этот вид остается в тех же жизненных условиях и пользуется
одними и теми же средствами существования и защиты» (Дарвин... стр. 131).
Ньютон в письмах Бэнтлею показывает, что так прилажены друг ко дру-
гу массы планет, расстояния их от Солнца и скорости, что малейшее бы при-
бавление частицы иль уменьшение скорости разрушило б систему. И это не
могло образоваться постепенно, ибо при этом как раз происходили бы ползу-
щие изменения, отклоняющие от состояния всеобщего равновесия внутри си-
стемы. Ибо «если тело стояло in equilibrio между двумя равными и противо-
положно притягивающими бесконечными силами, новая сила, какой бы ма-
лой ни была, разрушит их равновесие и сдвинет тело в движение...»* — и оно
в коллапсе падает на Солнце иль на планету, будучи перетянуто.
Иль у Дарвина еще — об облике природы: «Битвы следуют за битвами с
постоянно колеблющимся успехом, и тем не менее в длинном итоге силы так
тонко уравновешены, что облик природы в течение долгих периодов остает-
ся неизменным (как, например, строй нашей солнечной системы, в идеальном
уравновешивании масс, тяготений и отстояний — Г. Г.), хотя самое ничтож-
ное обстоятельство, несомненно, дает победу одному организму над другим»
(Дарвин, стр. 119).
Национальные варианты раздвоения личности
21.111.74.
Портрет Дориана Грея—-это локковская tabula rasa, на которой пишут-
ся, вдавливаются импрессии-впечатления-опыты жизни человека. Просто при-
бор человека расчленен на два приспособления: одному (телу) жить и испы-
тывать без сознания и отчета, а другому — только сознавать (портрету —
быть табло).
* Science as Metaphor... р. 83.
494
Сама идея, замысел только в английском Психо-Космо-Логосе могла зате-
яться. Это фантастическое устройство сродни уэллсовским человекам-невидим-
кам, машинам времени, — только в нравственном поле совести действие ее.
И расчленены (в соответствие с английским принципом дискретности) здесь
функции красоты и нравственности. Именно в Англии эстетизм непротиво-
речивый сложился (прерафаэлиты, Рескин, Уайльд). В Германии (Кант, Кьер-
кьегор) этика и эстетика всегда в антиномии непрерывной; во Франции (Бод-
лер) эстетика намеренно зла, и у зла — красота («Цветы зла»); в итоге —
баланс. В Англии ж возможно им обособиться и существовать по принципу
self-made: красоте — без зазрений совести, совести — не старающейся выг-
лядеть красивой (как в «Пути Паломника» Бэньяна, где грубыми простыми
словами и виршами правда души вытверждается).
Подобны и национальные варианты раздвоения личности, и рефлексии: в
Германстве образ этого -— человек и его тень (Петер Шлемиль Шамиссо):
непрерывны и неотвязны они, нераздельны. В Англии — возможно разделить
в отдельные существования: в Отелло, например, — ив Яго. Конечно: весь
драматизм Шекспира, столкновений и борений, — от этого мощного разделе-
ния-разведения ипостасей (личностей) человека, при котором образуются
жизненно-нравственные сгустки, магниты и силы (связанные исходно друг с
другом Эросом тяготения, раз из Единой плазмы бытия изведены) — и всту-
пают в ньютоново-динамические друг меж другом перипетии.
В самом деле: Отелло и Яго — это вполне потенции одного существа, раз-
веденные на особенность. Невозможно, кажется, одному быть столь глупо
добрым, неестественно доверчивым, а другому — столь черно-коварным
умом. Весь ум из Отелло вышел и спустился в Яго. Вся доброта из Яго вышла
и осела в Отелло. На эту неестественность Шекспира указывал Толстой. Но
тут же вспоминается Пушкин: у Мольера Скупой скуп — и только. У Шекс-
пира Шейлок — скуп, мстителен, чадолюбив и т. д. Т. е. отмечается много-
сторонность персонажей Шекспира: они — не воплощения одной добродете-
ли иль порока, как во французском театре.
Как же соединить пушкинское и толстовское понимание Шекспира? А — впол-
не! Английский принцип дискретности видит все особью с определенным заво-
дом (преобладающей страстью, чертой — «юмором» Бен Джонсона), и на осно-
ве этой способности человек (вещь) выделывают себя неким объемным целым
по принципу self-made, самосущим из-за самосделанности. А раз способно само
существовать — значит оно есть микроцелое, всеразмерное (в тех или иных про-
порциях), а не односторонность некая и безжизненность (как олицетворения по-
роков иль добродетелей у французов, иль рупоры вдей у германцев — Шиллер).
Итак, резкая разделенность создает существа, силы, вступающие в боре-
ние (драматизм) и которые в борении слепнут, дуреют (как всегда в раскале
страсти — односторонность торжествует). И эту ( на русский взгляд, ибо —
здесь все мягче, плавнее, переходнее) неестественность, искусственность, де-
ланность, -ургийность видит в Шекспире Толстой. Но обособленные, особи,
суть самоделающиеся — тем и обретающие всесторонность, полноту и жиз-
ненность, естественность как раз.
495
Драма шекспирова и материкова
Потому Шекспир уникален: мощная односторонность ведущих страстей
в характерах (вектор силы резко определен) — и в то же время образ (тело,
форма, масса) — многосторонен, выпукл («реализм»), А в драмах континен-
тальных акцент обратный: сюжет (ситуации-коллизии) слабоват, ибо силы,
интересы и страсти не резко определены (расплывчаты векторы, размыты на
разные направления, неточны), а образы personae dramatis — более плоские,
односторонние, маложизненные сами по себе, а лишь в сплетении, в системе-
протяжении действия, на его протяжении. Ну да: пока находишься в театре —
живут все, а вышел — образы поблекли, а помнится некое смутное марево впе-
чатления, идей, переживания и т. д. Шекспировские персонажи — выступают
из спектакля и помнятся сами по себе, существуют как некие модели, парадиг-
мы и измерения бытия: Гамлет, Лир, Макбет, Ричард, Фальстаф и т. д. У Моль-
ера нет таких персонажей-моделей, а есть модельные ситуации: «Мещанин
во дворянстве», «Скупой», «Смешные жеманницы», «Мнимый больной»,
«Мизантроп» и т. д. Потому у него не называется пьеса именем героя (ибо
он — блекл), а ситуацией. А Шекспиру ничего не остается лучшего, как имен-
но именем героя назвать. Ибо имя — не несет в себе ничего субстанциональ-
ного, материкового, протяженного, извне, делающего человека (вещь) чем-то
сделанным извне, — но дает выразиться полной self-made-ности персонажа-
лица-существа, ибо только его образ извлекает, а ничего не привносит.
То же и про эллинскую драму надо сказать. Эдип — не имеет характера,
блекл и расплывчат. Он — коллизионен, а не характерен. Его сделала ситуа-
ция судьбы, а не он сам себя.
Напротив всякое самосделывание им (убегание от судьбы) перетягивает-
ся на обратное. Т. е. тут космос Судьбы как непрерывного протяжения и оп-
ределения собою, своим событием — всякое существование.
Подобное и в театре французском: не помнятся Сид Корнеля, Андромаха,
Федра Расина как модели-меры людей, — но помнится ситуация и тонкое ба-
лансирование, трепетание человека в ситуации, на острие и у точки нуля.
Ситуация — субстанция, ее проистекание, клещи, в которых человек. Она
задается действию и ему (человеку), врождается (как и присуще материково-
му бытию и Логосу).
В театре Шекспира сами персонажи задают себе ситуации (Лир — разде-
лом, Макбет — рвением к власти, Гамлет — рефлексией при долге отмщения
и т. д.) — и уж несутся вместе с ними, самотолкаясь. Поэтому тут так инте-
ресно следить сюжет: ничто не предопределено, неизвестно, что выйдет, куда
повернется дело при следующем столкновении в Броуновом (тоже, кстати,
англичанин: модель случайных траекторий!) движении существ в Небогеане
бытия.
Даже Фауст Гете — не как персонаж-характер, но как идея, ситуация (до-
говор с чортом ради вторичного прожития и всепознания) живет в культуре.
А уж что говорить о Дон Карлосе, Пер Гюнте!.. Даже Дон Жуан — и тот мас-
ка, и допускает вариантную (в разных народах) характеризацию как запол-
496
некие канвы (Тирео де Молина, Мольер, Моцарт, Байрон, Пушкин). И Дон-
Кихот — не характер-образ человека, а воплощение метафизической ситуа-
ции переступания, трансцензуса идеи (идеала, вещи в себе) сквозь материю,
оттесняя ее и реальные вещи. Шекспировские же персона драматис — кровя-
ны, солены...
А что в Английском Психо-Космо-Логосе принцип дискретности явен, —
очевидно было континентальским философам при восприятии английской
мысли. Вот Лейбниц как Локка истолковывал: «В общем он придерживается
системы Гассенди, по существу тождественной с системой Демокрита. Он
стоит за пустоту и атомы; он думает, что материя могла бы мыслить; что не
существует врожденных идей; что наш дух есть tabula rasa и что мы не все-
гда мыслим (и Дориан Грей — когда живет и совершает зло, не мыслит, не
имеет нравственного сознания, оно — отдельно, на табло портрета свои значки-
флажки выставляет, как на карте души человека, на поле битвы. Кстати: на
взгляд Лейбница, сопрягаемы как четко принципы: tabula rasa и дискретнос-
ти — Г.); и он, кажется, склонен признать большую часть возражений Гассен-
ди Декарту»*.
Гассенди— итальянец во Франции. А в Италии атомизм естественно рас-
пространен (Лукреций, Бруно). И меж английским и итальянским космосами
в этом отношении (дискретность, атомы и пустота) есть парность, сродство и
влечение — род недуга (Галилей — Ньютон, итальянское сюжеты у Шекспи-
ра и т. д.).
Происхождение видов путем отбора--------гония -ургией
Однако, переходи на давно обещанную индукцию по-английски. Тем бо-
лее, сейчас вторая половина дня. Силы и воли в уме на дедукцию не достанет,
а констатировать-засекать эмпирию вполне можно, посильно.
Итак, комментарий к Дарвину. В заглавии указывается трудовая опера-
ция, инструмент, механизм, которым производится явление (вещь): «Проис-
хождение видов посредством естественного отбора» — и это вполне в духе
операционализма, характерного для английского Логоса.
«Происхождение» чего-либо, до рассмотрения чего очень падки немцы и
прочие континентальцы, — рассматривается ими, как правило, -гонийно: как
зарождение и вырастание — растение, разветвление (как немцы-филологи про-
слеживают генеалогическое древо Stammbaum индоевропейских языков), т. е.
как непрерывность-протяжение...
Здесь же происхождение видится -ургийно, как трудовое сотворение ви-
дов в Природе чрез инструмент отбора, который действует дискретно, как
реле: пропуская далее или отсекая ту или иную особь-атом с каким-то изме-
нением органа.
* Лейбниц Г. В. Новые опыты... стр. 66.
497
Итак: совершенствование пород и образование видов — не непрерывное
становление-вырастание ветви-вида на доме древа в Raum-e среды (как по-
германски), но прерывистое накопление особей с однородной особенностью
строения. При этом активность на стороне особи: она борется за жизнь, само-
выделывая себя, а не на стороне среды, как по французской логике. В Исто-
рическом очерке Дарвин среди предшественников своих упоминает Ламарка,
который заключал о постепенном изменении видов (принцип continuum на кон-
тиненте), о прогрессивном развитии (французская телеология прогресса), а
Жоффруа Сент Илер «усматривал в условиях существования, или «monde
ambiant (окружающем мире) главную причину изменений» (Дарвин, стр. 16).
Среда — облегающее окружение социального рондо; среда — протяжение
матери(ка); матка формирует особь. А в Англии особь — самосотворяется в
борьбе с себе подобными на фоне пассивных декораций среды-материи. «Борь-
ба за жизнь»: тут жизнь — функция борьбы, а не природная данность, т. е.
(жизнь, продолжение рода) есть функция деятельности, динамики, силы, — сло-
вом, -ургии.
И в гл. I про «Изменения под влиянием одомашнивания» Дарвин: «должно
различать два фактора: природу организма и природу условий. Первый, по-
видимому, наиболее важный» (стр. 36).
От вмешательства -ургии, труда в естественное рожание -гонию (при одо-
машнении и селекции) породы расшатываются, усиливается изменчивость,
амплитуда колебаний признаков (как качка корабля), уродства, особи, личнос-
ти (а в естественных условиях особи более похожи друг на друга, стадны).
Итак, сдвиг от удара природе в поддыхало — с этого начинает Дарвин
свое рассуждение. Труд — кесарево сечение Природы, Матери(и), железное
акушерство (как Макдуф Шекспира, что «не женщиной рожден»).
Разновидность (в природе) — проекция разноособности в домашнем хо-
зяйстве, а это — проекция разноличности индивидов, характеров в социуме
(особенно в английском это бьет в глаза).
При этом личность и характерность особи, — в обратном отношении к -
гонии, Эросу: резкие индивидуальности не передаются сразу по наследству, а
угасают (в силу реверсии и скрещивания и т. п.), а лишь постепенные измене-
ния наследуются и сохраняются.
«Многочисленные факты ясно указывают, как особенно чувствительна вос-
производительная система (т. е. -гония) даже к самым слабым изменениям (т. е.
к -ургии) в окружающих условиях (потому француз, Жоффруа, который упо-
вает на Эрос, скрещивание, — так чуток к касанию среды, условий, и полага-
ет, что среда выводит породы. Англичанин же налегает на другое: рожание
пусть делает свое дело, а мы будем отбирать и тем направлять... — Г. Г.).
Ничто не может быть легче приручения животного, и, наоборот, крайне
трудно достигнуть того, чтобы оно свободно плодилось в неволе, даже и тогда,
когда самцы и самки соединяются друг с другом («в неволе душных городов»
так и человеческие пары соединяются в сексуальной революции свободы по-
лов—от рожания, от функции продолжения рода — Г. Г.)... многие культур-
ные растения роскошно развиваются (= как особи, индивидуальности, личное-
498
ти — Г. Г.), но редко или никогда не дают семян!» (стр. 38). Своеобразный ин-
дивид — тупик для рода: развитие индивидуальности и развитие рода обратно
пропорциональны друг другу. Так это с моей, континентальной, логики вывод.
Но Дарвин, свободный англосакс, роскошное развитие индивида, особи
хочет видеть, трактовать как пользу для рода, так что согласно его теории:
из особи и образуются разновидности, а затем и виды и роды. И потому оза-
бочен мерою меж -гонией и -ургией, самосделываемостью усилиями, — и пас-
сивной рожаемостью Матери(и), лона: до какого предела может своевольни-
чать и изменяться особь, чтоб ее изменения еще могли передаваться по на-
следству, не нарушили б совсем природный Эрос, -гонию?
А в Англии они — нарушены. Недаром даже много о гермафродитах в
мире животных и растений (Гл. IV). Это явление распространено и средь лю-
дей в Англии (педерастия, Уайльд и т. д.).
Английская голь на выдумки хитра
22.111,74. Ургия — дискретность, труд — рубленность частей. Эрос же —
непрерывен, влечение-вытягивание-вырастание, предполагает континуум, про-
тяжение, и потому Эрос — материков: всякое зачатие, рождение, субстанция,
корень жизни — там, а на корабле-острове ничего не прорастает, -гония ущер-
блена, и приходится, не от сладкой жизни, возмещать ее недостачу — изобрете-
нием, -ургией: голь на выдумки хитра! Англия и есть «голь» такая: бедна по-
чва, пустоши, вереск и недра небогатые, — а поди ж ты! — благодаря хитроу-
мию -ургии как стали править (rule, Britannia!) над миром и богатейшими!..
Так что в Дарвине и его теории ревность ущербного в смысле -гонии и
живого Эроса англосакса-островитянина, Робинзона-корабельщика, — к уве-
систым землянам, которых Матерь(я) кормит и рожает и все им подает сама
собой, ревность к континенталам — баловням -гонии. И он хочет потеснить -
гонию, ее права в бытии, и расширить действительность -ургии, искусствен-
ного сотворения. Ибо Естественный отбор — как отбор, а не рожание, есть
уже вторичная операция искусства над сырьем естества, которое полагает-
ся, уминается в незначительность.
Итак, мы подошли к английскому Эросу: каков он?
Английский Эрос
Есть у меня на этот счет исследование по «Любовнику леди Чэттерлей»
Лоуренса (в 1967 году сделал). Однако, не буду к нему обращаться, а начнем
заново выводить-гадать-толковать.
Эрос — двоичен, влечение и необходимость двоих друг для друга, а, зна-
чит — несамостоятельность каждого. И это несогласуемо с более важным для
Англии принципом — self-made, самосделанности, в силу чего каждый — один,
499
особь и Целое и может прожить без другого. Такое естественное в германс-
ком материковом Логосе понятие, как «свое другое» (Гегель), — здесь мало
что говорит.
Англичанин нарциссичен* в смысле самодостаточности в одиночестве, а
не в смысле самолюбования, зеркала, рефлексии и оглядывания себя со сто-
роны — последнее опять континентально, полагает Двоицу: чьими глазами —
социума, другого, женщины? — на себя смотреть. Англичанин, напротив, —
рвущийся из себя на вне, деятельно-агрессивно на мир, а не умеряющий-пара-
лизующий свою активность рефлексией как отражением своей волны от пре-
дела (в обществе, в стене мира) и получением ее на себя**.
Гамлет — недаром принц Датский, т. е. континентален, материков. А вот
Робинзон — рефлексивен ли? Гулливер? И понятно: Небогеан не имеет гра-
ниц, откуда быть отраженной волне, возвращаться рефлексии: мир — «откры-
тые возможности» (принцип английской торговли, Ост-Индской компании).
Робинзону женщина не нужна: ему нужен со-работник, приводной ремень —
и находит его в Пятнице. И Гулливеру другой пол ни к чему.
Да и Гамлет — настолько мало живой страсти в его чувстве к Офелии,
что еще до сих пор спорят: любил ли? Скорее братско-сестринские у них от-
ношения, как и у нее с реальным братом — Лаэртом. Гамлет здесь — дубль
Лаэрт, дубль-брат, а не любовник. Вот: братско-сестринские отношения в
Англии поэтичны, интимны, вплоть до кровосмешения: здесь больше Эрос,
жгучее, чем когда скрещивание меж особями разного рода. И у Байрона —
кровосмесительная привязанность к сестре***, а любовь — к ближней род-
ственнице.
И Полония Гамлет убивает — как брат Офелии и Лаэрта.
Недаром и Дарвин тщательно обсуждает этот вопрос о спаривании род-
ственников в селекции. И это понятно: с одной стороны для чистоты выводи-
мой породы надо брачевать меж собой самцов и самок внутри этой же поро-
ды. Но от них потомство хило и хилеет. Жизнеспособнее же потомство при
скрещивании особей разных пород. Но тогда чистой породы не получается.
И в Англии генеалогии аристократических родов — проблема и память.
См. и у Дефо памфлет «Чистокровный англичанин». Сначала в Англии было
рьяное скрещение разных племен, и мощно бродили соки-страсти в нации и
* Недаром и у Бэкона этот образ част: о нарциссизме разума и философии континен-
тальных.
** Да, теория отражения — материкова, материальна. Недаром к ней чуток оказал-
ся болгарский Логос (Тодор Павлов), что в самой крутости материка, в горах балканских
расположился, и тут отовсюду натыкается на пределы и эхо в своих порывах и кликах (на
всякий клик — отклик!... — не то что пушкинское эхо русское, в далях безбрежных, безот-
ветных...)— 19.V.79.
*** Сдвиг английского Эроса в бок: к сестре, к брату — аналогичен сдвигу здесь Эди-
пова комплекса от отца — к дяде: Гамлет (английский вариант Эдипова комплекса) ревнует
и убивает дядю, кто есть заместитель отца. А отец — призрак, бескровен. И в этом тоже
сказывается ослабленность Эроса, принципа -гонии. Ибо к дяде не может быть такой страсти
и ярости, как к отцу. Беспола связь племянника с дядей, замещающая родство отца и сына.
500
жизненные силы. А потом поувяли — с XVIII—XIX вв. И уж лишь собствен-
ные самовспрыскивания своими ресурсами: шотландцами (Бернс, В. Скотт,
Гамильтон), ирландцами (Шоу, О, Кейси, Джойс) несколько оживляли породу
культуры.
Так что Дарвин жгучую проблему и для английской нации в XIX мирном
викторианском веке — поднял: «сохранение благоприятствуемых пород в
борьбе за жизнь». Значит, борьба и размножение пород нужны для образова-
ния видов, пород, для их жизнеспособности. Но тогда породы смешаются в
чистоте, ослабляются. Значит, нужно непрерывное усиление борьбы, разру-
шения наличного строя пород природы. Что жизнеспособнее: наличная старая
порода — иль образующаяся новая? Хрупка она (как дитя), по конструкции,
но жизневольна — по вектору силы превосходит тупой и короткий вектор
наличной породы: в ней образ силен и развит, а вектор — ослаблен.
В Английском же Психо-Космо-Логосе вектор важнее образа, статичес-
кой формы, Gestalt (а это важно для германцев, у кого форма — дерево, вы-
растает из субстанции и ею крепко содержится: основой, корнем, а не испус-
каемым из этого существа вектором-лучом-силой-магнитом). Потому и уст-
ремил Дарвин всю природу вперед, в непрерывное и все ускоряющееся дела-
ние пород, так что — дивным образом — происхождение видов оказалось впе-
реди, а не в прошлом, в корне Земли. И все время у Дарвина взвешиваются
шансы острова и континента: что лучше для выведения новых пород: изоля-
ция острова иль разнообразие условий континента и большее множество здесь
соперничающих видов? А что лучше для жизнеспособности выводимых по-
род, для продолжения их, т. е. длительности, стойкости? И никак не может
однозначно решить — ни в пользу острова Англии, ни в пользу материка, —
хотя, где только возможно, преимущества островитянства подчеркивает вы-
пукло, а с преимуществами континента вынужден, не может не согласиться,
как терпимый к чужой мысли и форме бытия англичанин.
И все ж чаша весов Эроса — на стороне Матери(ка). А острову приходит-
ся напрягать все свое искусство, мастерство, чтоб устоять. Остров-корабль
Англии напоминает свифтову Лапуту, что может сниматься и подниматься,
населенную безэросными чудаками-одиночками: учеными, изобретателями,
мастерами...
Итак, в Англии — внутривидовой Эрос (меж родственниками*) силен, и
внутривидовая же борьба (Шекспир об этом: как царственный брат на брата
идет смертью), которая есть alter ego влечения (= противодействие, равное
действию). И внутриполовой Эрос сильнее, чем на континенте (вегетативное
размножение, самоопыление растений, так называемые «половые извраще-
ния»: педерастия, лесбийство). Самостоятельнее здесь особи полов по отно-
шению друг друга (ср. персонажи Шоу), не так падки до объятий друг друга
* У Фильдинга, Теккерея и Диккенса, у Голсуорси — постоянно брат и сестра во всех
поколениях важно и увесисто фигурируют: Олуэрти, Домби, Сэдли, Кроули и т. д., и за
счет этих любовно-эросных отношений ослаблены возможные каждому из них привязанно-
сти с человеком другого пола на стороне.
501
(как во Франции), не так друг во друге и нуждаются. И без этого обойтись
могут в жизни (как вон Робинзон...). Много холостяков здесь: эстетизирован
очень персонаж «старая дева-холостяк»: капитан корабля, полковник из Ин-
дии — некогда было, за -ургийными делами, предаться -гонии. И у Смолетта
(брат матери Родерика Рэндома — моряк), и у Стерна (много беседующих у
камина за трубкой холостяков в «Тристраме Шенди»), И необходимо холос-
тяки Шерлок Холмс и доктор Уатсон — сыщики. Чудаки, маньяки, мастера
своего дела. Ну да: -ургия требует человека целиком, без остатка сил на пол
и -гонийные дела. Вот за счет ослабления пола, -гонии и мастера в Англии
такие, и стала она мастерской Мира, Кавендишевской лабораторией, а не
питомником.
Питомник же Евразии — в Средней Азии, в Иранском плоскогорье, на ближ-
нем Востоке. Оттуда вулканические выбросы разных племен, народов для
переселения и расселения по материку: арийцы, гунны, болгары, германцы,
евреи, тюрки, монголы и т. д. Там самые страстно-гонийные мистерии тво-
рятся (недаром и доныне — под покровом юрты и паранджи). Питомники —
гаремы там тоже недаром.
А в Европе, наоборот, — адъюльтер подвижных особей, скрещение, сме-
шение, эмансипация. А там, из гаремов и строгих брачных законов, от пле-
менных ханов — и породы — народы чистыми могли выводиться. А в Евро-
пе — бедлам, бардак, бордель. Бордель обратен гарему. В гареме один самец
и верные самки. В борделе — в принципе одна самка и много самцов к ней. А
то что самки объединяются в кооператив борделя — так это чтоб внешне
лучше вести дела, но не есть это принципиальное устроение, так чтобы хор
мужиков на хор женщин, меняясь в менуэте местами и партнерами.
Итак, преимущество Англии перед континентом — разноличность, раз-
ноособность людей, так что каждый индивид сам по себе, — на тех же правах
может выступать, как разновидность иль даже вид в странах материка. Все
умножающееся разделение труда в мастерской мира, в -ургийном деле Анг-
лии, создает все новые уровни рабочих мест для существования и вытягива-
ет туда людей, индивидов, которые потенциально могут стать родоначаль-
никами целой отрасли производства, сферы обслуживания — и тем самым
положить начало новому виду в природе, которая уж тоже смотрится не как
рожающая, а как мастерская, изготовляющая.
Потому Дарвин и кладет этот камень в краеугол: большее разнообразие
особей в одноименном виде (в социуме) по сравнению с аналогичной породой
в естественном состоянии — и проецирует взгляд всего через эту призму на
всю природу: из особой особи — разновидность — вид — род... Это тоже rule,
Britannia! — распространение, империализм английского принципа станов-
ления и бытия всего (-ургия и self-made) — на все бытие, на природу. Тоже
ведь: из странствия на корабле ее величества «Бигль» возвратясь (что воз-
можно стало в силу образования английской империи), — и систему свою раз-
работал. Не то, что мы тут, колодезьно-растительные, неподвижные конти-
ненталы в глубинке Евразии — сидим себе, прислушиваемся, какой откуда
звон, какое знание иль чудо «ветер принес издалека», — и долго вмедитиру-
502
емся: есть ведь время, спешить некуда... Так ведь и царь Салтан — все гостей
расспрашивал, сидя на месте: «и какое в мире чудо?».
Итак, импотенция — в плане естественного Эроса — вот что конституи-
руемо в Англии. И она обернулась идеей мощи, культом потенции, силы, энер-
гии, динамики — уже в делании, на -ургийном уровне бытия как со-Творения.
Потому в английском Логосе категории: сила, энергия, мощь, власть, дина-
мика (а не пассивная кинетика континенталов: Галилей, Декарт). При -гоний-
ной импотенции — сциенция тут стала потенция (Бэкон: scientia potentia est):
наука, изобретение. Вот источник умножения богатств.
И в бытовой жизни народа, и в поэзии идеализирован, нужен верный друг
(так же как и рьяный враг, жгучий как оса, бодрящий Яго, шмель оплодотво-
ряющий) — ср. Джо Андерсон Бернса, иль верный друг — чудак в «Ярмарке»
Теккерея.
А женщина нужна не как страстная любовница, а как верная жена, что
ждет, умеет ждать мужа-моряка из плавания.
Верность — против Эроса, его клокочуще-страстной изменчивости, диа-
вольской неверности, пылкой -гонийной могильности.
И потому и вера, и надежда — крепкие здесь устои в Психее. И вера в
Бога неколебимее.
А Индивид self-made — очень особый, особняк (холостяк), чудак есть тоже
ведь остров-корабль. Так что и каждый человек в Англии — в некотором роде
остров (остров Бернарда Шоу — холостяка-чудака, остров Бертрана Рассе-
ла и т. д.).
Вот из Дарвина о появлении новых рабочих мест в политэкономии природы:
«Мы всего лучше уясним себе вероятный ход естественного отбора, взяв
страну, в которой происходит некоторое незначительное физическое измене-
ние, например, климата... Если границы страны открыты, то новые формы,
несомненно, проникнут в нее извне, а это также серьезно нарушит отношения
между некоторыми из прежних обитателей... Но если бы это был остров или
страна, отчасти огражденная преградами и, следовательно, недоступная для
свободного проникновения в нее новых и лучше приспособленных форм»
(и товаров. Из торговли и протекционистских пошлин тоже этот угол зре-
ния. И характерно, что континент оборонялся от Англии, от товаров ее мас-
терской — того, чем она, мастер -ургии, могла брать верх, — протекциониз-
мом и высокими пошлинами на ввоз — Франция (Кольбер) и по сей день, — а
Англия, консолидировавшись в целое, от переселения на нее новых пород-
племен людей, рождаемых на материке, извергаемых его вулканической мат-
кой, а также от армий и армад заслоняется рукавом Ла-Маншем. И показа-
тельно, что ни один из воинственных материкатов нового времени (ни Напо-
леон, ни Гитлер) не рискнули переправить армии на остров, а англичане в
1944 г. — высадились, как бы воздав за высадку норманнов и Гастингс 1066 г.
Итак, Англия товарами, а материк Англию — породами, на-родами. Один
силен -ургией, другой берет -гонией — Г. Г.),
— «то в экономии природы оказались бы места, которые всего лучше за-
полнились бы, если бы некоторые из туземных обитателей изменились в ка-
503
ком-нибудь направлении, тогда как, будь страна открыта для иммиграции,
эти места были бы заняты пришельцами. В таких случаях ничтожные измене-
ния, в каком-либо отношении полезные для особей того или иного вида в смыс-
ле лучшего приспособления их к изменившимся условиям, стремились бы со-
храниться, и естественный отбор имел бы полный простор для своего улуч-
шающего действия» (Дарвин, стр. 130).
А на континенте, значит, верх берут пришельцы. Горизонталь там опасна,
есть чужое со знаком минус. Своя же — вертикаль, от земли до неба, по пути
растения. На корабле-острове же вертикаль шатка, бездонна, а опора есть
курс, компас-спутник-друг, игла, направление, верный друг — вектор.
Корабль есть дом крышей книзу. На континенте строят дом, где стены —
к минусу, к врагу — горизонтали, а свое — вертикаль, где расти человеку-
растению оседло.
Haus здесь — плюс. Raum (протяжение, континуум) — минус. Для остро-
ва-корабля по горизонтали вектора чрез дискретность — пустоту пучины
лежит Земля! И потому здесь горизонталь — дружественное. Потому в Анг-
лии больше чувствуют интимное сродство с животными (кочевыми, по гори-
зонтали самодвижимыми), а на континенте — с растениями. Растению — земля
помогает, подает. А животное уже не связано с протяжением субстанции, но
более self-made. Более сказывается у животного трудовой момент упражне-
ния или неупражнения органов (что тоже человеку -ургии близко):
«Изменение привычек оказывает влияние, передающееся по наследству,
как например изменение периода цветения у растений, перенесенных из одно-
го климата в другой. У животных усиленное упражнение или неупражнение
органов обнаруживается более резкими последствиями; так я заметил, что у
домашней утки кости крыла весят менее, а кости ног более по отношению ко
всему скелету, чем те же кости у дикой утки...» (Дарвин, стр. 40—41).
И в Логосе есть подобие: на континенте развита длительная медитация: мыс-
литель как бы врос, и деревом мысль его растет. А дерево (растение) — дедук-
ция: выведение ветвей, почек, листьев и т. д. Животному ж надо все пробовать
на ощупь — нюхом, векторно, опытно. И в Логосе английском — эксперимент
наощупь, щупальцем прибора: лот, игла магнитная — индукции вера.
С типом Эроса и выбор животных связан.. Англия выбирает — собаку,
которая верный друг, а материк — кошку, которая — женщина, похоть, ведь-
ма. Кот в сапогах — материковая выдумка. А английская мистическая соба-
ка Баскервиллей...
Кошка -гония, любовь-похоть.
Собака — высокая любовь-дружба.
И у Дарвина основной материал его наблюдений — собаки. Дарвинизм —
OT-t/og-ная теория*.
* Кошка верна месту, дому; собака верна человеку, в это и Метерлинк, рассуждая про
смерть собаки, вдумывался (жена рассказала). Пристрастие к месту — корню, низу — мате-
риково в принципе. Пристрастие к особи, личности, к душе этой = к дискретности, наруша-
ет — рвет необходимость Природы и Материи и выводит к Свободе, к Духу — 19. V.79.
504
23.111.74
А что жить-то? (Во всяком случае — для себя)
Разве не хватит уже столько?
Кругом умирают иль накануне свершения (вон теща, Вера Ивановна, в боль-
нице перед раковой операцией; мать тянет... О, Господи!). Но ведь и ты —уже
свое совершил: в смысле — круг-то свой жизненных исканий уже совершил:
понял, в чем смысл бытия, и себя в нем, — и пришел к статуарной точке: «На
том стою! Я не могу иначе!». А это уже точка, и где жизнь переходит в бытие.
И для нее уже всё равно: плюс-минус времени годовых колец. Что их еще
наворачивать? Задач, на которые надобна именно жизнь, ее поступание, у тебя
уже вроде нет. Ты уже не живешь, а пребываешь.
Зато уму свободно и любопытно. Вон Англию толкую — летаю. Отвлечен-
ное мышление опять начинает получаться.
Но не есть ли это то искомое состояние, которого ты в последние годы,
задыхаясь от привлеченного жизнемышления, домогаешься? Значит, привело тебя
к этой точке, где прочерчивается новый модус — план твоего существования:
жить — для других: для детей, жены, дома;
мыслить — для чистой истины, во бытии (а не для своего проживания, его
ситуации воспаряя до отвлеченных проблем и их решая в эмпирее, чтоб спус-
тить опять вниз).
Итак, я — расслаиваюсь: на живущего — для других, и мыслящего — для
Истины. Разве плохо такое существование? В такой структуре? Вполне хрис-
тианское, богоугодное: упражняя душу и дух. И в любой миг состояние готов-
ности уйти, рассеяться. Ибо для тебя задач жизни больше нет. И воли к
жизни нет. А все в волю Божию полагаю: как угодно будет распорядиться:
еще держать меня здесь или прибрать...
С утра перебирался к Димке — заниматься, взяв его тепленьким с посте-
ли. И в автобусе вижу: газеты люди разворачивают, читают... И я подумал: вот
они подверстывают себя к злобе дня, чтоб быть в курсе, быть идеальными
современниками = временщиками, смертными: ровно в ряд и ранжир в гори-
зонтальной шеренге социума чтоб шагать. Газеты помогают сверить равне-
ние направо: не выпячиваюсь ли? Не отстаю ли? И куда будет поворот, чтоб
не попасть впросак.
А я вот с детками: только что Лариске на горшке сострадал и пыжился: «а-а»
и потом тельце одевал, а она: — «Папа, бай! Папа, я туть». С Настей — сказки,
рассуждение о «Синей птице», музыка. Т. е. все это — примордиальный уро-
вень бытия и духа. С детками — я в метафизике, в трансценденции от нынешне-
го пребываю, — ближе к Центру Абсолюта, что мне и требуется. Так что не к
газетам и телевизорам тебе приникать и к новостям («новеллы», на которые
падки стали со времен Возрождения), а «старины», «былины» чуять, слушать,
вникать, в эпической эпохе жить, ее своим бытием создавать: неторопливо, мысля
о непреходящем, главном, не поддаваясь на течения...
И это — в логике ковчежно-колодезного бытия.
Вон смотрю на солнце, дома, им залитые, голубеющее небо в облаках.
Приятно, конечно, — но за душу не берет, корень жизни во мне не волнует:
весна — так весна, а зима бы — лучше...
Готовность к небытию.
«» к от-бытию.
505
23.IIL74.
Чрез Англию допонял и Россию:
почему в Англии по космосу — разнообразие существ, людей, и необхо-
дима терпимость к разному, ко всякому чудачеству и ереси, уклонению в
вере, в образе жизни — и всему надо предоставить свое и права, — а в России
по космосу потребно однообразие, единомыслие и единодушие. Вон Дарвин
не устает подчеркивать, что на ограниченном участке земли тем больше су-
ществ могут прожить и прокормиться, не мешая друг другу, чем разнотипнее
их модусы жизни, организации, — словом, чем к более разным и отдаленным
видам и родам принадлежат эти особи:
«Доказано на опыте, что если участок земли засеять одним видом травы,
а другой такой же участок — травами, принадлежащими к нескольким раз-
личным родам, то во втором случае получится большее число растений и боль-
шее количество сена, чем в первом».
«Истинность того положения, что наибольшая сумма жизни осуществля-
ется при наибольшем разнообразии строения, очевидна во многих естествен-
ных условиях. На крайне малых площадях особенно открытых для иммигра-
ции, и где конкуренция между особями должна быть очень ожесточенной, мы
встречаем большое разнообразие обитателей» (Дарвин, стр. 170, 171).
Таково действительно положение на острове Англии. Но в России, где про-
странства немеряные, где бесконечный простор, а население людское — хлип-
ко, редко, к чему разнообразие? Разнообразие — от тесноты, от бедности. Од-
нородным многим поширше надо раздвинуться. И обратно: чтоб большую
территорию малым количеством живых существ, малой суммой жизни осво-
ить— им надобно быть пооднороднее, одним видом. Тогда еще, худо ли пло-
хо ли, могут покрыть обширь, обжить и обшить ее. Так что тут забота влас-
ти, социума — о том, чтоб не расползаться, не разнообразиться, а то и так
мало сил живых. А если шибко разнообразиться начнут, смогут теснее жить,
уместиться на малой территории, где лучше жить, — а остальные трудные
просторы так и возвернут неорганической природе — холодному Космосу,
Северу, ветру, тайге, вечной мерзлоте. Потому феодальная раздробленность
была жизнетворна для народов и стран Западной Европы: благодаря ей на
тесной их Земле стимулировалось образование разных видов существ людей,
разных типов существования, и в обособлении и взаимной борьбе они крепли
и набирали силы для того, чтобы затем образовать большую сумму матери-
альной и духовной жизни, чем и является европейская цивилизация Нового
времени. Если б не распалась на феоды империя Карла Великого, не было б
ныне ни немца, ни француза, ни поляка, ни англичанина, ни итальянца, ни
великолепных разнообразий их культур.
Но для России феодальная раздробленность была убийственна. Консоли-
дация разнообразия вела к распадению на островки бытия, податливые на
погибель в наводнениях нашествий ветров-народов с Востока (татаро-монго-
лы). Потому курс на единообразие необходимо был взят сперва в Московс-
кой Руси (в отличие от Киевской, что более по западно-европейскому модусу
строилась), и неуклонно повелся и далее.
506
Так что хотя иронизировал Щедрин над проектом введения единомыслия
в России, — однако, едино мысленный Логос здесь Космосом требуется... Ни-
куда от этого не денешься. И не терпимость к разнообразию оттенков, групп,
идей, целей, — но воля к единодушию Психеи... Ибо и Космос-то весьма од-
нороден: равнина с горами, морями по краям. И если дать волю на самотек,
расползлись бы жители к краям, к морям: Балтийскому — Новгород, к Чер-
ному — Киев, к Каспию, Ирану вся Волга, от Нижнего до Астрахани. И слу-
жила б Россия связям со странами по краям своим, для них бы была лишь
проходным путем: из варяг в греки, а не самостью. А середина-то, самая суть
ее, равнина европейская, осталась бы пустошью для ветра и снега, для оседа-
ния чистого Космоса вселенского на ней.
Так что требуется усилие, чтоб отогнать народ от злачных краев и со-
брать на дело равнины. И заставы надо по краям поставить, границы креп-
кие — не от врагов они и не них против, а для себя, чтоб аморфный кисель нее
растекался, а собирался в плотное тело народа.
(Варяг — враг...)
24.III.74. Потому и в Духе русские все время стремятся к общей объеди-
няющей идее, к общему делу (Федоров), тоскуют без нее (Чехов «Скучная
история: чеховские хоть имеют общую мечту, а уж идеи и дела общего не
имеют), и всякий стремится свою идею распространить до всеобщей, всееди-
няющей Русь и человечество («Москва — Третий Рим»; Достоевский — «на-
род-богоносец»; В. Соловьев — «Богочеловечество»; Москва — «светоч ми-
ровой революции», «авангард человечества» и т. д.). Не могут здесь умы,
придя к какой-либо идее, оставить ее частной, наряду с другими, но стремят-
ся разлить ее, залить ею мир.
Итак, русский щит — платформа Евразии, ровень-гладень, разметнув-
шийся на полсвета, — освомм лишь однородными породами. И недаром имен-
но русские здесь, а нацмены при России жмутся к окраинам. Одним им здесь
присуще, пристало бытийствовать. Потому для России и русских лучше
меньше населения на равнине своей, но однородного, чем больше, но разно-
родно и инакомысляще живущего. Вот и сейчас открывают евреям и прочим
инаким телам и духам клапан на выход. Казалось бы: утечка сил, умов,
культуры — потеря для страны. Ан нет: восстанавливается однородность и
способность малым числом существ управляться с огромной страной, раз-
реженно стоять-быть. А когда заводятся бродильно-соблазняющие очажки,
которые привносят с собой другие народы и люди с другими духовными,
социальными и бытовыми установками, — то они, как каверны в легочной
ткани: разъедают, сводят-стягивают к себе в узлы и русских, уничтожая
равномерно-разряженное стояние частиц на своих местах — отстояниях в
пространстве.
Заводятся мыслишки-идейки о жизни для себя, а не для народа, страны,
тогда как основное здесь чувство: «пред Родиной вечно в долгу». И вши это
русскому Психо-Космо-Логосу.
507
Но, с другой стороны, и притягивают русские: всегда открыты для им-
миграции были: приглашали с запада мастеров: варягов (на власть), немцев
(Петр), евреев, марксистов со всего мира — в Коминтерн, а с Востока иноп-
леменные и сами входили.
Для некоторого старта они нужны, для возжизния русских, чтоб сдвинуть
сидящих сиднем в дреме-берлоге... Но когда слишком разактивничаются и
возомнят — тут их обрезают и смиряют.
Итак разнообразие — не русский принцип. Недаром оно изгнано на окра-
ины России (где и природы иные, и народы), как на центрифуге сепаратора.
Одни татары в центре у сердца застряли — островом в русском океане.
Но возникает вопрос: а должна ли быть сплошь обселена — покрыта Рос-
сия? В этом ли проблема и решение русской истории? (Ключевский: колониза-
ция самой себя — проблема русской истории). Ведь Океан не должен быть
сплошь обселен. Может, так: точками — островками, как видел Гоголь*, и
должно торчать в ней очагам жизни — как заставам богатырским, ямам на
ямщицком пути ямском? Т. е. может, пунктирное житье-бытье присуще Рос-
сии. И оставаться пустырям (как в Петербурге «Шинели») и пустошам. И
вообще быть краем земного света человечества, наиблизше сопряженным с
открытым Космосом? И не о земле и ею завладении и покрытии и об устрое-
нии земного рая — счастье здесь, ее мечтание и идея призваны быть, — но о
снятии с Земли — в Космос открытый? Недаром здесь впервые взлетели: туда
направление духа и энергии устремили — в нищей-то стране поначалу и тех-
никой и духом. И когда Гоголь о Руси-тройке, что несется:
«Русь! Куда же несешься ты? Дай ответ!», — может, предчувствовал, что
это движение не просто земное по путям-дррогам русской равнины на Евра-
зии, но что это разбег космодромный, (ибо размах-то слишком не земной, а
трансцендентный: богатырский шаг, как Ивана в «150 000 000» Маяковско-
го: «Вся Россия — один Иван, и голова у него — Нева, а пятки — Каспийские
степи») — стартовая площадка для слета с Земного шара? Так что лишь при-
близительно и временно надо здесь обжить земное житье-бытье — достаточ-
но этого: как палатку новоселы на целине ставят. Лишь бы в ней начать дело
Главное можно было. А не надо обживать землю свою так въедливо и корен-
но, как это обживают свои более узкие и тесные земли народы в Европе, в
Азии, стремясь все использовать, выжать без остатка для максимального уве-
личения суммы жизни. И вот эти народы у Гоголя:
«И, косясь, постораниваются и дают ей дорогу другие государства и на-
роды».
И, верно: их дело — на Земле оставаться, земные рай создавать, а дело
этого народа — на слет устремить человечество.
Так что Россия — стартовая площадка человечества в Космос, космод-
ром Земли.
Так это в идее и принципе ее Психо-Космо-Логоса заложено еще когда
никаких полетов и не было, а в берлогах-избах дремали и видели сны — «про-
* «Как точки, как значки, торчат неприметные твои города...» (Гоголь) .
508
рочески-прощальные» и мечтали о слете с колокольни Ивана Великого, о по-
лете, о птице (Катерина в «Грозе»), а далее Кибальчич, Федоров, Циолковс-
кий... Так что углубляется этим все далее наш образ России, ее сути и призва-
ния, и соотношение с другими народами. Въедливая борьба за существование
на земле, в нее вперясь, чтоб ее до конца освоить и выжать, — не ее дело. Так
что щедро впускает в себя инородцев: живите, учите нас, уму-разуму от вас
наберемся — отвлеченного. Но когда начинаете заражать нас своею земно-
практическою заразою земно-райского устроения жизни и привязывать нашу
душу и взор начинаете к здешнему, лишь межчеловеческому, социально-по-
литико-экономическому, демократическому уютно-бытовому и своемыслег-
лагольному в свободе слова и печати, а 1а Гайд-Парк житью, — нет уж: тогда
зараза мещанства начнет разъедать русскую идею и задачу. А мещанство —
от польско-чешского «место» = город: как раз идею земного рая и бытового
уюта, клопиного въедания в «здесь» с собою несет. Прикореняет к месту. А
человек в России должен быть съемен легко, всегда готов на полет, на вынос.
И действительно: легок на подъем, открыт ветру, и душа — как крылья —
нараспашку, и спиритус водки совсем невесомым в самочувствии и неукоре-
ненным человека поддерживает.
Так что амфи-бийна Русь, «обоюдо житейна»: и землю, и небо включает в
свое жизненное пространство (как вьюга и пурга, когда они смешиваются). И
снег = залог неба на земле: звездное воззвание к землянам, дразнящее их на
Эрос восхищения к небу: звездочки —- хлопья, кристаллы.
Потому и мало действителен в России закон борьбы за существование,
ибо предпосылка его действия — обжитость и уже обселенность участка зем-
ли до предела. Тогда она начинает свою работу.
А в России никогда не было и не будет (в принципе не может быть) этой
ситуации заселенности до предела. Вот бы сейчас: плодитесь, размножайтесь,
никакой демографической взрыв, как южанам и умеренно-климатическим,
здесь не грозит, — ан нет: рождаемость сокращается. А ведь рядом — Китай,
как раз с принципом земного, до клочка, обжитая перенаселенный, тучей —
толщей привалился... Рожать бы тут, растить россиян — но нет: не на то здесь
упование, не на многожизние тельное, а на житье-бытье, в содыхании с Кос-
мосом открытым, от него силу имея и крепость, как его призванные и намес-
тники и апостолы на земле. Потому люди здесь маложизненны, но многобы-
тийственны, трансцендентны. И в этом их крепление и неколеблемость даже
от сугубо жизненных, налитых кровью, земных народов: бьют их русские,
ибо бесстрашнее и так за жизнь не держатся.
Вот у Дарвина conditio sine qua non — для того, чтоб естественный отбор
и борьба за существование начали свою работу: «Так как естественный от-
бор действует только путем сохранения выгодных изменений, то каждая вновь
образовавшаяся форма в стране уже переполненной органическим населени-
ем, будет стремиться занять место менее совершенных форм» (стр. 244).
Т. е. тут породы верхом друг на друге сидят, давят сверху, снизу, — иль
сбоку, тесня, локтями выпирают друг друга. Давка и толкотня.
509
«Природы вековечная давильня» — как сказал русский поэт Заболоцкий,
один из многих на Руси чутких к небу («Безумный волк») и брезгливо глядя-
щий на тупую борьбу землян за ничтожные ценности куска.
И вообще все духовники были однородники и тоталитарники. Платон —
государство строгое типа Спарты, монолитное, полагал учредить. Гегель —
подчинение субъективности дурной Целому. Н. Федоров: страна, народ —
единая когорта работающих для неба, для расселения в Космосе, для воскре-
шения отцов. И это понятно: бхакты неба видят его Единым и по его образу и
подобию дух, души и жизнь человека мечтают организовать.
Начало разнообразия — Земля: тут ложбинки, ямки, пупыри, щели, где вся-
кие твари забиваются. Так что глядящие вниз, в землю, с нее образ и модель
бытия снимают, и видят его множественным, разнообразным, в копошении —
давильне — борьбе существ, так что устроиться они могут на общую жизнь лишь
при гениальной изобретательности на разновидность = разноидейность и разно-
формие. Так что вперенные в землю, в материю — это разнообразники — безоб-
разники (с точки зрения Неба), всякий на свой лад жизнь и дух образует. Мате-
риалисты — земляне — демократы. Демокрит — демократ. Аристотель более де-
мократ, чем Платон. Последний требовал от человека усилия, подчинения, по-
слушания выси и свету. И верно: Царствие небесное усилием берется = превоз-
моганием себя, жизни сей, земных интересов, привязанностей и весомостей...
А вот тоталитарный (идейный) материализм, ратующий за однородность
всех существ и единодушие, — кажется с западно-европейской точки зрения
абсурдом. Ведь взор, вперенный в землю. Матерь(ю), проходит на ней школу
разнообразия и разносущия. Материалисты тут всегда были эгоисты, гедо-
нисты (Эпикур, Дидро, де Сад, Фейербах). Но так это в Космосе Европы. А
взор, вперенный в Землю Русскую, видит в ней ровень-гладень, равнину, урав-
нительную существования модель.
И в России не смотрят в землю вниз, а на Землю в даль. А даль уводит к
горизонту, где сливается с небом. Так что русское бытие и Логос априорно и
врожденно слегка косит в небо с земли.
Потому и проблем гносеологии здесь нет. Это для тех, кто вперен в Tiefe, в
недро Земли, как срединно-европейцы-германцы, оторвать взор и задрать на
небо — ошеломление неисповедимое, до забвения полного одного, когда мыслишь
о другом: при изучении природы забвенна свобода, при исследовании свободы
человека, этики и совести — отвлекаться надо от природы, материи, опыта.
Так распялен Кант — в муках трансцензуса crucifixus. И только расте-
ние — дерево дало германской Психее и Логосу модель для разрешения, уто-
ления: древо — живая связь земли и неба, их срастание — вырастание, Werden.
И логика зерна — парадигма для триады Гегеля.
Но когда в России начинают чирикать: a priori, a posteriori... — это гносе-
ологическая шуба с чужого плеча, не существующие здесь проблемы. Рус-
ская душа и дух засеяны небом, как снегом: небесны озерные глаза. Скорее
материю и жизнь здесь трудно понять разносущую и разнообразную, — а что
касается до идей единого, белого света, святого воз-духа — это в крови и в
дыхании, в ракурсе взгляда, что косит к небу («как волка ни корми...»).
510
Конечно, динамический импульс в Психо-Космо-Логосе здесь такой: набрать
разгон на земле, устремляясь в даль по пути-дороге, — и взлететь. Потому так
восприимчивы к волнам идей, духовных влияний, откуда ни доносятся, но тут
же переструктурируются они на здешний лад и включаются в завод их идеи и
дела — на разгон вдоль и вверх. Восприняв идею социализма и коммунизма с
Запада, дали здесь ей такой толчок-импульс для проката по всей планете!
И именно об этом здесь радение: не чтоб въедливо взрастить это дело на
своей земле, привить и целиком осуществить, — но чтоб вести за собой и тол-
кать других, т. е. отсылая импульс от себя опять на горизонталь. А нам эта
идея (социализм, марксизм) — метафора нашей, лишь частью в нее входит и
преобразуется. А в чистом виде нам такого земного рая, что в идее комму-
низма, — и не надо. Коммунизм для нас иносказание вселеннскости, восхище-
ние для воспарения.
25.IIL74.
А ведь в Англии нет романа воспитания! И это при том, что в человеке нет
врожденных идей, а все в нем делается воспитанием!..
Но ведь признают наследственность (преступности, благородства и т. д.).
Выход: отрицая врожденность идейную, признают врожденность теле-
сную — весь Дарвин на этом: изменчивость органа и передача изменения по
наследству — т. е. врождение его рождающейся особи.
Но если идея есть план вещи, структура ее связей и отношений, — она не
менее врождена, чем тело, как костяк — не менее, чем мышцы.
Вникнем в эти парадоксы.
Отчего делается человек злодеем иль снисходительным мудрецом; про-
следить, по каким извивам слагается именно такой характер и личность, — не
нахожу к этому интереса в английском романе. Сразу задаются параметры
особи (Том Джонс, Родерик Рэндом, Робинзон, Оливер Твист, Пиквик и т. д.) и
далее прослеживаются динамические ситуации, столкновения нашего тела с
разными другими телами на жизненном пути. Однако, никакого изменения
нет, а лишь уплотнение, совершенствование, проявление того, что есть.
Вон Фильдинг пишет «Историю жизни покойного Джонатана Уайльда Ве-
ликого» — знаменитого лондонского вора, главаря бандитской шайки, пове-
шенного в 1725 г. Описываются его махинации, но нет интереса к тому, чтоб
проследить, как воспитались в нем его наклонности, какие условия семьи, сре-
ды, унижения, оскорбления в детстве, отчего развилась мстительность и т. п. —
на это повлияли. Дается просто ироническая генеалогия: в V в. предок обо-
брал врага на поле битвы; в царствование Генриха III повешен «Уайльд по
прозванию Долгохвост, или Длинная рука»*. И далее с детства врожденное
мошенство героя... И затем — его «подвиги» и приключения с большим вни-
манием описуются. Т. е. нет у английского романиста интереса: почему так
вышло, но интерес к описанию: как модус жизни этой особи (Бекки Шарп,
например), ее борьба за существование протекает.
* Генри Фильдинг. Избранные произведения. М. ГИХЛ. 1954, т. I, стр. 284.
511
Английский романист в этом подобен Ньютону: он не интересует причиной
тяготения — это неисповедимо (Юм: причинность — не нашего ума дела, мы
имеем дело с привычками — уж складами органов и идей), а «гипотез не из-
мышляю», — но тщательно и точно описывает механизм действия тел = про-
живания существ в мире.
И Диккенс также: забрасывает своих персонажей в многообразные ситуа-
ции, но характеры их все те же (Оливер добр, Фейгин — злодей, родственни-
ки — лицемеры иль наивно добры), и никто не меняется в характере, (напри-
мер: был добр и наивен — столкнулся с несправедливостью, озлобился — стал
зол и мстителен, как русский Печорин про себе понимает).
Характер — как машина: она функционирует, как готово-сделана (self-
made) в данном виде. Но измениться она не может: для этого ее надо сломать.
Машина (особь) может не перерасти в другую непрерывно, но дискретно пе-
ресоздана: изменено приспособление — и тогда это новое готовое существо-
характер-индивид, функционирующее бодро всю жизнь свою...
Напротив, в философии и романе материка (Германии, Франции, России)
интерес — к становлению-вырастанию человека, души, личности, в изменении-
змеении жизни. И это в них вполне растительная идея: из почвы, среды, мате-
ри(и), семьи в непрерывном континууме меняющихся условий вырастает дре-
во, течет река жизни человека, меняя русло-характер. И если сталкиваются со
злом в личности, доискиваются до причин в природе ее иль окружении.
Вон Гегель в философском этюде «Кто мыслит абстрактно» приводит при-
мер: «Ведут на казнь убийцу. Для толпы он убийца — и только. Дамы, может
статься, заметят, что он сильный, красивый, интересный мужчина (т. е. уже
нечто положительное в нем. У женщин, Матери(и), — иная, независимая от
измерений Социума, шкала ценностей, система отсчета — ив этом вечный
источник обогащения ими духа, людских понятий — Г. Г.). Такое замечание
возмутит толпу: как так? Убийца красив? Можно ли думать столь дурно,
можно ли называть убийцу — красивым? Сами, небось, не лучше! Это свиде-
тельствует о моральном разложении знати, добавит, быть может, священник,
привыкший глядеть в глубину вещей и сердец.
Знаток же человеческой души рассмотрит ход событий, сформировавших пре-
ступника, обнаружит в его жизни, в его воспитании влияние дурных отношений
между его отцом и матерью, увидит, что некогда этот человек был наказан за
какой-то незначительный проступок с чрезмерной суровостью, ожесточившей
его против гражданского порядка, вынудившей к сопротивлению, которое и при-
вело к тому, что преступление сделалось для него единственным способом само-
сохранения. Почти наверняка в толпе найдутся люди, которые — довелись им
услышать такие рассуждения — скажут: да он хочет оправдать убийцу! Помню
же я, как некий бургомистр жаловался в дни моей юности на писателей, подры-
вающих основы христианства и правопорядка; один из них даже осмелился оп-
равдывать самоубийство — подумать страшно! Из дальнейших разъяснений вы-
яснилось, что бургомистр имел в виду «Страдания молодого Вертера»»*.
* Гегель. Работы разных лет. Т. I, Л., «Мысль», 1970, стр. 391—92.
512
Такое прослеживание ветвения человеческой души средь жизни и есть пси-
хология. Английский Логос знает бихейворизм, поведенчество, анализ поступ-
ков (как и судебная практика), но слабо развита здесь психология, рефлексия,
анализ души, переплетение «мотивов» (кинетическое понятие, присущее кон-
тиненту, в отличие от динамических, присущих Англии) — не чувствуют к
этому вкуса: ковыряться да копошиться в слизи-грязи-земле-матери(и). А уж
как охочи до этого континенталы!.. Проследить зарождение преступной идеи,
намерения иль покаяния, как развивается, растет, набухает, ветвится — и
неудержимо толкает на акт. Акт, поступок — последнее тут. А для англича-
нина — первое, откуда он и начинает свои динамические уравнения столкно-
вений тел, людей, интересов в ходе борьбы за существование.
В немецкой мысли — стадиальность прослеживается: как Фауст, разви-
ваясь, проходит разные фазы Мирового Духа: поприща деятельности сменяя;
как Вильгельм Майстер проходит воспитание души и ума за годы учения и
странствий. То же и у Томаса Манна в его романах: «Иосиф и его братья»,
«Волшебная гора», «Доктор Фаустус». История внутренней жизни души тут,
а не внешних проявлений, поступков.
Во французской литературе — тонкие взаимоотношения пробивающего-
ся сквозь среду (семейную, социальную) характера: Жюльен Сорель, Расти-
ньяк, Жак Тибо. Все — с неожиданностями, с мистическими глубинами, вы-
вертами...
Русский роман: «Евгений Онегин», «Обломов», «Детство, Отрочество,
Юность», «Подросток», «Жизнь Клима Самгина» и т. д. — о том, как благие
задатки натуры искажаются в ходе социального воспитания, как усиливают-
ся дурные и что получается в итоге. И «Кто виноват?» Что виновато? Явно
ответ к тому клонит, что человека винить не за что, а виноваты условия —
т. е. материя, протяжение — общая субстанция жизни...
Тут, на континенте, человек — не self-made, а другим — made. Потому и
ослаблена ответственность особи: он не есть абсолютный источник ни совер-
шаемого им зла, ни добра и т. п.
В Англии — то, о чем говорит Сатин в «На дне»: «человек за все платит
сам, и потому он — свободен». Свобода поступать каждому по его принципу
и модусу натуры — здесь сопряжена с полной вменяемостью и ответственно-
стью перед судом.
Не будут, не склонны здесь списывать грехи на дядю, на Пушкина, на
среду: коллектив не досмотрел, мы все виноваты, — но получай по поступ-
кам (не по мотивам и намерениям). Напротив, на континенте склонны судить
намерения, злые мотивы, даже не проявившиеся в действия, судить за идеи,
помышления, мысли. Тургенев писал, что дурное намерение хуже дурного
поступка: поступок совершен, зло позади и в нем можно раскаяться; а дурное
намерение есть живое зло в тебе, оно распирает и неудержимо толкает к со-
вершению зла.
Потому и в судебной практике: в англосаксонском праве не добиваются
признания подсудимым своей виновности: оно — не доказательство. А на кон-
тиненте — свидетельство души о себе признается как важнейшее.
17 539
513
Поступок — действие. Намерение (мотив) — причина. Как Ньютон: при-
чин не могу знать, но поступки могу измерить, судить — так и английское
судопроизводство.
В России же поступок, действие не имеет четкой меры, — но судится в
зависимости от отношения в данный момент общества (т. е. субстанции,
Материи, вещи в себе) к явлениям данного рода — ив зависимости от психо-
логии самого деятеля: его самооценка, признание, раскаяние... Все это уро-
вень почвы, земли и мера растения: оно — функция, а вся необходимость —
вне его (врождена ли, воспитана ли данная черта в его личности).
«Диалектика души» (слова Чернышевского о Толстом) — способ мышле-
ния в русском романе.
В английском — никакая не диалектика: она — на игре и перетекании про-
тиворечий в одном существе, а по закону Ньютона действие и противодей-
ствие распределены по разным телам: они противостоят в борьбе, столкнове-
нии, но нет тут мерцаний, превращений реального друга во врага (Онегин-
Ленский). Есть лицемерные друзья — т. е. истинно враги, но нет превраще-
ний качеств в одной личности. Может быть механическая смесь качеств, слож-
ность, составной агрегат — в личности, и на этом играют парадоксалисты:
Уайльд, Б. Шоу — но нет диалектики превращений души.
А уж немецкий психоанализ и русский — как в этом роется! «Добрые» по-
ступки выясняются как злые по мотивам; высокая идеальность — как сублима-
ция похоти (Фрейд, творческий гений Адриана Леверкюна у Томаса Манна); иль
как по ходу благих устремлений людей к идеалу творится малое зло, разраста-
ющееся в погибель самому идеалу и идеально настроенным людям. И т. д.
Итак, соотношения получаются такие: в Англии все силы в теле, индиви-
де, который self-made и самодвижим, сталкивается в эфире с себя подобными,
и от этого получаются разные события, действия, сюжеты, описуемые в ро-
мане и в физике. Но эфир — не материя, не субстанция немцев, не почва
русских и не среда социальная французов.
материя _ эфир
эфир “ пустота
Эфир, с точки зрения материи, выглядит почти как пустота, с ней отожде-
ствляется. Но с точки зрения чистого вакуума, эфир выглядит как упругая
среда, плотность, толща и отождествим с материей, субстанцией.
Таков эфир, Небогеан, поле тяготения иль электромагнитное, поприще
мира, среда социальная, где все события, действия происходят в английском
Психо-Космо-Логосе.
На континенте эфира не знают. Для них или материя, или пустота*; и страх
пустоты врожден материкатам. Так что тело, индивид, человек — или в пус-
тоте, и тогда это империалистически-бесовское самопочитание, своеволие
сверхчеловека («хищный характер» в русской литературе, у Достоевского);
* Потому, когда в физике-энергетике рубежа XIX—XX вв. «материя исчезла» и оста-
лась одна альтернатива — пустота (организованная затем теорией относительности), на кон-
тиненте с эфиром расстались легко. Для Англии же утрата эфира — драма Шекспирова.
514
или совсем щепка, функция среды, безволие, безответственность, «малень-
кий человек», несчастненький, без вины виноватый (недаром такое заглавие
на Руси: это не случай, стечение, а принцип Психо-Космо-Логоса здесь).
Во Франции уравнение получается такое, что силы индивида и силы сре-
ды — в балансе, в симметрии, и литература (романы) исследуют превосхож-
дения индивидом своей меры — и затем балансирующую обратную реакцию
среды. Такова карьера выдающегося характера Жюльена Сореля, превосхо-
дящего мерки и пределы внешней среды, а также одновременно тщеславием
(страстью социальной) насилующего любовь в себе, — и вот бунт сначала
любви в нем, в затем и возмущение социума против него. То же «93-й год»
Гюго, «Карьера Ругон-Маккаров» Золя и т. д. Тут плотное, эластичное обле-
гание индивида средой, continuum, зазора нет. Тут совершенный и не превос-
ходимый страх пустоты.
В Германии уже пустоты не так боятся, появляется дискретность, пре-
рыв, скачок. Haus — это «я», жизнь, a Raum — пустота, ничто, жизненное
пространство для действия «я». Амплитуда здесь колебаний сильнее, чем во
Франции. Французский сатанизм уступает по размаху германскому люци-
ферианству. Ближе к аду. Но и к чистому Абсолютному духу выше возно-
сятся*. Рывки, противоположности, антиномии кричащие, а не уютный ба-
ланс и симметрия меж человеком и средой, меж «я» и «не-я», меж свободой
воли и необходимостью.
В России пустоту чтут еще более («бесконечный простор» Гоголя, «За да-
лью даль» Твардовского). Культура небытия здесь, ничто, уничтожения всяко-
го создания, ослабления жизни. И «я» ослаблен, и «социальная среда», обстоя-
тельства (ареал жизни: город, деревня), ибо и сам социум — тонет в просторе,
слаб, на правах индивида, вынужден напрягаться, усиливаться, чтоб выжить
средь деструкции хаоса, мертвой земли, холодной открытой вселенной.
Потому над обоими здесь рок: и над индивидом, «я», и над социумом, вла-
стью, Кесарем: он и хотел бы быть добр и благ, да не может (образ Петра у
Пушкина, Великий Инквизитор Достоевского и т. д.). Т. е. сильнее здесь чув-
ствуется живая метафизика; убеждение-чувство всегда пульсирует, что все,
что мы делаем и как живем, — это не то', а что — то!.. — это повисает именно
в воздухе, бросается это слово-вопрошение на ветер, «чтоб ветер унес его в
даль...» И — там ответ: в дали, в небе, во вселенной**.
Западу такого не понять. У них, во Франции, например, Социум совпада-
ет с Космосом, Кесарев уровень с Боговым: метафизической щели и зазора
нет. Она является в Германии — но тут ее все на уровень гносеологии пыта-
* Про Фауста в Прологе на небесах:
То с неба лучших звезд желает он,
То на земле всех высших наслаждений (пер. Н. А. Холодковского).
** А далее на Востоке еще более усиливаются права и божественность Ничто (буддизм,
Лао-Цзы, Дзен в Японии). Не от того ли, что ближе к краю материка Евразии — к краю
Земли, — и к Восходу, где очевидно, что и само Солнце встает из Ничто, и, значит, и оно, и
жизнь сама есть функция небытия?
17*
515
ются упрятать: мол это нам так кажется, а на самом деле есть ли «вещь в
себе», иль нет, — не знаем.
На Руси же ощущение этого метафизического клина, зазора — в крови, с
ним рождаются, как онтологическим верованием. И это уже не клин а само
бытие, а клин узкий — это щепка нашей жизни в нем и всяких дел и усилий
социальных. Так что к чему и усиливаться делать что-то? (Обломов)...
Так что сюжет русского романа не объясним только из соотношений ха-
рактера и обстоятельств (семьи, воспитания, быта, среды действия), но лич-
ность соотносится с чем-то шире среды и этим прямо определяется (небо Аус-
терлица для князя Андрея) в своем поведении*.
Действительно: характер, психология — это растение, в-ращение особых
прожилок в tabula rasa (Лейбниц). Это перетекание Матери(и) в Небо, это
живая связь-завязь-слепок эротического акта меж Небом и Землей, в итоге
которого произвелось именно это чадо-особь- индивид-«я»-личность. Так что
психология обязательно с глубиной сопряжена, с Tiefe, вырастанием из недр, с
Великой Матерью, Мировой Душой, с женским. И даже более с низом, чем с
верхом. Ибо и в психике особенности — дело низа, Земли, Матери(и), а еди-
ное, общее — от неба, оттуда дух и Логос, а не душа и Психея.
В английском же мужском Космосе психология малозначуща, а важны
стычки, поведения в игре сухих сил.
Животное — более мужеско, чем растение, ибо оторвалось от Матери(и)
Земли, оборвало пуповину и более податливо игре сухих сил надземных и с
неба. С животным самотождество у англичан.
Животное, его жизнь и перемещения свободные можно более рассматри-
вать как функцию свободных сил наружных, т. е. как физическое тело и ма-
тематическую точку. И в животном — меньше психеи, характера, чем в рас-
тении. Животное — более физическое тело неорганической природы иль сде-
ланной человеком, более камень-мячик, чем растение, которое — душа, об-
наженная нервная система (дерево ветвится, как узлы и пучки нервов наших,
и крона — извилины мозга).
Психология — Матери(я) — Причинность — сопряженные это понятия; точ-
нее: одно из другого вытекающие. В Англии: ни психологии, ни материи (не
важна она Ньютону), ни причинности (Юм).
А важны правила-векторы мужской игры (законы Ньютона, естествен-
ный отбор и борьба за существование Дарвина, правила футбола и крокета,
законы и прецеденты и т. д.).
Игра — вообще дело мужское, легкое, воздуховно-небесное. Женщины не
играют, они — серьезны, ибо их жизнь — смерть, матка — могила, словом, —
лоно...
Итак, в английском романе — динамические уравнения взаимодействий
тел-особей в борьбе за существование, на фоне убранной среды, в условной
пустоте; причем среда — эфир есть общий стиль творения (человек челове-
ку — волк, деньги, деятельность), а не конкретное вмешательство в судьбу
* Об этом см. в работах С. Г. Бочарова о Льве Толстом и Горьком.
516
человека, как это Матерь(я) на континенте предопределяет, взращивая субъек-
та действия и его объект.
В английском романе — приключения, adventures. А «адвентюра» — это
превозмогание и «приход». Адвентюры — это приходы-сходы тел на ринг, на
борьбу.
Причем само тело неважно: важны силы — векторы, которые оно испус-
кает. Самим же характером-носителем сил можно пренебречь, — как можно
пренебречь объемом и формой тела в динамике Ньютона, рассматривая, его
как математическую точку приложения (исхождения) сил.
Действительно: строго говоря, разве важен характер Оливера Твиста иль
маленького оборвыша Гринвуда, иль Тома Джонса Фильдинга? Совсем он не
имеет значения, есть ли в нем психология какая, извивы-мотивы особые, кро-
ме общезначимых. Достаточно каждому из них быть условным добрым ма-
лым, обычным для среднего человека жизни агрегатом добрых свойств и дур-
ных склонностей, быть просто сгустком жизненной силы и инстинкта к суще-
ствованию. Не то важно для его судьбы: каков он (качество его), а в тычки
каких сил попадает и перебрасывается, как мячик. А нам и следить за этими
перебросками, как болельщикам — за мячом в английских игрищах: фут-во-
лей-баскет-бейз-болла.
Герой — «болл». А разные романы отличаются прилагаемыми к нему ин-
струментами сил, приводными ремнями: пхнут ли его ногой, рукой и где: в
воде иль в воздухе, на поле, на ринге. И куда: в ворота иль в корзину.
26.111.74.
Утром в коридоре столкнулись тело к телу с женой, и у меня сверкнуло
из глаз.
— Ты меня пугаешь, папка. Я боюсь.
— Перун блеснул. Должен же быть у отца, у Зевса перун.
— Не надо мне такого: убьешь.
— Не бойся, ты под защитой Христа теперь, так что ничего не случится.
И верно: в акте крещения меня Зевес склонил выю пред Христом, языче-
ство перед единобожием.
Сейчас живу во благе: детям внимание мое, отдаю себя и Димке (вот
каждый день хожу — вывожу), и Насте, и Лариске. С Настей теперь спим в
одной комнате: пусть психика жены на покое восстановится. А мы с На-
стей — любовно, тихо. Под эгидой отца она спит хорошо, спокойна становит-
ся. Вечером жена поздно приходит (гуляет с Катей сейчас) — в 11, в 12-м. А
я уж детей уложил в 9, читаю. Тихо. Весь вечер с детками благой.
А жену начинает ярмарка тщеславия (в пекле Литер. Института) засасы-
вать. И чужее становится. Надо с жены на деток переключаться: жену своей
не сделаешь. И умрем одновременно. А детки меня продлить могут. В них
себя вкладывай.
Итак, в случае с Димкой наткнулся на ту же российскую структуру: отсут-
ствие переходных звеньев, зияние между двумя состояниями:
517
В столицах шум, гремят витии,
Кипит словесная война,
Атам, во глубине России,
Там вековая тишина.
(Некрасов).
И в системе воспитания и образования: или мамина юбка — или тюрьма.
Не заведены промежуточные учреждения с разными степенями строгос-
ти, где б хоть карцер иль не выпускать на воскресенье, иль на хлеб и воду, иль
даже розга.
А то: дома — цацкаемся, ни пальцем ни тронь, и ребенок знает, что бить
его не имеют права, и что все ему должны: должны заставить его учиться,
кончить восьмилетку. И все упрашивают, громкоговорители: учители, родите-
ли. А он кобенится. И ничего ему нельзя впоперек. И так расходится: все
нипочем! Пока не перевалится на ту сторону — а там уж небытие...
Итак, или недифференцированное бытие, каша, где олуха вместе с Аве-
ринцевым в упряжке тащут одной, чтоб было единодушие, чтоб создалась об-
щая однородность, — или вынос за рубеж всякого бытия вообще. Живая
дифференция нетерпима русскому принципу. Дифференция лишь между жиз-
нью — тогда вступай в единодушие! — иль смертью.
Но единодушие достаточно широко. Все знают, что фактически однород-
ности в содержаниях людей и идей каждого нет, но лишь бы про-форма со-
блюдена была. И именно это для Социума принципиально важно. Так что
лицемерие — попустимо и требуемо.
26.III.74. Читаю Диккенса «Давид Копперфильд». Проверяю себя: оправ-
дываются многие из «параметров», выведенных мною для английского Пси-
хо-Космо-Логоса.
Нарушение -гонии, прерыв прямого Эроса супругов друг к другу и детей
к родителям и замена на косвенные отношения.
Герои — сироты: отец Давида умер за шесть месяцев до его рождения, и,
вместо живого отца, ему осталось любить белую плиту на кладбище рядом
(и в стихотворении Вордсворта «Нас семеро» — сожительство живых и умер-
ших, могилы — во дворе*). Мать вышла замуж. Вместо отца — отчим Морд-
* Вот и здесь характерное для Англии, чуткой к призракам и теням, сродство мира
того, откуда приходят и куда уходят, и здешнего, как и в «Гамлете»:
«Я лежал в своей колыбельке, матушка — на кровати, а Бетси Тротвуд-Копперфильд
(тетка его покойного отца, ему двоюродная бабушка, — из крепких теток-бабок-самодурок,
диктующих всем, как жить. Она явилась как ведьма, фея, неясно: благая иль злая, — в день
его рождения и тут же удалилась, разочарованная, что родился мальчик, а не девочка. Ситу-
ация рождества Христова: и приветом и враждой встречает мир рождение младенца — Г. Г.)
навеки осталась в той стране снов и теней, откуда я только что явился. Луна, светившая в
окно нашей комнаты, заливала своим светом одновременно и меня, и жилища многих таких
же, как я, новых пришельцев, и холмик над прахом человека, без которого я никогда не
появился бы на свет...» Диккенс Ч. Давид Копеерфильд. М.—Л., Детгиз, 1953, стр. 23.
Вторая героиня, Эмили, — дочь рыбака, который утонул, и матери—дочери рыбака,
которая тоже умерла
«Но тут выяснилось, что сиротство у нас с Эмили не совсем одинаковое: она лишилась
матери еще до смерти отца; где могила ее отца, никто не знает, знают только, что он поко-
ится где-то на дне океана» (Там же, стр. 44).
518
стоун и его сестры, причем с сестрой у брата Эрос и связь сильнее чем с же-
ной. Сестра правит в доме. А мать Давида, родив ему братика, умерла, и
крошка вместе с нею. Остался круглым сиротой.
Тут симметричные варианты сиротства: у него раньше умер отец, жил
некоторое время в любви с матерью, а у девочки — наоборот вышло.
Эмили живет в семье дяди своего Пеготти, у которого двое детей, но они
не его:
«— А я думал — вы его (Хэма — Г. Г.) отец.
— Нет, его отцом был мой брат Джо.
— Он умер, мистер Пеготти? — спросил я, почтительно помолчав.
— Утонул, — сказал мистер Пеготти...
— А маленькая Эмили?
— Она дочь моего зятя Тома.
— Он тоже умер?
— Утонул.
— Разве у вас нет детей, мистер Пеготти?
— Нет, сэр, — ответил он, посмеиваясь, я холостяк» (Там же, стр. 41—42).
Тогда Давид занедоумевал на женщину, что живет в доме с Пеготти. И
оказалось, что эта миссис Гаммидж — вдова* его товарища рыбака. Так что
никаких -гонийных валентностей нет у этого доброго рыбака-мистера.
Теперь этот элемент: океан, моряки, жилище Пеготти и его детей — это
старая баржа на берегу, приспособленная под дом, и чрез сие все измерения
Небогеана включаются в микрокосмос жизни Давида Копперфильда.
Чрез отца-мать — лунная поэзия кладбищ, недра земли, ее матки-могилы,
а через любовь горизонтальную — к Эмили — входит океан.
Далее отпрыск попадает на переработку в машину воспитания, чей меха-
низм отработан в Англии, — чтоб стал безлюбовен. Сначала отчим и его се-
стра изливают в него жестокость и твердость вместе с розгами, а затем Сэ-
лемская школа — как работный дом — отрывает от семейной нежности и
бросает в волчью стаю щенков под хлыст дрессировщика: выделать способ-
ных бойцов на арене борьбы за существование, чтоб движимы были на ней
только враждой и самочувствием себя как острова и особи — self-made, не
привязанного ни к кому и ни от какого континуального лона (семьи, гнезда)
не имеющей подачи любви, как это — в семьях материкатов.
И характерно: если в романах английских персонаж приводится к любов-
ному семейному лону (как Оливер обнаруживается в конце как племянник
любящей бездетной четы), — то это лоно -гонии дается в награду, как закус-
ка, а не как постоянное питание и плазма жизни, взращивания человека; а во-
вторых, — и эта подачка ущербна: ведь не мать с отцом находят, а опять
косвенных родных — дядю с тетей.
---------------------------------------- +
* 31.111.74. И добрый дом мистера Уикфилда, где поселяется Давид-отрок, состоит из
отца-вдовца, живущего с дочерью Агнесой: она ему и за хозяйку. Молодой покровитель
Давида Стирфорт живет с матерью и ее компаньонкой (сестра ей и ему, и странный меж
ними тройной Эрос). Урия Гип живет с матушкой. Учитель Миллер в Сэлемской школе
водил Давида к своей матушке в богадельню.
519
Главные принципы закалки сырья человеческого материала в инструмент,
пригодный для жизненной борьбы, — вот он:
« — Клара, никакая слабость не может иметь цены в моих глазах», — муш-
трует отчим мать Давида (стр. 58).
«Клара, вы должны сдерживать себя», — вторит его сестрица».
«Твердость духа была главной добродетелью, которой кичились и мистер
Мордстон и его сестрица» (стр. 57).
Все это техника выжимания сырья и мягкости — индустрия металла: пре-
вращение стихии земли в металл, железо, чем славна мастерская мира Англия.
И человек из такой переделки получается квадратный, бойцовый меха-
низм. Вот лицо отчима:
«У него были странные глаза: очень серые и какие-то пустые; ... в них не
было глубины, они казались непроницаемыми, а когда он задумывался и на
глаза его падал свет, они как будто косили... Его квадратный подбородок и
мелкие черные точки, следы от начисто сбритой густой бороды (тоже прерыв
растения, -гонии и отказ от матери-и — Г. Г.), — напоминали мне восковую
фигуру из бродячего балагана...» (стр. 32).
Это глаза человека-машины: плотные, сжатые, все тело глаз здесь, без
связи с глубиной иль высью, не разомкнутые, как озерные глаза северян-ма-
терикатов, например.
Вводит же персонажей Диккенс — как породы людей. Каждый — и особь,
и разновидность (вид). Так же и Дарвин усматривал в каждой особи потенци-
альную разновидность. И Диккенс описывает каждого персонажа не просто
как уникальную индивидуальность-личность, но как особь-породу, тип-род
существ в жизни. И описывает внешне, по внешним приметам: поступков,
слов, без нутряной психологии: что там — это черный ящик; в мотивах того
же Мордстоуна, возможно человеческих, не идет разбираться:
«Приехавшая мисс Мордстоун была особой очень мрачного вида; такая
же черноволосая, как и ее брат, она походила на него и лицом и голосом.
Густые черные брови ее почти срослись над крупным носом и, казалось, заме-
няли у мисс Мордстоун бакенбарды, которых она была лишена, как особа
прекрасного пола. Она привезла с собой два ужасно твердых сундука, на
крышках которых твердыми мелкими гвоздиками были изображены ее ини-
циалы. Расплачиваясь с извозчиком, мисс Мордстоун вынула деньги из твер-
дого стального кошелька, а кошелек этот она держала, как в тюрьме (ср. Гам-
лет: Дания — тюрьма со множеством камер и запоров — Г. Г.) в дорожной
сумке, которая на крепкой цепочке висела у нее на руке и щелкала затвором,
словно зубами (вот присущее англичанину уподобление между машиной, и
хищным животным, и обеих их и себя. На этом весь Дарвин: теория образова-
ния органов как инструментов и орудий в борьбе: зубов — как затворов —
Г. Г.). Мне никогда еще не приходилось видеть такой металлически твердой
особи, как мисс Мордстоун» (стр. 55).
И фамилия Mordstone от mordre — кусать и stone — камень, — на тот же
английский тип инструментально хищного человека указывает.
520
И украшения ее — «стальные цепочки и пряжки» (стр. 56). И, враг -гонии,
как -ургийная ищейка, она рыскала по дому: «ей не давала покоя мысль, что
наши служанки прячут где-то в доме какого-то мужчину. Это подозрение так
мучило ее, что она в самое неподходящее время лазила в подвал для угля или
отворяла дверцы темных кухонных шкафов в надежде захватить там кого-
нибудь» (стр. 56).
А вот другой персонаж вводится — мистер Шарп. И тоже описывается
вполне естественно-научно, как экземпляр своей породы, как та еще птица с
соответствующими органами и инстинктами:
«Это был маленький, щуплый джентльмен с предлинным носом (клювом —
Г. Г.) и странной привычкой склонять голову набок, словно она была слиш-
ком тяжела для него. У него были очень блестящие волнистые волосы, но пер-
вый же приехавший мальчик сообщил мне, что это парик, да притом еще по-
держанный, и что мистер Шарп каждую субботу после обеда ходит к парих-
махеру завивать его» (стр. 92).
И локковский принцип впечатлений-впечатываний в tabula rasa детской
души упражнен Дикекенсом в жизнеописании его героя.
«Гл. I Я появляюсь на свет» — здесь дан только комочек жизни, связанной
между миром, откуда пришел и куда удаляются, — и здешним.
«Гл. II. Я наблюдаю» — уже первые впечатления, ассоциации. Затевают-
ся письмена на душе. И далее заносит связи: впечатлений с друг другом, впе-
чатлений — с именами, впечатлений первого уровня (идей) с импрессиями
второго и т. д.
«Не знаю, почему название какого-нибудь места связывается в нашем со-
знании с определенным рядом впечатлений. Думаю, что так бывает у боль-
шинства людей, особенно когда это касается впечатлений их детства. Всякий
раз, как мне случается услышать или прочесть слово «Ярмут», мне вспоми-
нается одно воскресное утро. Гудят колокола, призывая в церковь; мы стоит
втроем на берегу; крошка Эмили опирается на мое плечо, Хэм лениво броса-
ет в воду камешки, а впереди, над морем, встает яркое солнце, только что
пробившееся сквозь густой туман, и освещает далекие корабли, точно тени,
плывущие мимо нас» (стр. 49).
Но вернемся к Дарвину и теперь будем их вести параллельно: комментарий
к Дарвину и комментарий к Диккенсу по ходу прочтения. Они и облучать друг
друга будут неплохо и подавать идеи. И опять ухватимся за индукцию, что
будет удерживать нас у реальности, не давать терять ее чувство, которое ут-
рачиваем, все время воспаряя в эмпиреи общих умозрений по ходу толкований.
Веч. Наложили мы с женой друг на друга руки, стоим, головы на плечи
взаимно склоня, качаемся...
— Как былинки на ветру...
(в смысле: жизнь наша... Вон Вера Ивановна в больнице... рак...)
С Димкой был меланхолически-человеческий разговор. Спрашиваю
его:
521
— Как ты думаешь: имею ли я какую корысть оттого, что каждый день вот
с утра к тебе прихожу и вожусь с твоими учением?
— А что? Кушаешь хорошо. Вот, глядишь, — и покруглеешь.
— Это верно. Но ведь я трачу на это утра свои рабочие, гублю в зародыше
мысли, которые так и не прорежутся, — так что это мне дороже, чем еда...
— Что ж я — Дантеса вроде? (Учили с ним «На смерть поэта». Дантес
рассказывал, что он совсем не знал, что плюгавый негр, муж красивой жены, —
еще и поэт!.. Тогда б не стрелял).
— И все же имею я свою пользу и выгоду. Угадай, какую.
— Не знаю.
— Школу терпения с тобой прохожу. Сколько случаев было сорваться
мне, а я все терплю и благодушен. А вытянуть тебя, чтоб 8-летку кончил, — нет
у меня этой задачи. Я считаю, что нельзя тебе 8-летний аттестат давать.
Обман это будет. (Принял он согласно эти слова).
А потом — мы ж так мало с тобой в жизни имели случаев быть вместе.
Хоть побудем немого, в дружелюбных отношениях отца с сыном — будет по-
том что вспоминать в разлуке-то.
— Ты что имеешь в виду — Израиль? Я с мамой туда не поеду.
— Нет, колонию...
Сидит, курит. Я подхожу — прошу. Достает:
— Вчера две пачки настрелял.
Беру, брезгливо опаливаю огнем мундштук.
— Нехорошо, — говорит Димка, — Что ж ты брезгуешь? Человек, что дал,
в морду за такое мог бы...
— И правильно. Это — во мне жидовская брезгливость. Человек угостил,
а я этим жестом — наплевал. Во мне это бес, а в тебе ангел это во мне
укорил.
— А я не брезглив совсем.
Перед этим говорил ему:
— В каждом человеке за жизнь его ангел и бес борются, и исход до конца
не ясен. И в тебе вот.
— А я сейчас в себе ангела чувствую: ничего ведь плохого сегодня не
сделал, а настроение дурное.
— Уныние — грех.
— Погода какая-то: то снег, то грязь. Хорошо б из зимы да прямо в лето.
— Нет: природа болеет — и нам надо вместе с нею переболеть. Тогда и
в лето хорошо себя зачувствуем. А переноси нас сразу сейчас — с оше-
ломления спятим.
— Все вы давите на меня. Вот не давили во второй четверти — сам захо-
тел учиться и учился. А потом стали опять давить — и тошно стало и бросил
все. Оставили б меня в покое. Только о том мечтаю.
— Да я тоже считаю, что давно надо было тебя предоставить себе. Но
ведь мать моя — бабушка твоя, и мать твоя — все стонут, давят на меня: по-
моги! Тяни! Вот я и иду, и тяну, и давлю тоже. Атак бы...
— Зачем вот всех учиться заставляют? Может, кому не пойдет оно. Я не
говорю о себе — я лентяй, а вот другой — как пень, и на второй год оставля-
ют и тянут. И мешает он другим, кто хочет учиться, им не дает... А его тянут...
Дали бы работать — всем лучше было б.
522
— Вон в других странах более разнообразно группируют учеников — по
интересам, по развитию. Это лучше.
Тоже неплохо и у нас: всех тянут к добру...
А потом и заставлять тоже надо...
— Да, я жалею, что музыке не выучился. Вон Андрей — на всех инстру-
ментах играет.
Так мы сидели покуривали, дружелюбно ворковали.
— Ты, говорю, — личность. Я тебя уважаю. Только не знаю, какой твой
путь, что тебе хорошо? А давить — искажать тебя приходится по-своему.
Пути господни неисповедимы: никогда не знаем мы, что хорошо будет. Дума-
ем — несчастье случилось, ан потом — хорошо вышло...
Потом к матери поехал: несчастный ворох отцовых статей и писем в сбор-
ник готовить, предисловие писать. Уныние посмертное...
Предвижу свои неразгребанные вороха... Ужас!
31.IIL74. Лоренс Стерн в «Сентиментальном путешествии» имеет много
поводов для сопоставления французов со своими соотечественниками. Гра-
фу де Вххх, который гордится известной всему миру учтивостью французов,
Стерн отвечает аллегорией с монетами и медалями: вот, гладкие, как стек-
лышко, шиллинги... «Семьдесят лет они звякали и терлись друг о друга (в
социальном рондо общения — в вихре трущихся друг о друга частиц Декар-
та. — Г. Г.) по разным карманам и стали так похожи меж собой, что вы едва
ли отличите один шиллинг от другого.
Англичане подобны древним медалям, сохраняемым более обособленно
(есть пустота, нет континуума — Г. Г.), и, проходя через меньшее количество
рук (не столь плотно облегание социума, есть уединение — Г. г.), они не ут-
рачивают первичную резкость, которую придала им тонкая рука Природы
(оттого виды существ смогли быть увидены, различены именно английским
умом Дарвина; французскому Логосу эволюции слишком очевидна связан-
ность всего со всем и взаимное постепенное перетекание, чтоб можно было
один вид резко отличить от другого — Г. Г.); — они не так приятны наощупь
(именно: француз откожен, поверхность, чувственность касаний здесь — Г. Г.),
но зато чеканка такая четкая, что вы с первого же взгляда видите, какой на
них вырезан образ, какая надпись»*.
Т. е. общительный француз отполирован, выделан другим, соседом сво-
им, а англичанин — самосделан, более хранит первообраз своего сотворения;
только Природой, а не социумом возделан. Французская вежливость — это
недаром politesse — того же корня, что и полировка, шлифовка: тут главное
внимание на качество опять поверхности обращается внимание. А гладкая
поверхность тела нужна среде для его обтекания. Для векторного же и инст-
рументального кромсания бытия в мастерской мира Англии нужна заострен-
ность черт-резцов и твердый материал, не гибкий. И Стерн боится французс-
кого принципа и пути для Англии (= войти в Общий Рынок европейского со-
* Лоренс Стерн. Сентиментальное путешествие. М., ГИХЛ, 1935, стр. 125.
523
циального рондо и утратить там себя, своего «лица необщье выраженье»): «Но
если когда-нибудь англичане, в прогрессе своего рафинирования, придут к тому
же лоску, какой отличает французов, то мы — быть может, и не утратим politesse
du coeur («вежливость сердца» — вот чем дорожит англичанин: не обходитель-
ностью, а сердечностью; а насчет внешнего такта не боится своей угловатос-
ти— вон как Принц Генри — будущий король Генрих V в хронике Шекспира
прямо себя без экивоков подает таким, каков он есть: прямодушный, простой
солдат, — своей французской невесте. И, кстати, недаром в контакте и кон-
тексте с француженкой этот вопрос-спор возник: что ценнее в человеке: глад-
кость или самостоятельность? — Г. Г.), склоняющую человека больше на гу-
манные, чем на учтивые поступки, — но зато утратим наверное то примеча-
тельное разнообразие и самобытность характеров, которые отличают англи-
чан не только друг от друга, но и от всех прочих народов» (Там же, стр. 124).-
Вот дарвиново и в мысли Стерна: индивидуальная особняк овость англичан
такова, что каждый — потенциальная разновидность, вид, целый народ.
Далее Стерн, понимая французское тщеславие и заботу о мнении о себе в
глазах других, выдает для смягчения толику лести: «Французы же... облада-
ют столь многими превосходными качествами, что для них это не нужно; они
такой честный, и храбрый, и благодарный, остроумный и добродушный на-
род—какого больше не найти в подлунной» (стр. 125). Перечислены добро-
детели социальные, родовые, общезначимые, а не личные. А вот что бабушка
завещает Давиду Копперфильду: «Никогда не делай низостей, Трот, не лице-
мерь и не будь жестоким». (Диккенс, Давид Копперфильд, стр. 231). Эти каче-
ства — только я один про них могу о себе знать и контролировать, а снаружи
про них и не ведомо; тут не о том забота, чтобы другой был хорошего мнения
обо мне, но чтоб я сам мог быть хорошего мнения о себе. В том разница... «...
И упрекнуть их можно разве лишь в одном — что слишком они серьезны»
(Стерн, стр. 125).
Даже собеседник Стерна, граф, от неожиданности такого суждения: «Мой
Dieu! Воскликнул граф и вскочил с кресла» (Стерн, стр. 125). В самом деле, о
французах слава как легкомысленных, а тут их упрекают — в серьезности!
Серьезность — gravitas— тот же корень, что и тяжесть, тяготение. От мас-
сы, стихии Земли, Матери(и) это. Серьезность — протяжение, растение, не-
прерывность. Как только зазор — сразу прерыв ответственности и тяготе-
ния — вторгается случай, исчезает причинность, является юмор и свобода. Вот,
очевидно, что противопоставлять мог Стерн-островитянин серьезности кон-
тинентальцев.
Легкомысленность у французов? — Да. Но есть ведь «поверхностное на-
тяжение — протяжение...»
Итак, возобновим индукцию по Дарвину.
«Неопределенная изменчивость является гораздо более обычным резуль-
татом измененных условий, чем определенная изменчивость, и, вероятно, иг-
рала более важную роль в образовании наших домашних пород» (Дарвин,
стр. 37). «Неопределенная изменчивость», к которой больше лежит душа анг-
524
лийского Логоса, — это тот же случай, тогда как определенная изменчи-
вость — это необходимость, причинность, пред-определение, протяжение суб-
станции в индивидуальности, что более склонен усматривать в вещах Логос
материка. На его взгляд, «неопределенность» — это то, что мы, люди, не уме-
ем еще понять как определенность; а в природе, на самом-то деле все опреде-
ленно...
Обобщая, какие виды животных приживаются в Англии: «Хищные млеко-
питающие, даже тропические, в Англии сравнительно легко плодятся в нево-
ле.., между тем, как хищные птицы, за весьма редкими исключениями, едва ли
когда несут способные к развитию яйца» (39).
Итак, аспект хищности, а не кротости. Англия космос для хищного типа
(людей, животных). Сродство здесь условий со зверями: человек человеку —
волк (Гоббс), а собака (прирученный хищник)—друг.
А птице хищной нужен воздух сухой, высь, даль (орлу, коршуну), а тут —
туман и не разлетишься (остров ведь!). Так что и это — лакмус для выверки
типа воз-духа как стихии в английском наборе четырех элементов.
Животные созвучны человеку: и трудовым, волевым упорным упражне-
нием органов и тем их тренировкой и развитием (как спортсмены). Растение
ж безвольно: что Бог-Небо подаст, что Мать-Земля пошлет... На авось его
бытие. И семя свое бросает на авось, на ветер, как русский поэт свое единое
слово, «чтоб ветер унес его в даль». Даль нужна для ветра и растения, про-
стор для расселения. А животное, более бедное силами -гонии*, заботливо и
прямо влагает свое семя в матку, без посредников открытого протяжения —
живой полноты (где стихии живут Природы и свою дань берут, но и помощь
подают).
На породах собак больше всего демонстрирует Дарвин свои выводы, так
что, перефразируя Аристотеля о Платоне и истине, мог бы он сказать: «dog
мне друг и носитель моей истины».
Борзая и бульдог — крайние породы, виды-спортсмены, выведенные от-
бором искусственным (стр. 51). Борзая вся — вектор, игла, стрела в направ-
лении; бульдог — сила, вцепляемость клещами-руками в доску в море.
Бульдог — bull+dog — бык + собака — быко-пес. И это самое английское
сочетание — скрещение видов-идей, самая английская порода собак.
Бык — ив сказках английских: «Черный бык Норроуэйский». И бык-то
этот — оборотень: бык-герцог. Так что если в Элладе — кентавр: конь снизу,
человек сверху (грудь и голова), то в Англии — собака внизу, бычья голова
сверху.
Бык (Телец) символизирует где — Солнце, где — Землю. В Испании, на
крайнем За-паде и Солнца, и Материка Евразии (вот отчего схождение в Быке
и Солнца, и Земли) ритуально убивают быка в жреческом священнодействии
корриды — Тавриды, чтобы воскрес и возродился наутро (убиение-зачатие:
тот же акт вонзания ножа-фалла).
* Ибо своевольно-гордынно самоотъединилось от Матери(и) земли, положилось лишь
на себя.
525
В Англии ж быка приземляют до собаки. Солнца там не ведают и не чтут:
уж кто в мире менее всего солнце- и -огне-поклонники, так это англичане (ис-
панцы — средиземноморцы еще: солнце-свет чтут). И быка как бы вращива-
ют вниз, в землю, сжимая его, как стихию земли, — до железа, металла, маг-
нита. Ну да: бульдог — это железная клешня-челюсть, металлический зацеп-
зажим-тиски -ургии и Смерти. Бульдог — это самодвижные, самопрыгающие
по вектору ату и фас\ и самородящиеся тиски, консервы. Вот что вывела
Англия: породу животных тисков. Ну да: бычье упорство и сила челюстей-
рогов приложены к собачьему телу. Вот кто страшный боец для борьбы за
существование: до смерти врага или своей не разожмет тисков (таков буль-
дог-удав: его можно бить, убить — и то не разожмет тисков, как пожатие-
хватка мертвеца — неразжимны).
И человек в Англии постоянно с бульдогом сравнивается: консерватор —
бульдог, виг — борзая; Черчилль — бульдог. Вон и Бентлей, корреспондент
Ньютона, сравнивается с бульдогом: «Бентлей был разновидностью бульдо-
га, кто, если ему приказано найти доказательства, притащит дюжины их в
своих челюстях» (Science as Methaphor, р. 75).
И тут еще уравнение: бык — bull. И англичанин называет себя Джон Булль,
т. е. «бык», и Булевы алгебры вошли из Англии в математический обиход.
Бык — твердоголовый, твердолобый. Это качество больше всего ценится в
бойце: даже не сила, вес иль, тем более красота, но — упорство бульдожье
(ср. «Мексиканец» Джека Лондона).
Еще — лисицы (fox-trott) и кошки (но реже). Кошки — французски. Жен-
щины.
Химера — такое же сложное образование, как кентавр и бульдог, прижив-
шееся во Франции (химеры на Соборе Парижской Богоматери). Химера — «ог-
недышащее чудовище в Ликии с головой льва, туловищем козы и хвостом
дракона»*. Тут лев = солнце, огонь; коза = молоко, мать, = гония; дракон =
змея, земля и ветер. В словаре «Ларусс» химере дано еще и такое объяснение:
цельноголовая рыба — poisson holocephale — т. е. стихия воды еще.
В итоге — французский набор: огневода, женское...
Сфинкс (греч. «Душительница») — чудовище с телом крылатого льва. В
Египте еще с головой человека. Набор сухой: лев = солнце, крылья = воздух —
вот здесь какой имеется в виду набор человека: сфинкс — огне(воз)дух. И
тело здесь желтое, сухое, обсолнечная земля, соль земли. Сфинкс — загады-
вает загадки, т. е. действует как Логос — тоже огненный дух мысли, хотя —
светлый: огонь в Логосе — в ипостаси света, а не жара, как в огнедухе Сфин-
кса, который пожирает неразгадавших. Так что Логос Сфинкса ведьмян, ми-
стериален и темен (загадка — не светла, а покрыт смысл тьмой матьмы). И
когда Эдип разгадал загадки Сфинкса, она (тоже важный элемент: Сфинкс —
она, женщина, львица крылатая) бросилась в пропасть: в Тартар, в воду: по-
тух Огне(воз)дух.
* Древнегреческий словарь Дворецкого... стр. 1775.
526
Ту функцию, что в тропиках выполняет солнечный Лев: царя зверей — в
среднесеверных космосах выполняет волк: Волк Фенрир из Эдды, Волк — обо-
ротень в «Легенде о Тиле Уленшпигле». Ule — сова. Волк — совин, тоже но-
щей. Волк и сова = глотка и глаз Матьмы, ее казнь и ее мудрость, ведание:
сова — ведьма, как и ворона — вещунья.
А собака — прирученный волк, прирученный царь зверей, как Пятница у
Робинзона — верный пес.
Медведь же, который царь еще более северных пространств и лесов (где
закон — тайга, там прокурор — медведь), в России, например, — в Англии
не способно ему. Дарвин отмечает приживчивость в Англии приручаемых
хищных млекопитающих, «за исключением семейства стопоходящих, или мед-
ведей» (стр. 39).
Волк — пес — царь борьбы, царь вражды. И он же — друг человека. Но к
другим повернут — как лютый враг. Вот и стяжение в доге английских прин-
ципов: войны всех, борьбы за существование — и верной дружбы, сращение
понятий врага и друга.
Если же кошек упоминает Дарвин, то чаще всего в связи с явлением аль-
бинизма: «Некоторые примеры корреляции удивительно странны: так, белые
кошки с голубыми глазами обыкновенно глухи, но... эта особенность свой-
ственна только котам» (стр. 41). «Всякий, конечно, слыхал о случаях альби-
низма...» (стр. 43).
Но ведь и Англия — «Альбион»: так ее прозвали еще римляне, от слова albus —
«белый» (очевидно, от белых скал Дувра), — так что чуткость к альбиносам
здесь понятна*. Вон и Диккенс в «Давиде Копперфильде» выводит человека-упыря
Урию Типа: рыжий, с «красно-коричневыми глазами» без бровей и ресниц, кото-
рые «как два красных солнца» (стр. 229), и Давид задумывается о их корреля-
ции со сном: «у меня мелькнула мысль, как он может спать с такими глазами»
(стр. 226). И, как у кошки-альбиноса коррелируются три признака: белизна шер-
сти, голубые глаза и глухота, — так и здесь: Урия Гип— рыжий, красноглазый
без покровов глаз, и с длинными, холодными, липкими пальцами руки:
«Но боже, какой липкой и холодной была его рука! И внешним видом и на
ощупь она больше всего была похожа на руку мертвеца» (стр. 233).
Это упырь, человек — воплощенный призрак (соседство живых с призра-
ками и выходцами с того света уже мы отметили в Космо-Психо-Логосе Ан-
глии). И Смерть — всевидяща, сверлит глазами: Урия не спит, и Давид, хоть
и за стенкой от него, не может изгнать из себя его два глаза: «я не мог отде-
латься от ощущения чего-то влажного и холодного» (стр. 233) — т. е. как вода
Северного моря, Океана. Человек-слизняк.
Так вот в чем гипнотический ужас Урии Типа: это сыроземля, сочетание —
совершенно отвратительное и нетерпимое в островном Космосе средь Небо-
* И птицу океана — Альбатрос — здесь чтут (стихи у поэтов к нему). И Дарвин отмеча-
ет в ней выносливость полета над океаном. «Буревестники — из всех птиц наиболее при-
вычные жители воздуха и океана...» (стр. 258). Воздух + океан = Небогеан. И далее о вод-
ных птицах много: фрегат, гагары, лысухи — интимный то английский предмет (стр. 259).
527
геана: здесь должны быть жестко и резко дифференцированны: вода — так
вода, земля — так земля: твердая, на которую уверенно, как на палубу, мож-
но ступить. Недаром стихия земли здесь (как это из Гильберта «О Магните»
мы уже вывели) приближена к железу. А сыроземля, которая родной принцип
в России: мать — сыра земля, — здесь полная недостоверность, неуверенность,
ужас — та страшная топь, которую проходит Пилигрим Бэньяна и которая
есть Уныние и Отчаяние.
Урия Гип — человек-топь, абсолютная ненадежность, ходячее предатель-
ство, слизняк, мокроступ, провал бытия. Недаром и имя — как urina, «моча».
Ну да: влажен и рыжий, так что и получается — моча.
Рыже и железо, руда. Но они — тверды. Англосакс, шотландец часто рыже-
волос— и это в нем железистость выражает. А этот — ржавчина болотная...
И, конечно, — совершенно бесплоден будет, как и белые коты — альби-
носы. Урия Гип — пример уродливых мутаций в домашнем хозяйстве социу-
ма = человековыведения: вышел за грань породы человеческой...
Итак, кошка в Англии стала бела. А кошки ведь — естественно-то — чер-
ны. Кошка — Франция. Кошка — Смерть, ведьма-матьма. Франция — смерть
Англии.
Так что пуще зеницы глаза надо островитянам от ближайшей породы ма-
терикатов оберегаться. И ласковым их соблазнам не поддаваться. Сольют-
ся— и пожрут, ассимилируют даже англичан...
1.IV.74. Профилактика здоровых не дает пробиться к лечению дей-
ствительно больным.
Это я опять ходил в детскую поликлинику: на той неделе Лариску водил, на
этой — Настю. Они здоровы, но надо на контрольные осмотры.
Профилактика — от fylax = «сторож» — пограничная служба на всякий
пожарный случай, предполагая их везде и тем самым проглядывая те локаль-
ные случаи, когда пожар (болезнь) действительно возникает. Тогда ее нет сил
и времени лечить, так как все время и силы заняты подозрительным на бо-
лезнь обследованием здоровых, — т. е. мучением и казнением невинных, лишь
бы не пропустить одного виноватого. Принцип вполне кесарев — обратный
Божескому и Христову, который велит виновных простить, лишь бы не осудить
невинного.
Профилактика — надзор сверху, государственный подход к явлению бо-
лезни, нездоровья вообще.
Лечение и болезни — частное дело живого человека, его тела, а не гос.
порядка, чтоб шито-крыто, интерес, — и потому не имеет в наших условиях
шансов на удачу.
Но в целом, конечно, медицина как профилактика — гораздо более духов-
ное и возвышенное дело бдения над Природой, нежели медицина как лече-
ние (больного тела). В последнем случае медицина — на уровне природы, в
первом — на уровне общества. Но, с другой стороны, медицина как лече-
ние — есть умение, конгениальность Природе, а медицина как профилактика
есть неумение (и невозможность, и некогда) лечить, и просто отсекание забо-
левших, отброс их — выброс в поддон общества, в слив бытия, в отсев, как и
шалунов — в колонию малолетних преступников, ибо даже шалуна воспи-
528
тать — перевоспитать не могут (не имея дифференцированных подходов и
учреждений воспитания), а доведут, довоспитают до преступника — смертни-
ка (как больного доведут до последнего глобальным вниманием профилакти-
ки ко всем, кому не нужно и кому это — досада, и невниманием к тому, кто
действительно болен, кому внимание нужно).
Вчера на Ларисин день рождения пришел Димка со своим патроном в
фарцовых делах Мишкой — и ясно было мне, что привел он его, чтоб тот
оценил, чем в моем доме можно поживиться, и чтоб Димка потом потихоньку
подтаскивал. Иконы смотрел, старые книги из полок выдергивал. О, до чего
противно быть объектом такого внимания — и следить, сторожить, не спус-
кать с глаз! Тьфу! Лучше пускать не буду: не хочу — и всё, — чем в этом
нелепом положении пребывать.
Это к этому Мишке убегал Димка с занятий со мной, когда я к нему
приходил. На днях я Димку поздравил с победой надо мной: победил он
меня — вырвался, проиграл я свои поруки за него перед школой, вышел он
на простор своей ответственности теперь за все.
Б. просила меня найти знаменитого психиатора В. Леви и показать ему.
Дима, услышав, тут же смекнул: «Ха-ха! Хорошо! Буду считаться псих. А психу
все можно! Справочка будет».
Вот ведь — знает! Изучает Уголовный кодекс, читает журнал «Человек и
закон». Юрист! Права изучает. Так что — и так в нем ничтожно мало чувства
ответственности, а еще ему этот козырь в руки давать — что псих! Совсем
разойдется!
А вообще психиатрия—ловушка. Коли человек туда по слабости, под-
дался коготок просунуть — всё, готов: всей птичке пропасть. Ловцы это чело-
веков, душ их — но не на Божье дело спасения, а на эгоистическую топь
самоковыряния в психейных кишках своих в беспросветном лоне Матьмы.
Нет, помолиться, к Небу, горё взор — лучшее лечение души.
Человек человека не спасет. Нечего и подслона искать.
Жена нервна, все торопится. Я удивился ей:
— Вот русские! Мастера пустого сгорания: хлопочут, бегут, торопятся — а
дела не делают, все вокруг пустого сгорают. А ведь горят на работе!
Гении
кипения
в действии пустом.
— Зато мы создали самое великое государство! — ответила мне Св.
— А кому это государство нужно? Только самим русским и нужно: чтоб им
самодержаться хоть как-то в бытии, а не расплыться и не рассосаться в амор-
фности. Нечего им и гордиться. Оно только вам и нужно: от вашей слабости
самостояния и самодержания — и нужно вам передоверить самодержавие —
власти, Кесарю, чтоб он за все отвечал.
О сыроедении
Вчера на день рождения Ларисы приходила молодая мать — сыроедка:
уж три года. Спросила: как я отношусь к этому?.. Думаю: хорошо бы, конечно,
чистый продукт природы поглощать, а не магазинно-убойную ширпотребную
жвачку. Но ведь сколько усилий и внимания духа надо этому выделить — и
529
отобрать, значит, от иного, дела духовного очищения, упершись на дела очище-
ния телесного (хотя в чистом теле и мысль, и душа чищеют: не ешь мяса,
гнили и тухлоты — не скапливается в организме раздражающая нервозность
жизненных духов, покойны они и благи и не вводят во грех побеснения и
ярости, иль уныния и меланхолии).
Но все же особую заботу о питании хлебом телесным проявлять не след.
«Хлеб наш насущный даждь нам днесь!» — что подашь — то и ладно.
И выделять себя из общего жребия питания людского — не убегание ли
от креста и урвать себе кусок участи получше?
Но ведь в духе я тоже убегаю общего питания и обособляюсь в свой быт и
дух, в скиту — ковчеге своем!
Почему же телу отказывать хочу?
Не потому ли, что это линия другого человека? А к чужой дхарме в нас
автоматически действует побуждение оттолкнуться, отвергнуть.
Правда, вспомнилась и мысль Гегеля — насчет моды: как быть филосо-
фу — надо иль не надо одеваться, как все? На это Гегель: такие вещи надо
предоставлять случайности: можно и так и эдак, — но не вдавать свой дух в
них, не обвязывать себя в этих побочных делах каким-либо принципом.
Писал эти дни Предисловие к сборнику отца в Музгизе для Белого и
Храпченко, чтоб за их подписью. Но написал совершенно свое. Мать ужасает-
ся: что делать? Но и восторгается, как я все объяснил!
А что же: к наемнику обращаться за объяснением отца, корня своего? К
наемному писаке? Нет уж: это дело святое самопознания осуществим по
принципу натурального хозяйства (проводимому мною во всем) — своими
силами (раз есть).
1.IV.74. Явление реверсии — т. е. возвращения вида после развития к пре-
жним органам — не нравится его принять Дарвину:
«Коснувшись здесь вопроса о реверсии, я нахожу полезным остановиться
на утверждении, часто высказываемом натуралистами, — именно, что наши
домашние разновидности при одичании постепенно, но неизменно возвраща-
ются к признакам своих диких исходных предков. На основании этого утвер-
ждали, что нельзя распространять какие бы то ни было выводы с домашних
рас на виды в естественном состоянии» (стр. 44—45).
Это подрыв краеугольного камня в системе Дарвина, и чувствуется здесь
материковая логика -гонии, неизменной цикличности в обороте колеса При-
роды (реверсия — возврат к той же точке, откуда изошла, т. е. принцип кру-
га*), которая берет верх над -ургией и вектором (английский Логос) прямого
направления. Тогда это (социально-трудовое преобразование пород) выхо-
дит лишь эпизод, бесконечно малый отрезок в окружности бытия Природы;
его, конечно, можно внутри социума рассматривать как прямой и удающий-
* И английский Логос не боится так, как материковый, ситуации логического круга в
определении, куда философы континента, исчадия субстанции, роковым образом угожда-
ют. Англичане, допуская дискретность — непоследовательность, позволяют себе преры-
вать цепь выкладок и заходить с разных сторон.
530
ся, но распространять эту логику на бытие природы и на основе этого услов-
но принимаемого отрезка прочерчивать прямую в бесконечность бытия, как
якобы обозначающую его реальное направление, — это глупая самонадеян-
ность, подобная претензиям того толстовского мальчика, что сидит в карете,
держится за тесемки и полагает, что это его усилиями движется и направля-
ется карета (сугубо русско-восточная логика неусилия, дао). Так что понят-
но психейное неприятие и противление Дарвина тезису о реверсии: «Я тщетно
старался, однако, выяснить, на каких убедительных фактах основывается это,
так часто и так смело высказываемое, предположение. Было бы очень трудно
доказать его истинность...» (стр. 45).
Как Природа, не делая скачков, делает скачки
Принцип изменчивости у Дарвина, чуткость англосакса к изменчивости —
навели меня на ассоциацию с электромагнитной индукцией, открытой Фара-
деем. В самом деле: ток возникает в проводнике именно от актов перемены
магнитного поля, а не от того, сильно оно или слабо само по себе. Если бес-
пременно держать проводник в сильнейшем по напряженности магнитном поле,
не сдвигая проводник или магнит, — никакого тока в проводнике нет. Но лишь
сдвинуть или привнести другое тело в поле — рождается ток, течение живой
крови. Причем сдвинуть надо — хоть чуть, но резко, ибо от плавного-посте-
пенного сдвижения, по лейбнице-кбнтинентальному принципу незаметных*
изменений, и ток незаметен будет. Тут некая дискретность, как в кванте дей-
ствия, нужна, переход-перевал за борт прежней меры (которая здесь четка).
Итак: просто сильное поле и проводник в нем — подобны Матери(и), суб-
станции, мощно плодородной, и телу, приложенному к ней, но без пуповинной
связи, так что тело это — не растение, весь принцип которого: в незаметном
перетекании протяженной субстанции Матери(и) в него. Тут же они — само-
стны: поле и тело (проводник), даже прилегая друг ко другу, как борцы на
ринге, в расслабленном объятии, до первого усилия, нажима.
Но вот некая сила прилагается и — сдвигает: и сразу сюжет — ток собы-
тия, действия, зачатия, начала чего-то. Сила -ургийна, и мастеровой сдвиг,
оказывается, имеет -гонийные последствия зачатия. Тут тот же принцип ис-
кусственного выведения человека, живого, что уж отмечали мы в английс-
ком Логосе. И недаром введение железного сердечника в катушку из прово-
дов (что изображено и на памятнике Фарадею, как символ его открытия) —
совершенно подобно введению фалла во влагалище. Тут опять — производ-
ственный Эрос, типичный для Англии.
Читаю одновременно Стерна: какая чуткость к изменчивости ощущений
снаружи, в вещах, и внутри себя, в душе, в отношениях! Какая культура опы-
та: учитываемость мельчайших сдвигов (но именно сдвигов, щелкающих и
сигнализирующих о себе дискретно, а не неуловимо-невыразимых перетека-
ний, которые чувствуют, но выразить не могут логосники континента: Жу-
ковский— о невыразимом, Тютчев...)! Так Стерн в «Сентиментальном путе-
531
шествии», классифицируя (как натуралист!) разные типы путешественников,
замечает: «Есть и четвертый разряд, но столь малочисленный, что не заслу-
живал бы выделения в особую рубрику, если бы в произведении такого рода
не требовалось соблюдать величайшую точность и щепетильность, во избе-
жание смешения типов...» (Стерн. Цит. соч., стр. 29).
И Дарвин — только потому, что четко и детально определял вид, особь
вида, — мог нечто полагать как отклонение, изменение. Если же бы видел вид
расплывчатым, изменение не усматривалось бы.
Этому противоречит основной его тезис о том, что изменения происходят,
и особенность особи — родоначальник разновидности, но что нам трудно раз-
личить, где кончается вариационность в рамках одной разновидности и начи-
нается другая особая разновидность.
Однако, это классификационная трудность для ученых натуралистов —
мастеровых в машинерии природы: приборы грубы, усчитывания и отсчиты-
вания признаков, изменений. А в природе переходы незаметны: не делает скач-
ков. И все же, согласно английскому Космо-Психо-Логосу, и делает их: осо-
бенно настаивает Дарвин на том, что разновидности пожираются мощно раз-
вивающимися крайними, так что природа в своем развитии — как лиса: идет
фокстроттом, лисьим шагом, заметывая следы своих промежутков и остав-
ляя зрелище дискретностей четко очерченных родов, видов, разновидностей.
В главе VI, посвященной «Затруднениям, встречаемым теорией», Дарвин
специально и долго останавливается на вопросе об «отсутствии или редкос-
ти переходных разновидностей». Здесь особенно видна разность логики нату-
ралистов континента, априорно полагающих бытие континуумом, и острови-
тянина Дарвина, чтущего дискретность и умеющего усмотреть, каким инст-
рументом она учреждается, вытесывается в мире, а именно: борьбой существ,
тяжущихся за самосделанность.
Натуралисты континента рассуждали так: если бы теория Дарвина была
верна и виды происходили друг от друга, а не были сотворены сразу резко
различными, то налицо было бы зрелище постепенных переходов меж вида-
ми по мере продвижения, например, по континенту, с севера на юг иль при
восхождении на гору. Меж тем тут наблюдаем резкие различия при смене
пород животных или растений. И вот как клубок их доводов распутывает
Дарвин:
«Прежде всего из того факта, что известная область теперь является не-
прерывной, можно лишь с большой осторожностью заключить, что она была
такою же непрерывной и в течение долгого периода» (вот с какой стороны
заходит: показать ищет, что хваленый нынешний континент — не контину-
ум, а стяжение островов — Г. Г.) «Геология убеждает нас в том, что боль-
шинство материков было разбито на острова даже в конце третичного пери-
ода, а на таких островах отличающихся друг от друга виды могли образовы-
ваться независимо», (т. е. опять self-made, а не другим -made- Г. Г.) «без вся-
кой возможности возникновения промежуточных между ними разновиднос-
тей в промежуточных зонах». (Так вот почему геология, как еще Данилевс-
кий заметил, является преимущественно английской наукой! Это ведь наука
532
антиконтинентальная, исходящая из первичности Небогеана и демонстриру-
ющая исконную островность всякой Земли, Матери(и), дискретность субстан-
ции. Геология — наука островно-английского самосознания, подрывающая —
буквально: шахтами, раскопками априорные ценности и схемы континента и
его Логоса — Г. Г.) «Вследствие изменения в очертаниях суши и климата мор-
ские области, теперь непрерывные (continuum — не исходен, а становящсь —
Г.Г.), еще в недавние времена могли нередко представляться более разобщен-
ными и менее однообразными, чем в настоящее время. Не стану останавли-
ваться на этом способе избежать затруднения, так как я полагаю, что многие
хорошо выраженные виды образовались на вполне непрерывных площадях»;
(это будет доказано дальше, и тут самая блестящая победа Дарвина над ло-
гикой континента — ибо на его же территории и посылке: непрерывности —
будет работать и учредит дискретность! — Г. Г.) «но в то же время я нисколь-
ко не сомневаюсь, что прежняя раздробленность площадей, теперь непрерыв-
ных, играла важную роль в образовании новых видов, в особенности по отно-
шению к свободно между собой скрещивающимся животным, ведущим бро-
дячую жизнь».
Опять не преминул особо выделить животных, как, в отличие от растений,
более интимно близких англосаксу. А животные — бродяги, как и люди —
бродяги, которых переводили в Англии селекцией законодательных актов
против бродяжничества, загоняя их в работные дома и города на фабрики,
так же как естественных животных — в домашние условия, на труд искусст-
венного разведения.
Итак, первый ход Дарвина: явить остров под континентом. А остров —
опора логики дискретности, есть тело в пустоте, промежуток — пуст. Следу-
ющий ход: принимает посылку континента — и все ж на нем разрушает
continuum.
«Обращаясь к современному распределению видов в обширной области,
мы обыкновенно замечаем, что они довольно многочисленны на значитель-
ном ее протяжении, затем около ее границ довольно внезапно начинают ре-
деть и, наконец, исчезают. Таким образом, нейтральная полоса между двумя
замещающими видами обыкновенно узка по сравнению с областями, принад-
лежащими каждому из них. То же мы наблюдаем при поднятии в горы, и по-
рою просто удивительно, насколько внезапно, как это наблюдал Альфонс де
Кандоль, исчезают обыкновенные альпийские виды. Тот же факт был замечен
Э. Форбсом при исследовании драгой морских глубин. Эти факты должны
удивлять тех, кто считает климат и физические условия жизни за всемогущие
элементы, (таковы континенталы: климат и физические условия — это сре-
да, субстанция, Материя; они — определяющи, а не самость склада природы
организма — Г. Г.), определяющие расселение организмов, так как климат
(измерение, характерное для французского Логоса влаговоздуха — Г. Г.) и
высота или глубина (а это — измерения германского Логоса: Hohe и Tiefe —
Г. Г.) изменяются с нечувствительной постепенностью. Но когда мы не упус-
каем из виду того соображения, что почти каждый вид, (т. е. обращается к
самому виду, а не к его условиям, и исследует самосделанность его маши-
533
ны — Г. Г.) даже в своей метрополии, мог бы размножиться в громадных
размерах (имеет вектор вширь — Г. Г.), если бы не встречал конкуренции
других видов (вот: на уровне самовытачивания видов резцами и клыками
борьбы между собой — вот где аспект английского Логоса — Дарвина —
Г. Г.), что почти все виды живут на счет других видов или сами служат
им добычей, словом, что каждое органическое существо, прямо или кос-
венно, связано самым существенным образом с другими существами» (т. е.
по горизонтали, на арене-ринге борьбы, а не по вертикали — к матушке
субстанции основная их образующая связь. Но и у французов горизонталь-
ная плоскость взаимотрения и полировки в социальном рондо — главная
образующая. Однако, у них — капиллярное проскальзывание одного в по-
рах другого, прилегание впритык и обтекание — ср. картина и структура
Декартова вихря иль общественного договора Руссо — но не в борьбе и
войне — Г. Г.), «тогда мы убеждаемся, что распространение обитателей
какой-либо страны никоим образом не зависит исключительно от нечув-
ствительно изменяющихся физических условий, но в значительной степе-
ни — от присутствия других видов, которыми они питаются или которы-
ми они уничтожаются, или с которыми они конкурируют; и так как эти
виды резко выражены и не сливаются друг с другом (борьба — не размаз-
ня: возможна лишь меж резко очерченными твердыми телами-островами, а
не в киселе — Г. Г.) путем нечувствительных переходов, то и область рас-
пространения любого вида, зависящая от распространения других видов,
будет обнаруживать тенденцию иметь резко обозначенные границы». Дис-
кретность — функция self-made-ности, взаимообтесывания существ в борь-
бе. Т. е. и сама дискретность — self-made, снабжена механизмом себя уч-
реждения средь всякой данной -гонийной непрерывности: территории, кли-
мата и т. п.
Итак, видим, что об каком бы явлении ни возмысливал английский Ло-
гос — в данном случае о дискретности в видах — он смотрит на него sub specie
self-made-ности. Это необходимый априорный атрибут всего.
Так что меж разными параметрами всякого Космо-Психо-Логоса есть кор-
реляция (как у видов между органами и признаками, что постоянно подчерки-
вает Дарвин): островность-дискретность — self-made-ность-твердость-борь-
ба, -ургия и т. д. «Сверх того каждый вид у границы своего распространения,
где он существует в небольшом числе особей, при колебаниях в численности
его врагов или его добычи или при колебаниях сезонных условий будет край-
не подвержен полному истреблению, и, вследствие этого, его географические
пределы обозначатся еще резче» (стр. 246—248).
Вот каков механизм самопожирания Природой связующих звеньев-ви-
дов меж крайними видами. Вот как пишутся на природе письмена дискрет-
ности и каким образом, не делая скачков, она делает скачки. Дискрет-
ность — в принципе само-миро-устроения: незаметное — и совсем исчеза-
ет, и именно реально, а не в нашем его незамечании, как любил полагать
Континентал Лейбниц, чтущий незаметные переходы-переползания-пере-
текания-протяжения.
534
Пришел, посмотрев «Калину красную» Шукшина
Ю30 веч. О, что за скотина ты! Как мог подумать не пустить кого-то к себе в
дом — хоть того, кто пришел воровать тебя, хоть кто убивать! Христос запер
бы дверь на засов перед кем? А «подставь левую»? Как же закон милосердия
в душах пробуждать, как не добром на зло?
Но, конечно, ад — это свобода. Там, в лагере, — монастырь: как кротко-
покойны души — без соблазнов, в строгости. Все себе равны, не надо ничего
никому о себе доказывать. Все лица там серьезны, задумчивы о главном. А на
воле — тупость, жир, скука заливная. И вынести эту бездуховную жизнь «воли» —
как? Шалеет тут среди соблазнов долго воздерживавшийся в тишине монас-
тыря вор.
А мы — тупые, смешанные: оттого и выносим жирную обывательскую жизнь,
что чистого монастырско-лагерного заточения души прямо в лес и небо —
не знаем. Тогда б заболели тоской высокой чистоты.
Жалеть! Только жалеть — и уступать: жене, детям, всем — просящим, что
бы ни просили, — давать: хоть кошелек, хоть жизнь свою.
2.IV.74. Как зараза вчера в меня вступила: этот фильм и образ Шукши-
на — вдавился в нутро мне и сквозит теперь в Психее. Какой сосуд трепет-
ный — этот Шукшин! Как породистая лошадь иль борзая — каждой жилкой
трепещет, отзывается: весь дрожит, организм — как струна, натянутая на ложь
и фальшь: чуток до немыслимости. Понимаю, как можно женщине такого до
беспамятства любить. В сравнении с ним сколь грубой чувствую свою нату-
ру: туп-с! Это — отрок, кому видение Св. Варфоломея, — из русских чутчай-
ших на психейную неурядицу и неправду, бхактов душевной красоты.
И недаром баба при нем хорошая, крупнотелая, с животом: такому дрожа-
ще-тонкому, сотканному из ветвистых нервов, — и требуется доброе раздо-
лье, мягкое, мясистое — как бы в добавок к недостаче плоти на нем.
И какая глубина: ситуация совсем метафизическая трагедии человеческо-
го существования средь мира, что во зле и бездушии лежит, а не обличительно-
либеральная: против тюрем, обличение советчины (что видит американка Катя
и западно-либеральный интеллигентский взгляд в этом фильме). Власть тут,
напротив, вполне мягка и блага (и так и есть сейчас): и в тюрьме начальник, и
директор совхоза — устало выполняют свою работу, без зла, а с сочувствием.
Главный-то ад — это обычные люди, самодовольные собой, тошно-тупые,
живут в жире, без праздника, толстокожие. Но и они не дурны, а и с умилени-
ем — над наивностью их...
И вот душа — как птица в клетке.
Да — он как птица затрепыхался в тине и вязи. Как сокол слетел — и
негде сесть, и загоняют его тупые животные. Лишь на время на бабе русской
доброй присел, прикорнул, крылышки трепыхающиеся свил.
Слетела душа обнаженная на воплощение в мир и не прикрылась как
следует одежонкой тела, а так обнаженными фибрами и касается до всего.
Как же тут прожить, не заметаться?
Нездешний — конечно. И вот русские лучшие — такие вот: Достоевские
герои. Впервые увидел Митю Карамазова — вот таким должен быть.
Чутчайшие. Как князь Мышкин. Вот и Шукшин таков. И припадок его на
пригорке возле церкви, после матери, когда землю грыз и клялся, — вот по-
каяние, очищение!
535
И непрерывно прошибают меня с утра слезы. Не от того, что убили его. А
от восторга, восхищения, от умиления, и что явилось, наконец, долгожданное
чудо правдосознания*, сказ о душе.
И, конечно должно на Руси высокое искусство и мысль родиться, создать-
ся. Даром что ли она столько мук приняла за последние полвека, так ее
потрошило и распинало бытие? Значит, приуготовляло ее субстанцию — для
высшего дела. На таком субстрате не может не возникнуть теперь возвышен-
ная духовная культура. Больно почва удобрена страданием, мучениями тела,
души, духа — и взысканием всего в жажде: духовной, душевной — по любви,
телесной — по счастью и свободе чувственной.
Разве сравнится с этим почва нынешнего Запада? Где уютно, добротно,
рыночно живут и мыслят (Хотя Германия — трагедия, адекватная нам. И когда
очухается — скажет новое духовное слово великое).
Они, западные, и наши либеральные — клюют на мелочи («намеки», каким
кажется, критику) в нашей литературе и искусстве, — чем мы хотим сравнить-
ся с ними, но еще не дотягиваем до их стандартов (свободы быта, слова и
формы). Но не понимают, что Россия взыскана быть целой особой цивилиза-
цией (как были Эллада, Египет, Индия, Китай, Западная Европа), и что для нее и
наш склад власти — природно подходящ, и наш быт, и «единодушие», и сла-
бость цивильно демократического общежития — все необходимо коррелятив-
но в составе ее цивилизации с идеей России, ее духовным призванием и т.д.
И вот в фильме Шукшина многие из этих корреляций даны— и любишь и
Русь, и березы, и баб, и деревню, и милицию, и мужиков... Весь уклад — и как
присущий ему дух мечется неприкаянный, бесприютная душа. Так и должно
быть. Средь всеобщего благодушия и, в общем, расположения к отверженно-
му — как тем более одинокой и голой себя чувствует душа, заряженная ис-
ходным беспокойством и нервом ко лжи!
Ибо, строго говоря, всякое тело есть ложь. Ну да: сложь оно, сложное
(недаром созвучье это в русском языке: «ложное» — «сложное»), а душа —
проста. Божье — простое. Вот и надо душе в теле переслагаться, ложиться
в ложе, перекручиваться мучительно — на теребление жизни (= Лжизни). И
зачем? Лучше — сгореть на раз и освободиться!
(«Я просиял бы — погас» — Тютчев).
Ее цепами на току жизни и колошматят, выбивают, вытряхивают душу из
тела вон, душа чтоб нараспашку.
И как прекрасен: пружинисто легок, как птица, невесом он, ходит-летит,
взгляд быстрый, вся ткань телесная играет, просолнечена воз-духовностью.
А когда на схватку идет, обложенный, — то как сокол в обороне: победи-
телен уже априорно: смелостью своею и готовностью умереть.
И вот еще в чем ошеломительное очищение, катарсис нам, чрез этот об-
раз пришедший: человек без страха. Вот, вот! Страх в нем только — Божий:
метафизический ужас поимки простой души и заключения ее в путаницу
сложного тела налжизнь. Но ни перед чем человеческим, чего боятся мирные
люди, он страха не имеет. А эти все — в выдуманных страхах, во мнениях, в
мнимостях, дорожат мнимыми ценностями, боятся их потерять.
* Да: не правосознания либерально-западного, а правдосознания — метафизического,
русского. — 20.V.79.
536
А вор — птица, русский Дон Кихот (как и Идиот Достоевского). Недаром
выговаривает он: в этой жизни я могут быть только вором.
И Пугачев был вор в широком и чистом смысле, Стенька Разин, и Есенин.
И всякий поэт — вор, ускользает из принятого мира и устоев — на свободу.
И я вот — вор: живу и мыслю подпольно, неявно, вышел на свою орбиту
душою и духом, хотя телом во нешних рамках бытую на зарплате во Институте.
Вор—как святой на Руси
Вор — вор-он. Недаром с этой птицей у вора поэзия и заклятье. И Шук-
шин — вор с вороном, его карканьем, разговаривает. Ворон ему — черный
пророк, как береза — белая жена, душа, психея, анима русского человека, не-
веста вечная Господня, невеста в монастыре русского Бога. И у души —
птицы мужичьей слетевшей — с березой интимное сродство по внутренней
белизне и простосердечию, по памяти о чистоте небо-света, куда ствол бере-
зы и возвращает дух и взгляд, свечечка: весь лес русский — в свечах белых
к небу горящих, струящихся.
Вор — ускользающий, черный ангел свободы: отвязывает вещи с их при-
драенных мест в домах и кошмах — кошелях людей — и пускает в пшик,
вдребезги, на ветер в разгуле вольном (и этот вспоминает, как роскошно и
царственно он в свое время презирал деньги: швырял, надругивался над ними,
как и здесь, заказывая официанту развратец — «бордельеро»). Смысл вора
именно в швырянии на ветер (так что скопидом = антивор) — в возврате
ветру русских просторов того, что ему присуще и лишь временно осело в
телах и вещах. Души губит — славно режет — вытряхивает из тел — и воз-
вращает в ветер, в воз-дух.
Вор — светер*.
И по звучанию «вор»: фрикативное ветровое «в» — струей воздуха втекает
на воплощение в шар «о» (символ тела, матки, живота, Земли) — и потом
взрывается дрожью «р», которое есть «я», вибрация личности, гордость, воля,
энергия, взрыв и деяние, нож в мир. «Р» — камертон души человечьей. «Р» —
ветер.
Вор — метафизическое существо, посланец Ничто, небытия — в жирное
сие бытие лжизни, чтоб явить сие бытие как подлинное небытие, а то, где
свобода от вещей и служб, где вечный праздник, — как подлинное бытие.
Воровство — диалектика.
Так что вор — философ, учитель философии: смотреть с презрением на
все условия и привязи, и вольно отвязанным уже от них, жить. Вор — дживан-
мукта индуизма, «при жизни освобожденный».
Вор — Божий меч людям: разоряя кого, в положение Иова ввергая только
что роскошествовавшего, — вор приводит его к перелому душевной установ-
ки на жизнь, делает мудрецом, обращает его душу к Богу.
Так что, хоть и дрожу я, как каждый обыватель, пред ударом вора, — но
будь готов и знай его Божественную целительность, в нем — терапия сердцу.
* Светер = свет + ветер — мой неологизм, состав души русского человека выража-
ет. — 14.VI.2006.
537
И высокая история России недаром в свое лоно приняла и освятила во-
ровские движения — как восстания Разина, Пугачева; и в революции и граж-
данской войне XX в. полностью душа воровского разгула могла потешиться:
«Уж я ножичком полосну, полосну!»: «Двенадцать» Блока — эту христоо-
веянность блатных красногвардейцев и выражает. И Маяковский:
Ножичком по шее чик
Лютого помещика.
Господин
по-мещи-чек
Собирайте вещи-ка.
Вор — не менее органический деятель русской истории, чем Царь-Ке-
сарь. Недаром и объявляли себя царями — «тушинский вор»: Григорий —
Лжедмитрий, Пугачев — царь Петр Федорович и т. д.
Нуда: вор-царь зачинался на крови неправедно убиенного, от царя-вора
(Бориса, Екатерины), — так что возникал как метафизическое возмездие Ке-
сарю. А не просто это восстание социально угнетенных и неимущих за землю
и хлеб, вещи, жир и пирог себе — за равное участие в делении государ-
ственного пирога (интенция западной демократии и революции: свобода, ра-
венство и братство).
И сейчас — подай Бог быть ворам, дай им силу и твердость упорствовать
на своем крестно-очистительном для всей России пути!
Вон и сын мой... Дотянет ли до такого вора, как вон Шукшин?Или до тех
блатных из малины — таков его тип, более чувственно-телесный?..
Но и это тоже все ж — воры, выломанные и проветривающие авгиевы
конюшни зажравшейся сытой, навозной устоявшейся жизни. В этом — святая
функция их, хотя сами могут быть черны и еще хуже обывателей.
Да, воровской мир и социум (тоже у них есть свой устав) судит и прикан-
чивает вольную душу артиста в себе, как официальный казенный дом кесаре-
ва государства приканчивает поэта (Пушкина, Лермонтова, Есенина, Маяковс-
кого. Тоже ведь пара: и Маяковский написал свое стихотворение «На смерть
поэта» = «Сергею Есенину» — и так же за ним в тот же путь вскоре пустил-
ся). Недаром и сродство душ у блатных с Есениным: они тоже чувствуют
поэзию и артистизм в себе. И поют: песни — души певучие. Жирные и
мирные петь не умеют — на своих-то вечеринках жрут только и мнутся в
солидных танцах — колыханьях туш. А воры — все поют (жрать-то нечего и
пить), и сочиняют все новое, свое...
И многие кадры из заключения — все недаром песенные: трагический
Вечерний звон нашей жизни и Есенина песня про мать, и лица — углублен-
ные, духовно-внимательные к творящемуся в душе, в переживании. Какой рай
и пир духовно-душевный — эти лица! И какой смрад и ад и кошмар — лица
за вольным столом обжираловки! Да, заключение — монастырь, питомник
душ чистых, свободных и простых, удержание их от мучительно-лживого пре-
бывания в сложи лжизни — невыносима она им тем более становится после
высокого бытия средь равных себе простых, зэков, где не лицемерят, а всё —
как на духу, прозрачно. А возвращаясь на «волю», уж совсем трудна им стано-
вится адаптация к лжизни, к привычному для трусливых законно-живущих юле-
нию — и ради чего? Чтоб нажраться?..
И стоят они там, души избранные в заключение, как их сестры березы во
лесу на открытом ветру. Недаром и наш вор-зэк, едва выйдя, на первое свида-
538
ние к сестре-невесте-березе своей отбился вбок с пути-дороги житейского.
А эти, житейские, по проторенным лишь трассам идущие, — и невдомек им,
что можно вбок отбиться, березу как сестру-жену обнять (и у Есенина это
есть). Да, по торным дорогам страстей раба идут люди. А эти чуют все раздо-
лье бытия, «где гуляют лишь ветер да я».
В христианстве торной дороге толпы противопоставлен не открытый про-
стор первозданного бытия и естества Природы (это — домен язычества), но
узкая тернистая тропа, «дорога тесная».
Но они смыкаются — по отходу и сходу с широкой торной, тупой дороги
толпы и черни*. И они, воры, рвущиеся поначалу к раздольному языческому
бытию праздника и жизни как карнавала вещей — переходящих масок от
тела к телу, — потом оказываются на пути тернистом, узком, труднейшем и
мучительном, крестном: изгои, как апостолы в Иудее. Так что воры — это те
грешники, что первые обращаются ко Христу, те последние, что становятся
первыми, через голову перескакивают толщи толпы средних, кто — тёпел: ни
холоден — ни горяч.
Гоголь: душа России — в песне. А в наше время спонтанно поют одни
воры. Значит, в них (теперь) душа России. И Пушкин: пиитический ужас ис-
пытывал Гринев, слушая, как пугачевцы поют «Не шуми, мати, зеленая дубра-
вушка».
Да, не поют уж деревенские: забыли мужики и бабы свои песни. А рабо-
чие — им вообще нечего петь в прозаической-то действительности города.
В одних тюрьмах да лагерях и поют (и пели — и революционеры, когда
на положении воров-блатных, изгоев в царском обществе были. А стали сами
у власти, кесарями — и петь перестали: упорхнула из них душа России, про-
стодушная любовь бабы русской — опять ворюге отдана).
А баба эта, когда остается в конце одна, за нею жерло печи, в печи огонь, и
звучат слова из его писем, — как ворожит, гадает, что цыганка, иль на блюде
под сочельник, — нечто от ведьмы и бабы Яги зачинающейся, магическое
заклинание творит, душу возлюбленную себе на свиданье возвращает (как
«Заклинание» Пушкина-Шапорина).
Так и стоят уже в душе эти кадры-рамы: вдвинулись в душу чрез глаза —
эти окна в жизнь чужую = в душу свою. Вот зараза кино, когда оно адекватно
потенциям своим, чародейству, заражению, магии взгляда — зрения-кадра!
А как разыграл старичков-то демогогией партийной! Артист, игрок!
Иль сцена ночного в избе пробирания к бабе — смех! «Круговую оборону
заняли»!
Китай и Россия. По-хоть бабы русской на жёлтенького
Говорили со Св. за завтраком о «Калине Красной».
— И то, что солдат-нацмен в тюрьме душу русскую стережет, тоже идей-
но, — Св. заметила. — Что им до бедной русской души! Всегда окраинами
центр душили (казаками — Питер). Вот Россия — связалась с инородцами
разными...
* Недаром и Пушкин — поэт, ненавидящий чернь, возлюбил и понял Пугачева-вора.
539
— Облепилась, чтоб не утечь: борта границ и застав — это от себя самих
(а не чтоб просачивались чужие «шпионы»): чтоб не расползся русский ки-
сель, чтоб не случилась мечта России — бабы: «от самой от себя у-бегу!..».
— Солженицын, я слышала, письмо важное написал, насчет того, что грядет
война с Китаем, и России надо восстановить патриархальную общину. Вооб-
ще России пора вспрыскивание с Востока. Вот и я — совсем равнодушна к
европейскому типу мужчины, а вот косоглазенького, желтенького — так бы
хотела... Ты, папочка, не сердишься? Мы ведь включаем подспудные хоти
наши в осмысление?..
— У, баба! Хочешь полиандрии — чтоб хор мужиков потоптал...
— Россия — меж Европой и Азией, двойна ее душа. И Запад понимаем,
Европа близка.
— Ну насчет этого хваленого русского всепонимания — это русские слиш-
ком себе польстили: они тоже не могут понять, что дорого западному челове-
ку, его быт...
— Ты не торопись сам: все равно ведь история нас сблизила с Западом,
мы понимаем... И Восток... в нас: Обломов, пустота ничто, «Катись все к...».
Но Восток мы понимали не предметно, разумом, а в крови он у нас, в
натуре России и души, в типе жития и методе зрения.
Да, надо мне Китаем заняться. Его постичь — описать.
— Верно, папка, — российско-государственная это задача.
— Давай вдвоем! И Федоров тут же при идее: евразиец он.
И так мы нацелились семейно.
А ведь и верно: с Европой уж разделываться мне пора: Германию, Фран-
цию, Италию, вот Англию — уж описал космоса. И Индию в свое время по-
стигал. Пора опять заворот на Восток сделать; скоро перейду...
Интересно — уму. Но — чужедумно, чую: христианской утехи иметь не
буду, как вот теперь, занимаясь Англией.
— И власть наша, — Св., — глубинно присущая России иератическая.
Вон как священнодействуют наши правители ритуально, мученики высокого
культа власти. Сами не разумея трансцендентного своего назначения.
— Да: все хорошо у нас сейчас — и покой-порядок, и жить-есть-пить
можно, и для духа можешь абсолютную свободу себе учинить и в ней жить и
создавать. Благодать!
Общий крест, братство и счастие
Мать моя: в моей статье об отце говорю о том, что в 38 г. он был репрес-
сирован, а потом тут же, что «Д. Гачев — живое воплощение дружбы между
советским и болгарским народом». Ну и дружба получается!
— А почему нет? Скреплена и общим страданием: и русские, и болгары
одну крестную муку испытали, и болгары смерть и кровь с русскими разде-
лили. Так что не то надо понимать, что вот приехал болгарин в Россию, а его
тут и кокнули — какая дружба! — а именно более глубоко: как кровавое спле-
тение, общей мукой.
Так что там, в лагерях, самый глубокий интернационализм и Коминтерн
сотворился — в общий чан кровь многонародная потекла. И мы теперь, дети
мучеников, не считаться должны: что ж вы, русские, сделали с нами? Мы-то к
540
вам со всей душой и добром, мечтами и надеждами, — а вы вот что учинили,
все в грязь втоптали! (как считаются евреи, уезжающие в Израиль...).
Но брататься и любить друг друга в память общей крови отцов должны.
А кстати: меж Западом и Востоком два звена переходных: южное —
Ближний Восток, евреи, Египет, отчасти Эллада; и северный мост — Россия.
Потому русские и евреи, как оба — звенья меж Европой и Азией, чуют срод-
ство и влечение — род недуга, — но и вражду, соперничество.
В Институте Пиама Гайденко мне:
— Как ты хорошо выглядишь! На 10 лет моложе!
— А что? Не утруждаю себя. Благодушествую. В социум не хожу, с людь-
ми-учреждениями не общаюсь...
И жена утром: ты, папка, словно назад растешь, наливаешься здоровьем.
Ритм у тебя жизни.
— Из Социума, опять же, выломался...
— И семья-детки: бабу имеешь, когда хочешь! Думаешь — это мало?
— Еще бы! То conditio sine qua non. Потому так бился за это, почуяв, что
мне каюк без этого; все ж прорвался...
— То-то, цени детку.
— О, спасительница, вся жизнь — на тебе!
И тут мы стояли, обнимались, и он тут как тут: сам — третей меж нами —
воздвиг выю.
Что ж: живу в счастии и блаженстве.
И даже побаиваюсь: не отношусь ли я к тем, кто уже при жизни получил
свое и не имеет право на блаженство там?
Но ведь чрез обращение сердца ко Христу такую благодать и мир на душе,
а отсюда и здоровье тела обрел. Все время вижу и памятую крест, Иисуса
распятого, — и всякое мое бремя в этой жизни, в сравнении с этим, тут же
легчает и спадает, становится невесомо. Вот: «ибо иго Мое — благо, и бремя
Мое легко». И как с Пилигрима бэньяновского.— его бремя при виде крес-
та спало.
Жену бы только вызволить из поганого Социума, а то увязает в Литинсти-
туте, приходит измотанная, на детей и меня рявкает и бросается, как собака. И
разрушается. И видит, как я блаженствую. Не может семья на такой разно-
родности устоев — кариатид держаться. Надо и ее привести к покою, к рабо-
те дома.
С детками любовь. С Настей особо: вместе спим, музыкой занимаемся,
рассуждаем. Лариска нежнейше: «Папа Гося, иди!». Ради того, чтоб услы-
шать это журчание-звучание стоило дожить до сего дня. Восхитительность!
И дальше...
3.IV.74.
Метафизика Осла и Гуся
«Малая изменчивость осла и гуся...» (Дарвин, стр. 48). Осел—Средняя
Азия. Гусь — Ганс — немец. Осел — животное гор, и плоть его кремень, и дух
упрям: (огне)-упорен: не сдвинешь вперед. Осел — рак гор. Осел — монгол в
541
Европе (когда одомашнили: вон и у Стерна зрелище издохшего осла* в «Сен-
тиментальном путешествии»). Осел — фалл: половая мощь в нем, как и в на-
родах Средней Азии, где недаром питомник выводка народов на переселение
на равнины Севера: в Россию и в Европу. Осел — Ислам (по присущей тако-
му составу существа, человека, — вере): нужен прямой указ, кнут и нож, без
экивоков исполнение. Осел — живая гора, самоходная по горам же и само-
носная (груз, камень осел несет). Горы стоят, осел ходит, восходит и сходит.
Щуп гор. Вездеход.
Осел в Европе — дурак (ибо вне Космоса своего): вон и немец — Ганс.
Гейне в «Путешествии на Гарц» над ослом потешается: что, мол, Господь
произвел его, по мнению геттингенских профессоров, чтоб было с кем срав-
нивать человека. Ну да: в Европе — пожиже, похлипче состав человека — и
поадаптивнее и попонятливее. Но в данном случае, когда немец Ганс — тот
еще гусь! — на осла напер, тут уж, по твердости, коса — на камень.
Гусь — осел воздуха: такой же сбитый кремень, по плоти тверд, по мясу
жёсток, по нраву жесток и непреклонен**.
Тяжеловесен, а туда же — в небо, в воз-дух, прет, к Духу, — как мы это
видим в немецком идеализме, в системах философов. Так что в них противоре-
чие между стремлением на небо, как к предмету (это тоже важно: небо они чув-
ствуют как вынесенное в предмет, вне себя, не то что русский чувствует небо и
воздух — в крови и душе: «По жилам небо протекло» (Тютчев), иль «Недоно-
сок» Баратынского), — и тяжко-земной фундаментальностью их метода взлета-
взгляда на небо: строят Haus, башню, лестницу — и, вперя глаз в основание и
низ, забывают незаметно о цели — небе. Т. е. не небесен их метод восхождения
на небо — это именно восхождение, тяжкое, как по горам, а не взлет. Нет Безду-
ховной легкости, что есть у русских, у Достоевского: в ощущении бытия чело-
век здесь — недовоплощенный воз-дух, легок, с малым тяготением к земле (вон
Шукшин — вор в «Калине Красной» иль Митя Карамазов).
А гусь, а...?
Национальные птицы
Француз — петух (галльский) и курица—-Галлия. Петух — огнен, солне-
чен, часы восхода, естественный колокол. На крайнем Западе солнца — край-
няя чувствительность к его Востоку (отсюда — ориентализм в ориентировке
Франции, Англии: интерес попятный туда, ориенталистика развита).
Петух и гусь — француз и немец. Петух — тщеславен, фанфарон, красив-
кичлив, наряден: гребешок, шпоры — украшения, мода. Петух — полигам:
* У Стерна пилигрим плачет над телом издохшего осла как верного друга. Т. е. осел
тут перекрашен во пса, виден чрез английский ракурс дружбы и верности.
** «Гусь при условиях его домашнего содержания, по-видимому, отличается исключи-
тельно негибкой организацией» (стр. 77). И тип и склад немца, можно предполагать и на-
блюдать, мало изменился за время истории.
542
гарем при нем. Гусь — некрасив, но плотен и сытен. Гусь не тщеславен, но
гордыней: гусь — спесь, надут. Гусь — моногам: гусь и гусыня, домоводы:
Kiiche, Kirche, Kinder*.
И когда наш малоросс обозвал другого: «гусак» (в повести Гоголя), — то
это что «немцем» его обозвал, т. е. не своим (не-мец — не мой), нечеловеком.
В Англии птицу не едят (как материкаты жрут ревниво небо, и тем Ма-
терь земля, глотками людей, заглатывает воздушное пространство): небо здесь
редко средь тумана и потому дороже, чем на континенте. Птица здесь, на
острове-корабле в Небогеане, — как для Ноя голубь на ковчеге — для связи,
для сигнала, для пения, предзнаменование. И здесь разводят породы голубей
(и Дарвин этим занимался, и главу им в труде посвятил: «Породы домашнего
голубя» — стр. 52—62, на наблюдениях над ними многие выводы обоснуя
теории своей). Голубь — естественная почта, птица связи, птица — вектор:
чутье направления и места исключительное; птица-компас.
И голубь и голубка — идеал моногамной семьи, преданности и верности,
так что после смерти супруга более не соединяются с другим, но чтут память
и живут с призраком умершего. Таковы у Диккенса все нормальные семьи в
Англии: вдовец — с дочерью, вдова — с сыном. Это — правило и норма**. И
более замуж не выходят. Явление второго брака здесь редко и аномалия и
приводит в движение сюжет — как взрыв на сопротивление этому нарушаю-
щему стиль событию. Так в «Давиде Копперфильде» выход молодой матери
Давида за Мордстоунов (именно: за брата и сестру сразу — вот второе не-
разрывное объединение-образование здесь: Эрос братско-сестринский) — со-
здал насильственно-противоестественную ситуацию, двинувшую сюжет и
выбросившую мальчика Давида, как из пушки, вектором в мир.
И это характерно: редок в английских сказках сюжет мачехи (а в рома-
нах — отчима), который столь основен для сказок континента, где Эрос бо-
лее расплывчат, текуч, протяжен на разные особы другого пола, а не привя-
зывается просто к одной особи-острову в мире женщин или мужчин.
Это в Германстве сказать смогли о вечно женственном начале (das Ewig-
Weibliche zieht uns — Гете), как чем-то текучем, недискретном, облаке иль
материи, как о некоей неопределенно-протяженной субстанции. В Англии
любовь — не к «началу» (мужскому иль женскому) Эрос, но именно к одному
индивидууму, особи, на которой клином сошлась вся разновидность (мужс-
кая или женская рода человечьего) — так же, как в логике Дарвина, особь —
дающа начало разновидности, которая пучком-клином от нее расходиться
* Гусь шипит: «ich», петух кричит... Преобладание глухих и фрикативных звуков в
немецком и звонких сонорных во французском (грассирование, носовые гласные...). Зна-
чит: воз-дух из земли — выдавливается в германстве, а в Галлии — призывный звон луча в
крике петуха: на Эрос контакта зовет себе подобного (тогда как гусь шипеньем отгоняет,
замкнутый индивидуалист). Петух = огневода — ее в нем клекот.
** А если — редчайшее явление! — оба родителя есть, как в семействе Микоберов в
«Давиде Копперфильде», — то они воистину голубки, и есть в их бытии нечто легкомыс-
ленное, невесомое, пьяное; живут — как птички божии: ничего не имея, не свивая гнезда.
543
может. Такова любовь меж Ромео и Джульеттой — точечно сходящаяся именно
к этому и этой: любовь уникально-векторная, не сходящая с курса, и воткну-
тая в эту сторону, и этим же курсом следующая и после смерти объекта —
уже с призраком, портретом и памятью любясь (как в семьях персонажей Дик-
кенса: портреты, могилы, предметы ушедших священны)*.
И в любви здесь каждый — дог, пес-собака: верно-предан-уникален, — а
не кот и кошка, как на континенте. Мачеха в сказках недаром с кошкой со-
пряжена: она обычно ведьма; и кошка — ночное, мистериальное животное недр
Земли, связная ночи, черный ангел матьмы; кошка — колдунья. И в обеих —
похоть (в мачехе и кошке).
При них страждет Золушка — Психеюшка, пойманная матьмой чрез ма-
чеху и кошку на муки земные. И спасет ее, вызволит принц-Лебедь-Лоэнг-
рин, посланец огневоздуха, Святого Духа — Отца и Неба.
Золушка — от пепла: ее зола — от сгорания отца, Солнца остаток. Ко-
нечно, Золушка — отцова дочка, из ареала Отцова начала, так же как наша
Снегурочка — дочь Мороза. Весна ей — смерть.
(Итак, расширяются наши корреляции: остров — голубь-моногамия-вдов-
ство-пес; материк — петух- заменимость особи и протяженность Эроса, ма-
чеха-кошка-ведьма-Матьма).
Итак, в Англии птицу не едят: она не крупна здесь. Ни хищные птицы не
приживаются, ни крупные домашние. И вкуса нет у англичан есть птицу. У
них вкус — на свинью, быка, овцу — т. е. жрать Землю, ею напитываться,
пока на земле малой острова пребывают, в запас на плаванье по Небогеану
(где в том числе и воз-дух, полуптичье бытие им полупризраков предстоит).
Так что впиваются в кусок мяса: бифштекс с кровью-железом— магнитом
земли, ростбиф и бэкон, ветчину. И именно плотным цельным куском мяса
дорожат — как рудой земли; мясо — это в мире пищи такая же уплотненная
энергией земля, как средь веществ стихии земли — железо и магнит (что, по
Гильберту уже мы вывели, представительствует в Англии за стихию земли:
земля в квадрате. И мясо = птица в квадрате**). Не дают англичане разжи-
жить металл мяса — на немецкий шницель, колбасы, французские котлеты,
всякую шпигованность французской кухни. Ну да: на континенте земля де-
шева, обрыдла в своей плотности и сбитости педантичной. Потому ее возду-
хотворить (шницель и котлета — пропустить воздух чрез мясорубку в кусок
плоти Земли) и овлажнить стремятся (жанр супа как пищи, тюри, где куски в
жиже; всякие кислые соления: капуста, щи...).
Все это — не в заводе в Англии: ни супов, ни солений, ни котлет, ни кол-
бас — всей этой текучей и тягучей непрерывки, полноты, где тела-куски в
протяженной субстанции плавают.
* И у Шекспира вдовцы: король Лир, Глостер, купец Шейлок, Полоний, дож — отец
Дездемоны и др. Когда же мать Гамлета — вдова выходит вторично за-телесный-л/уэ/г, а
не хочет жить с Призраком отца Гамлета, — это есть динамит, заводящий своим взрывом
действие трагедии, — а не счастливой сказки, как такие сюжеты с мачехами и отчимами —
на континенте развязываются.
** Ср. Нютонов принцип квадрата расстояний...
544
Нет, тут — дискретность и резко очерченность тела мяса средь пустоты
принимается.
А жижу — отдельно принимают: эль, грог, ром, чай, молоко.
Вчера в энциклопедии про Англию смотрев, обратил внимание, что в Ан-
глии сельское хозяйство имеет резкий уклон на животноводство, а не расте-
ниеводство (хлеб, овощи и т. д.) — и это об этом же свидетельствует: о срод-
стве англичанина с животным-островом и об уподоблении ему в его съеде-
нии, и о причащении чрез его плоть металлическую к земле в квадрате. Если
и есть полеводство, то не для людей, а на корм животным. Так что и в этом
сказывается принцип Англии — как консервов Евразии, второго уровня, над-
стройкой над всем бытием континента. На континенте едят прямо расте-
ния, а здесь растения едят чрез животных (как и кочевники средины Евра-
зии, средь пупырей ее гор, верхом на них, кораблях по океану волн-растений
земли, сидя).
Итак, в Англии птица — сигнал, курс. Потому певчих птиц любят — в
поэзии непрерывно: жаворонок (Lark — у Хогга, Skylark — у Шелли), кукушка
(Брук, Вордсворт), «Ода соловью» Китса, и особенно «робин» — малиновка,
красногрудка, маленькая птичка, тварь дрожащая зимою, как сердечко вер-
ное, трепещется, каплей крови обливаясь: Robin Readbreast — «робин — крас-
ная «грудь».
Вот стихотворение Вильяма Аллингама (поэт XIX в.) «Робин Красногру-
дый»:
«Прощай, прощай Лето! Потому что лето уж почти кончилось (done —
букв, «сделалось»: и в этом призма самоед ел анности: она в жизненном про-
цессе всякой вещи, здесь — лета, усматривается — Г. Г.); сад улыбается бес-
сильно, холод дует под солнцем; наши дрозды теперь молчат, наши ласточки
отлетели вдаль, — но Робин здесь, в коричневой одежде и с пурпурной бахро-
мой на груди, веселый Робин, Робин Красногрудый! О Робин дорогой! Робин
поет так нежно на исходе года» (in the falling — в западении года, как и солн-
ца: призма За-пада, по вертикали, а не по горизонтали вектор, как русский
«за-ход» и «вос-ход» — Г. Г.) «...Деревья сейчас — индийские принцы, но ско-
ро они превратятся в призраки» (опять общее сожительство живых с призра-
ками. И верно: остовы дерев, облетевших от плоти, сии скелеты, — и стоят
зрелищами живых призраков зимою. Страны с вечнозеленой природой такого
не знают: полужизни-полусмерти, живой полусмерти — чем и являются дере-
вья зимой).
«Место у камина — для сверчка» (= рождественский червячок семьи, очага
и уюта, шелест семейной верности — Г. Г.), «стог пшеницы для мышки» (мы-
шей в Англии любят больше, чем кошек. И суд Божий над епископом Гатто-
ном в балладе Роберта Саути, переведенной нашим Жуковским, осуществ-
лен был через посредство мышей. Вообще в мужском германстве мышей и
крыс чтут более, («Щелкунчик — мышиный король» сказка Гофмана), чем
кошек, которые — французски, женски — Г. Г.
18 539
545
«...Увы, зимою мертвой и темной куда пойти бедному Робину?
Робин, Робин Красногрудый! О Робин дорогой!
Крошку хлеба для Робина, приободрить его
Маленькое сердечко!»*
Т. е. тут призыв подать нищему, маленькому оборвышу, сироте, бродяге,
но верному**: в чужие края не улетает, как предатели ласточки, не ищет, где
лучше. Лучше всего — на родине. Робин — патриот.
В Robin еще и robe — «одежда», и rob — «грабить» слышится.
Так что много ассоциаций в Робине... И Робин-зон (по происхождению «сын
Робина») — недаром так назван роднейший для Англии персонаж.
Патриотизм англичанина и русского
И вот это тоже важнейшая в английском Космо-Психо-Логосе черта: при
подвижности во все стороны света и способности жить на любой земле и средь
любых нравов (но не приживаться-сочетаться, не меняться, а оставаться и в
Африке, и в Индии самим собой: нескрещиваемы они, как Дарвин исследовал,
почему) — чувство родины. Моряк берет мешочек-ладонку земли, чтоб гла-
за ему покрыть, умершему. У Стерна есть рассуждение о родине в предисло-
вии к своему «Сентиментальному путешествию»:
«многие странствующие философы, должно быть, заметили что природа
своей неоспоримой властью установила известные пределы и ограды (остро-
ва и огораживания, борта корабля земли — ареала, присущего каждой поро-
де распространения, ср. Дарвин — Г. Г.), чтоб ограничивать недовольство
человека (борта эти и дискретности — ив Психее, как и в Космосе, и в Лого-
се — Г. Г.); она легко и спокойно осуществила свою цель, возложив на него
почти непреложное обязательство как радости свои, так и страдания пережи-
вать у себя на родине. (Дома и стены помогают — Г. Г.). Только здесь она
доставляет ему подходящих людей, чтоб они могли разделить его счастие и
понести часть того бремени, которое во всех странах и во все века было
слишком тяжело для одной пары плеч. (Поворот — на друга, супруга, спут-
ника-компаса: комцатриот (франц.) здесь — компас — Г. Г.) Правда, мы на-
делены несовершенной способностью распространять порою наше счастье за
поставленные ему границы (вот декартово протяжение воли далее, чем от-
пущенный разуму диапазон позволяет. Так это на континенте: воля дальше
хватает, чем разум. Но в Англии — чутье к противодействию, вгоняющему
вещь в свои пределы и борта. — Г. Г.); но устроено так, что из-за несовершен-
ства языка, из-за отсутствия связей, зависимостей, из-за различия в воспита-
нии, в обычаях и нравах (вот кто четко чувствует дискретную разность на-
* The Rose, Thistle and Shamrock... Stutgart. p. 419—420.
** В Робине еще слышатся и «Робин Гуд», и «Роб Рой» — верные, родные национальные
разбойники-бродяги, учинявшие суд справедливости самочинный (self-made и суд в Анг-
лии. Отсюда вырос и самосуд Линча — в Америке).
546
циональных Психо-Космо-Логосов, так это англичане! — Г. Г.), мы так стес-
нены в передаче наших чувств за пределами нашего собственного круга (= ос-
трова — Г. Г.), что часто это переходит в полную невозможность». (Вот от-
куда терпимость англичанина к чужому бытию и мышлению: делает рефлекс
на свое непонимание и ограниченность, допускает, что может чего-то не знать
и не понимать. Напротив, континенталец, мыслящий континуумом постепен-
ных переходов, полагает, что может из своего принципа все понять и обнять и
распространить его на все, стоит ему только раздвинуть границы свои, рас-
ширить душу, понапрячься волей и разлететься разумом. Отсюда они — то-
тальны, глобальны, мыслят себя не частью, но целым; но зато и нетерпимы к
другим частям, бытиям, идеям, принципам мышления. Таковы германцы — с
всеобъемлющей тотальностью их исторических и философских размахов.
Таковы и русские — с их претензиями на всепонимание: Жуковский, Пуш-
кин, Гоголь, Достоевский, Блок... — Г. Г.).
«Отсюда неизбежно следует, что торговый баланс чувств всегда обраща-
ется не в пользу оставившего родину искателя приключений (равнодейству-
ющая сил — со знаком минус. Ньютонов подход и учет в Стерне — Г. Г.): он
должен покупать то, в чем он мало нуждается, и покупать по чужой цене...»*.
Торговый подход — обмен силами, массами, ускорениями, скоростями —
как в динамике Ньютона. И итоговая стоимость английских политэкономи-
стов аналогична равнодействующей в механике Ньютона. И субстрат сто-
имости — время, как у Ньютона тяготение — субстрат сил.
Так вот разница в любви к родине у англичанина и, например, у русского.
Русский, как протяженец и материкат, мыслит континуально: распространяя
свое умозаключение, сделанное на части (на своей земле), на Целое — Зем-
ной шар:
«В целом мире нет красивее
Ленинграда моего».
«Всю-то я вселенную проехал...» (не проехал, только оборот речи это).
«Нет на свете краше родины моей» и т. д.
И не говорит, что для меня нет красивее и краше, но — вообще: типичный
пример континентального Логоса растения-распространения. И не потому,
что он был везде и может сравнивать: нет, он никуда не ступал, но тем не
менее поет и утверждает, что вообще нет ничего лучше России, иль Ленинг-
рада и т. д. Это — пример внеопытного Логоса, суждение тут зерновое, рас-
тительное — a priori.
Англичанин (Стерн) не заявляет, что вообще нет в мире ничего лучше
Англии, он говорит, что каждому, по его породе-нации, нет лучше родины —
места присущего. Притом англичанин это говорит — из опыта и в примене-
нии к себе, т. е. дает ограничительное суждение.
И в практическом отношении разность: англичанин, попав в тропики иль
на Север, сможет выжить, и именно как англичанин: оставшись самим собой
и устроив себе остров-микроклимат, среду свою (как Робинзон соделал), но
* Стерн. Цит. соч. стр. 28.
18*
547
не будет сливаться, скрещиваться с туземцами и истаевать, исчезать в своей
субстанции. Напротив, русский, попав в чужую страну, беззащитен и рас-
плывчат — сливается, ассимилируется и истаевает: создать свою субстан-
цию-среду не может, ибо она — не остров-корабль, что можно самому сколо-
тить упорным трудом привыкшего к -ургии человека, но Мать-сыра земля,
ее дар дали и простора, снега и т. д. Он — функция места, земли, растение, не
отделим.
Итак, русский, дитя континуума, континуально и растекается, не удер-
жим в своей самости, как дискретный англосакс = корабль в мире.
Но вернемся к птицам. Еще уайльдова сказка «Соловей и роза» воспамя-
товалась. Сочетание — среднеевразийское опять: как в «Гулистане» Саади,
в арабо-персидской поэзии. То же и по лошадям английским и арабским мы
слышали отождествление. Но и разность велика: соловей поет, вонзаясь гру-
дью в шип терновый, смертельно любя и орошая кровью, связью океанской.
Тут наслаждение — чрез страдание, муки христианские распятого на гвоз-
дях-шипах куста-креста соловья. А в восточной поэзии — лишь сладость на-
слаждения или разлуки, неприкасаемость (роза-то в шипах). Но нет волевого
усилия трансцензуса — превосхождения чрез смерть-кровь Грааля.
И роза тут не просто символ красавицы. Роза — еще символ Англии —
национальный цветок («война Алой и Белой Розы»).
Лилия — французская королевская белая, жеманная, влажная, влаговоз-
душная — по Космосу Франции: и человек тут, по Паскалю, — «мыслящий
тростник» (камыш — житель водовоздуха), и король = лилия.
Роза — более сухоземна, но зато и мясо-кровна, жизненно-человечна, со-
страдательна.
Лилия ж — холодная красавица, тщеславна, напоказ лишь.
Роза — сердце, как и Робин: в лепестках-перышках трепыхается.
Лилия — симметрична, классична, правильна, рационалистична.
Роза — взволнована, более хаотична, неправильна, (как и английский парк
в отличие от французского), чувствительна, сентиментальна. Стерн дорожит
в себе чувствительностью, способностью сострадать.
И сентиментализм в Англии более крупен и представителен, нежели в Ев-
ропе (во Франции, в Германии). В Европе он — зависим, есть отрицательная
реакция на рационализм. В Англии ж — он не есть противодействие, но ис-
коренен, самосделан, положителен и принципиален, ибо в нем совпадение с
принципом английского Логоса: опыт, ощущение, впечатление, так что чело-
век — как прибор — призывается и предназначается к культуре всяческой
чувствительности.
3.IV.74. Св. меня поддразнивает: к ней молодые поэты из Лит. Института
пылают любовью, уже двое предлагают руку и сердце. Хорошо молодого мужа
иметь!
— Старуха! Пое...ет год, а потом помоложе искать начнет.
— Да куда я от девочек своих, которые все — в папку? А ты вот цени!
548
— Ценю.
Потом в оперно-мелодраматическом стиле изображаю умоление:
— Не покидай! Вспомни прошлое!..
И понял, что нам с ней ничего нет сладостного вспоминать в прошлом:
прогулки при луне, курорты, путешествия — ничего нет. А скрежет взаимных
войн и притирок друг ко другу. Зато — хорошо и все лучше текущее наше
друг с другом состояние и бытие, настоящее все идет в любовно-душевном
crescendo.
Так это же лучше: все время влюбляемся, сживаемся, — чем у тех, у кого
лучшее — позади, а сейчас унылое, тусклое настоящее, пепел и зола любви и
страсти. А у нас все разгорается, перетекает из телесного плана в душевный,
уж общие реакции, мысли (много раз она замечала, что мы в людях иль дома
одно и то же одновременно подумываем), понимаем друг друга вполне...
И предстала мне панорама супружеской жизни: сначала тело сливают,
плоть едину образуя. Потом — душа, сердечность, душевная любовь и сочув-
ствие. И мы уж в эту фазу вступаем: христианство приняли, кротость, в сми-
рении упражняем души...
И так, уже на душевных крылах, идут супруги к очищению, высветлению
духа. Душа-то еще из тела, чувствительность из чувственности истекает.
Но чрез душу — к духу, что чистый и святой — его испустить на одре и
влить адекватную струю в Океан Святого Духа.
Поймет ли молодой, страстию к жене моей пылающий, то умиление, с
которым мы вчера на сон друг другу валерианочку на ложку наливали и
вместе распивали?
4.IV.74. Селекция есть техника, изобретение пород, -ургия на материале -
гонии. Цель человека — манипулирование Эросом. И вот тут вопрос: что во
власти человека? Одно дело — соделать машину: начертить схему, отшли-
фовать части, составить. А над живыми-то существами как? Их ведь не со-
ставишь! И тем не менее у англичанина все же горят ум и руки выступить в
роли конструктора пород, используя природу, как кузницу, грубую силу,
просто исполняющую предначертание (план и цель человека).
«Животноводы обычно говорят об организме животного как о чем-то пла-
стическом, что они могут лепить по желанию (существо — воск, tabula rasa
Аристотеля-Локка — Г. Г.)... Лорд Соммервилль, упоминая о том, чего жи-
вотноводы достигли по отношению к овце, говорит: «Кажется, будто они на-
чертили на стене форму, совершенную во всех отношениях, и затем придали
ей жизнь» (стр. 64). Т. е. как Маркс — о плане в голове архитектора до пост-
ройки дома. «Пигмалион» Шоу — та же идея и затея: вылепить лэди из улич-
ной девчонки.
Как же взять природу в оборот, превратить ее в свою мастерскую, чтоб
она рожала по заказу, чтоб -гония на службе -ургии? Тут не прилепишь нос
одного жениха к губам другого, как мечтает невеста в «Женитьбе» Гоголя,
не составишь...
И все ж англичане нашли и здесь подход и путь:
«Ключ к объяснению заключается во власти человека накоплять измене-
ния путем отбора; природа доставляет последовательные изменения, человек
549
слагает их в известных, полезных ему, направлениях. В этом смысле можно
сказать, что он сам создал полезные для него породы» (стр. 63). Т. е. человек
действует как выпрямитель биений переменного тока: замыкая цепь лишь при
нужных ему фазах. Он суммирует векторно прерывные отрезки, слагая из
пунктиров одну линию, по нужному курсу. Животновод — как хороший ка-
питан: должен иметь глазомер, чтобы подмечать незаметные для непривыч-
ного глаза отклонения от нормы породы. «Вряд ли один из тысячи обладает
верностью глаза и суждения, необходимой для того, чтобы сделаться выдаю-
щимся животноводом» (стр. 65).
Лейбниц тоже незаметные изменения привечал, но у него они — непрерыв-
ные, в континууме. А здесь, в деле селекции — суммирование отрезков, раз-
деленных зазорами (изменений в других, не нужных направлениях иль не нуж-
ных органов).
Векторный подход искусственного отбора (а отбор — тоже дискретность
предполагает) — «это волшебный жезл, — цитирует Дарвин слова Юатта, —
при помощи которого он (животновод — Г. Г.) вызывает к жизни какие угод-
но формы» (стр. 64) — как Шекспиров чародей Просперо (из «Бури»).
При этом характерно, что Дарвин в общем отвергает метод скрещивания:
«Улучшение ни в каком случае не вызывается скрещиванием различных по-
род: все лучшие животноводы высказываются решительно против этого при-
ема...» (стр. 64—65). Скрещивание — схождение двух разных посредине меж
собой, на центральной нейтральной почве. Гибрид — это средний термин (сил-
логизма) из двух посылок. Это — подход эллинского Логоса, годится и для
французского Логоса баланса. Но для английского векторного Логоса такой
ход противопоказан: скрещивание не векторно, а центрально.
Отбор — прополка, действует методически усекновением грязных и сла-
бых особей. «Когда раса растения хорошо установилась (как и английская
нация к XVIII в. — Г. Г.), семеноводы уже не отбирают лучшие экземпляры,
но, просматривая свои гряды, выпалывают «бродяг» (rogues), как они назы-
вают все растения, уклоняющиеся от установленного стандарта» (стр. 66).
Жесткие законы против бродяг в Англии XVIII в. — на уме и душе селекцио-
неров при подобной операции.
Скрещивание, — признает Дарвин, — характерно и удается для растений
(принцип континента и протяжения): «У растений, время от времени разводи-
мых отводками, прививками и т. п., значение скрещивания громадно...»
(стр. 79). Скрещивание — логика синтеза, третьего (триада Гегеля имеет мо-
делью: зерно-растение-зерно). Английский же векторный Логос склонен к жи-
вотному анализу — растерзанию, расщеплению и выеданию из жертвы при-
годного себе опыта. Потому Дарвин, хотя он в уступительном обороте воз-
дает скрещиванию и растению, гнет свое: «Но самой важной силой из всех
причин, вызывающих Изменение, было, по-видимому, накопляющееся действие
Отбора» (стр. 79).
Тут и с большой буквы, как мистические аллегории, излюбленные в анг-
лийской литературе (Бэньян, Стерн: как у него заголовки — Скупость, Осто-
рожность, Скромность и т. д.), свои понятия Дарвин подает. И среди них яв-
550
ляется Сила — основное понятие английского Логоса (Ньютон его ввел). А
сила — животное и хищное понятие. У растения нет силы, но есть, по-видимо-
му, воля к жизни, произрастанию. И недаром в германском Логосе где мо-
дель — растение, возникли философии воли к жизни (Шопенгауэр), к власти
(Ницше), а в английском исходнее принцип силы, мощи (Might is Right = сила —
право — тезис Гоббса, Карлейля).
Воля — протяжение-прорастание. Сила — удар, дискретность предполага-
ет. Сила — для борьбы за существование. Воля — для вообще возможности
существования, жизни, бытия. Воля кореннее и глубиннее, чем сила. Сила —
внешнее. Сила — орудийнее, инструментальнее.
Отбор действует чрез (первоначальное) накопление. Отбор — скопидом,
отбор — капитал. Капитал — вектор. Вектор — сила. Сила — борьба. Борь-
ба — животное. Животное — дискретность и т. д.
Вот сколько получаем соответствий, корреляций, уравнений.
Итак, отбор — капитал. На сейчас это нам важнейшее найденное соот-
ветствие. Тут Дарвин перекликается с Марксом, который тоже на материале
Англии и живя в Англии свой «Капитал» строил. Накопление — экономия!
Английская политэкономия — селекция наилучших методов хозяйствования.
Во Франции физиократия, Тюрго: стоимость растет из земли: натуральная
рента — континуальный подход.
Английские политэкономисты оторвали стоимость от природы, от пупо-
вины и корней в ее условиях, в среде, а всю ее выводить стали из -ургии, из
межлюдского, трудового общения: стоимость — мера затраченного труда,
самосоздается только людьми, а не задается природой, -гонией. Так и у Дар-
вина главная причина образования видов — не в физических условиях, а во
взаимной борьбе за существование, — т. е. лежит на уровне самих существ, а
не по вертикали: от Матери(и) природы — к особи. И здесь, в английской по-
литэкономии, — то же попрание -гонии -ургией, как и у Дарвина и вообще в
Психо-Ксмо-Логосе Англии.
А мера труда — ургии — это время (= деньги: тоже дискретность монет,
отрезков ценностей).
Время', сколько оторвал я от срока своей жизни на изготовление этой
вещи — вот ей и цена. Она из крови, жизни-смерти моей, из предела жизни
моей выдрана. Из соленой крови Океана чрез меня, мое посредство, изошла.
Это тоже важно: Время в Англии чуется дискретно: его естественная
мера — срок моей жизни. А во Франции Время трактуется как длительность
(а это — протяжение, континуум) — duree Декарта. В Дарвине находим тот
же акт великого отождествления, которым создаются все могущественные
научные теории. Ньютон отождествил силу, что тянет яблоко на землю, и
силу, что не дает Луне отлететь от Земли. Дарвин отождествил малый чело-
веческий опыт селекции — с механизмом всей природы по выделыванию сво-
их видов. А насколько трудно отважиться на такой шаг, он дает понять, рас-
сказывая про селекционеров-практиков, которые твердо стоят на позициях
неизменности, единократной сотворенности видов: «Несмотря на то, что они
очень хорошо знают, как изменчивы эти породы в небольших пределах — так
551
как сами же получают призы за отбор этих слабых уклонений, — отказыва-
ются от всяких обобщений, т. е. от суммирования в уме (вот что такое обоб-
щение по-английски — Г. Г.) тех слабых различий, которые накопляются в
течение длинного ряда последовательных поколений» (стр. 62).
Т. е. Дарвин, путем бэконовой индукции, взял малый отрезок достоверно-
го проделанного опыта и заглянул, куда, в какое направление он смотрит, и
откуда, из какого закона-потенциала природы может происходить: искусст-
венный отбор мог стать возможным от того, что в природе действует закон
естественного отбора, и о нем свидетельствует. Т. е/как капитан смотрит на
малую стрелку компаса и лишь продлевает ее направление...
Но отличие отбора человека — корысть и узость, развивает внешние орга-
ны животных и растений, не в силах и не интересуется совершенствованием
органов внутренних. Т. е. не заботится о субстанции и самости, о вещи в себе,
о Боге в породе, о приданном ей Божьем образе, подобии и его своей мере. И
тут обнаруживается узость и уязвимость принципа -ургии: он внешне инст-
рументален, тогда как принцип -гонии материнский, есть бескорыстная забо-
та Матери(и) о самосуществовании чада своего, заботится, значит, о его суб-
станции, в себе и для себя бытии (а не для нас бытии, как -ургия и селекция), о
его мере, о сохранении образа Божия и подобия и завета. Для подхода -ургии
живое существо — черный ящик: лишь внешнее, вход и выход наши, а что
там внутри — Бог (именно!) весть.
Средь обстоятельств, благоприятствующих отбору, Дарвин отмечает «ого-
раживание земельных участков» (стр. 76). Знамениты в истории Англии акты
об огораживании — определении — островании. Действительно, искусствен-
но создаются острова, города (город — тоже огораживание), пределы. Ого-
раживание, как и в психике — сдержанность, владение собой, выдержка и воз-
держание, способствует selfmade-ности особи, сохранению особенности ее
породы. Напротив, породы-народы, открытые по горизонтали растяжению
равнины, «кочующие дикари или обитатели открытой равнины редко имеют
более одной породы того же вида животных... Очень трудно подобрать жела-
тельную пару кошек вследствии их привычки бродить (бродяги в английском
островном космосе — отрыжка материка, рудименты континента, — и их
устрояют в острова-остроги на перевоспитание в английском духе самодер-
жности, огороженности и целомудрия. Напротив, на Руси поэт Тютчев воз-
глашает: «Угоден Зевсу бедный странник» — Г. Г.) ночью, и, хотя они высо-
ко ценятся женщинами и детьми, мы редко видим, чтобы определенная поро-
да могла долго удержаться» (стр. 76). Кошка — блуд, женщина, ведьма Мать-
мы Материка. Растекаема ее порода, незаметно переходна, не дискретна, как
породы трудно случающихся собак и псов, тонких и чутких, избирательных и
целомудренных.
Бродяги — воплощенный, волюдившийся хаос, спутанность всего со всем.
А хаос — вестник, посланец и инструмент -гонии Матери(и), чтоб затопить
целесообразную -ургию Бога-Творца и труда человека, образующую бытие
во Космос: дискретное устроение. Так что, выпалывая бродяг как бодяк, ба-
дягу хаоса ликвидировали, пятую колонну континента во острове Англии к
552
ногтю приводили. И загнались они в страшное подполье трущоб (ср. Фейд-
жин в «Оливере Твисте»), Страшны, слились с выходцами с «того света»,
Матьмы, с упырями и призраками, — так их воспринимает Давид Коппер-
фильд, встречая на дорогах Англии.
Предел есть априорная аксиома английского Логоса: что он есть, должен
быть во всем. Вот и у Дарвина: «Конечно, как очень верно заметил м-р Уол-
лес, предел, в конце концов, будет достигнут. Так, например должен суще-
ствовать предел (вот оно, наивное априорное верование, простодушный го-
лос Психеи местной! — Г. Г.) для быстроты бега сухопутного животного, оп-
ределяемый преодолеваемым трением, весом передвигаемого тела и силою
сокращения мышечных волокон» (стр. 78—79).
Спорт и есть это любопытство Логоса, его влечение — род недуга к пре-
делу возможностей данного существа и органа (скачки лошадей, петушьи бои,
футбол — предел ног, бокс — предел силы удара рук и т. д.).
Национальный набор родителей в романе
В французском романе должны быть двое родителей, чтоб соблюден был
баланс. Причем с приматом Отца. У Жюльена Сореля есть отец и мать, но о
матери мы забыли, а об отце-столяре кое-что помним.
В немецком романе тоже должно быть двое родителей, но уже с приматом
Матери: от нее более перетекает в schone Seele (прекрасную душу) героя-
сына. Так у Томаса Манна (герои «Доктора Фаустуса», «Волшебной горы»).
Тут Vaterland (отцова земля), но Muttersprache (материнский язык), а для
Логоса важнее не Land (земля), a Sprache (язык), и, следовательно, Матерь.
В русском романе — нет матерей, есть отцы (отец Онегина — «понять его
не мог») — как кесари.
В английском романе сиротство и вдовство создают перекос, источник
динамического импульса на самовыделывание, self-made-ность.
Три национальных источника марксизма
Маркс связал «три источника — три составных части», три субстанци-
альных Логоса, выросших на национальных почвах: английскую политэко-
номию, французский утопический социализм и германскую диалектику.
И тут все характерно. Франция, с ее культурой социального рондо, дает
принцип социального устроения людей — социализм, коммунизм, и их поли-
тические формы: республика, демократия, централизм, тотальность и т. п.
Англия дает принцип труда, -ургии, производства, индустрии, разделения
труда, товара и стоимости.
Германия—диалектику, философию, логику, переходы противоположно-
стей: превращения, борьба, единство, возникновение нового и т. д. Т. е. метод
ветвения-развития всякой вещи и мысли.
553
Иудейское это — способность сливать разное, друг в друге себя не узна-
ющее.
И христианство так — как синтез возникло: эллинства, иудаизма, восточ-
ных культов; и марксизм, и Эйнштейн, и Фрейд.
Т. е. субстанции не дают, а съединяют уже произведенные материалы. Так
и в музыке иудеи — не композиторы, сочинители, а исполнители, объедини-
тели музыки с публикой, медиумы они, толкователи тонкие, талмудисты.
Национальное в политэкономии
Французская школа — физиократы (fysis — природа, kratos — сила, гос-
подство): «власть Земли». И у Золя — «Земля», власть ее лона. И у Прудона
мелкие независимые земледельцы — вот идеал общества. Но обязательно вы-
рост ценности из лона Матери(и) -гонии, природы. «Чистый продукт» — про-
тяжение, вырост субстанции, как растение, земельная рента...
«Идеалом общественного устройства физиократы считали «Земледельчес-
кое общество. ...Все остальное население, не занятое в земледелии, физиокра-
ты относили к бесплодному классу...
Исходным теоретическим началом системы физиократов являлось учение
Кенэ о производстве «чистого продукта», основанное на отождествлении бо-
гатства (потребительских стоимостей) с материей, веществом (Sic!), а увели-
чения богатства — с возрастанием вещества (= растение на Матери(и) Зем-
ли — Г. Г.) — за счет излишка, который образуется лишь в земледелии, явля-
ющегося поэтому единственной отраслью производства. Физиократы утвер-
ждали, что промышленность представляет собой мнимое производство, ибо
оно заключается лишь в изменении формы вещества, сырого материала, со-
зданного в земледелии... Количество «чистого продукта», т. е. излишка, по-
лученного при данной величине урожая, зависит, по физиократам, от разме-
ров подлежащих возмещению затрат... Земельную ренту рассматривали как
единственную форму «чистого продукта»*.
«Кенэ рассматривал «чистый продукт» натуралистически, как дар при-
роды, и считал, что меновая стоимость продуктов является столь же есте-
ственным свойством их, как и потребительная»**.
Английский же Логос в этом усмотрит дифференциацию. «Потребитель-
ская стоимость» — на уровне -гонии, и не она — главное. А вот главное
есть меновая стоимость, которая есть стоимость вообще, создаваемая аб-
страктным трудом, который есть тварная субстанция, произведенная людь-
ми. Т. е. и по Дарвину главное — не -гонийная изменчивость, а отбор, тво-
римый борьбой особей (а борьба есть абстрактный труд естеств и существ,
их вклад от себя, своих нервов и сил и мышц и крови, — в формирование
вещей природы).
* БСЭ. 2-е изд. т. 45, стр. 33.
** БСЭ, т. 20, стр. 529.
554
И то характерно, что Кенэ пришел к занятиям политэкономией от медици-
ны, а Адам Смит — от этики. Кенэ ставит диагноз больному хозяйству Фран-
ции и выясняет, что же есть здоровье хозяйственного тела, т. е. что является
истинным богатством, а что — мнимым (болезнью). Но важно, что исходит
от тела, которое есть стихия земли, субстанция.
Адам Смит — сын почтового чиновника, издал в 1759 г. книгу «Теория
нравственных чувств» (т. е. сентиментализм) и с этой нравственной точки
зрения подступил к вопросу о богатстве, нищете, о справедливом и неспра-
ведливом распределении доходов (т. е. от морали* ** шел к праву, и сей аспект
судопроизводства характерен для Англии).
И тут характерно совпадение принципов совести (Бога) и -ургии челове-
ка труда (атрибут Бога как Творца — главный). Почему-то Кенэ труд пони-
мал лишь как подсобника, восприемника, акушерку того, что родит природа,
а Смит именно в труде увидел родителя богатства. Оба не глупы. Но каждо-
го вела интуиция национального Космо-Психо-Логоса: одного — к примату
-гонии, другого — к утверждению -ургии.
«Смит приписывал решающую роль в развитии производительных сил
(опять — сил!) «мануфактурному разделению труда» — т. е. дискретности,
сечению на виды уже в -ургии, как Дарвин — сечение на виды в -гонии приро-
ды усек.
Разделение труда есть обособление, борьба и связь.
У Смита поверхностное:
«Смит неправильно сводил меновую стоимость к труду, который можно
купить или получить в свое распоряжение на данный товар. Это второе опре-
деление источника меновой стоимости, являющееся ошибочным, было осно-
вано на смешании Смитом живого труда, затраченного на производство то-
вара, с трудом, овеществленном в товаре, с продуктом труда. В условиях
капитализма продажа рабочей силы выступает внешне как продажа труда»*.
То, что Маркс чуял субстанцию живого труда рабочей силы, живое суще-
ство рабочего, человека из мышц, ума и крови, — это в нем и материковое -
гонийное: труд все-таки не полностью окуплен стоимостями, но есть еще нео-
брезанный живой кусок мяса (как и у Шейлока, который этой, живой цены
требовал), — а также и иудейское поло-телесное чутье к живородному.
Не дал Маркс затмить живой труд под -ургийно-стоимостными английс-
кими критериями. А вот и Смит и Рикардо погребли живой труд под трудом
вообще, -ургией. У Маркса же остаточек, корешок -гонии вылазит в этой ка-
тегории именно «живого труда», — ив нем весь корень производства как
произрастания общественного богатства:
«В действительности рабочий продает капиталисту не труд, а рабочую
силу, в процессе потребления которой создается новая стоимость, превыша-
ющая стоимость рабочей силы».
* И Роберт Оуэн свой труд назвал: «Книга о новом нравственном мире, содержащая
рациональную систему общества».
** БСЭ, т. 39, стр. 408.
555
А «Рабочая сила» — особый «товар», способный быть источником-роди-
телем товаров, т. е. -гонийно-материальный принцип в нем полностью сохра-
нен. И это в теории Маркса — из континента, из германства. Тут сходство с
французскими физиократами: что Матерь(я) — источник богатства. Но тут
акцент германства: на -ургии, форме, на фуке (рабочие руки). Руки и суть
ветви Земли, Матери(и); их -ургия -гонийна, в них -ургия — зачинает.
Потребление такой Матери(и), как рабочие руки, есть одновременно про-
изводство (= диалектика германских превращений, становлений, выраста-
ний — Werden).
Техника в Англии и во Франции
5.IV.74. Вчера в Институте говорил со Штейнгаузом А. И. насчет Анг-
лии и Франции. Он историей техники занимается, и вот его наблюдения:
— В Англии каждый изобретатель во время промышленной революции (Ар-
крайт, Уатт и др.) ясно осознает, что делает, последствия своего изобрете-
ния. Никакой бессознательности и стихийности нет.
Что ж, это вполне по Космосу здесь. Бессознательность творчества, сти-
хийность, наитие, вдохновение и т. д. — это все континентально-материковые
параметры: тут творец чувствует, что сквозь него либо прорастает невиди-
мая сила из недр (от Земли: творческий гений — от -гонии, тот же корень: ге-
ний— ген, родитель, генератор идей...), распирает его, сквозь черепную ко-
робку и темя ума, вымя ума: доится он, материковый; либо нисходит с выси
осенение, от неба просветление, откровение, наитие, от Отца дар.
Все это — сверхмерности по отношению к его «я», это субстанции прямо
сквозь него протягиваются: протяжение (снизу), мышление — сверху.
В Англии ж, где каждый — остров и selfmade, четко знает борта своего ко-
рабля, — тут беспамятству и сомнамбулизму творческому не предаться: живо
за бортом человек окажется. Самосделанность отзывается и в самосознании:
они соответствуют друг другу. Так что даже самые эстетические теории в
Англии — Уайльд и т. д. — имеют четкое сознание инструментального приема
(парадокса и т. д.), а не суть себя обессиливание, упразднение рассудка и отда-
ча стихийности, как это в континентальном декадентстве и символизме.
— Изобретатель в Англии держит в тайне свой секрет производства изоб-
ретения.
Эта свитость и собранность — тоже момент из самоопределения и самоде-
лания и самосдержанности: не стремится к протяжению славы, тщеславия,
популярности, как это, напротив, француз: не может удержаться, чтоб не раз-
звонить о своем открытии всем и вся: это — тяга к протяжению, и от после-
днего исходит. Слава есть — протяжение на уровне общественного мнения.
И жажда славы в человеке — есть выражение воли субстанции к протяже-
нию, распространению на всех уровнях и во всех явлениях.
— В Англии открытия возникали в разных местах, а во Франции все мож-
но было провести только через Париж.
556
Ну да: в Англии — дискретность и самоценность разных мест —
графств — островов — фабрик — мыслителей.
Во Франции кружение декартова вихря, социального рондо, в котором
никто не самостоит, а все держатся продвижением друг друга, и лишь от цен-
тра — двора Короля-Солнца, от столицы-солнца — всякое бытие, милость и
дух, и там лишь подтверждение всего, всякого сочинения, изобретения, а сам
по себе никто себя не подтверждает (как в Англии).
— А вот дороги в XVIII в. во Франции были гораздо лучше, чем в Англии,
где связь дурна, грязь. А изобретения и индустрия в Англии неизмеримо раз-
витее, чем во Франции тогда.
И это вполне из их принципов объяснимо. Дорога есть связь, lien, liaison и,
конечно, нужнее в космосах непрерывности и протяжения (как Россия, Фран-
ция и прочие материковые), где все связано со всем, одно перетекает в дру-
гое. И вот Франция — вся в сети гладких дорог-радиусов к Солнцу-столице,
централизм единого социально-космического тела. Отполированы, выстла-
ны радиусы-шоссе (недаром французское это слово). А в Англии это не так
нужно: никому подтверждаться в другом не нужно, чувство собственного
достоинства много развитее, чем во Франции; и не нужно бежать на rendez
vous прислониться-обняться, лишь бы не самостоять, — как в хваленой общи-
тельности француза все стремятся просто друг за друга удержаться, ибо лишь
социальным хороводом: rondo, менуэтом, карманьолой, толпой, — стоять и
держаться могут. Потому непрерывно взывают к общению. Легко представ-
ляются друг другу и не знакомым (Стерн удивляется этому), тут же расска-
зывают про себя (удивляется этому майор Томсон в книге Данино).
Чувство же собственного достоинства есть именно самостояние: не нужно
подтверждение своей цены в очах и мнении другого, как это нужно во Фран-
ции, где все держится протяжением тщеславия.
И потом в Англии связуются все города-фабрики чрез морские пути обле-
гающего Небогеана: Бог связует всех, а не земляные артерии Матери(и) земли.
Так что каждый прямо сообщен с Абсолютом и через него — с другим, соседом
иль дальним, — а не как во Франции: люди прежде всего между собой сопряга-
ются плотно, впритирку* — и через взаимные давления, волны-волнения, коле-
бания мнения общественного и существует их отношение к центру, и центр
тем держится: балансом давлений-притяжений со всех сторон.
«Я составлял десятки различных планов. — Не могло быть и речи о том,
чтобы подойти прямо и спросить, — это было немыслимо.
* Стерн, переехав Кале, оказывается рядом с дамой возле кареты, меж ними молчание,
отрывочные слова, взгляды, но он чувствует непереходимую пропасть. Сей внутри носи-
мый в британской Психее априорный зазор меж существами-телами, отчего дальнейшее
знакомство-перетекание вырастает в грандиозную проблему: как мост через Ламанш по-
строить, как перейти от человека к человеку, от души к душе (отсюда и анекдотическая
невозможность для британца заговорить без представления третьим, и тем более — сразу о
себе! — над чем шутит Данино в «Записках майора Томсона»).
557
Простоватый французик в офицерской форме, шедший вприпляску по
улице, показал мне, что это было самой легкойнвещью на свете; — втер-
шись между нами (как стремительная частица первого элемента в мировом
вихре Декарта, сей юркий живчик, что в любой зазор и щель мгновенно про-
никает, заполняя и не давая установиться нигде пустоте тишины и разобще-
ния-необщительности — Г. Г.) как раз в ту минуту, когда дама повернула
назад к сараю, он самолично представился мне (уже это дико англосаксу —
Г. Г.) и, не дав опомниться, попросил, чтоб я оказал ему честь познакомить с
моей дамой. — Я и сам не был ей представлен; — и вот, повернувшись к
ней, он повторил свой маневр (вот живчик Наполеон: маневренная, декарто-
ва тактика! — Г. Г.), спросив ее не из Парижа ли она приехала?.. Нет». Да-
лее следует обряд взаимопознания, ритуал общительности... «Проведи я семь
лет в ученичестве у галантного обхождения, я не смог бы этого проделать».
(Стерн, стр. 43—44).
Отсюда толпа во Франции: быстро прокатывающиеся волны-заражения
общей идеей, напором, чувством. (Толпы и психика толпы описаны и у Золя в
«Жерминале», и в «Семье Тибо» — как зараза несет, стихия-стадо, лишая
каждого своего независимого смышления, как пьяные в ней, все испытывают
пьянящее освобождение от ответственности.)
В Англии нет толпяной психологии уличных масс, которая во Франции
штурмовала Бастилию. Революция в Англии тоже, не на разз! импульсом за-
ливающей все толпы произведена (как 14 июля 1789 г. в Париже),-—а в дол-
гих прениях, войнах, парламентах, из разных мест шло столкновение разных
принципов, графств и т. д.
— Еще удивительна кровожадность французов в отличие от англичан. Я
видел гравюры времен революции: как на пиках отрубленные головы носи-
ли— добровольно, сами...
А в Англии головы выставляют на стенах замка, города, правители для
устрашения, — но низового народного энтузиазма головорезания в Англии
не наблюдается. А во Франции казни на Гревской площади — всенародное
празднество-пиршество крови. В Англии ж казни не на площади, а в стенах
тюрем: в Тауэре — отсечение головы аристократам, в Ньюгейте — повеше-
ния воров и бродяг.
—Гильотину в Англии не могли бы изобрести...
—Да! Вот ведь на что пошел изобретательский гений во Франции: не на
челнок в ткацком станке, не на золотник Уатта, а на создание механического
палача-автомата. И это, кровожадность, вполне в принципе французского
Космоса. Кровь — sangua. Француз — сангвинник, кровян, прыскает кровью
(вон и Декарту перед смертью предлагали...). И социальное лечение здесь
тоже — кровопускание кровяных шариков-голов.
А в темпераменте англичанина преобладает не сангва, а флегма (=лим-
фа) иль меланхолия (=черная желчь). Флегма — туман, меланхолия — смог.
Все это оседает удушьем на душу (сплин, хандра), и казнь здесь — удуше-
558
ние виселицы (под тяжестью ньютонова всемирного тяготения: казнь и
смерть тоже здесь selfmade: человек самоказнится собственным же своим
весом), а не прыскающий избыточной кровью сангвинический энтузиазм
головоотсечения.
Да, кровь англичанина — из Небогеана, светла и голуба (голубая кровь
аристократов, лордов). Кровь же француза — сок винограда, небоземляный
нектар, семя Солнца и Земли, вместе в соитии налитое летом долгим.
В человеке дыхание есть прилив-отлив, представительствует за вдох-вы-
дох Небогеана. И соответственно, казнь — чрез прерыв ритма прилива-отли-
ва, чрез задержание на вдохе иль на выдохе.
Во Франции ж надо непременно сок пустить, выдавить струю, чтоб фон-
таном взлетела, как из-под шампанской пробки... Машина доктора Гильо-
тэна и оросила Францию брызгами шампанского. Недаром Франс роман
свой из эпохи революции озаглавил именно «Боги жаждут». Тот же прин-
цип— что и у Рабле: drink! Boire! — пить! Гильотина — тоже «оракул бо-
жественной бутылки». У нее тоже — узкое горлышко, откуда народ-тол-
па вино сосет и опьяняется все гуще и пуще. Революция — запой! Всена-
родное пиршество, тризна, карнавал, алкоголь, алкающий! (У Бодлера цикл
«Алкоголь», призывает: Опьяняйтесь! Всегда! Где только можно. Чем толь-
ко можно! С утра!)..
И в гимне французском «Марсельезе» кровожадное воззвание:
И пусть нечистая кровь
Оросит наши бразды!
Тут еще и Земля Матерь(я) жаждет (а не только боги неба): пашня-лоно
хочет крови, как семени.
Ни в одном более национальном гимне нет про кровь. Характерно это...
Другие народы крови хоть стыдятся. Кровь — в мистерии там, Грааля. А
здесь — в бьющей в глаза декартовой очевидности.
— Еще я хотел спросить Вас, — я к Штейнгаузу, — чем объяснить анг-
лийские меры: фут, дюйм, шиллинг, и непереход на десятичную меру?
— Когда возникла идея десятичного принципа мер, в XVIII веке, в Англии
уж такое наделано к тому времени богатство материальных предметов, ма-
шин, что переходить на новый счет было б большой ломкой. И потом: в деся-
тичной системе лишь два множителя: 2 и 5, а в их двенадцатичной: 2, 3, 4, 6...
И работают с дробями простыми, а не десятичными.
Стал я думать и над этим. Легко было во Франции в Центре принять за-
кон о переходе на десятичную систему мер, положить короля-метр на хране-
ние в некий Версаль под Парижем, — и распространить по волнам на конти-
нуум своей страны. Но в Англии, где каждый сам — с усам, смекает и само-
делает, удобно ему работать с мерами, опытно-бэконно отвлеченными прямо
на ощупь тела своего: фут — нога, дюйм — пальцы и т. д.
Десятичная система — тотальна, едина, централизующа, глобальна. Ее
принцип — нивелировка всего в равенстве, принцип водяной — стихии воды,
жидкости (каковая и есть первоэлемент во Франции).
559
При десятичной системе главное удобство — переводить-переливать одно
в другое, т. е. удобство связи, lien, меж всем и всем. Т. е. преимущества кон-
тинуальные, социальные, для общения. Но для самобытия она не прибавляет,
а убавляет и мешает наличному уже самосделанному бытию и самоучету, —
и потому англосаксы и до сих пор обходятся своими мерами, за них держатся
и не поддаются на десятичную нивелировку. Им — так удобнее, хотя другим
народам непонятно: как это может быть удобно?
В десятичной системе магия единицы завораживает: 1 и 0. Ставь рядом,
превращай, наращивай — красиво, едино все! Принцип ВсеЕдиного тут тор-
жествует. Ну и Эрос, конечно, Двоица образов: 1 — мужское, 0 — женское.
Потому на материке так легко десятичная система распростерлась, протяну-
лась. А в Англии, где -гонийная Двоица усечена, перекособочена -ургией,
мерами трудовых рук и ног, там иные органы, не половые, принимаются в
расчет и учет как меродающие и принципо-полагающие.
Ну, а теперь продолжим комментарий к Дарвину. Но эти модуляции в по-
литэкономию, в технику, в быт и счет — вполне нам потребны: это расширя-
ющие девиации, на которых мы имеем возможность выверять спектр наших
основоположений, которыми мы вот и Дарвина анализируем как явление ан-
глийского Космо-Психо-Логоса.
Переходим ко главе II. «Изменение в естественном состоянии». И с пер-
вых слов выдает Дарвин свой технический образец (характерный для анг-
лийского образа мышления): совершенствование вида — совершенствова-
ние машины: «Почти каждая часть органического существа так прекрас-
но прилажена к сложным условиям его жизни, что кажется столь же неве-
роятным, чтобы она внезапно возникла такой совершенной, как невероят-
но предположение, чтобы какой-нибудь сложный механизм был изобретен
человеком прямо в своей самой совершенной форме» (стр. 81). Как совер-
шенствовали паровую машину в Англии от Нюкомена до Уатта, пробуя и
прилаживая новые приспособления, так и, по Дарвину, в природе самопро-
бовались изменения в органах и отбирались (утверждались иль отсекались)
механизмом борьбы за существование. Отбор по сути есть логосная опе-
рация: «да-нет», как в Булевой алгебре: дает проход качеству, замыкая
сеть, иль нет; это выходные, операциональные органы механизма само-
сделывания природы. А его двигатель и завод, сердце, энергия и сила —
борьба за существование. При этом всякое отклонение (уродство) в особи
от свойств вида сразу оказывается в поле действия разных сил: и условий
среды, и конкуренции себе подобных; еще и тяга рода, и возможная ревер-
сия при спаривании, — и Дарвин, как и Ньютон, предлагает идею равно-
действующей силы-вектора, в котором направлении и следить эволюцию
и суммирование отбора:
«Сверх того, в первом же и в последующих за ним поколениях они скрещи-
вались бы с обыкновенной формой, и вследствие этого их ненормальный ха-
рактер неизбежно исчезал бы» (стр. 82). Т. е. сила рода, тяга нормы оказалась
бы сильнее других и притянула бы к себе.
560
Билль о правах видов
В этой главе Дарвин дает бой понятию «вида», объявляя его не боже-
ственной платоновой генерирующей идеей, а условно-договорным делом
рук и умов людей, ученых, результатом их голосования: признать нечто
за вид иль нет: «во многих случаях вопрос решается только по большин-
ству голосов натуралистов, так как немного найдется ясно выраженных и
хорошо известных разновидностей, которые не были бы признаны за само-
стоятельные виды по крайней мере несколькими компетентными судьями»
(стр. 86—87).
Голосование, выборы — тоже отбор, селекция. И, кстати, именно в Анг-
лии в социуме разрабатывали этот метод селекции магистратов (у них рань-
ше всего парламент, и хартии, и культура вотирования).
«Из всего сказанного ясно, что термин «вид» я считаю совершенно произ-
вольным, придуманным ради удобства для обозначения группы особей, близ-
ко между собою схожих, и существенно не отличающийся от термина «раз-
новидность», которым обозначают формы, менее резко различающиеся и бо-
лее колеблющиеся в своих признаках» (стр. 95).
Это стиль речь Кромвеля в палате общин: обоснованно-документирован-
но предлагает билль о правах видов (как и кому иметь право считаться граж-
данином царства природы и иметь право голоса). Подход здесь к понятию
вида-идеи опытно-прагматический и инструментальный: «для удобства» ра-
боты, а не священно-благоговейный, как для материкатов, которые в (в)идее
чуют семя, способное породить корень и древо мыслей и понятий в ходе рас-
тения-медитации умозрения. Идея (вид) чревата филиацией (отпочкованием,
чадорождением) идей (видов).
«Таким образом, термин «вид» превращается в бесполезную абстракцию,
подразумевающую и допускающую отдельный акт творения» (стр. 90), — про-
должает гвоздить «вид» наш оратор-прокурор-надзиратель природы.
Дуб де Кандоля и фабрика Дарвина
Там, где Дарвин ссылается на работы французских натуралистов, явно
проглядывает акцент их интереса:
«Упомяну здесь о замечательном труде, недавно опубликованном А. де
Кандоля, о дубах всего света» (стр. 91). Дуб — chene—-характерно француз-
ское древо, как Fichtenbaum (ель-сосна) — немецкое, береза — русское, ясень
(Игдразилль) — для Скандинавии, платан — эллинское и т. д. И поэт недаром
во Франции — «Дубовый» (Андре Шенье — Chenier), а в Германии фило-
соф — Фихте («Ель»). Еще друиды галльские под дубом священнодействова-
ли. Дуб — мощно протяжен, круглообразен кроной, как социальное рондо и
вихрь. Дуб — Король-Солнце средь деревьев. Роман ска архитектура Дуба, а
у Ели — готическая.
561
Дарвин цитирует де Кандоля:
«Ошибаются те, кто продолжает повторять, что большинство наших видов
строго разграничение. (Грань, как резня дискретности, противна откожному фран-
цузскому сенсуализму, которому, напротив, приемлем и изыскуем принцип
continuum’a — Г. Г.)... Но как только наши сведения начинают разрастаться
(= протягиваться — Г. Г.), промежуточные формы всплывают одна за другой, а
с ними растут и сомнения относительно границ вида» (стр. 92). Тут французская
декартова модель первоматерии как жидкости действует: образы всплывания,
волны и текучей непрерывности навевая. И естественно, что французский Логос
склоняет де Кандоля к идее эволюции — как происхождения, -гонии, течения,
вырастания видов из постепенно меняющихся условий (как и Ламарка). Акцент
их — на прямом отношении особи (вида) — к среде: почве, климату и т. д., тогда
как у Дарвина акцент в видообразовании — на борьбе особей:
«Альфонс де Кандоль и другие показали, что растения, широко расселен-
ные, обыкновенно образуют разновидности (в этом случае протяжение — им
демиург и родитель — Г. Г.); этого можно было ожидать, так как они подвер-
гаются действию разнообразных физических условий и должны конкуриро-
вать с различными группами органических существ (а это обстоятельство,
как увидим далее, не менее, если не еще более, важно)» (стр. 96).
Для Дарвина же природа — не генеалогическое древо, и не дуб видов, но —
фабрика видов:
«Везде, где образовывалось много видов одного рода, или, если можно так
выразиться, везде, где фабрика видов деятельно работала, мы вообще долж-
ны застать эту фабрику еще в действии, тем более что имеем все основания
предполагать, что этот процесс производства новых видов должен совершать-
ся медленно» (99—100).
И следующая, глава III «Борьба за существование», зачинается, как с за-
пева, с этого лейтмотива: «Каким образом достигли такого совершенства
эти изумительные приспособления одной части организма к другой и к усло-
виям жизни или одного организма к другому?»
Организм — слаженная мануфактура, с разделением труда между час-
тями.
И вот здесь, в этих трех поворотах, я ощутил также возможные нацио-
нальные акценты и аспекты. В самом деле: «приспособление одной части орга-
низма к другой», т. е. рассмотрение внутри (Innere) дома (Haus) организма
как единого целого, системы, — это преимущественный аспект, разрабаты-
вающийся немецким Логосом: Гете («Метаморфоз растения»), Гегель. Диа-
лектика частей и целого, единичного и всеобщего — это их дело.
«Приспособление организма к условиям жизни» — это аспект французс-
кого Логоса: индивид (частица), открытый в среду, от нее зависящий и к ней
прилаживающийся в балансе и симметрии.
«Приспособление одного организма к другому» — это уровень рассмотре-
ния, присущий английскому Логосу, и его здесь блистательно развивает Дарвин.
Конкуренция, борьба за существование — это отношение не вертикальное (фран-
цузское — с землей и средой) и не круговое (немецкое: гармония, согласование,
562
музыка частей и целого внутри единого организма), но горизонтально-вектор-
ное, ударное, на арене в борьбе, где самосделываются особи и виды.
«Нет ничего легче, как признать на словах истинность этой всеобщей борь-
бы за жизнь, и нет ничего труднее, — по крайней мере я нахожу это, — как не
упускать никогда из виду этого заключения. И, тем не менее, пока оно не
укоренится в нашем уме, вся экономия природы, со всеми сюда относящими-
ся явлениями распределения (товаров-видов — взгляд политэконома — Г. Г.),
редкости, изобилия, вымирания и изменений, будет представляться нам как
бы в тумане или будет совершенно неверно нами понята» (стр. 106—107).
Итак, как кораблю при плавании в тумане нужно иметь не дальнюю ори-
ентировку (по Целому — неба, звезд и т. д.), но приручную, прирученную:
стрелку «спутника»-компаса, в которой приручен мамонт магнит, освоено
явление магнетизма; как в механике Ньютона при полном тумане, неведомо-
сти насчет причин, того, что есть тяготение и т. п., однако выработан техни-
чески надежный способ разобраться в каждой притутошней ситуации (на ос-
нове уравнений трех законов), — так и Дарвин указует именно на то, что
принцип борьбы за существование надо не в общем и целом объявлять-при-
знавать, но именно держаться за него повсеминутно, как за иглу компаса, не
упуская из виду, как ключ ко всем частным решениям.
Тут также совершенно уместно употреблен Дарвиным мифологический
образ Тумана (одно из могущественных в Англии космических божеств). Ту-
ман — ипостась Небогеана, его эманация-истечение-наваждение Бога, пове-
левающего человеку «самому не плошать», самосделываться, обходиться в
бытии своими малыми подручными средствами, не пренебрегая тем, что они
малы. И это — заповедь английскому Логосу от английского Космоса: так
держать! Себя держаться! Опыта, наощупь (понятно, что в Тумане нет ясной
очевидности декартовой интуиции, как под солнцем Франции), инструмента
и практики — как критерия истины.
И вместо обычной для континента умилительной картины мировой гар-
монии, где телеология подана под модусом красоты и благолепия, Дарвин
подает итоговую целесообразность под модусом войны всех против всех.
Вот механизм (само)установления целесообразности в мире, увольняющий
от работы Предустановленную гармонию германца Лейбница: не нужно те-
перь ее попечение о мире, и всякое -гонийно субстанциональное, априорное
Материкатное Предопределение, ибо действует самоопределение и самосде-
лываемость всякого существа и вида: «Лик природы нам представляется ли-
кующим, мы часто видим избыток пищи; мы не видим или забываем, что пти-
цы, которые беззаботно распевают вокруг нас, по большей части питаются
насекомыми и семенами и таким образом постоянно истребляют жизнь; мы
забываем, как эти певцы или их яйца и птенцы в свою очередь пожираются
хищными птицами и зверями...» (стр. 107).
«Природы вековечная давильня» — так названо это у русского поэта За-
болоцкого. Однако, и сия деталь небезглагольна: Дарвин в сем люциферово-
поэтическом слове людям о природе (да, это стиль речей Люцифера — у Миль-
тона и у Байрона) толкует на материале птиц певчих и птиц хищных, а рус-
563
ский Лодейников, чтоб прочувствовать эту борьбу за существование в при-
роде, должен припасть к земле и зарыться лицом в растения-травы:
Лодейников открыл лицо и поглядел
В траву. Трава пред ним предстала
Стеной сосудов. И любой сосуд
Светился жилками и плотью. Трепетала
(т. е. просвечивала душа, психея каждого растения* — к этому чуток русский).
Вся эта плоть и вверх росла, и гуд
Шел по земле. Прищелкивая по суставам,
Пришлепывая, странно шевелясь,
Огромный лес травы вытягивался вправо,
Туда, где солнце падало, светясь.
И то был бой травы, растений молчаливый бой.
Одни, вытягиваясь жирною трубой
И распустив листы, других собою мяли,
И напряженные их сочленения выделяли
Густую слизь. Другие лезли в щель
Между чужих листов. А третьи, как в постель,
Ложились на соседа и тянули
Его назад, чтоб выбился из сил.
...Лодейников склонился над листами,
И в этот миг привиделся ему
Огромный червь, железными зубами
Схвативший лист и прянувший во тьму.
Так вот она гармония природы,
Так вот они, ночные голоса!
Так вот о чем шумят во мраке воды,
О чем вздыхая, шепчутся леса!
Лодейников прислушался. Над садом
Шел смутный шорох тысячи смертей.
Природа, обернувшаяся адом,
(Вон он, английский дарвиново-люциферов ракурс!)
Свои дела вершила без затей.
Жук ел траву, жука клевала птица,
Хорек пил мозг из птичьей головы,
И страхом перекошенные лица
Ночных существ смотрели из травы.
Природы вековечная давильня
Соединяла смерть и бытие
В один клубок, но мысль была бессильна
Соединить два таинства ее»**
* Нервная система — это дерево, растение в нас: «Сэр Дж. Леббок показал такую
степень изменчивости этих главных нервов у Coccus, которую почти можно сравнивать с
неправильным ветвлением ствола деревьев» (стр. 83).
** Н. Заболоцкий. Избранные произведения, т. 1, М. «Художественная литература».
1972, стр. 181—183.
564
И Баратынский в стихотворении «Смерть» рассуждая о ее благодеятель-
ности для бытия, такое городит:
«Даешь пределы ты растенью,
Чтоб не покрыл гигантский лес
Земли губительною тенью,
Злак не восстал бы до небес»*
Т. е. русский, хоть и, как всякий материкат, растенье первым делом на
земле взвидит, однако ж и о небе памятует и о мере: Смерть и есть мера: уме-
ряет -гонию Матери(и), кесаревым (Мужско-Царственным) сечением подре-
зая ее плодородие и оставляя простор небу, свету и ветру. Потому Смерть —
Дочь Отца: «О, дочь верховного эфира!» (Там же).
6.IV.74.
И тут — русский, северный оборот в толковании Смерти: «Смерть дще-
рью тьмы не назову я».
Тьма — Матьма-Матерь(я). Смерть — могила, лоно Земли. Так видят
Смерть там, где Земля мягка и глубока, в Средней Европе. Но там, где Земля
плоска и неглубока и тоща, где она на полгода окостеневает, так что и труп
зарыть невозможно, — там Смерть поднята от Земли, возвышена к Небу, пе-
редается из ведения Матери(и) в ведение Отца, Неба, Воз-духа.
«О, дочь верховного эфира!»
Эфир — небо. Зевс — эфир (по эллинским представлениям). И в «Песнях и
плясках Смерти» русского поэта Голенищева-Кутузова, положенных на му-
зыку Мусоргским, — Смерть выступает в облике Метели: вьюга — вот ведь-
ма, разгул ветров снежных.
Зима — вот благая Смерть здесь, белая, ослепительно прекрасная. И дей-
ствительно она — дочь неба: выпадает с неба, как дитя открытого Космоса,
а не дитя Земли, которая — тепла.
И еще и у Заболоцкого, и у Баратынского — идея космической гармонии
через Смерть, примирения всего со всем:
Когда возникнул мир цветущий
Из равновесья диких сил,
В твое храненье Всемогущий
Его устройство поручил.
И ты летаешь над твореньем
Согласье прям его лия,
И в нем прохладным дуновеньем
Смиряя буйство бытия.
Смерть — полет, дуновенье: явно небесные способности, а не костяно-ур-
гийные, земно-могильные, гробовые.
Ну да: это трудовой Запад представляет Смерть как мастерового, ремес-
ленника с косой: как сделать что надо трудом с помощью инструмента, так и
человека вогнать в гроб с помощью орудия.
* Е. А. Баратынский. Стихотворения и поэмы. М. 1971, стр. 174.
565
В руке твоей олива мира,
А не губящая коса.
Вот где и кем осуществляется космическое egalite — равенство и мир средь
существ, людей:
Дружится праведной тобою
Людей недружная судьба:
Ласкаешь тою же рукою
Ты властелина и раба.*
Итак: вот до Дарвина русским поэтом Евгением Баратынским аналогич-
ная его принципу борьбы идея высказана: о мере всем вещам через Смерть,
об обретении всякой вещью, существом своей меры, своего присущего себе
вида (идеи) — через Смерть.
Но и поворот и акцент грандиозно разный: у Дарвина — борьба за жизнь,
за существование, переживание наиболее приспособленных, т. е. упор сделан
на положительную силу и волю к жизни в каждом существе, благодаря чему
оно самовыделывается в обтесывающих его стычках с другими существами.
У Баратынского то же явление увидено не из особей, а из строя Целого, и
Смерть — не орудие, а субстанция, истинное существо(вание) средь мнимых
времянок и однодневок жизней. И в этом он — сын континуума Матери(и)
России, ее Логос выражает.
Смерть — мир (а не борьба), гармония. Такое излучается и у Пушкина:
И пусть у гробового входа
Младая будет жизнь играть
И равнодушная природа
Красою вечною сиять,
и из описания Тургеневым могилы Базарова, и в «Дяде Ване» Чехова: «Мы
отдохнем! Мы отдохнем!...» Русская Смерть — Светлана (недаром одно из
мизерно-немногих национально-русских имен): она не угробит, а высветляет,
облегчает от плоти. И я со Светланой живу...
Термины Дарвина в сопоставлении с материковыми
И Дарвин видит эти два аспекта, активный и пассивный, в которых одно и
тоже явление может быть представлено: «Про растение на окраине пустыни
также говорят, что оно ведет борьбу за жизнь против засухи, хотя правильнее
было бы сказать, что оно зависит от влажности» (стр. 107). Хотя он осознает,
что так было бы правильнее (хотя это «правильнее» лишь из материковой
логики, где владычествует субстанция, а особь не самосделывается, а усло-
виями делается, пассивнее, чем в Англии), но его английская душа лежит к
тому, чтоб выразить это — пусть метафорически, но чрез борьбу. В главке:
«Термин «борьба за существование» в широком смысле этого слова» Дарвин
* Баратынский. Цит. соч. стр. 174—75.
566
пишет: «Я должен предупредить, что применяю этот термин в широком и ме-
тафорическом смысле, включая сюда зависимость одного существа от дру-
гого, а также включая (что еще важнее) не только жизнь одной особи, но и
успех ее в оставлении после себя потомства» (стр. 107) (что есть в Англии с
ее слабой -гонией и в то же время необходимостью передать фирму наследни-
ку — Домби и сын! — поистине успех: кстати, тоже, как и «удача» — luck —
английской Психеи термин).
Итак, сам Дарвин осознает, что это не научный термин и берется им из
мира человеческих отношений и проецируется на мир природы. Так что Эн-
гельс, когда в «Диалектике природы» пишет: «Дарвин и не подозревал, ка-
кую горькую сатиру он написал на людей и в особенности на своих земля-
ков, когда он доказал, что свободная конкуренция, борьба за существова-
ние, прославляемая экономистами как величайшее историческое достиже-
ние, является нормальным состоянием мира животных»,* — не совсем то-
чен, ибо Дарвин отдавал себе отчет в переносном характере этого термина.
И в комический просак попал тут не Дарвин, а потом социальный дарви-
низм, когда этот термин он взял из теории Дарвина как якобы вполне строго
научный и перенес обратно в теорию общественного развития, — не подо-
зревая, что это есть вторичное перенесение, метафора в квадрате, вторая
производная...
Ведь и то, что Дарвин именует «борьбой», можно также обозначить как
«зависимость одного существа от другого» (стр. 107) — так это склонны
выразить французы в своих биологических и общественных теориях, исходя-
щих в подспуде из принципа всеоблегающего социального рондо. «Зависи-
мость» есть (и требует) связь, связывание одного с другим, протяжение руки
на объятие. «Борьба» одного существа с другим предполагает отрыв, удар,
зазор, дискретность. Хоть и тоже могут в объятии слиться («обнявшись креп-
че двух друзей»), но цель тут — чтоб конечно оторваться.
В этом пункте (где борьба) английский Логос очень чуток к возможным
дифференциям и аспектам (ибо от них приемы и орудия борьбы зависят, на
ринге бытия удар предусмотреть иль нанести неожиданный в поддыхало), —
гораздо более, нежели Логос континентальный:
«Я назвал этот принцип, в силу которого каждое незначительное измене-
ние, если только оно полезно, сохраняется, термином «Естественный отбор»
для того, чтобы указать этим на его отношение к отбору, применяемому че-
ловеком. Но выражение, часто употребляемое м-ром Гербертом Спенсером,—
Переживание наиболее приспособленного, — более точно, а иногда и одина-
ково удобно» (стр. 106).
«Отбор» — это род работы, операция. «Переживание» — итог, результат
работы. «Естественный отбор» — работа Природы, трудовая операция в
фабрике Целого. «Переживание наиболее приспособленного» — то же дело,
но только с точки зрения индивида, особи: как его цель и результат усилий в
борьбе.
* Фр. Энгельс. Диалектика природы. М., 1965, стр. 19.
567
И все эти варианты входят в итоговое заглавие книги Дарвина: «О проис-
хождении видов путем естественного отбора, или (о) сохранении благоприят-
ствующих пород в борьбе за жизнь» (стр. 3).
Значит, в этом — ядро и нерв теории. Можем сейчас углубить толкование
заглавия. «Происхождение видов» — это не свой термин, а заданный, взятый
из Логоса континента, откуда, как перчатку — вызов, перенимает Дарвин про-
блему на обработку на фабрике английского Логоса. Тут все термины — не
свои: и «вид» — отпрыск платонова «эйдоса», «идеи», видимости (и лат.
species — от «спектакля»), а это не присущий туманному Альбиону способ вос-
приятия: не зрение тут первочувство, а скорее осязание-хватание: на опыт —
о-щуп(ь). Недаром так яростно и зло разделывается Дарвин с термином «вид»
(уже мы видели это). А «происхождение» (origin — от orior, natus sum, откуда и
natura — «имеющая рождать») совсем сочится -гонией, Матерьей, откуда про-
ис-хо-дят, как из недр и глубины, что присуще прорастанию, растению. «Про-
исхождение»— явное «протяжение», из его предпосылки исходит.
И вот Дарвин начинает ход за ходом переводить на английский Логос эту
проблему. Вглядимся в операции по преобразованию. Во-первых, «путем» (by
means of—«при помощи средств»: means of production — средства производ-
ства, так что русский перевод, конечно, перекладывает на русский лад «путей-
дорог», но уводит от английского -ургийного «подхода»), Т. е. сразу Дарвин
приводит к понятию трудовой операции, инструмента, орудия, — т. е. начина-
ет -гонию гнуть в сторону -ургии. Таким инструментом, оператором выдвинут
«Естественный отбор». «Отбор» — антипод «происхождения», которое невы-
борочно, природа зачинает и родит слепо, не глядя швыряет в мир семена и
тряпицы существ просто от распирающего ее лоно избытка. Готова выбро-
сить чад своих куда угодно. Природа (= рожание) — перистальтика избытка,
из-бытия, чтоб из-быть излишки. Тут просто, как на фабрике на конвейере, вы-
тягивается кишка-пуповина-колбаса аморфная, а дело открытого пустого про-
странства (Бога, Неба, Разума, Труда) — видеть (на то и глаза звезд-светил
даны) и соображать, что брать, как отсекать резцом и формировать.
Так что и в сотворении мира Двубого действует: Природа (Матерь(я) рож-
дает в -гонии, Бог-Отец-Творец претворяет уже рожденное в -ургии чрез Ло-
гос-Ум и Свет. Так что Творение (и библейское, о котором в книге Бытия)
есть фактически пре-творение рожденного.
Итак, «отбор» — есть опустошение сплошняка про-исхождения, выборка,
разрядка, дискретитация, зазор-позор -гонии. Из непрерывной континуальной
кишки-волны протяжения формируют кванты-корпускулы-особи. И это — ан-
гло-саксонский Логос заповедает так поступать (и Ньютону — в корпуску-
лярной теории света, и Планку в теории квантов действия).
И далее Дарвин через «или» дает не английский перевод европейской про-
блемы (это уже совершилось в приведении «происхождения» к «отбору»), но
собственное, встречно-английское наименование темы-задачи-явления: «о со-
хранении благоприятствуемых (favoured) пород в борьбе за жизнь» (стр. 3).
Это заглавие вполне в терминах английского Космо-Психо-Логоса и внятно
соотечественникам.
568
Можно еще по-другому спарить понятия: «Происхождение видов» имеет в
собственно английском заглавии себе аналог: «сохранение благоприятствуемых
пород», т. е. вместо origin — preservation: вместо напора рожания-исхождения —
укорочение; «сохранение» есть термин фиксации настоящего неподвижным, как
оно есть, и даже повернуто вспять к прошлому (хранится то, что досталось). «Со-
хранение» есть стоячая волна, складывающаяся из исхода и отхода-отражения: о
предел, грань. Так что «сохранение» тоже предполагает дискретность, выдер-
жанность (как и консервы хорошо сохраняются в вакууме и холоде небытия,
т. е. там, где -гонией и не пахнет). «Происхождение» же одновекторно: из про-
шлого в одну сторону — эволюции вперед. И этот аспект проблемы подхваты-
вается французским Логосом (Ламарк, и вообще эволюция, прогресс и цель впе-
реди — ценностные ориентиры французского бытия и суждения).
А «Естественный отбор» в первом, всеобщем, заглавии имеет аналогом
«Борьбу за жизнь» в специально английском. «Естественный отбор» тем
недостаточен, что указывает операцию — без силы, что ее осуществить мо-
жет, а это, понятие силы, для англичанина — главное. «Борьба за жизнь» и
является расшифровкой понятия «естественного отбора», в чем его суть и
ядро, сердце и двигатель этой машины и процедуры. «Борьба за жизнь» в
системе Дарвина, в организации органического мира природы, выступает
совершенно на тех же правах, что и «всемирное тяготение» в организации
вселенной в системе Ньютона.
Они взаимно дополнительны. Действительно: борьба за жизнь есть сила
разделяющая, призвана к этому в кишении и тесте природы, где все избыточ-
но нарождается и липнет и налипает друг на друга, так что не продыхнуть и
нет никому жизни, все удушат друг друга, так что в итоге преизбыточного
плодорожания природы вместо жизни установится месиво и всеобщий ком
смерти. Значит, искомой силе, учреждающей порядок жизни в природе, надо
быть такой, чтоб отдирать существа и ткани и тела от прилипания друг ко
другу в сочащемся клейком влечении Эроса-Любви.
Потому такой силой, упорядочивающей органический мир, может и долж-
на быть именно борьба, вражда.
Наоборот, среди ужасающих пустот Вселенной и космических отстояний
тела от тела, света от света, силой, организующей пустотный хаос в расчле-
ненный гармонический космос упорядоченных тел и светил, должна быть сила
взаимного тяготения, (влечения, Эроса, Любви) частицы к частице, массы к
массе. И потому в системе Ньютона, обращенной на вынос и отлет от Земли,
основная сила — всемирное тяготение.
Хотя его термин — gravitatio — имеет вертикальный подспуд: это ступа-
ние, тяжесть, серьезность. А наше «тяготение» имеет в себе горизонтальный
обертон — тянутая, протяжения. Так что и здесь видно, как материковый
Психо-Космо-Логос приспособляет и переиначивает на свой лад даже вроде
строго научные понятия той же механики Ньютона, — и наполняет их более
интимными себе и родными подтекстами и ассоциациями. А они-то и стано-
вятся потом семенами и источниками рождающихся здесь толкований и соб-
ственно творческих отпочкований-ответвлений этой привнесенной теории.
569
И еще термин «вид» (species) заменен в туземном заглавии на «порода»,
«раса» (race), — т. е. исчез аспект «зрения», но -гония не появилась, как в
русском термине порода (от «родов»), ибо race — это, как толкуют в Оск-
фордском словаре английского языка, именно «группа», совокупность осо-
бей, т. е. сбор. Слово «race» еще в английском языке обозначает скачки, гон-
ки (спорт) любимых лошадей. А это понятие им интимнее, чем эллинский «вид»,
умо-зрение.
И недалеко от rasa — tabula rasa сознания у Локка.
И далее в главе, растолковывающей работу борьбы за существование,
Дарвин начинает именно с «геометрической прогрессии размножения» — т. е.
с хаоса и кишения взаимооблепляющей жизни, если дать волю -гонии. На эту
неуемную прорву рожания и садится верхом борьба со своим секущим стре-
калом. Численность существ, категория количества — дело -гонии (матема-
тика — матьма, Пифагор — нощен). Качество, совершенствование, возделы-
вание (особей, органов, видов) — дело -ургии, труда, действующего через
Смерть, мечом борьбы. Качество — чрез умерение-умерщвление количества:
естественный отбор — губитель природного плодородия, которое прет по эк-
споненте: «Взгляните на самый могучий вид: насколько он кишит своими мно-
гочисленными представителями, настолько же он стремится к дальнейшему
увеличению численности» (ср. 112).
Меру этому кладет то, что природа устроена как многоэтажная обжорка:
каждый служит добычей и пищей другому: «очень часто средняя численность
вида зависит не от добываемой им пищи, а от того, что он служит добычей
другим животным» (стр. 113).
И вот шекспировская картина жизни существ природы:
«Каждое единичное органическое существо, можно сказать, напрягает все
свои силы, чтобы увеличить свою численность; ...каждое из них живет, толь-
ко выдерживая борьбу в каком-либо возрасте своей жизни; ...жестокое истреб-
ление неизменно обрушивается на старого или молодого в каждом поколении
или через повторяющиеся промежутки» (стр. 112).
Как же после этого отказать живым организмам в присутствии души? —
возмутились бы Локк и Дарвин против Декарта. Но у него это понятно: суб-
станция рожает, а те получают свойства, они — функции, она — аргумент;
связь необратима. Его животные — автоматы, которых заводит и соделыва-
ет природа. У Дарвина они «автоматы», тоже машины, но которые вделыва-
ются сами (selfmade). Рассматривая далее климат и другие физические усло-
вия (категории, регулирующие виды, на взгляд натуралистов континента),
Дарвин и их приводит к борьбе, показывает, что и изменения в климате дей-
ствуют не прямо, а лишь через механизм борьбы:
«Климат играет важную роль в определении средней численности видов, и
периоды очень низкой температуры или засухи, по-видимому, самое действи-
тельное препятствие для размножения. (Сжатие холодом — гарротта: климат
казнит или дарует жизнь — Г. Г.)... Действие климата на первых порах может
показаться совершенно независимым от борьбы за существование; но в силу
того, что климат влияет главным образом на сокращение пищи, он вызывает
570
самую жестокую борьбу между особями, все равно, одного и того же или раз-
личных видов, питающихся одной и той же пищей» (стр. 114).
Но север и юг в отношении условий для жизни розны. В Индии — фантас-
тическое плодородие, максимум пищи и видов существ и особей каждого
вида, и напряжение борьбы за существование. Тут борьба верхом на борьбе и
самопожирание победителей. Напротив, «число видов вообще, а следователь-
но, и конкурирующих, убывает по направлению к северу» (стр. 115).
На русской равнине меньше существ, слабее конкуренция, напротив, в
природе — предпосылки для братства, сообщества и взаимопомощи,* для
борьбы не друг с другом, а против неблагоприятных условий природы. Со-
циальные и политические проблемы здесь устройства людей в обществе
между собой — отступают, не столь важное место занимают в быту, душе
и сознании, (так что мирятся с тем, как придется...), нежели холод, отно-
шения с открытым космосом Природы, с стихиями. «Когда же мы достига-
ем полярных стран или снеговых вершин, или настоящей пустыни (вот ос-
нова взаимопонимания русских и народов пустынь Африки, что мы видим
в наше время: помощь, перенятие опыта социальной организации и произ-
водства — Г. Г.), мы видим, что борьба за жизнь ведется исключительно
со стихиями» (стр. 115). «Только на крайних границах жизни, в полярных
ли странах или на окраине настоящей пустыни, прекращается всякая кон-
куренция» (стр. 125).
Тем самым Дарвин локализировал свой принцип — борьбу за существо-
вание — умеренными широтами, субтропиками и тропиками. Здесь существа
обращены лицом к лицу друг ко другу во враждебности и борьбе, чтоб про-
рваться каждому можно стало до вертикали пищи на земле или воздуха и
света с неба.
В Арктике жив Сахаре живое существо обращено прямо к стихиям, вне-
шним физическим условиям и торчит в открытый Космос по вертикали, —
так же как опилки у полюсов магнита торчат, а посредине лежат, глядя друг
на друга.
Однако, и то парадокс для теории Мальтуса-Дарвина, что в Индии, где
перенаселение существ, — наиболее мирный между собой народ, кроткий, и в
животных тоже мягкость (отмеченная и в поэмах и пуранах индуизма, в «Пан-
чатантре», в притчах буддизма, и у Киплинга даже). Подобно и в Китае и в
Японии. Тут, очевидно, другие законы меры в бытии царят. А борьба за су-
ществование, значит, явление средних широт, умеренного космоса, где и внеш-
нее состояние субстанции, физические условия, плодородие, -гония ослабле-
ны, и существ не столь плотно население. Так что у них уже есть зазор — и
входят в раж, все им мало, и давай больше жизненного пространства и пищи —
и тогда вцепляются в ближнего...
* Русский Логос в противовес западной, дарвиновой «борьбе за существование» выд-
винул в лице князя П. А. Кропоткина теорию «взаимопомощи» существ в устроении бытия,
что аналогично идеям «соборности» и «общины» тут. — 14. VI.2006.
571
И самое точное попадание и прилегание закона Дарвина — конечно, к соб-
ственным условиям островного космо-психо-логоса Англии: тут он попадает
в яблочко. «Битвы следует за битвами с постоянно колеблющимся успехом, и
тем не менее в данном итоге силы так тонко уравновешены (равнодействую-
щие ньютоновы силы — Г. Г.), что облик природы в течение долгих периодов
остается неизменным (= консервативным — Г. Г.), хотя самое ничтожное об-
стоятельство (а тут уж случай — Господин, Его величество, ему в английском
Логосе даются все карты в руки. Именно: случай, хоть и не управляет, как
векторы-премьеры, но все ж — царствует! — Г. Г.), несомненно, дает победу
одному организму над другим. И тем не менее так глубоко наше невежество
и так велика предвзятость наших мнений («наше» — это не домашне-англий-
ское, но ироничное «наше», это — общепринятое натуралистами континента:
в их огород сейчас запустит камешек —- Г. Г.), что мы дивимся, когда слы-
шим о вымирании какого-нибудь органического существа и, не видя тому
причины, прибегаем к катаклизмам, опустошающим землю», (катаклизмы
Кювье: землянин-материкат, он биологию приводит к геологии, к диктатуре
Земли: все — от нее, как от воистину субстанции* — «подстанции» энерге-
тической и -гонийной. Не может и помыслить континенталец, что существа
как-то сами собой, относительно независимо от внешней им среды и протяже-
ния регулироваться могут, и разная фауна и флора может складываться на
одной и той же земле, без надобности ей трястись и в гробу своем переворачи-
ваться в катастрофах, когда ей клизму катаклизма бытие воткнет. Тогда, по
Кювье, восстановится опять ровное однородное протяжение, диктующее стиль
эпохе природы и склад и поведение ее существам, — но сами по себе они не
самоучреждающиеся в формах своих и отношениях — Г. Г.), «или сочиняем
законы продолжительности существования жизненных форм!» (стр. 119) А это
уж априорная мера из -гонии, из германской Предустановленной гармонии и
из их призмы Времени).
Подсос пустоты в творчестве
7.IV.74. Из полного расслабления ума всхожу сейчас на алтарь. Вчера,
исполнив к обеду свой утренний урок и оставив за собой 12 страниц, высо-
санный, ликовал с женою: не ожидал я, что станет так поддаваться Английс-
кий Космос!
Предложила она в кино сходить на 4 ч. Пошли с Настей. Св. журнальчик
взяла, читать. А я не могу, не должен глядеть на письменное слово. Должен
блюсти творческий вакуум.
Творец — как печка. Тяга должна быть хорошая в трубе, а для того под-
сос пустоты — чистоты. Не допускать засорения — эрудицией излишней:
несварение, непроход и запор тогда.
* Геология как раз роется в поддоне земли, подслой за подслоем, субстрат за субстан-
цией обнаруживая.
572
А когда наберешь за полдня и за ночь достаточно пустоты — тогда с утра
слетаться есть куда ассоциациям, мыслям: есть на них алчба и Эрос угады-
вать. И горят и плавятся в тигле разнородные любые слетающиеся материалы.
И жене советую: забота у тебя теперь должна быть не о наполнении, а о
пустоте, о содержании себя в пустоте — чистоте.
Фильм оказался — про Англию, действие в Шотландии: пейзажи, лица —
и история зверька прирученного — выдры. Как подарок от бытия! — мне ко
Англии, и ребенку Насте — про зверька.
Душу, как вербу освящен ну ю=свечку возженную понес
Потом в церковь поехал: проповедь в 7 час. Шпиллер будет. Но попасть не
смог. Народу! С вербами — святить: завтра (сегодня уж) Вербное воскресе-
нье.
Встал в толпе у двери. И снизошло умиление: что вот мы все душонки, кто
в чем, у кого еле в теле, старушонки, образованные в очках и простые в плат-
ках, — слетелись к стопам Твоим припасть, наш Иисусе возлюбленный! Со-
единяемся в тяге к Тебе, к жертве Твоей, на общее наше спасение. И плавятся
перегородки меж нами, разными якобы, людьми: все мы одно друг в друге
чувствуем. Старушка одна мне с радостью:
— Вот, говорят верующих мужиков не стало! А вот Вы! Благослови Вас
Бог!
И я ей также с умиленной улыбкой:
— Благослови и Вас Бог!
Подошел какой-то художественного вида черный в модной дубленке. Тоже,
склоня голову, крестился.
И такое слезное орошение умилением я в груди испытал, — стал возле,
даже не во храме, что и лучше, чем если б во храме.
Подошла молодая с детками: «Пропустите ее!» — пропустили. За ней кто-
то подался проникнуть. И у меня поползновение шевельнулось — но тут же
вспомнил притчу о верующем буддисте, который отправился послушать про-
поведника, но не мог переправиться через реку, потому что лодочник сам
пошел слушать. И этот не огорчился, а порадовался за лодочника, что вот
другой сподобился...
Вот такою радостью — не за себя, а друг за друга, мы должны радоваться
во Христе: что не мне удалось и повезло, а соседу иль дальнему! Вот тогда
мир будет рай психейный, и меж нас и здесь Царствие Божие установится.
И уходя, в рыдании светлом просил Христа: Господи! Держи вот так мою
душу в Своей руке! Не выпускай ее! Не выпускай!
И так и видел белую душу свою — как птицу, воссевшую на длань Хрис-
та! О Господи! Счастье какое! И пошел к своим, домой, ковчежец свой, где
щенята-детки, мама бедная супружница, и мы такие умилительные, свои, до-
машние!
И ни в какие другие люди («друзья», на светски-интеллигентское обще-
ние) позыва нисколько не было идти. А шел из Церкви-общины вселенской —
в домок свой и душу свою нес как возженную об общую любовь свечку — в
дом свой это благословение занести: как вербу освященную, душу свою уми-
ленную нес.
573
Отбор — как Бог в Творении и Совесть в нас
7.IV.74.
Да, справедливо я вчера отождествил «Происхождение» с Матерью При-
родой, «Отбор» — с Богом Творцом. В последующей главе IV «Естествен-
ный отбор или переживание наиболее приспособленных» — высказаны цен-
ностные, телеологические установки Дарвина, а Естественный отбор наде-
лен такими атрибутами и характеристиками, которыми традиционно наде-
ляют Бога: «Могущество Естественного Отбора», Провидчество, Совершен-
ство(вание). Даже сам Дарвин чувствует теологический тон своего пове-
ствования об Отборе: «Говорилось также, будто я говорю об естественном
отборе, как о каком-то деятельном начале иль Божестве; но кто же когда-
нибудь укорял писателей за выражения вроде: всемирное тяготение управ-
ляет движением планет? (Характерна эта перекличка Дарвина с Ньютоном.
Тот ведь тоже Божество чувствовал как налаживающее правильные и за-
коносообразные движения и действия всего во вселенной: Бог стоит за тя-
готением — Г. Г.) Всякий знает, что подразумевается под такими метафо-
рическими выражениями, и они почти неизбежны ради краткости речи. (Тоже
важное признание ученого: метафора экономнее, чем изложение в научных
терминах. В ней больше энергии и ясности, хотя не буквальной, но духов-
ной — Г. Г.) Точно так же трудно обойтись без олицетворения слова «При-
рода» (ст. 129—130).
Раз парой Отбору выступает Природа (с большой буквы), а Природа уже
по извечной схеме выступает как пара-супруга Бога, то еще и отсюда, по
тождеству занимаемых логических мест, мы закрепляем толкование Отбора
как Бога-Творца в системе Дарвина.
«Выражаясь метафорически, можно сказать, что естественный отбор ежед-
невно и ежечасно расследует по всему свету мельчайшие изменения, отбра-
сывая дурные, сохраняя и слагая хорошие (как по теологии Августина: Бог
не может хотеть зла, Он может хотеть только блага; Его вектор — положите-
лен — Г. Г.), работая неслышно и невидимо, где бы и когда бы ни представил-
ся к тому случай (курсив Дарвина — Г. Г.), над усовершенствованием каж-
дого органического существа в связи с условиями его жизни, органическими
и неорганическими» (стр. 133).
Отбор здесь выступает совершенно как всевидящее Провидение, вездесу-
щий Промысел для всех тварей, ведущий их ко благу и совершенству. Его
присутствие везде явно по его следам и плодам дел — и в то же время не-
слышно и невидимо, имматериально как бы, неощутимо...
Отбор в природе -— такой же механизм, как совесть в нас. Совесть есть
само-бытие Бога в нас, Его всевидящее око, не надзирающее извне, но поме-
щенное внутри нас, так что тут уж от него некуда деться. И это особенно
чувствуют в английском модусе религии и веры, где каждый — особь, ост-
ров и selfmade, он на прямой привязи с Богом держится и оттого право имеет
из себя смело и свободно выступать, действовать и судить.
574
Континентальные верования, напротив, чтут Бога-субстанцию, Бога надзи-
рающего, полагающего нас извне нас, заводящего, контролирующего, — но
в себе мы автомат бездушный и только приниканием к корням-родникам-
глубинам Матери(и) (Мадонна католицизма), иль воспарением, всасыванием
Воз-духа с Неба (лютеранство) причащаемся. Потому тут церкви, обряды,
священства, осуждения, исповеди, пастыри и т. д.
В Англии ж свободное религиозное творчество развилось: сколько сект
(тоже принцип дискретности, рассечения-разделения труда в религии) тут за-
родилось! В XVII в. каждый — пророк и апостол: каждая особь — потенци-
альный родоначальник и духовной разновидности (как по Дарвину — мате-
риальной) существ.
На континенте же не случайно церковь в каждой стране имела силу и чув-
ствовала за собой право сокрушать ереси и отклонения, — и имела в этом
поддержку страны. Тут принцип единой протяженной субстанции глаголал в
принципе непременно «вселенской кафолической Церкви», которою объявля-
ла себя каждая национальная.
И недопустима на континенте настоящая свобода совести: она тут не столь
уверена в себе, всегда сверяет себя с промежуточным меж Богом и личнос-
тью учреждением иль идеей, подпорок требует.
А в Англии именно на суверенности совести каждого человека основывал
необразованный и безвластный народ в XVII в. свои преобразующие власть
требования; из родника совести черпал слова своих позиций. Вот заглавие
памфлета истинных левеллеров (диггеров-«копателей», «поднимателей зем-
ли»): «Свет, сияющий в Бекенгеймшире», (вот! Уже все этим соединением
сказано: Абсолютный Бог-Свет просиявает прямо в нашем местечке) «или»
(как и у Дарвина: два уровня заглавия) «раскрытие великой главной причины
всякого рабства во всем мире и особенно в Англии (= право судить обо всем —
Г. Г.), изложенное в форме декларации многих благонамеренных людей стра-
ны ко всем бедным и угнетенным сельским жителям Англии и предназначен-
ное также к сведению теперешней предводительствуемой лордом Ферфаксом
армии (5 декабря 1648 г.)»*. Опять Логос пришел, присел к конкретной общи-
не-острову: к армии Ферфакса чрез Небогеан пришел луч-волна от жителей
Бекингеймшира: особь с особью общаются друг с другом через зазор Бога, в
котором — каждый, и каждый чувствует Его голос.
Отсюда -— и обратно: терпимость к религиозному чувству другого, кото-
рая вот из письма Кромвеля генерал-майору Кроуфорду от 10 марта 1643 г.
излучается:
«Сэр!.. Право же вы плохо поступаете, увольняя человека, настолько пре-
данного делу и могущего так хорошо служить вам, как он. Разрешите мне
сказать вам, что я не согласен с вами...
Но он «анабаптист». Вы уверены в этом? Предположим, что это верно.
Разве это делает его неспособным служить государству? «Он нескромен».
Возможно, что это так, в некоторых вещах: у всех людей есть недостатки.
* Эпоха промышленного капитализма в документах... стр. 45.
575
Уверяю вас, что если бы около вас были только такие «нескромные» люди и
если бы вы обращались с ними хорошо, они были бы таким же твердым опло-
том для вас, как те, которых вы до сих пор выбирали.
Сэр, государство, выбирая людей для служения ему, не обращает внима-
ния на их религиозные воззрения; если они готовы верно служить ему — это-
го достаточно. Я советовал вам прежде не чуждаться людей, взгляды кото-
рых отличны от ваших, если бы вы послушались моего совета, вы не встре-
тили бы на своем пути столько камней преткновения. Возможно, что вы ду-
маете иначе; но я высказываю свое мнение»*.
Тут стиль английского бытия и Логоса вполне выразился, и недаром этот,
кромвелевский принцип терпимости победил континентальную тотальность
и королевско-стюартовского католицизма, и рьяность пресвитериан и раз-
ных сект.
Тогда как раз, в XVII в., самоопределялась Англия по всем швам, разры-
вая континентальные путы и в Логосе, и в Социуме, и в Психее. В адресате
Кромвеля явно еще отрыжка континентальной тотальности говорила, когда
он уволил офицера за анабаптизм и нескромность-непокорность. Напротив —
именно различие в жанрах людей и видах существ требуется острову и госу-
дарству Англии, чтоб она консолидировалась в своем принципе в отличие от
материка. Ибо, как покажет Дарвин, при разнородности типов и видов боль-
шее число существ может существовать на одну и ту же данную внешними
условиями «сумму жизни».
«Истинность того положения, что наибольшая сумма жизни осуществля-
ется при наибольшем разнообразии строения, очевидна во многих естествен-
ных условиях» (стр. 171).
Т. е. принцип: сам живи и другим жить давай — это не пожелание в Анг-
лии, a sine qua non постулат, так что и в духовной области терпимость — не
вопрос доброй воли генерала Кромвеля иль другого, но аксиома местного
Космо-Психо-Логоса.
Итак, именно Бог побуждает в Англии к розности, а не единению: реализо-
вать себя как особь и породу — и тогда ты не будешь сталкиваться с другим
в диавольской борьбе на уничтожение. Совесть в каждом и есть Божеский
завод и благословение на обособление, на самовыделывание — и чрез то на
уход от борьбы на свой уровень, где я, не мешая другому существу, могу
беспрепятственно любить его, всякого ближнего и дальнего**.
У этих, французов, при общем прилегании друг ко другу, добродетель —
пружинно изогнуться и пропустить другого. В Англии она не нужна, ибо не за
одно и то же, но за разное соревнуются люди, и не в одну линию, а в разные
стороны смотрят; да и пустоты меж ними есть.
* Там же, стр. 35.
** «... В Англии, дорогой сэр, сказал я, мы все сидим так, чтобы каждому было удоб-
но» — так ответил Стерн французскому офицеру в ложе, который чрезвычайно обходи-
тельно и галантно, с готовностью уступить, обошелся с ним. (Стерн, Цит. соч. стр. 89).
576
Борьба — для ухода от борьбы на покой себя
Так что борьба и столкновение — для расталкивания-отката всех на свои
места, действия — для противодействия (ньютонов третий закон). Борьба —
инструмент самовыделывания-самоузнавания каждым себя и другого — и
для любви на расхождении и расстоянии, немешании и невмешательстве, ибо
невмешательство и воздержание от действия, как самообладание, — есть про-
тивостояние засасывающему влечению протяжения, лишающему особь свое-
го ума и суждения (как это в массовых духовных эпидемиях континенталь-
цев прокатывается: у французов, немцев и т. д.), и тоже реализация Отцова-
Творцова закона — против хоти Матери(и) Природы.
И Дарвин показывает, как в каждое существо вложен, на правах совести,
этот Божеский самозавод, закон-двигатель к изменчивости, разнообразию, чем
реализуется и совершенствование его собственной породы, и всей Природы.
Ибо достаточно у одной особи одного вида случайно появиться незначитель-
ному улучшению одного органа, как это, через эфир-Небогеан связи с други-
ми, чрез механизм конкуренции необходимо должно будет отозваться разли-
тием некоторого совершенствования во всех смежных и дальних видах:
«Окончательный результат выражается в том, что каждое существо об-
наруживает тенденцию делаться более и более совершенным по отношению к
окружающим его условиям. Это усовершенствование неизбежно ведет к по-
стоянному повышению организации большей части живых существ во всем
мире» (стр. 185).
А как же остаются простейшие, на низших фазах? И это объяснимо из ме-
ханизма борьбы и отбора, которые действуют не однолинейно в сторону про-
гресса (каков вектор эволюции во Французском Логосе: прогресс, оптимизм,
Ламарк, Сен-Симон и т. д.), — но именно к разнообразованию, дивергенции
(расхождению признаков), разбрасыванию существ по самым разным векто-
рам: в борьбе именно находится каждым и реализуется его направление и прин-
цип своебытия, обособления и немешания другим.
«Хотя организация в целом подвинулась и продолжает во всем свете под-
вигаться вперед, тем не менее органическая лестница (заимствованный иерар-
хический образ с континента: башня, дерево, иерархия, тогда как в Англии —
более неорганизованное рассеяние кто во что горазд, а не по лестнице иль по
дороге предполагается — Г. Г.) будет всегда представлять различные степе-
ни совершенства, потому что высокое развитие некоторых целых классов
или некоторых их представителей не влечет за собою необходимо вымирания
тех групп, с которыми они непосредственно не конкурируют» (стр. 189).
Отсюда демократичность поведения английских королей (Генри — с Фаль-
стафом, Лир — с шутом); нет и того снобизма образованности, задирания ин-
теллигенцией носа перед «чернью» (как это на континенте, в России, где иные
очень «хочут свою образованность показать», а другие тоже очень на это
обижаются: «Ишь, в очках! Шляпу надел!»). И в простейших организмах чтится
здесь совершенство в своем роде.
19 539
577
Нет и стремления передовых деятелей всех поднять до себя, ободинако-
вить: чтоб все толпились-теснились на одном уровне — в передовой шеренге,
одними благами пользовались и одним умом и образованием жили. Чрезвы-
чайно дифференцирована в Англии система обучения: разные тесты, чтоб
каждому помочь найти свой вектор.
«При очень простых жизненных условиях высокая организация не оказа-
ла бы никакой услуги, — пожалуй, даже оказала бы дурную услугу, так как
вследствие своей хрупкости была бы более подвержена расстройству и пор-
че» (стр. 189)
Критерий совершенства в устроении Природы по Дарвину, — это степень
дифференцировки (стр. 185) существ, органов, полов, модусов существова-
ния, пропитания, т. е. специализация и разделение труда — как на хорошей
фабрике, в индустрии. Но как в некоторых сферах труда невыгодна механи-
зация, так и в некоторых условиях природы полезна простота организации и
отсутствие разделения труда:
«Все физиологии допускают, что специализация органов, — поскольку при
этом условии они лучше исполняют свои отправления, — полезна для каждо-
го существа... С другой стороны, имея в виду размножение в геометрической
прогрессии и стремление всех органических существ захватить каждое сво-
бодное или плохо занятое место в экономии природы, мы легко поймем, что
естественный отбор может постепенно приспособлять организмы и к таким
положениям, где некоторые органы оказались бы излишними или бесполезны-
ми, и в таком случае его действие обнаружится регрессивным движением на
низшие степени организации» (стр. 186—187).
Так что, по-английски, развитие — не прогресс лишь, не один вектор, но
сложное движение-расхождение, где вектора ищут свободных щелей, и про-
рываются то вспять, то вбок.
Французский же Логос тут более однолинеен: знает лишь прогресс (Ла-
марк) или же, alter ego и баланс прогресса, — регресс в нравах (учение Руссо
и зов назад к природе).
«Ламарк был настолько убежден в присущем всем организмам врожден-
ном и неуклонном стремлении к совершенствованию и так сильно чувство-
вал это затруднение (что в природе распространены и сейчас простейшие,
одноклеточные, инфузории... — Г. Г.), что пришел к предположению о посто-
янном возникновении новых и простейших форм путем самопроизвольного
зарождения» (стр. 187).
Вот явление корреляции в Логосе: аксиомы единобытия всех, тотальнос-
ти, единого направления, растения-прогресса — сопрягаются с принципом -
гонии, протяжения, субстанции. И характерно, что если английскому Логосу
адекватен -ургийный принцип самосделанности, то Ламарк здесь прибегает к
-гонийному постулату самозарождения.
Итак, развитие бытия по-английски — это идеальный разброс, а не путь-
дорога столбовая, магистраль истории, эволюции (как по Ламарку). Идею
ряда (строя, шеренги иль колонны) столь любимую континенталами, Дарвин
разбивает:
578
«Различные подчиненные группы в пределах одного класса не могут быть
распределены в виде одного ряда, а скучиваются вокруг точек, которые в
свою очередь скучиваются вокруг других точек, и так почти бесконечными
кругами» (стр. 196).
Вот английский Логос и Космос: дискретность тел и отстояний-зазоров,
скученность в городах-островах, а меж ними — пустоши. И по Ньютону мас-
са тела — это скученность частиц вокруг математической точки центра масс
(тяжести), которая, в принципе, может представительствовать за все тело, за
всю массу, в расчетах сил и движений.
Не годится здесь и образ Дерева, столь излюбленная модель мира в Логосе
многих народов материка Евразии. Хотя Дарвин ее и берет (как мы уже виде-
ли, часто перенимает готовые проблемы, их выражения и термины с конти-
нента) в заключение главы, но приглядимся, что он с Древом делает:
«Сродство всех существ, принадлежащих и одному классу, иногда изоб-
ражают в форме большого дерева. Я думаю, что это сравнение очень близко
соответствует истине. Зеленые ветви с распускающимися почками представ-
ляют существующие виды, а ветви предшествующих лет соответствуют длин-
ному ряду вымерших видов» (стр. 197).
У Роберта Саути есть стихотворение «The Holly Tree» — «Дерево-остро-
лист». Оно характерно для английской интерпретации образа Мирового Древа:
«О Читатель! Постоял ли ты когда-нибудь, чтоб вглядеться и понять Де-
рево Остролист? Глаз, что созерцает его, хорошо различит его блестящие
листья, упорядоченные разумом столь мудрым, что это могло бы спутать
хитросплетения атеистов.
Внизу — окружающая изгородь: его листья видятся сморщенными и ост-
рыми; никакой пасущийся на подножном корму скот сквозь этот колючий
круг не сможет его достигнуть, чтоб поранить; но по мере того, как они выра-
стают туда, где некого бояться, мягкими и невооруженными появляются не-
заостренные листья.
Я люблю созерцать эти вещи любопытным оком и морализировать: и в
мудрости Древа Остролиста я могу постигать эмблемы, которыми можно
было б сделать приятный стих — такой, чтоб пригодился впоследствии.
Так, хоть вне дома (abroad — за границей себя: «я» здесь — как корабль с
бортом: on board a ship, резкий предел — Г. Г.), я, быть может, (perchance —
«по случайности» — второй раз здесь это слово — Г. Г.) покажусь жестким и
суровым (harsh and austere) к тем, кто хотел бы вторгнуться в мой досуг
(leisure — непринужденность, когда человек при себе — Г. Г.), сдержанным и
грубым, — мягок (gentle) дома среди друзей моих я буду, как высокие листья
на Древе Остролист.
И если моя юность — как, я знаю, и подобает юности, — явит некоторую
шерховатость, все суетные колкости день за днем я буду снашивать прочь,
пока ровный (smooth) нрав моей зрелости не станет, как высокие листья на
Древе Остролист.
И когда все летние деревья выглядят столь яркими и зелеными, листья
Остролиста являют более трезвый (sober — умеренный) оттенок, менее яр-
19*
579
кий, чем у тех; но зато когда мы видим зимние деревья столь голыми, что
более ободряюще (cheerful), нежели Древо Остролист? Так серьезной должна
показаться моя юность средь бездумной толчеи (throng), так явлюсь я среди
юных и веселых более суровым, чем они, — чтобы в старости (in my age)
столь бодрым мог я быть, как зеленая зима Дерева Остролист»*.
8.IV.74. Мировое Древо есть грандиозная и многосмысленная мифологе-
ма, модель Космоса, структура мироустроения. Оно ось-вертикаль — связь
миров: неба, воздушного пространства, земли, подземья. Оно лестница — из
царства мертвых — в вечный свет. По его ветвям — этажи дома мироздания
размещаются (семь небес), по иерархии их причастности к выси (птицы) или
низу (змеи, животные). Дерево — как человек: вертикальное стояние, крест
рук, голова кроны, ноги-пальцы корней. И человек — его тело, как и дере-
во, — пригоден для аналогичного моделирования вселенной: череп — небо,
мозг — облака, глаза — солнце и луна, легкие — воздух, ноги — земля и т. д.
Дерево — ось, неподвижность. Миры могут вокруг вращаться, но оно —
стоит, в отличие от сошедшего с катушек животного иль человека.
Древо Жизни, Древо Познания (ибо древо — дорога познания и табло: на
нем все размещено, что ни возникло в свое время). Гегель как раз реализовал
своей системой Древо Познания: разместив на разных уровнях фазы станов-
ления, феноменологию духа и бытия. А семя — ствол — семя = триада: те-
зис — антитезис — синтез.
Соперничающая с Деревом и Человеком космологическая модель Цело-
го — Мировое Яйцо. В нем — шар и две створки: купол неба и диск земли,
остров жизни — желток солнца средь океана-студня-белка. Тут мир — вме-
щен, закрыт. Яйцо — объем и охват бытия извне дает. Древо — его внутрен-
нюю жизнь, саморазвитие бытия, и оно — открыто. Первое (Innere) дорого
немцам, второе (открытость) русским.
В индо-германстве Древо единством дорого: из единого зерна-семени вы-
растает такое грандиозное разнообразие. Дерево — воплощенная дедукция,
умозрение, длительная медитация во времени, отпочковывающая из себя
идеи — ветви.
Дерево — непрерывность, континуум, протяжение одного и превращение
в другое — без разрывов, но плавно.
По всему по этому Дерево — идеальное табло для континентального Ло-
госа.
Островитянам более подходит модель Мирового Яйца. Недаром у перво-
бытных народов на островах Полинезии этнограф зафиксировал множество
вариантов космогонического мифа, согласно которому мир — из яйца: как
оно плавало в космических водах вселенной, саморасколость на две створки:
небо и землю — и пошла жизнь.
Остров и есть яйцо в Океане. Так что и Британии бы, родись там спонтан-
ный космогонический миф, более подобало и естественнее с яйцом иметь дело.
И то, что у Свифта в Лилипутии борются две партии: остроконечников и
* The Rose, Thistle and Shamrock... p. 436—437.
580
тупоконечников (с какого конца разбивать яйцо — в этом их различие), что
лапутяне яйцеголовы, — в этом косвенное свидетельство интимной привер-
женности английского Космо-Психо-Логоса к модели яйца. И его «Сказка о
бочке» то же выдает: бочка ведь — тоже яйцо.
И в «Алисе в стране чудес» важнейший эпизод — встреча Алисы с фило-
софствующим яйцом: Humpty-Dumpty («Коротышка», «Шалтай-Балтай» —
т. е. то, что в качке на судне, которое тоже — скорлупка, человек испытыва-
ет: чувствует, как океан его внутренности взбалтывает, как гоголь-моголь).
А это — персонаж из популярного английского детского стихотворения (а они
все — сочатся мифологемами): коротенькое толстое существо в виде яйца.
Песенка про него в переводе Маршака такова: «Шалтай-Болтай сидел на
стене. Шалтай-Болтай свалился во сне. Вся королевская конница, вся коро-
левская рать не может Шалтая, не может Болтая, Шалтая-Болтая, Болтая-
Шалтая, Шалтая_Болтая собрать»*.
Тут явно событие разбиения Мирового Яйца, и как прыснуло-брызнуло
бытие по разным векторам в дивергенции. Собрать (= конвергенция) — дело
сомнительное и невозможное. И Дарвин, как скептически к идее реверсии от-
носится, так и к подобной же, должно быть, материковой по происхождению
идее конвергенции:
«М-р Г. Ч. Уотсон полагает, что я переоценил значение расхождения при-
знаков... и что конвергенция, если это можно так назвать, также играла изве-
стную роль... Было бы крайне опрометчивым, если бы мы вздумали припи-
сать конвергенции общее и близкое сходство строения у изменившихся по-
томков очень далеко отстоящих одна от другой форм» (стр. 191).
И вся схема развития Природы, по Дарвину: происхождения как именно
расхождения видов — соответствует скорее разбрызгиванию во все стороны
(и вниз и вбок), по модели яйца-шара, а не росту в общем однонаправленно,
вверх, ввысь, в прогресс, — как по континентальной модели Древа подобает.
«Если новая разновидность окажется преуспевающей в борьбе за жизнь,
то она станет медленно распространяться из центральной области, конкури-
руя с неизменившимися особями по окраине все разрастающегося круга и по-
беждая их» (стр. 145).
Т. е. схема развития — как концентрически расходящихся векторов-лучей-
кругов, а не снизу вверх, как бы по модели Древа.
Философическое Яйцо в «Алисе» рассуждает о числе дней в году (т. е.
тоже круг-шар-Целое), об именах («Что значит твое имя? — Ничто» —
р. 34) — излюбленный предмет английского Логоса (Локк, Дарвин...). И оно
* Lewis Carroll. Alice in Wonderland. M. 1960, p. 34. M., Учпедгиз, 1960, p. 4.
581
еще и поэт, причем стихи его — о временах года (и жизни человека — излюб-
ленная тема английской поэзии) и о послании к рыбе (=жителю Океана).
Яйцо все-самость со всех сторон, воплощенная selfmade-ness, тогда как Дере-
во — воплощенная несамостоятельность (земля его держит, небо питает), связь,
связанность и связуемость всего со всем: мучение всемирной ткани-перевязи, го-
лые нервы, душа нараспашку, распятие связи. И недаром из христианских праз-
дников на Материке более чтут Пасху (которая сопряжена с Древом-Крестом),
а на острове Англии и в США более чтут Рождество, которое есть подкидыш
яйца (младенец-колобок, яйцо), невесть откуда (Случай!) и без связей.
Пасха есть Смерть-Воскресение, Глубь-Высь, Земля-Небо, оба вертикаль-
ных вектора здесь учтены. Рождество есть вектор от: один из разбегающихся
родников — центробежен.
Так приглядимся же теперь к дарвиновой интерпретации Древа. Оно ему
годится прежде всего как схема дивергенции — разбегания — расхождения
признаков и видов во все стороны. В главе IV он прилагает диаграмму ветве-
ния ви^ов. Тут главное — расхождение, и для этой цели с тем же успехом
годился бы остров-круг, а древо тут выступает лишь в функции сектора кру-
га, вырезки из центра в произвольную сторону. Необходимости именно в Древе
тут нет.
А теперь проанализируем каденцию с Деревом, которою завершает Дар-
вин главу Четвертую.
«Зеленые ветви с распускающимися почками представляют существую-
щие виды, а ветви предшествующих лет соответствуют длинному ряду вы-
мерших видов».
Уже в исходном мотиве Древо сечется на живое и мертвое, установка на
разрыв меж ними: живое вынеслось ракетно, поправ и оттолкнувшись от мер-
твого. Не связь, а разрыв. Нынешние живые-зеленые не связаны меж собой
прямо живым братством-родством (как на взгляд Франции, России...), а чрез
разрывы-дискретности умерших, которых так и надо попрать, а не воскре-
сить (как Н. Ф. Федоров русский побуждает).
«В каждый период роста все растущие ветви образуют побеги по всем
направлениям (модель центробежного расхождения векторов — Г. Г.), пыта-
ясь обогнать (скачки, бега, race, спортсменство! — Г. Г.) и заглушить сосед-
ние побеги и ветви, точно так же как и виды, и группы видов во все времена
одолевали другие виды в великой борьбе за жизнь». Вот аспект англосакса:
вражда ветвей — «Война миров» — роман-мифологема Уэллса. Ведь Древо
можно понять совсем по-другому: как всеобщую взаимную поддержку: корни
держат ствол-ветви, корни подают пищу листам (басня Крылова) — зрели-
ще единой семьи и любовного сотрудничества, дележки соками, питанием.
Даже с принимаемой Дарвиным точки зрения машины Древо могло бы пред-
стать в аспекте разделения труда: как великолепно распределены трудовые
функции меж органами его! Но застилает глаза проекция борьбы...
«Разветвления ствола, делящиеся на своих концах сначала на большие
ветви, а затем на более и более мелкие веточки, были сами когда-то — когда
дерево еще было молодо — побегами, усеянными почками».
582
Почему на «концах»? — удивлялся я: ведь то начала древа — сии пер-
вые ответвления от ствола. Но начало-то это именно с материковой точки
зрения вырастания снизу, -гонии, семьи одной, когда родителей чтут, Отца
с Матерью почитают, а не отрываются от них поелику раньше в особь ста-
тью, вектор и путь (как это в английской системе воспитания). Вот почему
камера Дарвина помещена не у ствола-корня, а на новейших отпрысках зе-
леных; и с их точки зрения (поскольку их вот единичное бытие выступает
как начало координат в системе отсчета) ствол и корни действительно ви-
дятся как концы, умершие и невнятные, бесконечно далекие и малые, кото-
рые и во внимание можно не принимать, откидывать в ньютоновом биноми-
альном разложении...
«И эта связь прежних и современных почек, через посредство разветвляю-
щихся ветвей, прекрасно представляет нам классификацию всех современ-
ных и вымерших видов, соединяющую их в группы, подчиненные другим груп-
пам».
Связь тут — опытной реконструкции (а не любви и благодарности к ро-
дителям): старые видятся не в своей и нынешней жизни, а по образу и подо-
бию нынешних молодых: как тоже некогда молодо-зелено жившие.
«Из многих побегов, распустившихся тогда, когда дерево еще не пошло в
ствол, быть может, всего два или три сохранились и разрослись теперь в боль-
шие ветви, несущие остальные веточки; так было и с видами, жившими в дав-
но прошедшие геологические периоды, — только немногие из них оставили
по себе еще ныне живущих изменившихся потомков».
Были чемпионы борьбы за существование и тогда, как мы наблюдаем и
теперь средь особей. Тут весь логический ход — индукционный: опыт и мо-
дель нынешнего состояния вещей проецируется вспять и подгоняется, приме-
ряется, и там ищутся подтверждения... Т. е. Дерево, которое в Логосе Мате-
рика является образцовой схемой дедукции, филиации идей, снизу вверх, —
здесь полагается как образцовая схема индукции: сверху вниз, вспять от кур-
са вырастания. Ничего врожденного (идей) не полагается в листьях, хотя они
все истекли снизу из материнско-гонийной плазмы и ткани! Тут именно яйца
кур учат... — таков аспект английского Логоса.
«С начала жизни этого дерева много более и менее крупных ветвей засох-
ло и обвалилось; эти упавшие ветви различной величины представляют со-
бой целые отряды, семейства и роды, не имеющие в настоящее время живых
представителей и нам известные только по ископаемым остаткам (Старые
замки, старые роды... Уволенные с арены борьбы за жизнь, вышедшие в ти-
раж бойцы... — Г. Г.). Кое-где в развилине между старыми ветвями отбивает-
ся тощий побег, уцелевший благодаря случайности и еще зеленый на своей
верхушке (как потомок вымершего рода, заседающий ныне в палате лордов-
=соборе таких ископаемых, — но им тоже в Англии выделяется принцип и
место — Г. Г.): таков какой-нибудь Ornithorhynchus или Lepidosiren, до неко-
торой степени соединяющие своим сродством две большие ветви жизни и спас-
шиеся от рокового состязания благодаря защищенному местообитанию ^ос-
тровному. И такова вся Великобритания — музей и паноптикум ископаемых
583
и живых форм бытия материка Евразии. Консервы Евразии — Г. Г.). Как почки
в силу роста дают начало новым почкам, а эти, если только сильны, превра-
щаются в побеги, которые, разветвляясь, покрывают и заглушают многие за-
пахнувшие ветви, так, полагаю, было в силу воспроизведения и с великим
Древом Жизни, наполнившим своими мертвыми опавшими сучьями кору зем-
ли и покрывшими ее поверхность своими вечно расходящимися и прекрасны-
ми ветвями» (стр. 197—198).
Эти последние нужны Дарвину для заполнения некоторых недостающих
узлов, звеньев, передаточных механизмов, для Машины его системы. Дерево
здесь нужно как треугольник реконструкции, кусок из параллелограмма (фак-
тически тоже здесь достаточен треугольник, как это показала векторная ал-
гебра-геометрия) сил и векторов. Только задача тут обратная ньютоновой:
по наличным ныне разбегающимся векторам-импульсам-моментам восста-
новить их возможную равнодействовавшую...
В Англии нет музыки как отрасли культуры. Есть множество прекрасных
народных песен, шотландских, ирландских, баллад — это все дискретные ос-
тровки музыки. Но музыки как симфонического ветвления, иль как оперы —
музыки сфер, — таких музыкальных храмов здесь не создается. И на то есть
причины. Музыка как развитие — есть вырастание, протяжение, предполага-
ет континуум. Музыка — или из глубин Земли, нутра, из недр существа взды-
мается, вырастает (такова германская музыка, чадо Матьмы, древо и здание
гармонии), или нисходит как сияние с неба: лазурь и пение Италии: опера,
ангельская игра, свет, голос. Германская музыка — инструментальная, т.е.
более -ургийная (деревянные инструменты важны и медные в симфонии), в
сравнении с итальянской — вокальной, более живой, -гонийной, где главное —
мелодия, а не гармония-плотничание* Haus’a и полифония-плетение-ткачество-
ветвение древа.
В Англии ж нечувствуемо небо как могучая субстанция лазури, так что
музыка сфер — та, что слышна в Средиземноморье, — здесь неуловима. Нет
и чувства мощно дышащей груди Земли Матери(и), как это в германстве.
Нет двух главных источников музыкальных протяжений.
И нужен в храме бытия сухой воздух, чтоб чистый тон-луч звучал, сохра-
нялся. А в Англии — туман: чистый звук расплывается, как белый луч сквозь
призму в ньютонов спектр на составные разлагается (недаром здесь этот опыт
произведен). Здесь гул, звон — «вечерний звон» английского поэта Томаса
Мура (Those Evening Bells), звук как раскат-прокат волны океанной, прилив-
отлив, но зыбка его материя и почва: на таком материале здания симфонии
иль оперы не построишь.
Но Бетховена — Шекспиром музыки недаром прозывают: у него дина-
мика, борьба, столкновение тем, «разработка» — работа...
Да, борьба — но к схождению! Дается сразу противостояние совершенно
не равных начал и бойцов (тогда как на арене битвы шекспировой: два или
* Harmodzo — греч. «плотничаю».
584
более мужских начала, равных по качеству силы), но именно разнородных по
качеству: главная партия сонатного Allegro — мужская, активная, динами-
ческая; а побочная — женская, пассивная... Тут не может быть борьбы как
войны и отталкивания, но «борьба» как объятие, заполнение отстояния неба и
земли, прорастание, взаимопроникновение, — что и совершается в разработ-
ке, которая есть по-немецки Durchfiihrung — «сквозное проведение», т. е. пред-
полагает протяжение, становление, проведение чрез канал ствола Мирового
Древа durch Leiden — Freude — «сквозь (от) страдания» — распятия Древа —
«к радости», по лестнице с Земли на Небо.
В симфонии вся грандиозная работа и постройка начинается с диверген-
ции двух тем, или, как у Бетховена, разветвление двух начал в самой глав-
ной партии дается (она внутри себя уже противоречива), — но зато все разви-
тие и постройка идет к конвергенции — единению репризы, чтоб Единое це-
лое воссоздалось и плод развития был подобен зародышу.
Драматизм Шекспира — из другой материи. Тут именно дискретности слов
нужны, рубка словесных перепалок. Легато звука здесь никчемно. Ядра-ост-
рова слов, а не нити-ветви мелодий — вот присущий Англии строительный
материал для духа. Потому тут мощная и свободная поэзия и драма, превос-
ходящие эти роды искусств на континенте.
И потом: животные не поют, они ревут, лают. А с ними у британца само-
уподобление. И недаром тут именно театр-спектакль (а не драматургия для
мышления, не представления, как драма Гете и Шиллера), где сшибка тел на
арене, живой турнир событий, с помощью лишь слов. Но не утопает в них все
действие, сменяясь на медитацию (как в «Фаусте» иль шиллеровское резо-
нерство утопляющих действие монологов и рассуждений, теоретических дис-
путов).
Это на материке — надо и можно вслушиваться в голоса Земли, что ды-
шат в шелесте леса, иль в музыку сфер, что звучит в разновысотном пении
птиц. И для этого нужен растительный долгий покой, медитация, недвижи-
мость, замирание. А в Британской -ургий-ной фабрике и на арене борьбы сто-
ять некогда: успевай поворачиваться под ударами и раздавая удары и клики!
И язык тут аналитический (индуктивный): пригоден для составления
фразы из универсальных дискретных блоков (слово тут — на все руки
мастер: оно тебе и субстанция-существительное, и глагол, и адъектив...),
как машины.
А синтетический Логос Германства, как и русский, развившие великий
симфонизм, — полагают предложение как растение, текучесть и взаимопро-
никнутость и опоясанность в единый организм (а не механизм).
9.IV.74.
Поддразнили меня вчера у философа Эриха Соловьева: нечищенные бо-
тинки английских аристократов — могу ли из этого что-либо извлечь?
Попробую.
Во-первых, это, конечно, континентальный анекдот: и именно лощеный
французский взгляд здесь чувствуется: скандализован их вкус: в паркетно-
этикетную залу Короля Солнца — да вступить грязными башмаками!
585
Что значит: чистить ботинки? Для чего это? Возможно, для сохранения
самих ботинок, для мягкости кожи — надо их умащать. Это бы аккуратно-
педантичному (от pes, pedis-нога) германцу, чтущему низ и всякую вещь и
самодельный порядок в ней, подобало.
Еще чистят обувь для красоты: чтоб блестело все, блеск отражало. И это
уже — социальный подход: выглядеть в глазах других красивым и охораши-
ваться. Это уже акт — уважения к людям, щадить и угождать их взгляд, тут
нужна politesse — вежливость, и полировать обувь — тоже акт politesse, со-
циальной обходительности.
Полировка — для уменьшения трения (меж вещами, людьми) в обтекае-
мом, без зазоров и пустоты, сплошно прилегающем жидкостно-вихревом кос-
мосе социального рондо. И пол тут, паркет натирают до лоска, до блеска, и
чтоб обувь по нему неслышно грациозно скользила и чтоб лучи Короля-солн-
ца на носках и штиблетах отражались. Так что гладкость и блеск сопряже-
ны — в лоск.
В туманном же Альбионе блеска света нет, но — матовый. И нечищенные
ботинки выражают этот рассеянный, а не централизованный (как во Фран-
ции и на континенте) свет, как и господствует здесь в организации бытия не
соединение-собор, но импульс — принцип рассеяния существ по разным век-
торам-модусам существования, каждому своим путем в особняке своем (по
Дарвину это вывели мы уже). И в нечищенных ботинках — эта неориентиро-
ванность на другого (никто не смотрит на другого: живи и одевайся, думай,
как и что хочешь, лишь другому не мешай тоже жить, одеваться и думать и
проч., что он хочет), несообразуемость с другим, а лишь с собой, со своей
selfmade-ностью. Необращание внимания на другого и отсутствие рефлек-
сии, какова есть применение к себе взгляда другого человека: примерка себя
на взгляд другого, приклад к себе чужой мерки, — чем так мучаются макте-
рикаты. Рефлексия развита и во Франции — внутренние монологи: у Жюлье-
на Сореля две мерки: как я себя вижу и как меня видят, отдает себе в этом
отчет; и в Германии — рефлексия даже философская; и в России — рефлекси-
рующий интеллигент, кающийся дворянин и т. д.
Раздвоение личности, двойничество — насколько развито в психике и ли-
тературе Матери(ка), настолько не должно иметь (иль мало) места в Брита-
нии. Там скорее уж на спектр (как белый свет Ньютоном — на 7 цветов) и
калейдоскоп, на случайное множество лиц и масок распадется человек, но не
на два (это число — Двоица, предопределенно-материковое).
Нет отсюда и застенчивости, комплекса неполноценности: это все от не-
считания с собой, а от считания с другими, от слабо выраженного принципа
selfmade-ности. И так это на материке (в России, например). Тут человек все
время чего-то стыдится (Горький об этом в «На дне» писал), сильно чувство
первородного т. е. врожденного греха (по пуповинной связи здесь с Матери-
ей) и субстанцией, от принципа -гонии). Ибо он произведен, порожден другим
и связь неразрывную чувствует, так что трагическое усилие, Эдипово пре-
ступление требуется, чтоб эту Святогорову тягу Матери(и) и Отца преодо-
леть, прервать и стать самим собой определенным (а не другим).
586
На острове ж Британии им уже рукав-обрез Ламанша эту пуповину на
всех априорно прервал и первородный грех в Психее погасил. Потому и со-
весть (за себя) тут сильнее действует, а не мистическая вина за грех других
(как это на материке и в Христе: искупление одним всех, пострадать за всех —
и избавить). В Англии такое невозможно: каждый должен пострадать не за
чужой грех, а за свой, и сам себя избавить. Оттолкновение от принципа вины
за другого, от ответственности всех за первородный грех прародителей (что
так приемлемо в субстанциально-гонийном бытии и Психее, и Логосе мате-
рикатов) — см. в мистерии Байрона «Каин», где он: за что же я страдать дол-
жен? Грешили они, родители, и я не просил, чтоб меня рожали!
Итак, много важного уже вывелось: в англичанине чувство непричастно-
сти к первородному греху (что есть аналог к тезису Локка об отсутствии в
человеке врожденных идей) — определило и слабую чувствительность к идее
искупления, спасительной жертвы Христа за всех, за род (опять -гонийное
понятие) людской: что во Адаме погибают, во Христе спасаются — это то-
тальный принцип Единого, всеобъемлемого, что присущ бытию в протяжении
континента, а не в дискретности острова. И в Англии поэтому Ветхий Завет
более звучит, где картины зла и греха и страдания и возмездия-суда каждым
за свое.
Итак, рефлексия, застенчивость, комплекс неполноценности, эдипов ком-
плекс -— все, что так мучает людей континента в XIX—XX в. (в философии и
литературе здесь все время об этом), — в Англии не должно быть развито.
Ну да: Фрейд с его libido — это совершенно -гонийное явление: там, где -
гония сильна и порабощает, там и выкорчевывание всех этих «комплексов» с
величайшим трудом и психическими затратами происходит. В Англии ж это —
не такая кроваво-семенно-коренная проблема, но проще и легче. И кровь и
семя здесь не столь требовательно яры, но полимфатичнее. И с юмором, как
Бернард Шоу, с этим легко разделываются, со всякими комплексами...
Ведь все они — врожденное в человека рабство, привязанность — неотвя-
занность выдают: преданность другому себя, вне себя субстанции какой-то.
A Britons never will be slaves — социально-политическими рабами не будут —
именно потому, что в душе, в Психее себя изначально не чувствуют рабами-
чадами Матери(и) Земли иль Отца-Неба, но — самосделанными тварями Твор-
ца, в-ургии. А тут и они сами — мастера, в делании: -ургия не -гония, пости-
жима и исповедима.
Т. е. не чувствуют себя априорно-обязанными никому и ничему (отсюда
и то, на что жалуются в США: отсутствие единства нации, чувства Роди-
ны, преданности и готовности на жертву ради Целого, ради другого, сосе-
да, — что так распространено, как добродетель, в странах-народах матери-
ка Евразии).
Отсюда и проблема отчуждения — столь мучительная для быта и духа
континента, здесь слабо звучит.
Отчуждение — это от неуверенности в себе, от внутренней потребности
смотреться в другого, как в зеркало, самоподтверждаться в другом, значит,
путем рефлексии. А неуверенность эта, неполноценность — от не самосде-
587
ланности, а от -гонийности. Так что недооценка себя, а отсюда переоценка
вещей и социальных идей, и денег (всякого рода фетишизм и нетрезвость, опь-
янение-упоение-заражение чем угодно) — от слабого самостояния. А на па-
лубе-острове — корабля крепко стоять должно, иначе вышвырнет отбор-качка
за борт. А на континенте естественный отбор не по принципу самостояния, а
скорее по принципу взаимоприлегания, ориентировка друг на друга и на Це-
лое производится, и негнущихся и необтекаемых ветер с корнем вырывает —
того, кто не в общине, не в артели, не в обнимку, не прячется за другого, а
сам за себя отвечает. Но и вина его с точки зрения гонийного Космоса велика:
не чувствует себя связанным с другими, с Целым и не хочет нести за него и за
всех ответственность. Он — выродок, урод в семье («в семье не без урода» -
гонийная пословица), отщепенец, «Иван не помнящий родства», «космопо-
лит». Таков предатель Мазепа у Пушкина. И самое выродочное и уму здесь
не постижимое его качество: «что нет отчизны для него»!
«Один в поле не воин» — верная для континуума пословица. «Поле» —
континуум, протяжение, а «один» в нем — ни с того ни с сего отрезок-обре-
зок: никчемен и легчайше сметаем ветром этот бескоренной налет, насест на
сплошное поле протяжения, где всякое прилегает и перетекает в другое... Но
то — в поле. А на острове один — воин, да еще какой! Такой, как Робинзон:
устроил форт, замок, занял в нем круговую оборону против бытия — и само-
осуществлялся без помех от другого: от женщины и всякой -гонии, прежде
всего. Гонию он использовал (в козе, в растении), но -ургийным путем, сам в
ее поле тяготения не попадая, безпуповинный...
Так что же еще в нечищенных башмаках английских аристократов?
Невызывающая гордость — вот что отличает англичанина. Такая гордость
была бы на континенте вызывающей, дразнящей: такое несчитание с другим,
незамечание другого и социального этикета выглядело б как презрение, пре-
небрежение к другим, к обществу, а здесь это просто естественная просто-
душная занятость своим делом и поведение, как мне удобно для пользы дела
моего и для selfmade-ности, которая в той же степени предполагается в каж-
дом другом, так что моя selfmade-ность никому не помеха и не вызов. Так что
и не гордость это вовсе, и грехом гордыни тут и не пахнет. Он просто сам по
себе — и все тут.
И показательно превращение байронизма на континенте. Обычные для каж-
дого англичанина, тем более лорда, причуды и парадоксальность поведения
(См. Стирфорт в «Давида Копперфильде»), никого там особо не смущавшие, —
были раззвонены несколько на скандально-континентальный лад самим Бай-
роном — британцем, вернувшимся жить на континент, положившим себя как
космополита, гражданина мира и принявшим мерки континента: Парижа, Ис-
пании, Италии, Альп, Эллады и с точки зрения этой принятой обвязи приняв-
шимся судить свой остров. Но и на континенте он естественно, стал выгля-
деть как существо не в своей среде — как скандалист, как Есенин в Америке,
и объект анекдотов, подражаний. Его естественное в Англии поведение здесь
стало по модусу и под соусом эпатажа восприниматься и излагаться-переда-
ваться-сообщаться. И пошла раскатываться волна моды по протяжению кон-
588
тинента на «байронических молодых людей», встающих в позу вызова обще-
ству, на челе которых гордыня и презрение, у которых — причуды (как у
Онегина и Чаадаева). И главное — все нарочито, ориентировано на вызов
протяжению общественного мнения, чего в оригинале (Байроне самом) было
меньше, и скорее это континентальная зараза в нем, чем натурально-англий-
ское: ибо он стал межеумочен, воплощением попытки моста через Ламанш.
Итак, байронизм в контексте континента — совсем не то, что Байрон в
английской традиции, у себя дома. На континенте он именно вызывающий
образ человека, который хочет быть «один в поле именно воин», несмотря ни
на что. И недаром Гончаров, трактуя в статье «Мильон терзаний» образ од-
ного из первых русских байронических космополитов — Чацкого, именно эту
пословицу опровергает:
Нет! Воин, если он — Чацкий!
И притом всегда победитель. И всегда побежденный. И примечательно,
что в самой Англии Байрона совсем не чтут в первоклассных поэтах: его
ставят много ниже Вбрдстворта*. А для нас последний — поэт провинциаль-
ный, замкнуто-локальный, тогда как Байрон — поэт, что под соусом всемир-
но-историчности подается на стол мировой культуры.
В Англии всякий — Байрон, ведет себя так — и не заметен. Байрон же,
как мы его знаем и каким он себя выделал как поэт Всемира, — это Робинзон,
начавший себя рекламировать, навлекать на себя внимание шут, вставший в
центр ярмарки тщеславия. Ясно, что тут же, как громоотвод, привлек и на-
влек на себя ветры континента и вызвал скандал восхищения и улюлюканья.
Ну да: реклама — лента, мост — явление связное: это тщеславный крик
обратить на себя внимание, притянуть всемирное тяготение к себе — не есте-
ственным путем массы своей и ценности своей самосделанности-стоимости
(кстати: стоимость измеряется трудом и, так как англичанин — самовозде-
лан, то верен англосаксонский комплимент: «вы сегодня выглядите на милли-
он долларов»), но внешне-французским, социальным путем.
Кстати, и марксовы теории товара и стоимости, цены — слишком отда-
ют континентально-гегелевой рефлексией: все эти отражения в другом, това-
ра в товаре, труда — стоимости, конкретного труда — в абстрактном и т. д.
... Что еще в башмаках?...
— Что они — башмаки, т. е. на ногах, инструменты для контакта с зем-
лей Англии. Так что и нести на себе должны печать ее — грязи. Что с ней, с
землей, еще церемониться? Утруждать себя ее ради? Чего ради? Ведь не чтит-
ся она здесь как Великая Матерь(я). Грязна — так и обувь ей адекватна, на
вброс в грязь. Полы вон какие — земляные, и каменные плиты — в замках
аристократов! Не для приемов эти замки, салонов (как во Франции) и ассам-
блей, но для самозамкнутого-робинзонного, как на острове, бытия. Замок и
есть остров, воздвигнутый на море земли. Замок лорда — остров на острове
(Британии). Так что в аристократах — квинтэссенция непринужденного са-
* Ссылаюсь на устный разговор С. Бочарова, кажется, с одним английским литерату-
роведом, который очень удивился, узнав, что у нас Байрона так высоко чтут.
589
мочувствия британца в бытии. Он еще и породно self-made (а не просто как
все). Плебей, который вынужден более считаться с горизонтом социальных
отношений, себе не может позволить нечищенных башмаков: вступаяв_дом к
кому, он искателен, так что обходителен старается быть...
И как дороги-связи в Англии скверны, сравнительно с лоском централизо-
ванных дорог-радиусов Франции, так и обувь несет на себе эту печать диск-
ретности меж одним островом жизни на земле и другим.
Во Франции — шоссе chaussee — мостовая улица, шоссе — от chausser —
обувать (chaussure — обувь): по обуви — и улица, и улица — по обуви: прила-
жены друг к другу. Потому и обратили внимание, автоматически упал их глаз
на неурядицу в обуви англичан; а эти тоже свой Космос носят и выражают, где
нет сглаженности, полировки — politesse (вежливости, обходительности).
Англичанин — джентльмен, но не вежлив и не обходителен. В джентльме-
не — это побочное и производно от главного чувства в нем: самоуважения —
так что это (вежливость) может быть и не быть. А французы джентльмена
понимают на свой лад, как gentil-homme, в котором главное уже — изощрен-
ная ориентированность на другого: такт, обходительность-обтекаемость, га-
лантность. Деликатное обхождение требует и дорог, удобных для обхожде-
ния. И дороги во Франции и сейчас — лучшие в Европе.
Итак, сейчас я сочинил экспромт на заданную тему, иль вариации — как
маэстро Бетховен — 33 сатанинские вариации на безобидную тему Диабел-
ли (не спутал ли?* На эту ли тему — 33?).
9 страниц на тему нечищенных башмаков — как «Рондо по поводу поте-
рянного гроша».
Как лилипуты проинтегрировали Человека — Гору
Вчера также листал «Гулливера». Когда Гулливер проснулся на острове
лилипутов, он не мог пошевельнуться, потому что вся его масса была разло-
жена лилипутами на частицы, и к каждой частице приложена малая сила-век-
тор (каждый его волос был привязан на колышек, вбитый в землю); так же
разложены и перевязаны частицы ног и рук.
Да это же механическая задача: когда тело-масса рассматривается как
совокупность частиц (так это положил именно Ньютон: масса — собрание
частиц, с которыми можно поступать как с математическими точками), к
каждой прилагаются силы и уравнения ньютоновых законов — и таким обра-
зом устанавливается поведение системы в целом.
Недаром Свифт так внимателен к ученым, что целую часть путешествий
Гулливера им посвятил — остров Лапуту. Он очень чуток был именно к анг-
лийскому Логосу и Социуму, его устроению (не столько к Космосу и Пси-
хее). Так что надо Ньютона будет параллельно не только с Мильтоном, но и
со Свифтом мне далее делать.
* Да, на эту тему; 32 — на свою. — 28.Х. 2006.
590
А пока еще извлечем кое-что.
Значит, Гулливер—-макротело, небесное, Луна иль Солнце, например,—
которое осваивается лилипутами по их земной логике падающего тела ябло-
ка (как и поступил Ньютон в своем великом отождествлении). Их операция —
дифференцирование: разложение на малые части, деление и обращение с це-
лым как с суммой частей. (И так они в общем удачно успевают обращаться
с ним: и накормить, и поднять, и обшить). Именно — как суммой, а не еди-
ным. Их взгляд-глаз четко различает части, детали, признаки: опытно их по-
стигают, но не понимают смысла, связи, собственно-самостной меры, суб-
станции этого существа — Гулливера. Оно для них — черный ящик. И так
это приемлемо для английского Логоса.
Вот образец их опытных описаний: когда сделали осмотр вещам Гулливе-
ра, приложили реестр:
«В левом жилетном кармане мы нашли инструмент, к спинке которого
прикреплены двадцать длинных жердей, напоминающий решетку перед двор-
цом вашего величества». Так описан гребень-расческа. Из описания призна-
ков ничего нельзя понять, что это, а лишь из употребления, целеназначения
инструмента. И таков ход английского Логоса: к прагматике всякой вещи
дополнительно описание делается, а не к ее матьматике, — суждение не по
причине, не по -гонии, не по субстанции, но по цели и пользе.
«От правого кармана спускается большая серебряная цепь с замечатель-
ной машиной, лежащей на дне кармана. Мы приказали ему вынуть все, что
было на конце цепи: вынутый предмет оказался похожим на шар, одна поло-
вина которого сделана из серебра, а другая из какого-то прозрачного метал-
ла; когда мы, заметя на этой стороне шара какие-то странные знаки, распо-
ложенные по окружности, попробовали прикоснуться к ним, то пальцы наши
уперлись в это твердое прозрачное вещество. Человек-Гора приблизил эту
машину к нашим ушам; тогда мы услышали непрерывный шум, похожий на
шум колеса водяной мельницы. Мы полагаем, что это либо неизвестное нам
животное, либо почитаемое им божество. Но мы более склоняемся на сторо-
ну последнего мнения (типичный стиль ученого заключения на основе опытно
наблюденных фактов — Г. Г.), потому что по его уверениям (если мы пра-
вильно поняли объяснение Человека-Горы, который очень плохо говорит на
нашем языке), он редко начинает какое-нибудь дело, не посоветовавшись с
ним. Этот предмет он называет своим оракулом и говорит, что он указывает
время каждого шага его жизни»*.
Мы догадались, что это — часы. Какое отличие ученой задачи (описания)
от загадки? В загадке дан один живой организм с -гонийно-субстанциальным
родником — ключом, — и надо суметь перенести на другой.
В задаче нет именно этого: живого ключа. А нужно по частям, по их рас-
положению-разбросу, собрать механизм, сойтись по намекающим-направля-
ющим векторам его данных — к некоей точке, фокусу и возжечь очаг — ключ,
завести часы, механизм.
* Дж. Свифт. Путешествия Гулливера. М.—Л., Academia, 1932, стр. 41, 53.
591
Так и эти ученые описания даны безжизненно: как разъятые части, —ка-
чества лежат. И только употребление Целого (прагматика), -ургийный взгляд
на все как на инструмент для чего-то, способен возжечь искру для понятия
собственной меры и сути вещи.
Типично континентальная притча: отец (царь, полководец) берет пучок
прутьев и предлагает богатырю сломать — не может. Разбирает по прути-
кам — и младенец переламывает. Резюме: в единении — сила, в синтезе.
В притче о Лилипутии другой Логос: хитроумие анализа, разложения мас-
сы Человека-Горы, разборки по частям. Здесь младенец, самостоятельно лома-
ющий прут, трактуется положительно и интимно, тогда как в континентальной
притче положительное самоуподобление — с пучком = единой семьей, способ-
ной противостоять богатырю. A manoeuvre — маневр и manufacture — ману-
фактура — в сущности значат одно и то же: деяние рук, сделанное руками, ру-
коделие. Но в английском языке это стало обозначать -ургийное явление, фаб-
рику, систему производства, а во французском языке «маневр» — это боко-
вое, ускользающее, волновое движение обхода (обходительность), элемент со-
циальной тактики поведения, общения, — или пируэт войны.
Недаром и великий французский философ XVIII в. Мари Франсуа Аруэ
взял себе псевдоним «Вольтер». Voltaire от volter — делать вольт, поворот;
voltige — канат, гимнастические упражнения на канате, вольтировка на ло-
шади; voltigement — порхание, развевание на ветру; voltigeur — канатный
плясун. Т. е. идея участка декартова вихря, социального рондо: поворот, пре-
оборот, изгиб-извив — волновой принцип. Вольтер — идеальный философс-
кий канатный плясун, весь создан из экивоков и ускользаний. А что «на вет-
ру», — то это из их стихии: воздуха как жидкости, влаговоздуха. Недаром
Даламбер разработал теорию приливов и отливов в воздухе, как они есть в
океане (а тут — теория англосакса Ньютона).
11.IV.74. Выхожу на весну. Поворачиваюсь, уже скрежеща и заскорузло,
к ней грудью. И начинает вырастать охота к ней.
Мышечный голод ее первым заприветствовал во мне: в предвкушении
весенних работ. Ожило тело от оцепенения, столь сладостного для умозрения.
А тут и умозрение отказывать стало: чую — виски перенапряжены, да еще
пост: пищи кровавой уму не подаю. Истек и истощился.
В это время из Института звонок: отправляют меня на 3 недели в совхоз.
Я сначала отказался, куда ж я от детушек-то?.. Потом пожалел: ведь подбро-
сили тебе давно желанное: физический труд, а ты и не узнал! Эх, эдип твою
мать!*
Хотел предложить свои услуги, но Св. напомнила про деревню: надо за
свое хозяйство браться. Вот вчера поехал: весь погреб залило, картошка в
воде. 350 ведер воды отлил.
Ох и пробуждается телесная жажда движения, усилия! Отвратительный аки-
нез и адюнамис современного человека: недостаток движений и мышечных
усилий.
* Фрейдистское ругательство, изобретенное Юзом Алешковским: «Эдип свою мать!»
592
Уж и я устрою себе трудовое физическое лето! На то и деревню-избу-
хозяйство завел: чтоб не у дяди просить: «дяденька, дай физически порабо-
тать!» — у начальника какого-нибудь, который только смеяться над причудой
интеллигента будет, — но у себя самого наниматься в работники и батраки.
Завтра ехать: картошку вытаскивать из погреба, подсушить; яблони под-
резать, дом убирать, мыть! Ура, полно дел!
Одновременно перехожу на ослабленный режим ума.
Сущность и ябление...
Остров социального дарвинизма и материк марксизма
11.IV.74.
В статье Джорджа Нэсмита «Критика социального дарвинизма» читаем:
«Такие авторитеты, как Карлейль, Кингсли и Рэскин, много сделали, чтобы
вскормить веру в «божественное право» силы...» А вот направление полити-
ческого учения Карлейля, которое было в согласии с его почитанием героя и
философией «воли к власти»: «Сильная вещь есть справедливая вещь (the
strong thing is the just thing); права суть правильно выраженные силы» (rights
are correctly articulated mights)*.
Относительно социального дарвинизма автор резонно замечает: «Трудно
вообразить более колоссальную ошибку, чем та, что совершена философией
силы, когда она просматривает всю эту бесконечную борьбу человека про-
тив своего природного окружения и концентрирует все свое внимание на борьбе
человека против человека. Допущенная этим биологическая ошибка подобна
той, которую совершала старая политическая экономия, что принимала в
расчет только вторичные отношения обмена между людьми и оставляла без
внимания все соображения о первичном феномене производства и приспособ-
ления окружения к нуждам человека...» (р. 142).
И Маркс отмечал у английских политэкономов преувеличение отноше-
ний обмена над отношениями производства. А последние суть прямые отно-
шения людей к Матери(и) Природе, отношения, в которых, как она — протя-
жение, так и люди чувствуют себя не одиночными особями-островами, а тоже
протяжением, социальным континуумом, единством общества. Так что та
фундаментальная «поправка», которую произвел Маркс в своей критике по-
литической экономии Англии, состояла именно в приведении в связь не толь-
ко распределения с производством (обмена с -ургией — это сделали Смит и
Рикардо), но и производства — с природой, а отсюда и с обществом, как со-
творенным в истории небом-Отцом производства, для которого природа-зем-
ля является Матерь(ю).
Да, философия марксизма поместила производство между Социумом (Ке-
сарево-Отцово начало; иль Духовное у Гегеля, что есть Объективный Дух) и
* Science as Methaphor... р. 136.
593
Матерьей, — ив этом ходе Логоса сказалась континентальная воля к рас-
смотрению всякого меж Землей и Небом, к -гонии, к субстанции. Маркс пока-
зывает игру двух субстанций в производстве и обществе: мужской субстан-
ции социальных отношений, которая, как субстанция, — материя, материаль-
на; и женской субстанции сырого вещества природы: к ней имеет отношение
конкретный труд, создающий потребительную стоимость; он глядится вверх,
в небо социальных отношений в процессе производства, — и там обретает
свою меру: абстрактный труд и абстрактная (меновая — отчасти) стоимость...
Но английские политэкономы, как и Дарвин, и Спенсер, — склонны рас-
сматривать производство товаров и производство видов в природе — более
замкнуто внутри себя, на горизонтальном уровне отношения товара к това-
ру, производителя — к потребителю, особи, вида к другому виду, — отвязы-
ваясь от вертикального отношения производства — к природе, откуда и че-
ловечество чувствует себя не агрегатом борющихся особей, а единством,
обществом, где человек имеет субстанцию «общественного животного»... А
Дарвин преуменьшал все-таки природу-среду и прямое к ней отношение су-
щества, настаивая, что все — через борьбу меж особями и видами.
В сравнении с ним Ламарк подчеркивал примат среды', внешнее окруже-
ние прямо адаптирует к себе живое существо, а то — к среде приспособляет-
ся, и это есть цель взаимных отношений индивида и среды.
Дарвин не верил в доктрину намеренной адаптации к среде... Англосакс
чтит случай в тех случаях, где француз прибегает к понятию цели.
И случай более подходит для английского принципа самосделываемости
всего: оставляет простор для не предвидимых и не диктуемых извне усилий
индивидов, особей, тел, — тогда как понятия причины и цели более подходи-
ли для континентальных сверхпонятий: Матери(и), Бога, Субстанции, Исто-
рии, Цивилизации, Культуры, Общества, Производства, Государства и т. д. —
которые развитием своих глобусов и тотумов предопределяют и ведут уча-
стие и развитие, место и качество в них индивидов и видов.
Марксизм в этом смысле выступает как континентальное учение, воспри-
нявшее, наряду с английским принципом труда и борьбы, Логосы и герман-
ства, и Франции, с их идеями Целого, Единого, Общества — и с отношением
к Земле, природе и Духу, как цельным субстанциям. В этом плане и к физиок-
ратам (с их чтением Земли), и к Ламарку (с его целенаправленной эволюци-
ей) марксизм имеет примыкание не менее, чем к Смиту и Дарвину.
Итак, введение вертикальных связей от человечества, его производства и
борьбы внутри себя — к низу (Матери-и Земле) и кверху: к духовным ценно-
стям, — сразу вводит человечество и его историю и процессы в обществе в
магнитное поле меж небом и землей, в историю отношений и борьбы меж Ду-
хом и Природой впрягает. Тогда человечество имеет историю как целый путь
рода людского с причиной и целью. И тогда есть, чем регулировать зверски-
животные эманации низа в производство и общество: есть высшие ценности,
с которыми сообразовывать борьбу за существование. Ее ведет не человек с
человеком, а совокупное человечество — с холодом Вселенной, с энтропией
и со смертью (Маркс, Федоров, христианство то ж). Кто есть представитель
594
рода людского: одиночный сверхчеловек или совершенное человечество как
Целое: семья, братство и любовь? — вот в чем расхождение. И в зависимости
от решения этого — и куда направить усилия.
И главное у Маркса — то, что стремился диалектически соединить две
эти ценности: совершенного человека и совершенное человечество. Но труд-
ности тут неимоверны: то одно, то другое выпирает за счет иного, приносй
спаренный принцип себе в жертву.
Раз у человечества как общества и человека как духа есть иной уровень
ценностей и табло законов («Небо», «Совет», Мир, Любовь, Братство, «Ра-
венство», «Свобода», «Непритеснение», Совершенный человек), то челове-
чество выходило из-под власти животного закона войны, который свиреп-
ствует в океане природы Дарвина. И тогда через заведывание человеком
очищающимся природой и она может причаститься Небу и Духу и высшему
закону, от испорченности своей грехопадением человека избавиться — и на
«земле мир» восстановится оттого, что «во человецех» установится «Бла-
говоление». У высших животных: или совершенство и самодостаточность
особи (у хищных), или само общество — совершенный организм (пчелы,
муравьи), где особь — одностороння, не совершенна, не цельна. Человече-
ство же должно два эти совершенства сопрячь: идеальная структура обще-
ства как единого организма, единого живого существа, — и целостность и
совершенство индивида.
И это уже невозможно, исключено достигнуть только на основе законов
природы (что Дарвин явил), но требуется привхождение иного уровня мер и
ценностей, которые издавна условно обозначают «Небом» (Духом...).
Кстати, Небо — идеальная tabula rasa (особенно лазурь Средиземноморья,
небо Италии): оно приемлет все письмена, проекции Земли и материальной
жизни на себя — это марксизм проанализировал: способы проецированья зем-
ных отношений и ценностей на небо. Однако, и он нисколько не отказывается
от верхнего уровня бытия («надстройка», «политика», «идеология», духов-
ная культура и т. д.), — только трактует их не как самостный уровень, а как
перевоплощенный: из трансформации Матери(и) чадо: тут Матерь сотворяет
себе Небо-супруга, как Гея эллинов — Уран-небо, но оно — не есть самосто-
ятельная и исходная субстанция.
Если для спиритуалистических теорий важно надарить Отца способнос-
тью рождать без Матери(и): Афина — из головы Зевса, Иисус — единорож-
денный Богом-Отцом чрез проходное посредство Девы, — то для материали-
стических важно надарить Матерь(ю) способностью духо-творить: мыслить,
рефлексия, отражение (как начало духовных от-ношений и считаний на этой
стоячей-отраженной волне). Т. е. на материю поглядеть не только sub specie
присущей ей способности -гонии, но и приписать ей способность -ургии: не
только рожать, но и творить-производить (так же, как мужскому началу, с
его исконным свойством Творца, -ургии приписать способность -гонии, чадо-
рождения, т. е. явить в атрибуте Отца. Так и у Гегеля Дух — чадороден в
филиации идей; a filia — «дочь»). Потому Маркс и смог самый последова-
тельный и богатый материализм развить, что он этот шаг сделал: Материю
595
рассмотрел sub specie -ургии, в аспекте не чадорождения, как При-роду, но
как Творение, Труд, Производство. И тут уж из нее выводим стал весь уро-
вень духовных явлений.
«Сущность и явление» — таких пар категорий не должно быть в английс-
ком Логосе, ибо они все полагают зависимость особи (вещи, части) от суб-
станции (Единого, Целого), некую дву(много)-этажность. Явление — дитя
сущности, как растение — чадо субстанции. Тут предполагается мистерия:
тайное, что становимо явным, причащение части к Единому. И как в Англии
отвергли таинства (причастия, исповеди) и всякие посредничества (многоэтаж-
ное™), так и в Логосе берется «факт», некая сделанность и установленность
(опытом, наблюдением), но факт не считается двуслойным (явлением сущ-
ности), и ищутся в нем не основания (опять континентально-германский ход к
подстанции), но способ его самобытия, самосделывания, функционирования.
Это выражает тезис Бертрана Рассела, что реальностью обладают лишь «ней-
тральные» факты (events). Сущность и явление — уже не нейтральная, а по-
ляризованная, заряженная, магнетическая пара понятий. А «факт» — не поля-
ризуемый подстановками всяких субстанций, тяготений, в силу которых он
разводится и расщепляется, — и есть такой остающийся закупоренным чер-
ный ящик, selfmade: ему оказывается уважение, предоставляется быть самим
собой, неразнимаемым никем другим, закрытым, не предметом подглядыва-
ния, подозрения и разоблачения, каким ходом действует Логос континента:
на вид одно, а на самом деле, по сути—совсем другое (Гегель; метод срыва-
ния масок — Толстой, и Ленин в нем это усек и т. д.).
Умозрение и есть прозрение, начинающееся с подозрения, что дело не так,
как кажется, видится, а под видом есть идея...
У Дарвина недаром «вид» не имеет никакой подстановки, не видится как
«видимость».
Как сущность и явление, так дух и материя — это усильные разведения и
расщепления нейтрального-самостного: так, у Б. Рассела «Концепция нейт-
рального монизма» усматривала в понятиях «дух» и «материя» лишь логи-
ческие конструкции из чувственных данных. «Я верю, — писал Рассел, — что
материя менее материальна, а дух — менее духовен, чем полагают...»*
«Монизм» также вполне английско-логосное явление, соответствующее
презумпции selfmade-ности всякого бытия. Или — множественность любая при-
емлема. Но не — дуализм. Это — континентальная Двоица. Причем всякие
монизмы, возникавшие на континенте, по сути суть дуализмы: считающиеся
с двумя субстанциями (сверх-идеями-принципами): материя и дух, Природа и
Бог, и «монизмом» называют лишь первенство одного из двух: что определя-
ет что, что внизу, а что в верху иерархии (из «базиса» и «надстройки» в том
числе). Каждое (бытие ль, сознание ль) ориентировано на другое.
Английский Космо-Психо-Логос, не причастный к Двоице остров в Небо-
геане (а это они не чувствуют как Двоицу: «Я» и «He-Я» германского Лого-
са, субъект-объект), нейтрализует континентальную полязизацию, погашая
* Философская энциклопедия т. 4., М., 1967, стр. 467.
596
ее антиномии, как вот Рассел — о духе и материи. «Небогеан» и есть такое
нейтральное бытие, существование, где дух материален, а материя спириту-
альна.
И слово в английском языке — нейтральное, не выбирает, чем ему быть:
субстанцией (существительным) или действием (глаголом), — а становится и
тем и сем, поляризуясь операционально в ситуации-работе, в -ургии действия,
а не исходно и врожденно, как слова континентальных синтетических языков:
«борьба» так и будет сущностью, а «бороться» — глаголом, тогда как англий-
ское fight — висит невесомо, нейтрально, готово быть и тем и сем, (a fight и to
fight), и «привязка» ему — «на месте» (как архитекторы говорят про проект).
(В метро — в Институт). Обдрипанный у меня вид — ужасно: бахромы на
рукавах пальто: все вытерлось, и поддон вылезает: 12-й уж год ношу. Шапка,
туфли — перештопаны — и все! И в то же время все удивляются, как пре-
красно я выгляжу: свеж, здоров! В автобусе меня приятель студенческих лет
спросил: «Правда, признайся: ты случаем не красишь волосы? Нет седых!» —
«А разве я похож на человека, что будет красить волосы?»
Обратный — и наиболее сейчас распространенный тип человека — это
тот, кто выбивается из сил, чтобы выглядеть и жить «как все», «не хуже людей»:
одет элегантно, модно, — а вид уныл, блекл, сед и изношен телом и здоровь-
ем. Человек буквально убивается для мнения и вида себя в глазах других:
мера вся — в них, а не в нем.
Я ж пальцем не пошевельну, чтоб подработать на тряпку — чтоб уважить
коллег и чтоб не оскорблял их модус вивенди мой обдрипанный вид.
Чувствую себя хорошо, одежда мне еще служит: тепло, от дождя — ну и
ладно!
Я — как английский аристократ, что позволяет себе ходить в нечищенных
башмаках.
12.IV.74.
Сегодня Великая пятница
Сейчас вот, может, Христос возжаждал на кресте. (Сейчас — час четвер-
тый).
Так вот эти дни — надо до мозга в костях, до дрожи, до боли, до хруста и
скрежета, переживать, сострадать эту завсехную смерть. А мы, ленивые рабы
(плачу! Ибо я — первый) — не можем часа целиком пободрствовать, по-со-
страдать с Ним. О, Господи!
Вчера вот (пишу сквозь слезы) пошел в Церковь, как год назад с женой в
Чистый четверг вошли в этот храм и вместе молились. И так было боже-
ственно ощущать её психеюшку рядом с моей в общем молении. А сегод-
ня — не согласовались, не сговорились, погрязая в суете, рабы хаоса. И вот я
один — за всю семью. И мне бы целиком, за всех, погрузиться в моление,
причащение, — а я разрывался, беспокоился: вот 6 часов, а кому одеть гулять
Лариску, Настю усадить за пианино — заниматься? И главная жаль — что
один, без жены, обрубок семьи, и обрубленная половина кровосочится домом
и не дает слиться со Христом.
597
Но все же час постоял с вниканием.
Надо тем не менее стоять, несмотря на все подзуживания лукавого. Ибо
постепенно проницает, осеняет тебя общее умиление и братство по Любви
общей ко Спасителю. И как хорошо рядом интеллигентные лица, в очках, с
портфелями: тоже свечу жгли, крестились.
И все же душа не спокойна, я решил, что на сегодня достаточно, и я повер-
нул на выход — посередь самой жаркой всеобщей молитвы.
И это мое прохождение назад чрез полную храмину, навстречу серьезным,
строгим, духовным, молящимся лицам — было такою казнию стыда!.., что я не
враз смог выйти, но остановился посередь, обернулся и опять со всеми мо-
лился. И так получилось, что первое мое прохождение из-под алтаря в при-
дел пришлось как раз после чтения о предательстве Иуды, а второй этап
моего прохождения сквозь строй пришелся после чтения о троекратном отре-
чении Петра. И я, черный, иудейского вида, в очках, красной рубахе под паль-
то, — чувствовал себя, идя навстречу молящимся, как изгоняемый бесом то
Иуда, то Петр. И засел-таки, проклятый, во ребро заводом — и двигал, раскру-
чивал мою пружину на бегство. О, ужас!
И еще примешивался суетный страх, что вот я, как нарочно, обнажил себя
напоказ возможным здесь знающим меня интеллигентам, теперь растрезво-
нят... (а мне приятно было пребывание тихим, тайным верующим). И это еще
дополнительная досада.
Как обезумел я! И на что торопился? Почему не дождал остаться еще
час? Что без тебя — дом бы улетел? Ведь мог бы уехать сегодня в дерев-
ню — и не имел бы зуда-беспокойства.
О, Господи!
Лишь за науку стыда эту — спасибо!
Но стыд какой и неблагообразие!
И пришел домой, нашел всех в сборе. И Св., оказывается, была в дому, уже
с 1 часа дня, так что мог бы позвонить ей и позвать, а не догадался.
И озлобился теперь — на нее: я-то такие мечты имел (об идеальном
обоюдосупружеском молении) и, мучась от несвершения этого, пошел сквозь
строй, дезертировал из Церкви, муку стыда принял, — и, оказывается, совер-
шенно напрасно всё это.
До сих пор еще почему-то на жену сердце имею!.. Ну, не грех ли?..
Господи, прости!
Но как чисто ложились на душу слова славянского Евангелия! Как проду-
мывала их душа насвежо! (Стиль Солженицына, чую, освобождающий, в себе:
все читаю «Август 14-го»).
И что же это мы так редко читаем святые главные тексты, а все отвлека-
емся на побочные чтения — даже о Боге, о христианстве, о вере... Ведь вот
дано, ясное и отчетливое Слово Божие. А мы все откладываем — как мать
любить и жалеть: мол, успеем, она всегда под рукой, а надо сейчас погоняться
за ускользающими жар-птицами жизни... Так вот можешь и за всю жизнь не
добраться до главного. Хотя уж бы в дни Страстной Седьмицы читать, отдать-
ся слушанью, внимать! Так нет: постоял час — и уж, чувствую: вон как много!
Хватит! Еще ведь на сегодня дела — обязанности есть!
О, Господи! А простые женщины, что только этим живут, пришли полностью
пережить душою все страсти Господни и чрез прилепление к ним —- силь-
нейше очиститься, оздоровиться!
598
Тьфу! (хотя нельзя так плеваться в сей день) — опять на языке корыстной
пользы заговорил, оценил! Нет, жидяра-болгара! Мало еще тебя жизнь хлеста-
ла! Надо еще поддать жару-пару, чтоб вразумить сосуд твой.
Действительно, как плоть немощна — и склоняет дух на уступчивость себе!
Переминался вчера: неудобно стоять было. А Христу удобно на кресте на
гвоздях висеть? О, Господи!
Сегодня вот зазвал меня Азарх утром в баню париться — и, на верху жа-
рясь, проверял себя, сколько выдержу? Тоже ведь мучение (для очищения —
потому согласился пойти). И ведь когда есть свобода прекратить, — мало
выносишь. А не было б — терпел бы, по безвыходности-то.
Конечно, очищающая эта процедура: паром=огнем и водой себя продра-
ить: наружу и нутро!
Что же ты — так сострадаешь? Христос последний дух сейчас испускает,
а ты ромашковый чай с инжиром у окна с воздухом попиваешь и очередную
мыслишку записываешь?!
Однако, и оправдание всё ж за собой чувствую: будущею крестно-смерт-
ною мукою, на которую я уж с рожденья заведен, и организм мой и душа знают,
что не минуют её. Потому и позволяешь себе так по-братски фамильярничать
со смертью уже произошедшей (иль происходящей) соседа твоего по житию.
Как утишительно, зима, твое сегодня восстановление: хлопья кружат, белая
невзвидаль! Хлопья не знают, куда им деваться: безвекторно движутся: одни —
ровною вкосью, другие, сошедшие с колеи, — беспамятно шныряют — швы-
ряют себя: вкруг, вбок, вперек, наперекосяк.
Как трудно было б сегодня жадный до жизни весенний день проживать!
Тогда б надсадна скорбь была (иль не была?).
А сейчас — тиха, кротка.
Позвонил священнику Николаю Степановичу, что нас крестил; говорю, что
всё помню, не забываю, как же забыть того, кто к такой благодати причастил!
Правда, мало времени уделяю прямому православному культивированию в
себе Бога, но всё равно, чувствую Бога как залегший глубоко пласт в себе, и
на этом фоне и экране вся остальная моя жизнь течет, мысли идут, дела — и
подсвечиваются (совесть это, наверное). Вообще чувствую себя и жизнь свою
как сэндвич меж пластом Бога — Царствия небесного внутри меня — и Не-
бом Богом вовне.
— Ну это главное, — ответил Отец. — Тогда жизнь течет во славу Бо-
жию.
13.IV.74. От всего лечение — Ты, мой Господи!
Вот сейчас: от волны раздражения. Поднялся выйти в соседнюю комнату:
доброе чувство к жене проявить, а она чинит синий карандаш, уперев его в
чужую книгу сказок, что у Юза для Насти я взял, и полосуя ни за что обложку.
И тут же умиление — на ярость:
— Ну что ты делаешь! И Настю так приучаешь! Полно же газет, бумаг —
что бы их подложить, так нет: на что попало — на книгу — так, на книгу, на
чужую — так на чужую! Идешь со всем умилением, а натыкаешься на такое!..
Но все же, придя к себе, тут же погасил раздражение и чем? Возведя и
себя, и ее — к Единому Судне, и перед Ним все эти наши дифференции и
599
стычки — рассыпались и погасли. И опять мир на душе и могу вот сейчас
спокойно всё это описывать и соображать-рассуждать.
Конечно, это самое трудное в браках инородцев (как мы и Св.): разные
телесно-бытовые реакции. У Тургенева верно кто-то (Пигасов, кажется) гово-
рит: всякое может понять человек: и устроение небес по коперниковой сис-
теме, и идеи разные, а вот как человек может по-другому ложку ко рту подно-
сить, — это понять он не в силах.
А тут, у русских, какое-то врожденное надругательство над всем создан-
ным природой ли, культурой ли: рояль — на дрова, в топку; книжку с облож-
кой нарядной — в подставку под сковородку, профессоров — за кайло и тачку.
Или вон издевательство над яйцом (божественным изделием Природы)
совершается у нас в доме ею и детьми от нее — по утрам. Божественным
устроением в яйце есть дупельце — с тупого конца: как бы специально устроен-
ное, чтоб отсюда его начинать разбивать-разбирать, ибо за скорлупой — некото-
рая пустота и плацдарм готовый для последующей разборки — расколуплива-
нья. Так нет: лупят в конец острый, сразу натыкаясь на мякоть и проливая живую
кровь — лимфу — на стол, на платье. Даже пальцы, в веществе живом обмокну-
тые, начинают дальше с мясом и кровью, по живому колупать. И почему-то надо
живое, мягкое (не вкрутую) яйцо доколупливать до конца, до гола, держать его,
проливающееся и проливая, выдавливая все куда попало: и желток на столе и на
платье, и руки в тесте. Или, отколупав состра, ложкой вываливают нутро на блюдце
и отсюда едят, оставляя и разбрызгивая вещество. А ведь опять же устроила
Природа божественно так, что яйцо со своей же хрупкой чашечкой-тарелочкой
существует, так что, держа его наружу в руке, его же нутро выедать можно: чисто,
полно, уважительно: по мерке и по складу строения этой твари бытия.
Так нет: у русского принципиальная неуклюжесть и неприлаживаемость к
«мелочам» и хитростям Природы и искусства. Принципиальный медведь-да-
витель, рушитель, казнитель форм — чтоб все к равнине аморфности безраз-
личия привести — под небо пустое, серое...
Конечно, в этом есть метафизическое назначение — привести все земля-
ное в Небо-Небытие, в рассеянное бытие — из воплощения-то возвратить, вос-
кресить простые элементы, стихии из всех их цветов жизни и форм сложных.
Функция разборки бытия — вот что россиянами осуществляться должно.
Анализ русского почвенничества
И принципиально любуются, как трепыхается человеческая природа, осо-
бенно дифференцированного инородца, не приноровленного к этим крушени-
ям и казнениям в сей крушильне бытия. Вон читал статью П. Палиевского о
Шолохове («Наш Современник», 1973, № 12) —что человека так и надо со-
крушать, испытывать на предельные нагрузки злом и жестокостью, а не цац-
каться. И русский человек тем велик, что согласно и не протестуя приемлет
над собой и с собой эти experimenta crucis*, — и потому и право чувствует
над и с другими существами и вещами эти испытания жестокостью учинять.
* Крестные испытания (лат.)
600
И выходит из них — невиновен, беззлобен, простодушен: ведь не со зла, не от
себя делал: заказ бытия исполнял в сем месте — Космосе рассеяния.
Потому весело глумиться над ограниченностями европейски-культур-
ных ценностей, их игрушечно-лилипучьими пределами, в которые они за-
конность обращения с человеком и бытием заключили. Все эти, без вообра-
жения, кантовы a priori: что можно, что нельзя — помыслить о бытии, со-
творить с человеком... А тут — всё можно! Разгул первых стихий. Апофеоз
хаоса. И с хохотом летает Ставрогин-Палиевский, как сатанинский дух-
птица, демон разрушения и издевки над хрупкими мерами, формами (чело-
вечьими в том числе) и пределами допустимого, подзуживая: ату его, слаба-
ка! Пущай покорячится!
Конечно, вьюжно-воровской тут разгул. И для того и постигали Бакунин-
Ставрогин-Палиевский западную культуру (тонкий он знаток, Петя!), чтоб
надругаться не просто так, а со знанием дела, компетентно, вызывая восхи-
щение тупых воров — блатарей и потешный ужас интеллигентов-лилипутов
культуры.
Конечно, онтологический пафос — сила такого умонастроения: чувство
прямого бытия, без гносеологических штучек и ухищрений, в которых побря-
кушечно-серьезно запутываются ученые Запада. Кантовы коридоры из стен
гносеологических запретов, как и законы демократии и права — запреты об-
ращения с человеком, — все эти химеры культуры были под карнавальные
улюлюканья разрушены, разгулены и революцией 1917 г., и лагерями — на-
шими, и фашизмом — Освенцимом и т. д.
Превзойдены все эти канто-гносеологические культуры, семиотики и ли-
берально-демократии.
Торжество бытия-небытия, Шивы-Рудры, Сатаны явила первая полови-
на XX в.
Но все ж это глубже и мощнее, ибо — онтология! — чем междусобойчик
культуры, в бирюльки которого играли доселе в XIX в
Однако, и нетворческий дух и хохот в этом присутствует. Создающи рус-
ские (пока? иль вообще?), или разрушающи? Вон и у Палиевского — творчес-
кое науськиванье, талант облапошить: наши начальнички, марксисты идио-
ты, развеся уши, приучаются им выслушивать самое леонтьевско-розановс-
кое «почвенничество» — как «эстетику соц. реализма»! Представляю, как в
душе он хохочет и ликует: как провел олухов! Будто всерьез на их языке
рассуждает: «наши позиции» отстаивая в «борьбе с буржуазной идеологией».
А на самом деле бьет лилипутов-либералов-семиотиков без воображения, чи-
рикающих культурно-интеллигентных воробьишек Запада, — из русской мед-
вежьей онтологической пушки и ха-ха-ха! Попал, ребята! Визжат!
И вот это — главный вопрос: творчество и нетворчество, и есть ли право-
та у нетворчества? Ведь это принято трактовать — как «бездарность» (с точ-
ки зрения абонировавшего себе творчество Запада, цивилизации). А вот ведь
явно даровито, божественно-талантливо крушатся творческие ухищрения
Запада Леонтьевым, Розановым, Палиевским; и еще раньше — Ставрогиным-
Достоевским, да и Пушкиным — Пугачевым, да и Петром: творил одно (вещи,
601
государство, свободные души), крушил другое: жизни, «права», «пределы иже
не прейдеши»...
Так нужно дать Логос, самосознание, правосознание такой позиции твор-
ческого разрушения, ибо онтологическую волю чистого бытия-небытия со-
бою выражает: крупное, чистое, прекрасное само-бытие, не увешанное еще
побрякушками культуры и схемами семиотик не изгаженное.
Оно — темное. Со своим медвежьим духом и Логосом.
Есть ли Любовь в нем?
Тоже вопрос.
Есть Любовь — к самобытию без наростов; есть любовь — к наростам
культуры, аппаратам кесаревой власти — как потенциальной жратве = жер-
тве во время вьюжных разгулов: ничего, красуйтесь себе, развивайтесь, по-
брякушечки... Ишь какие нежные!
Посмотрим мы, как хрустнет ваш скелет
В тяжелых, нежных наших лапах.
Да, это эстетика и творчество скифства, вьюги, дао.
Ушли? Врешь! Все там же!
Можно и горевать, и ликовать, что так: все в чистое бытие — небытие
возвратимо.
Но Любви — нет. Бога — Света — тоже нет. Темно злое тут, демонски —
ставрогинское ликование. Эстетика и онтология падшего ангела. Чем-то уяз-
влен в детстве что ли? Обделен.
Конечно, любовью и нежностью обделен. (Но ведь Палиевский — в лоне
четырехдетной семьи — редкость в наше время!). У самого-то что-то в нату-
ре перекорежено и мстительно к «нормальным», ограниченным мерою жития
в законе, живущим без воображения иных измерений, без чутья к их глухому
гулу подземному.
Но не небесному.
Недаром такое умонастроение само привязывало себя к «почве» (в само-
названии славянофильства и в ругне на них — «почвенничеством» окрестили
западники).
Тут явно служба Матери-сырой земли, а не Бога — Отца — Духа Све-
та — Неба.
Тут — могила, культ(ура) (= культ, ур-ра!) Смерти.
Глубину они хотели зачерпать русскую, родниковую, на манер германс-
кого Логоса Tiefe-Hohe*: недаром все — шеллинго-гегелевские выкормыши
в духе.
Но русская-то Мать Земля — сыра, расползающаяся аморфно, лишь в то-
пях и погублениях ее гений (засасывать чужеземца: Наполеона, Гитлера).
Г ранит Невский — не из русской Земли, а из скандинавско-германских валу-
нов Петрова оледенения. И сам Петр = Камень, кесарь, не живо-сыро-земную
почву русской цивилизации ввел в дело, а германскую — огнеземельную пе-
ренес-прирастил.
* Глубь-Высь (нем.)
602
А русская почва мало плодо-родна. И не глубока она, а плоска: почвенно-
родящий слой не глубоко простирается — и скоро за глиной песок, а за ним —
базальтовый щит — платформа русской равнины. И эта воля подземной под-
почвенной плоскости чуется и на верху, на ветру: обращая глубь в даль, в
путь-дорогу, в Русь-тройку, в некое самопожирающее стремление в даль: «от
самой от себя у-бе-гу!»
Космодром? — да. А к рожанию — почвы тощ слой.
Так что не вышло из славянофильско-почвенного умообращения ко глу-
бине ради выси Света духа, к немецкой вертикали, — самородности. Не вышло
вертикали, а опять в размёт горизонтали пути-дороги-дали всё обернулось: в
путь-стремление к чистому бытию, к Духу, к Богу, к Любви, к Правде, к
лучшей жизни, к Коммунизму — к чему угодно, но прочь от позитивного ту-
тошнего творчества-скопидомства в этой точке, где аз сейчас есмь. Это —
старуха-процентщица вьет гнездо, а мы — Раскольниковы — не вьем, а бьем,
чтоб импульс к божественному покаянию обрести и на путь очищения встать.
Есть мощно возвышенно-божественное в этом. Тут небо и Любовь — не
сейчас, не здесь, но наискось, в дали и небо, даль (горизонталь) к небу и
приведет...
Так что — вот разбираюсь постепенно в палиевском пафосе: что дорого,
что любимо? Нужно на пути своя, во-первых, встать. А там они сами пове-
дут: надо перестать дергать лошадь в буране и пытаться указывать ей на-
правления. Хучь марксиськие, хучь современно-гуманно-либеральные, запад-
ные. Оставьте ее в покое.
Дайте самой ей выбраться, учуять себя, поверить, что и у ней есть свои
разум и чутье пути, и это то — самое истинное и глубокое и богослужебное,
а не все тесемочки — вожжи — «приводные ремни», которыми русскую Ко-
нягу увешали — облапошили заинтересованные в его судьбе интерессанты.
Так что прав и абсолютно прав здесь и самою мощию и обладает — этот
пугачевский разгул в культуре. Не надо нам вашего.
Ножичком по шее чик
Лютого помещика!
Господин помещичек,
Собирайте вещи-ка!
Уезжайте к себе на Запад и в Америку и в Израиль с вашими манатками и
шмотками семиотик, и тела свои заодно форшмаковые с собой забирайте.
Но, но — стоп!.. Тут и осечка. И секрет Розанов выдает: любил ведь ев-
рейство!..
Что ж будет делать русскому, если чисто-начисто с самим собой останет-
ся? Поглядеть в озерно-небытийные глаза, в обмяклое лицо и безмышечно-
бабье тело — и от тоски и вялости умереть-уснуть навсегда? Неча больше
делать в бытии.
Чисто! Пусто!
Так что и приманивать надо живчика сюда на лоно-плаху платформы ба-
зальтовой щита российской равнины откуда угодно: хоть татар-монголов (а
сейчас — китайцев) с Востока: стосковалась ибо баба русская, с мужиком-
603
пьяницей, по заёбистому, залётному чужеземцу, — хоть с Запада (немца, ев-
рея, интернационалиста Коминтернова — на худой конец подай его).
Так что без чужеземца, лишь с собой наедине, России не прожить: Эроса не
достанет на жизнь. Потому и экстравертна она извека, открыта на приём: ва-
ряг (оттуда — власть, Кесарь), грек (оттуда — Бог), татар-печенег (оттуда —
ветер, вьюга, дао, Восток) — т. е. чистые стихии небытия: ветер, снег, свет.
Ну да: Запад — осевшее усталое, западающее бытие...
Восток — чистое, еще небытие.
И меж этим — Россия.
Так что у России — Эрос жерла, вкус пожирания, похрустывания чужих
косточек. Вот это гурманство — и в статье Палиевского: вкусно, чертяка,
уписывает!
Так что надо, чтобы засасывались простодушные чужеземцы в вакуум
равнины русской, такой вроде бесхитростной, немудрящей, так нуждающей-
ся в приложении умных чужих рук и капиталов, — и пусть себе прилезут, при-
живутся, культурку нам и формочки себе создадут, — а мы себе, похохаты-
вая и дожидаясь своего часа, посмотрим. А там — и потешимся онтологичес-
ки!.. Мы уж знаем, как...
Но это один акцент России, ориентированный на мир земной, на горизон-
таль: Востока, Запада ль — и здесь это засос — подсос на оничтожение.
И у русских есть задача творческая.
Только она не частно-формовочна, а глобально небесна. Вон Н. Ф. Федо-
ров — небо, Космос обживать, а для того роду людскому объединиться в не-
возможной любви к Отцам на общее дело не сиюминутной жизни себя, а на
воскрешение умерших отцов.
Безумная и великая, чудотворно-онтологическая задача культуре постав-
лена. Туда же и Достоевский: чрез разрушение чужих, западных форм — к
Любви неземной, невероятной, вьюжный шквал — подсос.
Толстого почему Палиевский («Хаджи Мурат») любит? — Чтоб предос-
тавить бытию живому своим разумом жить-идти, существам — в него пове-
рить, а не дергать тесемками руководств. Вон и у Шолохова Григорий и всё —
так. Вы себе, конечно, там лютуйте, стыкайтесь в политиках насчет народа,
но не забывайте, что вы-то тесемочки пустенькие, вышедшие в тираж и бес-
плодие из-за схемы той или иной, — а народ есть само-бытие, онтология. А
она — не чета вашей гносеологии... Свои дело и силу знает, смысл имеет и
вывезет...
Но, конечно, вкус к жестокости есть. Это — азарт превосхождения мер:
скудным на воображение культур-людям — явить непредполагаемые ими
варианты мер и безмерий — и надругаться над ихними и посмотреть: они как
в этом невероятии, скудельные, будут визжать, пищать? А мы — ату их! Еще
парку поддай, жарку поддай!
Тут — торжество чистого бытия-небытия над всеми разумишками, кото-
рыми людишки ухищряются его себе освоить по лилипучьим меркам своим.
604
Тут, у Палиевского в стиле, слышен хохот — грохот карнавала — триз-
ны, а не бахтински-культурного, озападненного (хотя у самого Бахтина —
тоже русская онтология и утопия).
Так что много-сложен Палиевский!
Есть в нем и сладострастие Троекурова, и того барина, что собак на мла-
денца натравливал (по чьему поводу Алеша Карамазов — «расстрелять!»).
Всё ж этому — лишь бы расстрелять, а от кого и за что — всё равно. Глав-
ное: довести Алешу до признания «расстрелять!». А у самого-то Ивана Кара-
мазова, Ставрогина нет ни капли жалости-любви к этому ребеночку средь
псов (им-то это вкусное блюдо). Им и ребеночек-то нужен, чтобы сыграть на
любви-жалости к нему в сердце Алеши — и выдавить и из него признание —
благословение: «расстрелять» этого генерала Троекурова, с которым только
что в садистско-сладострастном гурманстве самоуподоблялся Ставрогин-Ка-
рамазов.
Это тот тип, о котором в Евангелии сказано: «но горе тому, кто соблазнит
одного из малых сих».
Это, конечно, искусители, соблазнители, демонско-люциферово начало.
Но без адской их красоты и даровитости.
Любви, Любви — нет. Холодно насчет этого там, вечная тьма кромеш-
ная, холод и бесплодие.
И самый восторг им — какого-нибудь простодушного, сердечного, умно-
го, живого, но ограниченного тем, что не может и помыслить-допустить та-
кое надругательство надо всем Шатова (в «Бесах») соблазнить, сделать сво-
им поклонником, верным мюридом, адептом, — чтоб еще пошел и из идеи и
принципа казнил кого-нибудь. Этими руками им сладко разрушать. А свои-
ми — что? Брезгливо о плоть людскую касаться: хоть нечистые, но духи
ведь — демоны наши...
Константин Леонтьев — человечек очень уязвленный и самолюбивый, как
это по его константинопольскому дневнику личит. Компенсацию потом в сво-
их глобальных теориях насчет жестокости христианства и подморозить Рос-
сию обрел.
Но, конечно, побольше бы таких уязвленных чем-то!..
Сам-то я ведь тоже чем-то уязвленный, на всю жизнь ушибленный. (Ишь, и
тебе подверстаться захотелось к ущербности гениев... И о своей торопиться
ущербленности = причастности заявить!..).
Наверно, очень боли боится Петя. Плоть нежнейшая — не выносит и поре-
за. Потому такой магнетический интерес — к пыткам, к лагерям, к гестапо, к
тому, как человек ведет себя на дыбе и при казни. Очень любит такую литера-
туру и такие сверхмоменты распятия плоти и надругательства-изнасилова-
ния души.
У русских — принципиальная неуклюжесть: чтоб иметь право не вдавать-
ся (в подробности), не считаться (с мелочами дифференций),
но...
605
Онтологическая лохань. (И Россия,
и жена моя).
Лохан очка кохан ечка.
А ведь взял я с утра лист — чтоб совсем не об этом написать, — а эк,
куда и насколько занесло ветром, в какую девиацию-модуляцию!
А собрался написать, как я вчера с Настей вечером в Церковь ходил, т. е.
семейно, — и тем выправил стыд и казнь позавчерашнего дня, когда я уда-
лился с литургии.
Как мы целовали плащаницу и евангелие.
И как не нашел уже в себе я прежней брезгливости, что отъединяла от
прикладывания-целования, общенародного слияния телесного: губами код-
ной присоске все — и образуют один полип, колонию кораллов, тело едино
Церкви, что есть Тело Христово.
И поборена была брезгливость, которая есть воля плоти к отъединению,
быть особью.
Церковь на сей раз была на более западно-католический ротондный ма-
нер (на углу Ордынки и Лаврушенского пер. (не от Лавры ли название?). И
более было от спектакля — представления наружно-оческого (но для ребен-
ка Насти это удачно: как театр), нежели от душевного погружения на дно и
умиления там сердечного, как во храме строго православном, стесненном в
безглазых стенах, плоских.
Дом — это невозможно хорошо!
Придти в свой дом, куда тебе доверчиво дан детками и женою ключ, в
уповании, что ты не убьешь, не ограбишь, а, напротив, защитишь — не боже-
ственно ли это? Вон, спят все.
А Христос сейчас воскрес!
Воистину воскрес!
«В движеньи мельник жизнь ведет,
В движеньи (im Wandern)!»
Весна! Весело весям! Весело всем!
Вон и контролеры в электричке веселые: пацана-зайца, весело погрозив,
отпустили.
Христос воскресе!
И мы — с ним!
Новое начнем!
606
Не дадим, чтоб старая связь угрюмости на нас висела.
Праздничаю: читаю Солженицына «Август». Вот это — работа! Каждая глав-
ка — хрестоматийна! А какая свобода, раскованность языка! Заболтанный ли-
тературою русский язык вдруг оказывается юным, молодым, бодрым, способ-
ным к какому угодно легкому, естественному словопроизводству!
Снова чуешь-слышишь грибоедовское:
Чтоб умный, бодрый наш народ (= язык)...
Действительно, язык — залог = заветБожий, данный народу, и пока язык
родящ — и народ способен.
И как это в воздухе времени: я тоже весело и легко словопроизвожу.
А вот Синявский, более культивированный литературою, особенно начала
XX в., когда как уж ни штукарствовали вымученно «мастера слова», — сей
свободы, как у Солженицына, не имеет. И его, и стиль Палиевского (тоже на
«мастерах прозы» века взращен) — несколько натужен, старателен в «худо-
жественности» своей.
16.IV.74. Что-то ослабла духовная работа во мне.
Наверное, оттого, что весна, жизненные соки, живу просто... И перестал
примерять к Высшему: оттого нет и разности потенциалов и тока духовной
работы.
Жидок мозг и тепел. И полон чужой духовной работой — солженицынс-
кой: пропитан его «Августом». Там живу, им живу. Расслаблен дух мой, вточа-
ется в него чужое духовенство.
Да, его опыт — не чета моему: 30-е годы, война, лагерь, рак, воскресение,
новая семья и дети, схватка со всей системой — и непрерывно высокое тво-
рение воображением и словом.
И как может писать — не в тишине, а бомбардируемый и сам ввязываю-
щийся в прямую политическую борьбу?
Я б весь изшел из себя раздражением, и дух никак бы не мог сосредото-
читься и набрать глубину.
Верно, призвание ощущает: и от России — понять, и от народа, и от-
мстить за поруганных.
Вот сила-то!
А ты тут — только за себя отвечаешь...
Оттого и напору маловато.
Ты убегаешь, спасаешься.
А он прет в азарт битвы, на мир, где и смерть красна.
1 ч. 20 Духовный зуд, духовный зуд
Меня к общению зовет:
Но соблазн это: душевный зуд —
не зеленый шум.
Но на всякий случай налил — захватил с собою бутылочку самогону (еду
в Институт).
Ладно: от’общайся в пасхальные-то дни. А потом — на стези своя.
Свихнулся — споткнулся я сегодня с утра в бок: не работал свое, а ос-
матривал журнал «Наш современник» (1973 № 12): отдавать надо.
И завозился литературный зуд во мне, с панталыку сбивающий.
Нет, не то: это-то ерунда.
607
Вот дело Солженицына мощно предстало, богатырское. И своё рядом —
худосочно показалось.
Утро без работы — столь нудно длинно!
Межеумочье. Межжизние.
Похотел труда физического, съездил в деревню: заморозок, делать еще
нечего.
А уж с умственного панталыку — сбился в настроении. Вот и неблагооб-
разие в душе, и колебливость (солженицынское, по стилю, слово).
Да еще — Пасха недопережитая.
В канун застрял на бессмысленном сидении на дне рождения Димы (а
его и не было: он, наверное, на крестный ход пошел, а я один — с бабами...).
В воскресенье — отправились со Св. и Настей в церковь — да угодили к
1 дня, когда все закрылись (до 12 были, а мы и не знали).
Так что для меня Пасха — без главного: без «Христос воскресе!» — как
без катарасиса, без освобождения.
Пострадать мы посострадали немного, а к ликованию не причастились —
уныние и отсюда еще...
Еще и почитал в «Нашем современнике» записки боксера Шоцикаса: зах-
ватывают описания боев с Королевым.
Вот ведь: абсолютное дело делают люди рядом. Мастера! Не только ты.
Раздвинь глаза — увидишь много, чем жить и чем живут люди праведно.
А совсем не в духовно-жизненном изоляционизме. Очнись! Осмотрись!
Однако, и свое мастерство у тебя есть: духовного просвечиванья явлений
телесных и телесного высвечивания идей духовных.
И делай его.
Конечно, не живописание (как у Солженицына — художественного писа-
теля людей). Ты же — художественный писатель идей, духовных сюжетов и
перекрестков.
«Строй души» — главное (Варсонофьев в «Августе») блюди.
Как отдался, впустил множество, — сразу сам не свой стал, не при чем,
зуд, ни в чем не уверен: и то надо, и это можно...
На мать лютую: опять отцово дело валандает.
Надо взяться самому — до мелочей, а то опять угробит всё (издание).
17.IV.74. Нет, надо себя тянуть к Высшему.
А то только попустил плоти*. Чуть раскиснуть, расслабиться, напиться и
наползти на территорию во дню, где добрый дух твой имел парение, — как тут
же в настроении кисель и размазня, и некуда приткнуться и жить не к чему.
Так что не попускай. Сейчас вот вылавливай себя налету в падении и
опять вверх!
А предлогов-то, соблазнов-то сверзиться с высоты своей и влипнуть —
тьматьменная, отменная. Тут тебе и «жизнь»! и «разнообразие бытия»! и инте-
рес и любопытство, и «другие же живут!»
И «знать разное надо философу. Знать и испытать».
И что ты — как машина утр!..
* «Плоть немощна — дух животворящ».
608
Хаос русский...
Хаос иудейский...
Жена. Мать. Какая яростная тьма из нее прет!
Звонил. Разругались.
Шипение в душе, как головешку змия, топлю.
Теснины! На дне я опять.
Нет! В самоочищении выхода нет: собой заниматься — тоска и скука.
Работать! Работать над внесебяйным!
Мастерить-лепить что-то.
Вот — портреты национальных духов.
Английский — недорисованным снял холст.
Восставь опять.
Не соблазняйся растечься на разговоры-контакты: Пятигорский, Палиевс-
кий, Вишневская. Лучше без них.
Целомудреннее и благолепнее. А то от всякого — очередное раздраже-
ние и измена себе.
Даже вот от чтения, от контакта с Солженицыным. Восхищение делом
соседа.
А твое что же?
Солженицын за собой чувствует подпор России, Совести, Литературы, отм-
щения.
А я — за одного себя говорю, свое растение слабое слежу. А что в нем?
Человек в бытии — и всё.
Хотя это тоже задачка:
человек наедине с бытием, отшелушив и освободившись от промежуточ-
ных инстанций (народ, страна, общество, литература, идеи...).
Гол в голом. Наг в нагом.
Ни в ком, ни в чем не нуждаюсь. Вон вчера возле консерватории проходя,
вижу поэт-переводчик В. Левик ловит такси.
— Тут, наверное, не поймаешь! — говорит.
— Не знаю, давно с этим дела не имею.
— А что?
— Вот что, — показываю уже начисто стершийся рукав пальто.
— Не печатают? Приходите ко мне, я соберу круг людей, почитаете нам.
— Да и этого мне не надо.
— Так Вы счастливый человек! Истинно философское отношение.
— А я что говорю?
И в бане в пятницу, лежа после парной в простынях с Азархом, Валерой и
еще геологом:
Валера: «Надо рвать от жизни куски».
Я: А я уж всё вкусил, все хорошее имел и имею: свободу, природу, работу,
семью, любовь — что мне еще надо?
Азарх: А если б тут молоденькая лежала, вдул бы ее?
— Нет. За тем и женился, чтоб от баб освободиться, не желать их и не
зависеть от них, не быть рабом (по)хоти своей. Тем более и дорожу чистотой:
хоть вторую половину жизни в верности и чистоте прожить. Разве верность —
не слаще и не дороже очередного вываливания в чужой грязной лохани лох-
матой?
2 0 539
609
Атак, в супружестве соитие — чисто, да и слаще многократ и непринуж-
деннее, ибо — доверие...
Валера: Да, хорошо так... ни в чем не нуждаться.
— Плохо ли!
Валера: А машину хотел бы — кизбе-то?
— Нет.
— Далеко ведь ездить-то.
— Ну и что: небольшое путешествие получается. Еду себе благолепно в
электричке, читаю, думаю, пишу два часа. Меня везут. А то бы я сидел весь в
бензине, в мыле и поту, в нерве и тревоге, и те же полтора часа на свое тело,
чтоб его переместить, работал бы. Тьфу!
— Тоже верно.
Но соблазнила меня вчера статья боксера Шоцикаса: вот ведь абсолют-
ною жизнию живут люди! И не надо им для этого твоего отречения и обособ-
ления от всех. И поглазеть захотелось на разные модусы, хоть в телевизор...
иль в разговорном трёпе.
Но — от этого ослабление твоего пути, твоей поры и дхармы. А этим ты
жив. И разве признание равноправия других путей во Абсолюте требует от
себя склонения своего другим в угоду? Это измена была б.
Пусть боксер свое на миру делает, а мне — свое в умозрении, в ковчеге и
избе делать.
Вон Солженицын тоже — чтит всякое мастеровое дело: военное, профес-
сорское, плотничье, религиозное, мужицкое.
Только импотенция русско-кутузовско-толстовского дао и обломовского
недеяния емутошнотворна.
Да! В мастере и в совести нуждается Русь (и мир — хотя мир, западный,
мастерством избыточен).
А если они соединятся — мастерство и совесть, как вот в Солженицы-
не, — то тут не только сумма угодий (кто красив да умен — два угодья в
нем), но торжественное богочеловеческое явление: и гений, и совесть!
Хотя, сейчас, пожалуй, совесть не только реже и тем ценнее, но еще и
талантливее таланта.
Ибо совесть — талант; талант — Божий дар. И совесть в нас — Божья
искра, Божий глаз в нас. Так что из совести и талант и мастерство всякое
прорастаемы, как из почвы доброй Божья благословения.
Вон читал рукописную повесть Сафонова Н. (лет 36 ему, адвокат по образо-
ванию) «Два часа до Нового года» — такой монолог внутренней чистки. И воо-
чию видно, как средний человек через пробуждение совести становится талант-
лив: обостряется взор на мир, людей, себя, резец слова отчетливее рельефит.
Самое главное сейчас — самородное выбиение родников чистоты духов-
ной. Вот и в нем совершилось это иссечение ключа воды живой. Просто не
может лгать человек, несмотря на то, что кругом, для соседей по бытию при-
лгнуть — простейшее дело.
А этот — не может. И вот уже из топи — самородная твердь восстала,
восчинилась: средь хлябей хаоса твердь Неба Божия. И это — вот атом и
кристалл, из которого и выделывается твердь-лазурь Царствия Небесного.
Правда, есть в его чистоте и гордыня: в непозволении себе солгать нахо-
дит требуемую его бесу платформу для того, чтобы иметь право судить и
охуждать всех кругом, и самому чрез то — самовосхищаться...
610
Однако, тут, можегбй1ть, еще модус полного высказывания не прорезался,
а совесть и на этот аспект должна непременно навести.
И так совесть — стимул роста таланта, его богатого разветвления.
А сейчас талантов — не пруд, а море пруди — всяческих: и в науках, и в
искусствах. А хиреют они все, душатся — от бессовестности. И таланты все —
на умножение бесовщины и укрепление мира, что во зле лежит, идут.
Так что сейчас на онтологических весах грамм совести перевесит тон-
ну таланта.
А в обществе, напротив, принялась другая шкала ценностей: талант и без-
дарность, Богом обиженность. Причем доброта и совесть, как качества патри-
архального, непроснувшегося «я» человека, сознания, — обычно на стороне
тех, кто обижен талантом: добряк обычно дурак. Ум и талант дороже в само-
чувствии человека ценятся, чем доброта и совесть.
Точнее так: каждому хочется, чтоб в других, кругом него, в людях были
доброта и совесть, а в нем жили — ум и талант. Редко кто (да и никто) не
пожелает себе так: пусть во мне будут доброта и совесть, а ум и талант — в
соседе по работе, по жилью, так что пусть, значит, он меня обставляет в почес-
ти и славе, и в реально-ценном мастерстве, созидании, творчестве, — а я
удовлетворюсь тем, что это он делает (а не я), радоваться буду за него, без
всякого себя,отнесения к себе.
Вот я: конечно, хочу совести в себе и дорожу и кормлю душу ею. Но еще
пуще — таланту своему рад: что вот мастер я умозреть и словесничать —
чрез это себе главное наслаждение жити имею.
А надо наоборот себя развить, перекренить свое существо(вание): с та-
ланта на совесть; с ума — на доброту.
Впрочем, так оно естественно само собой и развивается в каждом челове-
ке: талант к старости, как явление брызжуще-природное, соковое, поугаснет, а
осияние совести, как сухого света, — разрастется.
По себе чувствую: мягче я стал и сочувстливее.
Понял отличие свое от Солженицына вот в чем: он открыто живет и мыс-
лит, ему привхождения, общения, раздражения, воинство со властью — пища и
подогрев на труд, образ и мысль: а ну-ка я еще так врежу, всажу по число по
перьвое!
Мне ж скорлупа — ограда нужна, борт ковчежий, амортизация шумов.
Мне — жить затаенно, чтоб не спугнуть пробивающуюся сквозь меня струйку-
жилку подлинного чистого бытия, Абсолюта.
Он — писатель-художник России. Я—выслушиватель бытия. Потому мой
прибор должен быть беспомешен, уведен от призвуков: не отвлекаться — не
оттягиваться на вопросы боковые, — как вот когда общнусь-пословесничаю
с кем и потом по модному вопросу разбережусь высказаться. Взаимно-гори-
зонтальный людской подогрев — вот что моему модусу противопоказано.
А тянет... — сейчас вот, когда из ритма своего (= скорлупы-брони своей)
повыбился и на открытый люд и укол повышел: к Палиевскому, к Пятигорско-
му влекусь на контакт и заражение. Соблазн...
Вот ведь: уселся с утра у окна и воздуха — и здоровею, восстанавлива-
юсь. Атак ведь, уж и покатился было... Вчера днем, поругавшись с матерьей, к
бутылочке самогону-спиритусу прильнул, повеселел — а потом зазудел! Раз-
бранился!.. Еле вечером стиркой дома погасил. Да и ночью проснулся, не
спал. И сейчас еще — зудеж в нерве.
20*
611
Давай, давай: от социального — в космологическое бытие: проницай ве-
щество и склады матерьи духом...
Твои онтологические портреты нац. Космосов — дражайшее бытию и роду
людскому дело. Делай! Так держать!
Ну вот: укрепил себя и в контакте-трении с Солженицыным. Теперь мож-
но и встать ехать к матери по делам издания отца...
Итак, мои портреты — национальных космологосов имеют бытийственно-
историческое значение; особенно в преддверии возможных контактов с не-
земными цивилизациями важно различить и степени возможных внутризем-
ных, межнародных непониманий.
А для этого — тишина и увод себя от соприкасаний, чтоб из башни —
шахты — лаборатории своего существования и духа — проницать, постигать.
Не предавай тишины и одиночества.
Они — твой главный прибор.
И — надмирность, социально-историческая незаинтересованность.
И потому еще жестче и резче надо отворотиться от соблазнов сиювре-
менных изделий.
В самом деле: разве Платон был так нужен, чтим и читаем в IV в. до н. э.
в Элладе, как потом, в Ренессансе Европы, в XIX—XX вв, сейчас? А Достоевс-
кий — разве в России в 70—80-х гг. XIX в. понимался он адекватно? Какая
глупость желать сиювременного отпечатания и бояться иначе пропасть! Со-
временный-то поток изданий — гораздо больший погубитель ценностей, чем
сохранитель. Так легче затеряться!
То, что не может быть издано сейчас, тем более крепкую себе цену и
' долговечность набирает.
Так что, как ни парадоксально, — вот от руки писаное на листках бытие
моих писаний — Богом тверже хранимо (ибо на Небо и на Истину упование
мышления и промышления моего), чем изданная и утонувшая в потопе себе
подобных книга.
Я ж действительно не хочу, чтоб меня чтили современники: свое время я
и так проживу — зачем мне еще умножать этим и так многотрудное и мно-
гозацепленное прохождение своего поля жизни? Лишние помехи чистому
бытию, переживанию и постижению. Зато вот в потом(стве) — хотелось бы
памятоваться, жить и знаться, чрез словесные останки духа своего и жизни.
Так что уберегись, посторонись еще и еще от сегодняшней тщеславы...
Тем себе и покой на сиювременное свое прожитие и духовное дела-
ние добываешь — и одновременно крепишь шанс послевременного твое-
го бытия.
Не соступай с меры сей и формулы:
Долговечность памяти, точнее Чистота и абсолютность прожития
воспоминания, платонова = ---------------------------------
припоминания о бытии человека современный успех, тщеслава
А люди, неуверенные в себе и не верующие в Богом хранимость бытия и
Истины, падки на знаменатель: сей заменитель знамения-значения во Исти-
не — и предаются зуду и бесу тщеславы.
Берегись знаменателя!
Не искусись!
612
Солженицын
18.IV.74.
У Солженицына — новая ценностная шкала, в сравнении и с XIX в., и с
нач. XX, и с советским полвеком. Она — их синтез. Такой в России раньше
быть не могло.
Отвращается он от толстовского дао, недеяния (кутузовскую тактику как
раз усвоили генералы-импотенты в войне 14—18 гг.). Он — за добрую дея-
тельность: материальную (инженеры), военную (Воротынцев), хозяйственную
(Томчак), духовную (Варсонофьев) — всякую. Лишь бы не дряблый обломов-
ски-импотентный сон, когда начинают налетать бесы и активничать безда-
ры-мошенники и демагоги, за спиной и на спине народа.
Ценит он всякого человека, который делает свой путь, имеет свой твор-
ческий вопрос к бытию.
И интересно, что Достоевского начала меньше всего в нем (толстовское —
есть, как эпос живой жизни): все это подпольно-трусливое подленькое ковыря-
ние, самовеличанье бездельников, русский мессианизм, антизапад, душа и т. д... —
омерзительно ему. И Горький любил купцов русских (Бугров и т. д.) — но не за
созидание, а разрушение созданного, игровое отношение к вещам, богатству —
эстетски к ним относился. У Солженицына нет эстетства, стороннего любо-
вания кем-то, а практическое, жизненно заинтересованное отношение к ге-
рою и благословение всякого на его модус деяния.
За органическое развертывание жизненных и творческих сил нации и че-
ловека— а не насильственно-идейное руковождение, как случилось... Твор-
ческие силы прежде всего и расколошматили: раскулачивание перерезало глот-
ку основе национального богатства — творческим мужикам на земле; а 38-й
год — интеллигенцию, всякий дух.
Если б дали России органически развиться, как пошло в начале XX в., пос-
ле столыпинской реформы мира-общины, когда попер активный мужик-хозя-
ин, и Ленин в НЭП-е — тоже на эту стезю встал!..
Но и сейчас запоздало за ту же волну приниматься можно.
И вообще нет у Солженицына антисоветчины как принципа. Лояльное от-
ношение ко власти царя в начале века так же распространимо и на нашу власть
сейчас: тоже — творческая практика, а не свержение. И при ней надо разви-
вать органические силы.
Только вот доселе (и еще более) справедливо, что сановников, чиновни-
ков, бездельников в России пруд пруди, а работников — раз-два и обчелся.
И это «на мельницу» начальников «льют воду» славяно-достоевские идеи
русской щедрости, пренебрежение к вещам и западному принципу экономии
(в хозяйстве, в мышлении...) — им-то славно транжирить и так скудное на-
родное богатство, нац. доход!
Так что Солженицын — за мужицки-трудовую экономию, бережливость.
И за чистоту-совесть в духе. Т. е. качества кальвинизма, пуритан, — сло-
вом, буржуа первоначального накопления и Просвещения.
613
Ну да: этот период так и не осуществился в России, был перерезан: Ренес-
санс и Просвещение, и капитализм. Его традицию и восстановить — тогда
организм нации оздоровится от всех насильственно-скачковых предприятий
(Петра I, революции 17 г.) разоренного и сбитого с панталыку в понимании
ценностей люда. Ибо, с одной стороны, — величие развили (восторг Пушки-
на градом Петра), а с другой — лагеря, рабство душ, задняя сторона медали,
укрепление сна ума и воли внизу...
Так что не парад-фасад и задний двор, откуда сор не выносить, — не та-
кое плоскостное строение бытия для представления другим — и для себя (как
повелось в России Петра и Советской), а объемно-целостная конфигурация и
народа, и страны, и человека каждого — без задних планов подсознания, под-
польных тайников (эта глубина, эстетизированная Достоевским, — вонюча,
смрадна, ибо есть рабство: alter ego плоскостно-фасадного величия России
Кесаря и народа-богоносца)...
Потому и в людях — целомудрие, совесть, прямоту, честь — простые
добродетели ценит, а не эфемерно-призрачные, предательские глубины-кра-
соты подсознания городского бытия (Достоевский, декаденство, символизм,
эстеты).
Если на прямой язык социологии перевести, то Солженицын — идеолог
Хоря («Хорь и Калиныч» Тургенева), русского хозяйства мужика, но уже на
новой стадии, через век, когда он выбился из мира-общины на свой путь и уже
превратился в инженера, фабриканта, потом вынужден был свиться до «кула-
ка» нэповского, но и тут начал вырастать, — пока не лишили всего, перере-
зали — и тем не менее — жив курилка! Как Иван Денисович — все пережил и
за свое опять, за неосуществленную жизненную мечту (целой эпохи, полосы
истории и склада человека) — мощно, как новорожденный, взялся осуществ-
лять: и в политике, и в поведении (семью молодую, многодетную, патриар-
хальную, на склоне лет все ж-таки добился, осуществил!), и в творчестве.
Титан он наш Возрождения — такой же энциклопедист: инженер по обра-
зованию — и словесник, умозритель (писатель) — и практически политичес-
кий борец, деятель — и т. д.
И терпимость отсюда — после средневеково-инквизиционной тоталитар-
ности.
В самом деле, надо так молиться: не «подай мне, Господи, того, сего», а «да
будет воля Твоя!»
И почему слово «совесть» обычно в таком контексте: ругаем какого-ни-
будь:
«нет у вас совести!»
Но никто не ощущает недостатка совести в себе и не просит Бога попол-
нить её запас.
А ведь именно этой живой воды должен просить себе христианин:
«Господи, подай мне больше совести, а больше ума и таланта — тому-
то..!»
Иль «отдай от меня ему мой талант!»
614
И вот тогда христианизация бытия наступит, когда так начнут молиться и
обращаться друг с другом люди.
В метро взглянул на головы мужчин: как правило, в короткополые шляпы-
чепчики вдвинуты. А на мне серая кепка покойного Соломона Иосифовича,
которую мать мне сзади ниткой сузила. Служит! И подумал я: почему это я
должен хлопотать, покупать себе такую же вот — только потому, что мода!
«все так!»? Тоже еще — господин мне нашелся!
От более сильных господ убег...
А ведь принимают люди и её еще себе в госпожу. Будто и так мало себе
на шею господ посадили-уважили, и склоня выю, носят!..
19.IV.74. Занимаюсь с Настей музыкой, контролирую.
Сердце тратится: «Не так!» Переживаю, кричу. Потом стихаю, учу. Но срод-
няемся в этой общей работе. Чувствует трату моего сердца и времени — и
она любит и старается.
А вот с Димой такого не было старания и именно у-сердия с моей стороны:
траты любви и сердца. Нечему и окупаться. Не развилось и в нем у-серд-ия.
А как благодарно чувствует себя ребенок, как защищенным в мире, когда
на него тратится родительское сердце! Настя меня любит. Мы с ней спим в
одной комнате, она успокоилась, нервы окрепли. Утром рассуждаем, мы с ней
дружим.
Я себя вделываю в ребенка.
Как в раму живую свой образ всаживаю.
Но надо бы без сердца. Вон как цыганы и грузины говорят:
«Кричать надо! Ругаться надо! А без зла, не сердясь».
Как актер.
Но это не то: ребенок сразу почует неучастие сердца и экономию души и
мало любви.
Но, с другой стороны, тут же ведь крик и ругня снаружи. И он должен под
этим любовь чуять, а не тотальное зло и сердение: иначе испугается не на
шутку, этим забить и озлить можно, такую же одноплановость зла посеять.
А в человеке должен быть незыблемый уровень совести, покоя, мира и
душевной благодати внутри, нерасплескиваемой, — а в теле и голосе может
он и руками махать-бить, орать-ругаться.
Итак, всерьез или не всерьез должны делаться и восприниматься и пере-
живаться мелочи жизни? И всерьез (ибо тогда дела и слова питаются суб-
станцией сердца и крепость бытия в них перетекает, крепость существования
обретают: творчество — с тратой сердца и субстанции совершается*), и не-
всерьез (чтоб незыблемым остался план Божией благодати в душе, с которо-
го все эти мелочи и дела и слова не имеют значения).
(Некрасов)
Ну как вот не сердиться! Св. звонит в Дубну родителям, чтобы купили
колготки Насте; они её спрашивают: какой размер? — Она не знает.
Мать не знает! А кто-то должен знать!.. Потому что всё время организовы-
вала: то бабушек, то меня на покупки ей того, сего, а самой — некогда это
знать, войти в это!..
Вот и сердишься...
* Дело прочно, когда под ним струится кровь
615
А надо ли? Не сучок ли это в чужом глазу? Вот во все эти сучки и
въедаешься ежеминутно, особенно в жене. И так они ослепительно сверкают
и так близко различимы — и ты даже ликуешь: вот еще сучок! А вот еще! Как
очевидны!
И вот это противнейшее: ликуешь, сучок обнаружа! Как гриб...
И это ли не сатанинство?
Это — иудейство во мне, въедливое целиком во все эти дела. Уж они-то
развода планов бытия не знают, а тотально прогрызают, моножильны (именно:
монокровны, а не монолиты — монокаменные: субстанция — животно-нервно-
гонийная в них).
Это Новый Завет планы-уровни развел, уровень Царствия Небесного внутрь
нас вселив.
Сегодня в бане Азарх и Петя рассказывали случаи людского зла и непо-
рядочности. А я им: по-христиански надо!
Они: как же по-христиански? Тогда забьют!
— А не по-христиански если, то не люди нас, а мы себя прежде людей
забиваем: вон ты все, Азарх, о стрессах, о состоянии постоянной нервной
раздражительности в себе, — так это как раз от невпускания христианского
смирения в себя, сердца и сгорают в злом кипении.
Даже из «разумного эгоизма» исходя, который современным людям вня-
тен, — это несердение, но уступание, как модус отношения и поведения дол-
жен быть принят.
Случай был: вдруг слышу: «Айда, ребята, проучим: один там ссал в пар-
ной!»
Побежали. И я. Оказался — старик, лет за 70. Обступили его. Азарх: «А ну
выходи! Акт составим!» А он дрожит. Я не ожидал, что старик. Говорю:
— Оставим его, Старик же! У него, может, недержание. И так он достаточно
унижен, опозорен — наказан.
Отстали.
А в семье я — сердитый деспот, так вот и гоняюсь за сучками в глазу
жены! Как еще терпит?..
Хоть понимаю и укрощаю себя...
Быстро отхожу. Научился хоть кой-чему. А раньше-то как заедался!.. На-
долго!
О, Господи! Жизнь ковчежья! Улегаюсь спать. Вон Настенька-женушка моя
ручки по-моему раскинула. Мамушка там любимая все еще ходит, хлопочет,
Лариску переворачивает...
О девочки! О, выводочек!
Усыпив всех, стоим обнимаемся с мамушкой: «Кто девочек народил?» —
«Откуда народил? — говорю я. — Кто меня спас? Через кого мне никого
не надо и могу в ковчеге затвориться, как мечтал, и присущно мне жить?»
— Да, а вот брошу тебя! Уведу девочек! Хотела б я посмотреть на папку
через пять минут, как мы уйдем!
— Оцепенею: счастье ушло. Жизнь кончена.
— Ты ж бы сейчас, нуждаясь в бабах, должен был в люди бегать, пить, —
износился бы, истаскался. А сейчас — как свеж! Вон — не ценишь. Бро-
шу!.. Злыдень!..
616
— Да, кто спас? И что имеет!.. — сладко-крокодилье сочувствую, обни-
маю.
— Ты, папка, крокодил!..
Вчера я поехал к Пятигорскому: собирается на Запад, хотел я напоследок
глубоко поговорить. Куда там! Он весь — в людях, новостях. Недом, а проход-
ной двор, общаются напропалую.
И пришлось пить, курить, духовного разговору нет, только вопросы о знако-
мых, новости, сплетни.
Тьфу! Господи! Чумовая жизнь! Сплетники интеллигентные!
И как спасительно в ковчеге — заслонясь от мира дочками, необходимой
для них моей обслугой: вот сегодня два часа стирал им, до того час — с
Настей за музыкой, потом в прачечную, магазин ходил.
И всё так ладно, так славно!..
Никого не надо!
Как Солженицын описал розовый туман счастья в доме Харитоновых (ког-
да ребеночек родился) — такой воздух и в нашем ковчеге.
И как хорошо, что мы с Настей стали вместе спать в одной комнате! Она
чувствует себя при папе, под защитой сильного (что так важно ей, живущей в
страшном мире сказок и сновидений таких). Успокаивается...
19.IV.74.
Credo англичанина
В «Приключениях Родерика Рэндома» Т. Смоллета дядя героя, моряк, так
ему: «...Он стал меня утешать, говоря, что жизнь есть плаванье в котором мы
можем встретиться с любой погодой, — иногда спокойной, а по временам бур-
ной, — что вслед за приятным ветерком нередко бывает шторм, что ветер не
всегда дует в одну сторону, но отчаиваться нечего, ибо твердость и сноровка
лучше, чем крепкий корабль. Почему? Потому что они не нуждаются в плот-
нике и становятся тем крепче, чем больше испытаний они перенесли»*.
Главная ценность — selfmadeness человека («твердость и сноровка»), а не
привязки внешних вещей и удач к нему, и даже не дом-остров-корабль его.
Вон Робинзон лишается корабля и дома, но и то и другое — в его умении воз-
никает.
А selfmade-ность есть своя сила, что копится в ударах: действиях-проти-
водействиях. И все приключения Родерика: переброс с корабля на корабль, из
дома в дом, а он все крепнет сам собою.
Не случайно и имя героя — Random — Случай: at random — наобум, на-
угад, наудачу — т. е. случайно, по воле случая, английский бог столкнове-
ний, выковывающий selfmade-ность.
А в разговоре со священником во Франции Credo дяди еще гуще сконцен-
трировано: «А я верю только в компас и поступаю с другими так, как хотел
* Т. Смоллет. Приключения Родерика Рэндома. М., ГИХЛ, 1949, стр. 291.
617
бы, чтобы со мной поступали»* — вот весь закон и пророки по-английски.
Компас — вектор, корабль, сноровка моряка; и совесть имеет, нравственный
закон, им окутан, запеленат в Бога — и ничего не страшно: с этим выходит в
мир на бой. И обратно: совесть есть компас-вектор, наличествующий в каж-
дом, отчего он и может выступать твердой землей всякого дела и суждения.
Вот Родерик Рэндом описывает тщеславного повесу в ложе театра — пор-
трет вполне достойный очутиться в «Характерах» Лабрюйера. Та лишь раз-
ница меж ними, что француз опишет в этом общий людской тип иль какого-то
другого человека, а англичанин со спокойным юмором описывает в нем са-
мого себя:
«На следующий день я нанял прекрасную квартиру неподалеку от Чарнг-
Кросс, а вечером, нарядившись в хороший костюм, но подлинно парижского
покроя, появился в парадной ложе в театре, где увидел большое общество и
был столь тщеславен, что вообразил, будто на меня смотрят с сугубым вни-
манием и одобрением. Это глупое самодовольство в такой мере опьянило меня,
что я оказался повинен в тысяче уморительных жеманных выходок, и, долж-
но думать, что, как бы ни было благоприятно мнение общества при первом
моем появлении, оно быстро уступило место жалости или презрению благо-
даря моему нелепому поведению. Я встал и снова садился; в промежутках
между действиями по двадцати раз надевал и снимал шляпу, вытаскивал часы,
прикладывал их к уху, заводил, переводил стрелку и опять прислушивался;
вертел табакерку, притворялся будто беру понюшку, дабы, пользуясь удоб-
ным случаем, выставить напоказ свой бриллиант, и утирал нос надушенным
платком; затем помахивал тростью, поправлял темляк и проделывал еще не-
мало таких же глупостей в надежде заслужить репутацию изящного молодо-
го человека, в обретении которой мне служили серьезной помехой два свой-
ства моей натуры, а именно природная застенчивость и легко уязвимая чув-
ствительность»**.
Француз, смертельно боящийся быть ridicule (смешным), не смог бы себя
выставить в таком свете, мешает неотсоединенность «я» от себя же. И имен-
но отсоединяемость себя, который selfmade, от корабля своего тела иль роли
на театре жизни, выпадающей случаем, — и есть почва юмора, который по-
зволяет англичанину так неприглядно выставить себя.
И не случайно в Англии великолепно развился театр, и постоянны в анг-
лийской мысли отождествления жизни со сценой, а людей — с актерами. Это
не просто проходная здесь метафора и красное словцо, но глубинное мироо-
щущение: человек, его «я», натура, рабочая сила — одно, а работы, роли,
которые выпадают ему в ходе жизни — другое. Они дискретны друг от дру-
га, зазорны — и потому не чувствует позора своей самосделанности, когда
неудачно сделал другого какую-либо роль, работу.
Не кончают здесь собой разорившиеся банкроты, чтоб восстановить честь,
как это обычно во Франции, где не могут вынести позора и смеха: нет там
* Там же, стр. 297.
** Т. Смоллет. Приключения Родерика Рэндома. М. ГИХЛ, 1949, стр. 320—321.
618
отсоединения, непрерывно перетекание моего «я» в мое существо(вание) — и
нет резко-пропастной отделенности моего самоуважения от уважения иль не-
уважения ко мне со стороны общественного мнения других.
Терпимость англичан и к себе, и к другим: «поборник англичан, объявив,
что досадует против инакомыслящих не больше, чем против тех, у кого дру-
гое телосложение, выпил за здоровье всех присутствующих» (стр. 327).
Космо-психо-логия английского языка
21.IV.74.
Зайду теперь опять со стороны языка: читаю историю английского языка.
Главный процесс: освобождение корней, значащих частей — от склонений,
окончаний, привязей. Да это же социальный процесс: индивид высвобождает-
ся от падежей-падений, низкопоклонств, склонений, зависимостей от других,
соседей, окружений и становится сам по себе значим, безотносительно, selfmade.
Вычищается значение, самобытие слова — так же как в пуританстве вычи-
щается образ Бога и подобие Его в человеке, чистый смысл веры от конти-
нентальных падежей-тяжей-натяжений, придатков, необходимости кланяться
(падать слову в челобитии падежа) тому или иному посреднику, от причас-
тий, таинств.
Ибо зависимость одного существа от другого (что выражается в падеж-
ном и глагольном окончании) — действительно, таинство. И его источник —
матьма, преуспевающая на материке и содержащая всех в своем кафоличес-
ком подданстве, в ритуалах и китайских церемониях падежей, в этикете вза-
имных угождений.
В Англии ж стали рубить эти концы слов — места, где слово теряет свою
независимость, самостояние и самоеделанность, и перетекает в другое (еще и
в плавно-волновом переходе французских liens и liaisons, в заступании
enjambement-ногой на территорию смысла другого слова: бесцеремонность
француза, глядящего и распрашивающего тебя о твоих делах, — предполага-
ется их Логосом и проступает и в «заступании»), — и учреждать дискрет-
ность, зазоры-дистанции меж словами-индивидами, делая их свободными.
Как Britons never will be slaves, как и слова у них не будут «славянами» —
рабами («славянин» — от лат. sclavus раб, хотя славяне производят себя от
«слава» и из «слова»).
Все материковые языки — падежны и синтетичны и носят во флексиях пу-
повины материнские: слова тут и люди явно маменькины дети, не имеют той
гордой самосделанности, как слова и люди Великобритании*.
«Падеж» — лат. casus от cadere «падать», припадать — на pes, pedis —
«нога», низ.
* На наш язык и слух полное имя Байрона звучит — сплошной гордостью: «лорд» (—
горд), Джордж ( — горд), Гордон ( — горд), Байрон (тоже раскат гордынного звука лично-
сти — «р»: Байрон — Британ.
619
Но в какую ж сторону шло развитие, самососредоточение английского
слова, куда оно удалялось?
Оно, обрубая канаты и тросы, якоря окончаний, обрезало перетекание себя
и собиралось, за бортом своим твердело («твердость» — основное достоин-
ство и добродетель британца: и в положительном варианте: дядя Рэндома
моряк — о твердости, и в отрицательном: у отчима Давида Копперфильда
Морд стоуна это же слово не сходит с уст).
И вот слово пригодно к плаванию туда-сюда, к повороту векторному: мож-
но отплыть, взлететь, сняться и сесть — как небо-остров Лапута у Свифта.
Вникнем: что же в таком слове пребывает? Show, love, change... Это не
существительное, не предмет, не субстанция, не сущность — что суть изме-
рения из Матерь(и). Это и не глагол, действие на предмет, как Отца на Мать,
мужского на женское, — так это твердо различено в языках континента, в
космосе Двоицы, где Небо и Земля, Отец и Мать, Глагол и Субстанция:
Verbum — вращающий, подвижный, (ср. vertere — «вертеть»), — и под-стан-
ция — стоящая, пассивная Земля, которую обверчивает Verbum. Небо и гово-
рит глаголами звезд, обсеивает семенами, спермой звезд.
Так что и не в сторону глагола удаляется английское слово. И уж совсем
очевидно: не в сторону адъектива — призначения, призвука, приложения, при-
броса (adjaceo — «добрасываю») к предмету. И не в сторону адверба — при-
глаголия, как «наречие» наше...
А стягивается куда-то в вольно-независимое пространство — туда же, где
совесть и Царствие небесное по-английски, Небогеан. И что ближе всего можно
про такое слово сказать, на что оно более похоже, — так, наверное, на суб-
стантивированное действие, как в языках континента — неопределенная (= не
отнесенная, не обрезанная еще на полы в Двоице, сексуально еще себя не про-
явившая) форма Логоса. Т. е. это — анти-гонийная форма слова.
И все ж скорее в сторону действия, -ургии сгущается, сосредотачивается,
самосделывается английское слово (как и предметом у Ньютона выступает
тоже действие, противодействие — как событие).
Ну да: континентальный глагол verbum делает verto, versum, vertere —
движения, его область — кинематика (как и континентальная механика: Га-
лилей, Декарт, Эйнштейн — разрабатывают кинематику, а не динамику).
Английское же слово — это мощь быть: движением (verbum) иль подметом-
предметом (субстанция — тоже плод движения бросательного: objectum—от
jaceo — «бросать», «кидать» — самое между прочим, слабое и безусильное из
всех действий: можно кинуть — ив свободном падении-падеже окажется).
Английское же слово — Логос стягивается обозначать то, что ближе не к
стоянию (суб-стантив) и не к вращению (вер-бум), а к facere, factum — дела-
нию, факту. Недаром английская философия (Бэкон, Рассел) «факт» берет за
первобытие и существование. Факт же -ургиен, излучает из себя принцип
Творения, делания, самосделывания. Ибо факт, как он берется в традиции
английского рассуждения, независим ни от нашего восприятия, ни от рожде-
ния его чем-то иным (субстанцией, например, как там, где принцип -гонии
царит); он трактуется как самоопорное нечто, самосделанное, — и потому с
620
него можно начинать мышление, понимание, и не надо его более ни на что
опирать. Разве что — на операцию, какою он сделан, но она и лежит как ключ
в устроении самого факта; значит: в понятии «factum» есть и предмет-про-
дукт дела, и само дело-операция (ибо «факт» от facere — «делать», «изготов-
лять»).
Такое самососредоточение английского слова в остров — через обруб флек-
сии-флюксии-стечения к Материку и постановку там дискретности Ла-Ман-
ша (рукавом этим утерлось — закусило новообразовавшееся английское сло-
во: выпив прилива Небогеана, на радостях-то) — совершилось чрез наступ-
ление Севера (скандинавское завоевание северной и восточной Англии в XI—
XIII вв.), причащение к его морозу и лаконичности (мало говорят северяне:
финны... Слово мерзнет на лету, и окончание невыговоримо, не то, что в Ита-
лии, а тут — каша и неясность).
Б. Ильш в Истории английского языка, § 347: «Редукция морфологичес-
кой системы быстрее всего развивается в северном диалекте, которому пос-
ледовал диалект средней Англии. Как мы показали, значительная часть сло-
варя была общей и древне-английскому и скандинавскому языкам: корень
слова был идентичен, тогда как окончания были различными. При таких об-
стоятельствах корень был тем элементом, который помогал взаимообщению,
тогда как окончания становились этому препятствием. Было поэтому совер-
шенно естественно, что оба: и говорящий и слушающий сосредотачивались
на корне и пренебрегали окончанием. Это, конечно содействовало ослабле-
нию и последующей утрате окончаний». (Перевод мой — Г. Г.).
Такова ситуация, когда объясняются чужеземцы, — корнями; а отноше-
ния выражаются пальцами, указаниями, жестами-векторами. Слово редуци-
ровано до сгустка смысла, мощи-могущества быть смыслом, раскупориться
и стать конкретным смыслом-значением (предмета, действия) — чрез компас-
но-векторные себя направления, как чрез передаточный механизм (шатун и
кривошип) поршень передает свой ход и силу. Смысл слова не выступает как
конкретная масса-тело материкового оформленного слова, но — стягивает-
ся в ньютонову математическую точку лишь с потенциалами векторов, при-
ложенных к ней.
Значение, тип английского слова — это как абстрактный труд и (мено-
вая) стоимость, которые в каждой конкретно-векторной ситуации обмена-
направления становятся потребительной стоимостью и конкретной вещью, —
тогда как слово материковых языков более несет на себе печать живой кон-
кретной вещи, потребительной стоимости и конкретного труда (падежа, скло-
нения, иль конъюгации-супружества, со-игия*, со-ития).
Английской ж слово — несклоняемо: оно стоит прямо, недаром нулевой
меридиан Гринвича через него проходит: не подлежит падежам западных и
восточных склонений. Не властен над ним и Эрос конъюгации: установлен-
ная уже выше нами несклонность английского Космо-Психо-Логоса к -гонии
и в этом сказалась: самодостаточно слово, не двоится и не нуждается, при-
* Conjugatio — OTjugum — «иго», «связь».
621
клоняясь, в дополнении (как слово материкового языка: субстанция — так в
супруге Verbum). В Небогеане полы недифференцированы, так что и холос-
тяками спокойно живут, и между собой мужчины (уже в «Родерике Рэндоме»
есть лорд с Петронием...).
Слово с приростами флексий — это материковое слово-сырье (с матерью-
сырой землей связанное), полуфабрикат, который на фабрике английского
Космо-Логоса индустриализуют-промышляют-перемышляют в чистый сте-
рильный продукт-товар. И все сдвиги в развитии языка, в его пуританизации
от кафолически-синтетических языков народов материка — этим силовым
полем становящегося национального Космо-Психо-Логоса продиктованы и
векторно направляемы.
Француз захлебывается от словесности, говорит быстро-быстро: все на
связь общительную волны испускает — в космосе-климате огневоды так его
и распирает-расширяет на lien и liaisons (даже dangereuses*) — перетечь в дру-
гое существо.
Вообще люди умеренной полосы наиболее логосны, разговорчивы (фран-
цузы, итальянцы, одесситы и т. д.). Северяне и тропикане — скупее на слово:
то мороз, то жара... гасит Эрос к слову... А в умеренном поясе — «слова, сло-
ва, слова!...».
21.IV.74. Это в деревне я. Вечером вот про язык надумал английский.
Ночую.
Но все о кушках-деточках думаю.
Уж не сам я свой, но ковчежий весь.
Только всем кагалом домашним естественно мне теперь жить. А одно-
му — нет.
Много в жизни своей одиночествовал.
Да еще предстоит — одному лежать в сырой постели. Так сейчас теплом
любови и жизни насладиться, искупаться^ И эти малые птенчики, слабые,
беззащитные — такую силу и теплоту источают, дом и жизнь любовию зали-
вают.
22.IV.74.
Английский язык в своем становлении убегает от континента и его Лого-
са. Вникнем в отличия. В синтетических языках континента господствует
щедрость и расточительность на выражение одного и того же. «Ты идешь к
реке» — например. Здесь уже из «идешь» ясно, что это не «я» и не «они», и не
«вы», — так нет же, надо еще выразить второе лицо местоимением. Или об-
ратно: если лицо выражено через «ты», нет нужды глаголу иметь лицо. В
сочетании «к реке» предлог «к» уже выражает направление необходимым и
достаточным образом, так что имени быть еще и с падежным окончанием —
роскошь, не экономно.
В английском языке четкая тенденция к политэкономии в языке: одно вы-
ражать одним, а не многим, редуцировать католическую роскошь в церкви
* «Опасные связи» — роман Шодерло де Лакло.
622
языка. При экономии легче индивиду обходиться самому, быть selfmade, тог-
да как при стиле роскоши (сопряженном с социальной страстью тщеславия —
особенно во Франции это очевидно) — одновременно и стиль зависимости
всех от бытия и мнения-склонения всех, и взаимозаменимость существ, ка-
честв и отношений. Если в «ты идешь» «ты» исчезнет, его подменит оконча-
ние в «идешь»: тут, в языках материка, в граммемах слов — чад Матери(и),
Muttersprache, — артельно-семейно-гонийная взаимоподменяемость, застав-
ляемость одного другим, круговая порука, взаимная выручка. Но за эту по-
мощь и готовность подменить каждая граммема платит рабством, скованно-
стью, недостаточной самостоятельностью: раз ее дело и функцию кто-то мо-
жет совершить вместо и без нее, — значит, в ее существовании нет абсолют-
ной необходимости, непричастно ее бытие к Абсолюту, а лишь к артельно-
континентальной относительности.
И это мы напали здесь на важнейший момент в английском Космо-Психо-
Логосе: самосделанностъ причастна к Абсолюту! Потому столь самоопорен
индивид в Британии и чувствует свое право, — ибо и ответственность вся на
нем целиком (как и на предлоге «to» в речении: you go to the river, — ив каж-
дой граммеме этого слова).
Так что вежливость и уступчивость (французов, например) есть одновре-
менно и заступчивость и бесцеремонное сование носа в чужие дела и вмеша-
тельство в прерогативы.
Взаимовыручка есть и взаимоулавливание друг друга, взаимозападня. На
континенте все, подменяя друг друга, делают («навались, ребята!») — одно
общее дело выражения. В английском же языке выражение осуществляется
через строгое и экономное разделение труда меж функциями-операциями-
граммемами.
Схематически можно представить континен- ✓——*
тальную фразу как виение-вплетание веревки, >—
когда каждый элемент, входя в текст, дублиру- ' 4 ' у
ется в выражении слева и справа, чьим-то прошлым и сам заступает в чье-то
будущее, и тогда лишь уходит со сцены фразы: ——I
Е~~I—
Это и есть образ протяжения-перетекания-континуума-непрерывности-
волны.
В английской же фразе слова и граммемы не вплетающиеся друг в друга,
но дискретно-пунктирно приставные друг к другу. Их всегда можно изобра-
зить операцией суммирования:
You + go + to + the + river,
ибо элементы не повторяющиеся, тогда как фраза синтетического языка
не поддается такому элементарному суммированию.
«Ты + идешь + к + реке» — не получается, ибо уже в «ты идешь» мы два
раза посчитаем одно отношение: второе лицо, которое выражено через «ты»
и «шь»; то же и в «к реке»...
Но это значит, что на материке каждый элемент-индивид выступает в
бытие уже предопределенным предыдущим протяжением-причинностью, при-
623
ведшей к нему, сему данному. И следовательно — неминуча здесь презумп-
ция врожденности (идей), чему в биологии соответствуют теории наследствен-
ности (Вейсман, Мендель...).
В английской системе приставности действительна, значит и отставность:
встав на другое место в конвейере фразы, слово со своим значением будет
выражать другое отношение. Тут место именно красит человека-предмет-сло-
во: роль места, порядка слов, здесь неизмеримо державнее, чем в языках кон-
тинента. Но и то важно: лишь красит-подкрашивает, а не создает. Слово со
значением так и останется selfmade, самобытующим; от места — ситуации
меняется лишь его вторичность: правовое отношение с другими словами и
граммемами, но не субстанция — суть его.
В языках континента слово более субстанциально-смыслово связано с ок-
ружением-протяжением.
Тут проявляются разные варианты пространства. В английском Космо-
Психо-Логосе (как это в порядке слов проступает) пространство видится как
вектор-конвейер-череда мест приставных друг ко другу. Место — дискрет-
но: в него слово вставляемо и вынимаемо — как и на конвейере в фабрике:
один работник вставляем и заменим другим. Но раз он на этом месте, он дол-
жен только эту работу выполнять. Тут — полная несвобода. Однако, он сво-
боден уйти, встать на другое место, в другую ситуацию — и выполнять там
другую функцию — роль на сцене производства-жизни.
В континентальных языках порядок слов не столь строг и вообще не строг
(допустима инверсия) — а потому, что и без него все равно понятно будет,
что к чему, смысл фразы, так как грамматические отношения выражаются не
через место, не абстрактно пространственным путем, но субстанциально-врож-
дены в слово: «идешь» роковым образом несет в себе первородный грех вы-
ражения второго лица единственного числа, на каком бы месте во фразе оно
ни встало: никуда ему не деться, индивиду, от -гонийных-наследственно-врож-
денных, сословных-сослойных* качеств, так что
Осел останется ослом,
Хоть ты осыпь его звездами...
(Державин. «Вельможа»),
тогда как английская логика tabula rasa, воспитания и дарвиновой пере-
делки природы предполагает возможность чрез обсыпание звездами в чреде
поколений окоролить и осла.
Потому континентальный роман так роется в семье героя, докапываясь до
врожденных его качеств, а английский быстро изымает из семьи и бросает в
разные ситуации-переделки-места, где и прослеживает selfmade-ность особи.
Итак, в континентальных языках особь-элемент пользуется кинематичес-
кой свободой порядка, передвижения по фразе, будучи не свободен по суб-
* Сословие — слой в складе Матери(и) Земли местной. Во французском языке etat (tiers
etat) и в немецком Stand — суть «стояния»: сословие-со-стояние, указует на вертикаль,
тогда как русское слово «сословие» — на что-то другое намекает...
624
станции-материи, где неискоренима и не передельна печать врожденности
смысла — значения:
Куда бы нас ни бросила судьбина
И счастие куда б ни завлекло,
Все те же мы...
(Пушкин).
Индивид в таком полупатриархально-гонийном складе социума и языка —
врожденно общественен, представительствует за род-народ свой, где бы ни
был, сочится протяжением родным и не может иначе быть и действовать, чем
как это присуще субстанции его Единого Целого: она в порах и фибрах его
вплетена, разлита. Тут индивид прямо общественен (в субстанции своей, а не
в отношениях, не как «сумма общественных отношений», — это определение
Маркса именно из опыта английского разделения труда выведено), — как это
мы и видим в патриархальных людях и героях эпосов: (на)род здесь совпада-
ет с (инди)видом, не отпочковались они еще друг от друга.
А в Англии — дарвинов процесс дивергенции, приводящей к четкому раз-
деления труда, где в идеале каждая особь — особый вид (род), т. е. не выра-
жение сущности большего, чем особь, целого, но каждая особь и выражает
собой, представляет уникальный вид (род), так что не вырастает из субстан-
ции вне себя, не перетекает в нее, но особь есть сама себе субстанция: суб-
станция самосдельна -ургией особи в ходе ее жизни-борьбы-самовыделки.
Сколько особей — столько видов, сколько индивидов — столько сутей.
И Дарвин из этой предпосылки исходит (см. первая фраза его «Происхож-
дения видов»: что в домашних условиях особи — как разновидности...).
Итак, особь здесь — не вырост из субстанции, не растение Матери(и), но
самоделка сущности. (Это и есть понятие «факт» — основное в английском
Логосе).
Слово и граммема континентальных языков — более натуральное хозяй-
ство, где без четкого разделения труда работают, сообща наваливаясь и де-
лая то одну, то другую работу выражения и значения. Синтез — натурален, -
гониен. Анализ — инструментален, -ургиен*.
Итак, вырисовываются, благодаря порядку слов, разные образы простран-
ства, которое можно обозначить как «поступание и протяжение». Английс-
кий образ — это поступательность мест, приставных друг ко другу, по прин-
ципу частиц дискретных, корпускул; континентальный — континуум, про-
тяжение-перетягивание-врастание одного в другое, по принципу волны, те-
кучести. Потому и апории Зенона здесь на неразрешимое мучение материко-
вому Логосу рождены могли быть, — где то рубят на отсеки, то перетекают
из места в место и обгоняют...
* Инструментальная музыка — аналитическая, тогда как вокальная — синтетическая,
натуральная. Симфонизм («разработка») адекватен математическому анализу, и Бетхо-
вен — Гаусс музыки. Без четкой дифференции звуков и передачи их инструментам, на зыб-
ко-протяженном материале живого голоса разработки не выделаешь, симфонии не постро-
ишь. Но зато на голосе — полифония, жизнь натуральная, любви и страдания.
625
Итак, раз одно и то же достигается через окончание и через порядок — привыч-
ную последовательность (Юм) слов, то английский Логос выбирает привычную
последовательность, операциональную канву-шкалу. Тут нет субстанциального
причинения-перетяжения одного слова, граммемы — в другую, как это на конти-
ненте в таких явлениях языка, как согласование и управление. В ходе истории
английского языка они отмирают: согласование существительного и определения
(в роде, числе, падеже — как в синтетических), существительного и глагола (в роде,
лице, числе) и т. д. Согласование есть согласие, Entente cordiale, сердечное взаимо-
понимание, гармония разных особей в единстве. Но в Англии, как нет гармонии и
музыки, которые суть согласие разнородного, множества в едином, — так и отми-
рает в языке согласование, как взаимное ориентирование друг на друга, считание
и обходительность разных слов, форм, особей. Тут космос борьбы за существова-
ние и силы, и согласие не априорно и не принцип, не корень, а может быть лишь
равенство действия-противодействия, что есть не согласие...
Тут его и не добиваются (единодушия), а каждый допускается и терпится
при своем уме, как при своем складе лица и тела.
То же самое, отмирает в английской языке такая форма связи двух (и бо-
лее) слов, как управление, которое в русском, например, между глаголом и
зависящим от него объектом, где «читать» требует «книгу» именно в обви-
нительном падеже, а никак не иначе. Это — иерархическое отношение гос-
подства и подчинения, и оно тоже противопоказано в космосе свободы и са-
мосделанности, где недопустимо делание меня другим.
Слова остаются сами собой (твердыми, не подчиненными и неизменны-
ми) — меж ними лишь снуют операторы: векторы-предлоги-стрелки, указу-
ющие отношение-направление данного слова к какому...
Согласование и Управление — такая же Двоица в синтагме, как и везде
на Материке. Здесь согласование — пассивная, женская способность, прису-
щая существу-приложению-прилагательному к субъекту, а управление —
мужская, небесная функция активности. И оба они отмирают в английском
языке. Раньше всего отмерло истекающее из принципа -гонии согласование в
роде (поле) и в падеже (истекающее из принципа рабства и иерархии). Оста-
валось еще в среднеанглийском согласовании в числе (это, количественное
начало осталось как связь и мера, а не субстанциально-качественные: род,
падеж). И сейчас число чтится, показывается в граммемах.
Развился новый тип более вольного соединения слова со словом (человека
с человеком): joining и особенно closure. «По мере того как согласование и
управление склоняются к упадку, естественно возрастает роль «соединения».
В таких выражениях, как old wrinkles (старые морщины)... a heart unfortified
(незащищенное сердце) и т. п., прилагательное (или причастие) соединено со
своим главным словом чрез «соединение»...
Closure играет значительную роль в средне-английском языке. Практи-
чески всякое слово или выражение, включенное между , скажем, артиклем и
существительным, самым этим фактом становится определением к существи-
тельному. Несколько примеров из Шекспира продемонстрируют это: The-
never-yet-beaten horse of Parthia — «Никогда до сих пор не битая Парфянская
лошадь» (Б. Ильиш, § 614, 615. Перевод мой — Г. Г.)
626
В чем здесь дело? Все — от места. Слово, никак не меняясь в своей массе,
форме и смысловой мощи, получает актуальный акцент к своей мощи-потен-
ции значения не от другого слова, но от места в производстве предложения.
Тут слова — классы по роли в процессе производства фразы. Но лично, суб-
станциально, природно ни одно от другого не зависит и печати этого (во врож-
денной преданности склонения и падежа, как раб и слуга — всегда прилага-
тельный к господину субъекту) не несет в стати, сгибе ума, складе психики.
' Слова живут по великой хартии вольностей от природных зависимостей.
Социальную связь меж ними осуществляют функционеры — предлоги, со-
юзы! и развившиеся вспомогательные словечки из сферы обслуживания: «гла-
голы» do, will, shall; not и т. д. Векторности, как характеристической черте
здешнего Космо-Психо-Логоса, адекватно развитие системы предлогов в ан-
глийском языке, которого синтаксис — как векторная алгебра (изобретенная
Джоном Булем же).
И среди предлогов выдающуюся роль играет to — «к» — абсолютный
предлог положительного направления. Он не только направляет действие (при-
ложение силы) к предмету, но и стал оформителем неопределенной формы
глагола: I am starting to run я начинаю «к бежанию».
Т. е. я направляюсь к деянию-операции бегания. Предлог to — как регули-
ровщик на перекрестке, распределяет операции — функции-силы.
Итак, все тут адекватно друг другу: сила-вектор в механике, динамика (а
не кинематика) — и векторный предлог to, подчеркивающий в каждом слове
момент силы (способности к действию в нем) и направления. Так-то слово
английского языка само по себе — неясно что: тело — не тело, сила — не сила,
действие — не действие, признак — не признак, а некий сгусток-потенция всего
этого, быть любым из этого. Актуализируют же смыслы: место (порядок слов),
вектора-предлоги и вспомогательные слова.
Среди последних есть тоже одно, по-английски характерное. Во многих
языках есть вспомогательные глаголы, но ни в одном из них глагол со значе-
нием «делать» (to do) не обрел такого всепоглощающего места: через него
выражается и вопрошение, и отрицание, и усилительное утверждение (I do
think so — я именно так думаю). И это вполне соответствует английскому
Космо-Логосу -ургии, творения: из воли его структуры проистекало благо-
приятствование глаголу «do» как слову-фавориту.
Обращает на себя также звуковая адекватность этих двух важнейших слов-
распределителей-актуализаторов смыслов в английском языке: «to» и «do».
Эти слова состоят из двух элементов: из «и» — звука, выражающего откры-
тое пространство в параметре глубины и вытянутости вдоль (т. е. как на-
правления), пространство-вектор. И это соответствует началу, идее Небоге-
ана в английском Космо-Психо-Логоса: туда уход и прямое с ним соседство
каждого индивида, который выражается звуком t или d. Это звуки — разде-
лы, режущие, кромсающие, отделяющие, чеканящие грань существа. Это зву-
ки не фрикативно-перетекающие, а резко бортовые, отграненные. Это звуки
дискретности и самовыделывания, рвущие течь-связь со всяким субстратом
(как это являют фрикативные-тягучие). Это звуки переднего ряда: лицом, во
627
фронт, к врагу на борьбу, положительным вектором лица-переда, — тогда
как развитые в немецком языке взрывные задненебные (заднеязычные) — «г»,
«к», «х», особенно «к» (Knacklaut при гласном, пригортанный щелк, откры-
вающий слово, — фактически закрывает сразу его, подает слово как замкну-
тый Haus), — представительствуют за Tiefe, глубину, начало низа, Матьмы...
И еще характерно: «t» «d» звуки зубные, образуются языком средь зу-
бов — т. е. хищным набором. Бессознательный выбор этих звуков языком в
свои самые представительные, выявляет то самоуподобление англосаксов с
животными хищными, на которое мы неоднократно уже наталкивались...
Для русского Космоса Матери-сырой земли из согласных представитель-
ственно-избраннически тягучие сонорные (аморфные, перетекающие, длитель-
но-протяженные): «н», «м», «л». Характерны фрикативные: «ч», «щ» — звуки
сырые, стелющиеся, шипящие, угасание огня (=воли-усилий) в воде символи-
зирующие.
И вообще вот это тягучее дление-трение-течение женское звука, а не муж-
ско-взрывное, однократно-оперативное, как в коротких звуках смычных (л,
т, кит. д.). Последние характерны для немецкого языка, для космосов -ур-
гии, ответственности личности, отграниченности «я» и вещей. А тут — пере-
текание одного во всех и всех во одного и в тотальное неразличение...
И этот гласный английской глубины-дали в разных вариантах и, ои, аи — на
конце или в билабиальном w в начале: go, soul, no, white, wind — это все из оперы
Небогеана: оттуда и туда отток бытия, прилив и отлив существования...
В русском же языке характерно «и», «ый», «й» — это также звук простран-
ства как дали, но более возвышенной к верху, к небу, это звук более плоский,
а не звук глубины. Русский скос дали — к верху, английский к низу. И то —
варианты представления Абсолюта.
Красные (ыйи), йаблоко, йих («их») и т. д. — т. е. «й» и в начале, вток в
слово, как и в английском (И7).
''л
23.IV.74. Космос -ургии, где глагол do — фаворит, сказывается в буднич-
ном приветствии: How do you do? Что буквально значит «Как Вы делаете
деланье»? Это там, где континенталец спросит: «Как Вы поживаете»? Здесь
же «жить» значит «делать». И нет приветствия с пожеланием здоровья: Vale
(лат.) или русское «Здравствуйте»! Здоровье и жизнь — категории -гонийно-
го бытия, в сфере Матерь(и) понятия и ценности. А Английский — космос
труда, «делания».
Вообще интересно проследить ослабление зоны -гонии, Матери(и) в анг-
лийском языке.
В именах отмер род как грамматическая категория, т. е. явления бытия не
рассматриваются под категорией Двоицы, пола-половины.
Животные — it, т. е. нейтральный, не-род, тогда как в животных главное —
жизнь, явление -гонии, при-роды и рожания, это брызжет в глаза, — а здесь
игнорируется.
Имена имеют два «падежа»: общий (common), где имя выступает с нуле-
вым окончанием, как selfmade man, и притяжательный (possessive), где добавля-
628
ется указатель принадлежности: “s Т. е. изо всех отношений сохранено отно-
шение собственности, владения. Притяжание — через притяжение вещи к себе
чрез борьбу, силу и труд, — это есть приобретение. Но не врожденно родовое
наследование, — а именно это выражает материковое -гонийное понятие Роди-
тельного падежа: Genitivus — от -гонии, -рожания. И то, что английский язык
термин Genitive заменил на Possessive, т. е. ушел от понятия -гонии, круга
врожденных (идей, вещей, людей) на приобретаемые, притяжаемые (идеи, зна-
ния, вещи), — выдает определенно выраженное отвращение местного Логоса
от всего, что дышит -гонией и напоминает о ней.
А ведь какой многосмысленный Genitiv в языках континента! Как многое
им выражается! Есть даже Genitivus Absolutus (в греческом, старославянс-
ком) — целая синтагма...
Зато на острове развиваются свободно-составные отношения, связи, со-
четания, комбинаторика всякая -ургийная, инструментальная: чтоб из дета-
лей и блоков, прилагая друг ко другу, составлять было можно разные фразы-
машины. Да, предложение есть здесь каждый раз инженерное предприятие. Для
этого нужно, чтоб кирпичи-детали были максимально упрощены, без сырье-
вых отростков, мешающих придатков, печатей происхождения и пуповинных
(каковы все эти окончания — рода, падежа, числа, что прямо в слово вклю-
чены в -гонийных синтетических языках и не отдираемы от него).
Английский язык в своем развитии проделал пуританскую процедуру раз-
ложения и очищения. Какое-нибудь слово древнегерманское обтесывалось в
мастерской местного космоса так, что все, что можно из него извлечь и выде-
лить в отдельность, — извлекалось, а слово становилось чистым, нейтраль-
ным, способным уже на многое, — тогда как, если перед нами слово «сто-
лом», например, — оно предопределено только выражать творительно-инст-
рументальное отношение и ни на что более не способно. А слово table уже без-
мерно способно: вступить в связь с любым предлогом и все возможные отноше-
ния выразить; встать перед другим словом и обернуться прилагательным: а
table-party, можно и оглаголить слово: to table — «класть на стол» и т. п.
А все оттого, что слово отвязалось, изрыгнуло из себя -гонийные, насиль-
но причиненные врожденные родимые пятна — и, освободившись, стало не-
уязвимое слово-джентльмен.
И теперь уже не предопределены ему смыслы и сочетания, а свободоволь-
но оно сочетаться со всякими инструменталиями.
И вот эта сторона: слов-операторов, слов-функционеров — чрезвычайно раз-
вивается в английском языке на месте -гонийных способов явления смысла.
Это прежде всего «предлоги». Не подходит для них это материковое сло-
во: preposition — «предлог»: с точки зрения иерархии субстанций указывает
на незначительность его: мал по величине, собственного места не имеет, ка-
кое-то «возле-слово».
А вот в английском языке это, напротив, идеал слова: мал золотник в па-
ровой машине, да дорог! Именно в нем смысл изобретения Уатта: перераспре-
деление, т. е. регулировщик на перекрестке, вектор-направитель силы и ма-
терии слова-смысла.
629
Реле и золотник
Вообще: характерно-французское регулирующее изобретение — это relais
(реле), а характерно-английское — золотник Уатта, Булевы алгебры, триг-
гер — словом, указатель прохода: открывает один путь=клапан и закрывает
другой. Это принцип вектора. Французское же реле — это фиксатор данного,
готового: оно показывает нам, но не работает, как оператор дела: не в etre
его суть, а в par-aitre — для нас.
Relais —1) сменные, перекладные лошади;
2) пункт перегрузки, перепряжки; почтовая станция, место сме-
ны лошадей;
3) электр. реле. И т. д.
Тут акцент — на связи, французское явление lien и liaison (почта): даешь
связь иль не даешь связь? И точка баланса, смены, перепряжки текучей вол-
ны: кончается одно, начинается другое, нулевая точка. Реле — связь. Золот-
ник, valve, клапан — вектор. Вектор — дискретен, связь — без направления.
Вот акценты...
Valve— l.Tex. клапан, вентиль; золотник
2. Створка (раковины)
3. Клапан (сердца)
4. Рад. Электронная лампа
II. 1. Выпуск (газ), открывая клапан
2. Снабжать клапаном.
Тут все — выпуск и направление. Роль электролампы — выпрямление тока,
хаос направлений и фаз превращая в единый вектор. И еще: клапан — начи-
нает действие, его роль — «да!»; реле — прекращает, его слово — «нет»!
И в языке французском — уж как там «и изощрены с нагромождением от-
рицательных частиц, и не поймешь сразу: утвердительный в итоге иль отри-
цательный смысл получается? Il ne sauvais plus rien que son honneur — Он
спасал только свою честь. Т. е. исключительное, подчеркнутое утверждение
выражается через ограничительный оборот: ne...que, с логической операцией
отрицания-отсечения.
Ну да: отрицательный оборот — извиняющийся к окружению, среде, что
вынужден ограничить и изолировать нечто от связей и пуповин с остальными
существованиями: в этом извинении за дискретность слышится суверенитет
среды, протяжения.
В английском же языке это есть нечто само собой разумеющееся: остро-
вное, ограничительное, самобытие самосделанной вещи: Не was saving only
his honour. Никаких тебе отрицаний, сплошные положительные позитивы.
А во французском островная вещь-положение утверждение выступа-
ет в рамке из ne... pas que. Сама рамка эта экстравертна на все осталь-
ное: извините, пожалуйста, но я должна отвернуться от вас и выделить
вот это. Ограничительная рамка из отрицаний предполагает налипающее
тесто etre.
630
Потому и у Сартра: чтобы позитивно выделить, представить чистую суть
вещи, надо ее подвергнуть процедуре неантизации, оничтожения — снятия с
нее оболочек налипших образов-мнений о ней со стороны (прочих, разных яв-
лений), редуцировать отношения.
Английский Логос простодушно позитивен, и отрицание там — для отри-
цания, а не для подчеркнутого утверждения. Утверждение (выделение, огра-
ничение) здесь не надо подчеркивать как событие (как чудо отрезка в конти-
нууме протяжения), а это, твердость, есть естественный факт самосделанно-
сти, — тогда как во французском космосе непрерывности дискретность есть
дискриминация общего строя бытия, и в этом правонарушении надо извиниться
чрез ne... que... Это — секущие слова, стоящие на гранях отрезка.
Но вернемся к предлогам, которые в английском языке не предлоги-при-
ставы вовсе, а важнее слов. Слова— тупые массы, тела; а ситуацию с ними
создают силы-вектора. Массы-то можно отменить до математической точки,
а предлоги суть операторы, указатели действия, главный смысл и придают.
В make up, out, for, off—make — тут почти не при чем: просто условное сло-
весное тело-масса, на котором месте и другое слово могло быть, make тут
вспомогательно, с редуцированным смыслом, зато воссиявают и мощнеют
смыслы типов деяний, излучаемые предлогами-векторами.
Вообще это характернейшее для английского языка: слова-глаголы с пред-
логами, образующие новые, особые слова.
Тут есть и твердые сочетания (идиомы), но это и продуктивный способ
вольного сочетания и образования смыслов.
Любовь забрачная и в браке
По радио: Ах, счастье было так возможно!
Так близко...
— дуэт Онегина и Татьяны.
— О, ужаснейшее состояние! Уж я-то его точно пережил — как по но-
там! — говорю Св-е.
— А ко мне, думаешь, не отправляются сейчас такие признания? Юный:
«Мне 25 лет, но только Вы! Не встречал женщины!..»
— Ситуация подростковой любви мальчика, не мужа. Онегин так и не вы-
шел из юности. В девочке-то он разглядеть талант не смог. А когда другой —
мужчина истинный — раскрыл, тогда засуетился, захлопотал руками: ох, про-
глядел! И я так со своей первой любовью... Потом взвыл! На готовенькое, на
дармовщину — когда другой уже развил женщину, в великолепие ввел.
Вот мы со Св.! Сколько друг во друга вложили, воспитывая жену и мужа!..
Конечно, мы оба сейчас прекрасны — шибает это в нос с нами соприка-
сающемуся...
А вообще, онегинская ситуация — презумпция добрачной любви: во браке
любви нет, не может быть. Толстой же и Солженицын: лишь во браке безпо-
мешная почва для расцветания любви.
631
Нащупываю германский «круг» идей в биологии*. Фигуры, адекватной
Дарвину и Ламарку, найти не удалось (чтоб по ней строить сопоставление).
Однако через ряд имен нащупываю германский аспект биологии.
Вейсман — вникание в зародыш, ген, хромосом, незыблемость зародыше-
вой плазмы, наследственность.
Интерес — к корню, глубине, Матьме, к пребывающему, на-стоящему. —
Гония. Карл Линней — германец-швед: классификация тоже настоящего, пре-
бывающего состояния бытия (неисторизм немцев, зато искусство в рядом-
положении классификации).
И в основу классификации кладет -гонийный принцип размножения: двои-
ца, пол, тычинки-пестики.
Интерес к таинству пола — и у австрийского иудея Фрейда: вникнуть в
корень, глубину подсознания, в собственный ум Матьмы.
И у Парацельса (Теофраст Ф. Геггенгейм): предложил сочетать биологию
с медициной и химией, т. е. извне, из природы, географии, среды — внутрь, в
ткань-материю организма; и вещество неживой природы (химия) из Raum сре-
ды — ввести в Haus и Innere, в его самость и Ichheit. То же и у Вейсмана:
зародышевая плазма Innere, внутренняя самость-завет, ковчег и скиния арий-
ская, чаша Грааля семени-крови...
Вот, вот! Отворот от неба, мира, простора — в вырастание растения орга-
низма, в мистерию растения и формообразования по ходу (Гете: Морфология —
«Метаморфоз растения»). Оформление — в себе и из себя, независимо от среды
«Не Я». Тут и в германской биологии: Фихтево «Я» полагает «Не Я».
И у Лейбница — идея пре-формизма, зародышевых врожденных форм, как
и идей-монад: «целесообразную организацию построенных из них тел приро-
ды он объяснял телеологическим принципом «предустановленной гармонии»,
имеющей источником божественный разум. Декларированная Лейбницем идея
непрерывности (материковый принцип протяжения — Г. Г.) вылилась в уче-
ние о «лестнице существ» (лестница — вертикаль и иерархия, как дом и рас-
тение: природа — Haus, раз в ней — лестница существ. И тут еще идея иерар-
хии, несвободы. У Дарвина расселение в плоскостном пространстве и разде-
ление труда: разные виды — на разных территориях — Г. Г.), для обоснова-
ния которого он стремился отыскать промежуточные формы между извест-
ными в то время разнообразными живыми существами. Лейбниц является
одним из основателей идеи преформизма. По его мысли, самозарождение орга-
низмов невозможно» (selfmadeness — возможна в Англии, а самозарождение
приемлемо во Франции: Ламарк**; в Германии ж чтится самость, единство
ставшего целого); все они возникают из «семенных животных» (как назвал
сперматозоиды современник Лейбница А. Левенгук), созданных одновремен-
но в самом начале существования органического мира, так что развитие инди-
* Читаю в Институте статью Л. Я. Бляхера «Биология» для Энциклопедии...
** Пастер в XIX в. опроверг возможность самозарождения, однако важно и у него
муссирование французским Логосом этой проблемы — и именно в аспекте -гонии, а не -
ургии, как в Англии.
632
видуальных существ является только развертыванием и ростом предсуще-
ствующих зачатков»*.
Вот-вот: зачатки, начала; микроскоп (немец Левенгук) — в клетку, ген* и
хромосом вперенный взгляд, в монаду; и, с другой стороны, единство орга-
низма в многообразии форм.
Вообще, идея организма, как живого единства многообразия, — у Шел-
линга, Гете, германская любимая, и отсюда ее влияние на биологию (Окен
и т. д. — тут посмотреть).
А у французов — эволюция, исторический переход — перетекание, измен-
чивость-переменчивость (мода-новое, nouvelle), природа в нескучном жанре
обновления. Француз Бюффон пишет «естественную историю». У Дидро и
Ламметри — идеи эволюции: влияния среды.
Не замкнут организм на себя (как в германстве), а весь — социален, об-
щителен и тем дышит и создается.
А немцы — за пребывание.
И Вейсман уж после Дарвина — резко ограничил зону изменчивости...
Развитие методов исследования тоже характерно. Во Франции — сравни-
тельный (Кювье, Жоффруа Сент-Илер). И в филологии «компаративисти-
ка» — недаром от французского слова comparer — «с-равнивать». И неда-
ром принцип сравнения сопряжен с историей (эволюцией) в «сравнительно-
исторический» метод — исчадие французского Логоса (и Социума: egalite:).
И действительно: сравнение — баланс, операция взвешивания, примери-
вания, — как и теория уравнений, развитая во французской математике. Очень
это подобает французам: балансир сравнивания осуществлять. Или у Лам-
метри (за Декартом) уравнение «человек=машина».
А вот у англичан метод экспериментальный, орудийно-инструментально
-ургийный: изучают физиологию (работу-функционирование кровообраще-
ния— Уильям Гарвей), а не строение-скульптуру форм (как Анатомия-плас-
тика Леонардо да Винчи); Пристли — опыты физиолого-химические... Во Фран-
ции — наблюдение (без погубительного вмешательства эксперимента***) и
сравнивание. Мастера наблюдения (Жюль Фабр) здесь и сравнения. Сравни-
тельная анатомия: Кювье и Сент Илер. Корреляция частей тела: взаимосоот-
ветствие и баланс, взаимосоотносимость, обращенность органов друг ко другу
в социуме тела. «Принцип аналогов Жоффруа Сент Илер соединил с принци-
пом взаимосвязи частей, всегда располагающихся в определенном порядке, и
с принципом уравновешивания органов, согласно которому избыточное раз-
витие одного органа происходит за счет редукции другого». (Там же, стр. 17).
Вот баланс и симметрия — ценности французского Логоса.
А вот Гете и Бэр (Карл — немец в России) эволюцию выглядели не в гло-
бальном масштабе всех пород как французы: Ламарк, Сент Илер — в фило-
генезе, — но в онтогенезе, в индивидуальном существовании-становлении
особи от эмбриона: в развертывании форм.
* Л. Я. Бляхер. Биология, (рукопись), стр. 11.
** Начало учению о поле растений положил немец И. Кельрейтер в 177 г.
*** Experiri — погублять.
633
«По мысли Гете, тип есть выражение постоянства, обнаруживающегося
несмотря на бесчисленные вариации». (Там же, стр. 17). Статика, единство
многообразия — германские принципы. Кстати: статика — германский отсек
механики (Стэвин); кинематика — романский, французский (Галилей, Декарт);
динамика — английский (Ньютон). Статика близка к динамике, как силовое
дело, но в динамике сила сопряжена с движением, изменением, кинематикой, а
в статике усилие — для равновесия, сохранения неподвижности. Тут глав-
ное — противоусилие, умение противостоять данной из природы нагрузке,
удару, силе. И в германском Логосе предмет есть недаром именно «противо-
стой» — Gegenstand, и здесь логика противоречия — Widerspruch — разрабо-
тана (диалектика Гегеля — есть логика Двоицы, рефлексия внутри стен
Haus’a бытия). И Мах в основу своей Механики кладет принципы статики, а
французы начинают с принципа «возможных перемещений» — т. е. с кинети-
ческого.
«Бэр, основываясь на особенностях онтогенетического развития (т. е. внут-
ри одного организма — Г. Г.), различал те же 4 типа животных, какие Кювье
выделил, опираясь на сравнительно-анатомические данные» (стр. 17).
А вот английский динамический подход к геологии — у Чарльза Лайелля,
который предложил «актуалистический метод, согласно которому изменения
на поверхности Земли происходят под влиянием постоянно действующих ес-
тественных сил» (стр. 19), — которые действуют, как у Дарвина борьба за
существование и естественный отбор среди организмов. Т. е. это есть меха-
низм самовыделывания слоев Земли, типов поверхности — в ходе драмы сил
на театре коры, литосферы и в амфитеатре атмосферы.
Француз же Кювье структуру Земли виде'л не мелко, частично, актуаль-
но-самосделывающейся с поверхности своей, — а субстанциально (как плод
жития сверхсил), тотально революционирующейся в катаклизме-организме
меж Небом (Богом-Творцом) и Матерью Землей: геологические эпохи — пло-
ды очередных супружеских меж ними ссор, откуда катаклизмы, катастрофы,
перевороты, разводы — и новые уклады семейных слоев, сил...
В эмбриологии закономерно преобладают немецкие фамилии:* К. Вольф,
К. Бэр, Пандер, Г. Ратке, К. Лаллеман, В. Гофмейстер... Семя, ген, зерно —
их модель. Кстати, и у Гегеля зерно-семя — источник логической триады и
филиации-растения-ветвления идей. Так что и Гегель — генетик. А вот анг-
личане «М. Бэрри, Дж. Ньюпорт, Ф. Кебер и др. установили факт активного
проникновения сперматозоидов в яйцо» (стр. 20).
Показательны и первые наименования тому, что ныне утвердилось под
именем «клетки»: «первые упоминания об отдельностях, из которых состоит
организм высших растений и животных, и называвшихся то «клетками» (Р. -
Гук), то «мешочками», или «пузырьками» (М. Мальпиги, Н. Грю), то «зер-
нышками» (К. Вольф)... (стр. 21).
* «Немцы — пишет Гиртль (Hyrtl) — могут с гордостью сказать, что все значительное,
сделанное в эмбриологии, было создано их соотечественниками». — Ф. Даннеман. Исто-
рия естествознания. Т. Ill, М.—Л. 1938, стр. 344.
634
«Клетка» — решетка, сооружение трудовое, искусственное, и не случай-
но такой слово-образ пришел на английский ум (Р. Гука). «Мешочек», «пузы-
рек» — виды чаши, сосуда, влагалища, полости для жидкости — первости-
хии; формы округлые, женские, а не квадратные, как в «клетке». И законо-
мерны эти образы в мышлении ученых романского региона, где человек —
«мыслящий тростник» и чаша для boire (пить).
«Зернышко» — идея растения из глуби Матери(и), принцип гена и -гонии,
единства начала и конца в Целом (зерном злак начинается и зерном кончает-
ся) — вполне естественное в немецком Логосе образование.
Р. Броун, занимавшийся клетками, обнаружил «Броуново движение». Его
суть, в отличие от французского тотального, организованного, целесообраз-
ного, централизованного движения декартова вихря, — в случайности и в
ударах-столкновениях1 силовых, ньютоновых и в противодействиях. Тут так-
же важны зазоры-пустоты от точки до точки, от толчка до толчка, — т. е.
космос дискретности предположен. Также векторность — направление дви-
жения после столкновения — важна.
И если декартов вихрь премудро предопределен Целым, то броуновы час-
тицы обладают свободой самосделывания. Точнее: самостью тут обладает
борьба (за существование), (ф)акт действия-столкновения, а уж массы точек,
и движения — функции игры ньютоновых сил.
Но, конечно, Александр фон Гумбольдт — вот фигура немецкого есте-
ствознания, конгениальная Дарвину, и более Ламарка.
И главное его сочинение недаром названо «Космос» — опять идея един-
ства Целого, причем дом Haus нашей Земли (географию организмов и гео-
логию=этажи дома и материалы) — он рассматривает в диалоге с Raum —
пространством вселенной, с атмосферой и метеорологией. Вселенная как
организм — вот его идея.
И в сторону малого зародыша — тоже роет германский ум, усматривая
единый принцип-форму-клетку во всем: «Подлинным основателем теории
(клеточной — Г. Г.) был Шванн: его обобщение включает теорию образова-
ния клеток, доказательство клеточного строения всех органов и частей орга-
низма и распространение этого принципа на развитие растений и животных.
Клеточная теория явилась одной из основ представления о единстве всего
органического мира и тем самым содействовала возникновению эволюцион-
ных представлений» (стр. 21).
Но единство единству рознь. В германском образе единства явен акцент
на форме, Gestalt, и Гете пишет «Метаморфоз растения» — т. е. вопросы фор-
мы и образа организма, как строится дом-Haus растения. Форма это дом. И
вот Шванн в клетке усматривает кирпичик, ящичек бытия, единый строи-
тельный материал, блок, формочку, из которых по полочкам можно разло-
жить, распределить, выстроить все здание природы.
* Декартова кинематика в вихре — не от ударов, а от давлений, что присуще стихии
жидкости, континууму.
635
У Дарвина единство — не в формообразовании; он усматривает единый
механизм самовыделывания видов в природе, т. е. единство тут не в статике
формы стоящего и пребывающего Haus’a бытия, но в -ургии, в операции, в
машинерии природы.
Единство на взгляд француза Ламарка — в эволюции, в целенаправлен-
ном перетекании одного вида (рода) в другой: т. е. лишь бы был соблюден
единый образ процесса, плавная линия истории — к цели и совершенству (то
же и в «Феномене человека» Тейяра де Шардена), чтоб все можно было выст-
роить стройно в затылок друг другу, в колонну существ, эпох, проходящую
на параде почетным легионом перед наполеоновским взором мыслителя.
Немец Р. Вирхов: «каждая клетка происходит только из клетки.
Вирхов распространил клеточную теорию на патологию и считал, что
болезнь организма есть болезнь его клеток (коррозия кирпичей — Г. Г.). Вир-
хов преувеличивал самостоятельность клеток, утверждая, что организм есть
государство клеток. Это представление критиковали И. М. Сеченов и Ф. Эн-
гельс» (стр. 22) — так же, как критиковали пруссачество и государственни-
чество Гегеля Маркс и Белинский.
Тут характерно, что организм как единое целое — любимая идея германс-
кого Логоса, но организм видится иерархически, по шкале-лестнице вертикали
дома (Haus) мироздания. Так же и государство видится по образу и подобию
Haus—многоэтажным зданием. Гражданин здесь — der Untertan = «Подданный»
(роман Генриха Манна): идея низа, а значит — й верха.
Французский образ государства иной — это скорее плоскостной круг:
здесь есть Центр (Париж, двор, Король-Солнце, «стечение»-Кон-вент), но не
верх. И член общества здесь citoyen — «гражданин», причастный к cite — го-
роду-центру, и patriote — «отцовский».
В России же «до Бога далеко,
до Царя высоко — (а не наоборот ли?)
— принцип отодвигания в даль и высь (т. е. наискось вверх) самого глав-
ного...
Черная магия психиатрии—и «да будет Воля Твоя»!
24.IV.74. Вчера был на вечере психиатра В. Л. Леви и даже выходил на
сцену (сопровождать жену), чтоб испытать. Я отдался — и вошел в сосредо-
точение и полусон, отключился и от зала и всего. Св. же хихикала и критико-
вала, ее отставили.
И вообще — оцепенение испытал, блаженство отречения и препоручении
своей воли и управления собой другому. Блаженство рабства, отказа от сво-
боды (Достоевский в Легенде о Великом Инквизиторе об этом).
И все же всё это — черно. Черная магия — эта психиатрия, работа нечистых
духов и повелителей (Наполеонов) и соблазнителей. Только Богу — Абсолюту
можно и сладостно доверить управлять собой: да будет Воля Твоя! — и не надо
никаких ухищрений «подценения значимости ситуации» и т. п. Все в Руце Твоя! Ни
былинки без Твоей Воли! А что совершается — значит, в согласии с Тобой...
636
Вот тебе и гарантия и оплот спокойствия и самообладания.
А рыться в омуте психеи — черное дело, не надо... Не только «чужая душа —
потемки», но и вообще душа — потемки, если закупорена в себе, опирается
на «я» свое, а не отверста в дух и чрез то — к Богу, Небу, Свету.
Но как склонен я к сучкованию в чужом глазу — жены своей! Вчера опять
взъярился...
Но и потужил: бальзам какой — помнить о склонности своей быть сучко-
рубом в чужом глазу! Сразу утихаешь, добреешь, зла не держишь.
Быть добрым—гигиеничнее: проветривается — удаляется зло.
Однако: как я поддался вчера нечистому массовому гипнозу психиатра, —
так надо в Церковь, на чистые народные съединения в поклонении и любви
Богу ходить, отдаваться — как на высшую «психотерапию» очищения и при-
чащения...
24.IV.74.
Француз Пастер вникал в микроорганизмы, в процесс брожения, в кото-
рый вперялся еще Декарт (брожение молодого вина в бочке, гниение-прение
сена в стоге), усматривавший в этом модель самозарождения вращательного
движения в космическом вихре, и кровообращения, и вообще обращения со-
ков и частиц в теле животного и человека.
Отличие в теории эволюции меж Ламарком и Дарвиным. Ламарк выска-
зал идею эволюции — но у него слабо установлен и доказан сам факт эволю-
ции, ее наличие в бытии. Значит, это так хочется видеть, склонен видеть, при-
суще трактовать французскому Логосу.
Далее, Ламарк «не был в состоянии вскрыть подлинные движущие силы
эволюции. Эти последние обнаружил Ч. Дарвин...» (стр. 34). Понятие именно
«движущих сил» — есть присущее английскому Логосу динамики понятие. В
германском Логосе конгениальное понятие естественного Werden, становле-
ния, статики сил. А здесь сила, да еще с кинетикой соединена:
«Для материалистического истолкования движущих сил эволюции следо-
вало рассматривать изменение органических форм не как результат единич-
ного адекватного ответа на воздействие среды, как поступали Ламарк и
Жоффруа Сент-Илер (французский ход во Логосе: диктат среды и обществен-
ного мнения; субстанция мнет и лепит особь, а не самосделываема она, как у
Дарвина, излучая активные силы в ходе борьбы — Г. Г.), а на основе статис-
тического принципа, оперирующего не с отдельными особями, а с их сово-
купностями» (стр. 34).
Статистика — это английский принцип, вставший на место континенталь-
ной телеологии, необходимости и причинности, предопределения индивида из
субстанции.
В Англии — статистическая физика Гиббса; вот и у Дарвина — статисти-
ческий принцип. Статистика считает случайные факты (чтит, значит, слу-
чай) — таков метод оперирования с этими «фундаментальными» категория-
ми английского Логоса.
«Анализируя явления изменчивости, Дарвин показал, что наибольшее зна-
чение для эволюции имеют те наследственные изменения, которые он назвал
неопределенными», (= не предопределенными: этот континентальный прин-
637
цип Предопределения и абсолютной несвободы — в центре континента Евро-
пы, в Швейцарских Альпах Кальвином воздвигнут. Неопределенность же есть
почва для свободы и работы самосделыванья — Г. Г.) «т. е. происходящими в
различных направлениях» (векторная свобода — неотъемлема от особи во
английском Космосе — Г. Г.) «в одних и тех же условиях существования» (А
по Ламарку, если есть малое изменение в организме, значит его непременно
произвело мельчайшее изменение в среде, хоть оно нам может быть и не за-
метно— ср. Лейбницевы незаметные изменения — Г. Г.). «Направление эво-
люции, по Дарвину, определяется не направлением изменений», (в которых
как бы предуказание и диктат среды, ее особая воля и благословение на вся-
кий вектор — Г. Г.) «а естественным отбором, в силу которого в процессе
борьбы за существование выживают те особи, признаки которых соответ-
ствуют условиям окружающей среды (стр. 35—36).
Кентавр я на пепле отца
11 час. вечера. Ходил к Диме и Церберте.
Сидели с Д., кротко молчали, потом курили одну сигарету на двоих в кор-
ридоре.
И он меня спросил:
— А что, если бы дедушка вернулся, он уехал бы в Болгарию или остался?
— Наверное, уехал бы. И нас, естественно, забрал бы с собой: маму и
меня. И что ж тогда? Мне было бы хуже: в Болгарии я бы не развился так, как
здесь...
— Нуда! Тебе же бы язык болгарский родным не стал, а ты ведь словами
играть любишь, а там бы не смог.
И вот, возвращаясь, думал:
А в самом деле: был бы жив отец — мне была бы крышка, не вырос там
бы я в мыслители крупного ранга, а закис бы в Болгарии — духовной про-
винции. Ибо ни трагедии там такой, ни судьбы исторической великой, как в
России, нет и не был бы причастен я к пульсу и столбовой дороге духовной
культуры.
А так в меня еще и какой импульс вступил смертью отца: «пепел Клааса
жжет мое сердце!» — и «дьявольскую» энергию и волю духотворчества рож-
дает.
Так что вдвоем мы! Кентавр я на пепле отца, мертвый и живой едем и
живем заодно: его смертию я возрос.
Значит, не я, но мы это!
Дивно!
Атак ведь и есть — в Божественном-то расчете: Ему все равно, кем и сколь-
кими телами, существованиями — лишь бы дело делалось святодуховное.
Так что с отцом мы — ячейка Церкви, которая ведь есть община живых и
умерших. Домашняя часовенка мы.
Теперь, поняв это, — как я могу искренне оплакивать смерть отца, сокру-
шаться, винить кого-то? Ведь, оказывается, им пожертвовать надо было не для
Сталина, но лично и именно для меня.
638
Но и не для меня, значит, тоже. Я здесь как я — не при чем. Просто надо
было поднять в домне нашего рода градус и накал до температуры плавле-
ния, чтобы разродиться смогло угодное выси духотворчество.
Я — проводник лишь.
Вот ведь в какой цепи и шкале надо жизни и смерти считать... А не видно
это ни сразу, ни долго после. Вон ведь и меня — только сейчас, в 45 лет,
через 30 лет после смерти отца, это уразумение достигло.
25.IV.74.
В очередной ярости я. С заранья проснясь (тут младенец: «Папа, Тирю-
тю»! — это значит: «Папа! Одевай меня на улицу»! И я его поднял, приложил
этот комочек любимый к лицу как успокоительную накладку и отток сатанин-
ского электричества в себе), воспомнил вчерашний приход нас с матерю в
издательство «Музыка» и разговор с редактором книги об отце, — и уже не
мог уснуть, зажегся с ходу поехать к матери и сделать за день и предисловие,
и свои воспоминания и комментарии. Но не тут-то было: мать, которая ноче-
вать приехала к сестре своей Маше, была тут же возмущена моим напором-
нажимом на нее: «видите ли, ему хочется работать, а с другими не может
считаться: у меня сегодня дипломница, и сначала ей надо два часа бумаги
разобрать, прежде чем меня подпустить. И вообще: ах, тебе завтра в деревню
ехать! А сегодня приспичило!..» И т. д.
Я говорю: я уж настроился на отца и в настроении я могу сразу дело
сделать, которое иначе месяц вымучивать будешь и не сделаешь...
И не могу я сейчас перенастраиваться на английский Логос, а завтра
опять на отца...
Но тут сразу амбиции и обиды!
Столкнулись напор творческого человека, желающего дело сделать, и по-
гребальная советчина (стиль оттяжек, откладок, проволочек, согласований, увя-
зок...), вкупе еще с Матьмой матери моей.
И еще есть в ней подспудно могильное: хочет похоронить в себе книгу об
отце — как еще раз пережить мужа. Ибо единственное у нее дело осталось
наверху: издать книгу о муже. Когда же осуществит, тогда привязок к суще-
ствованию больше не будет. Потому так топит всякую работу и рада отклады-
ванию и если сорвется. К тому же будет материал для общения с сыном в
плане упреков и укоризны: «Ты сорвал! Сначала насчет писем был неуступ-
чив. А теперь такое предисловие написал, что не подходит!..»
Так что, торопя ее издать книгу об отце, я тороплю ее похороны. И темным
понизовым чувством она это осознает и естественно, противится, как может.
11 час. Что-то разбередилось во мне, стронулось — и вот читаю письма
отца с Колымы — как будто это уже не он там и тогда, а я их в предыдущей
жизни написал.
Про тюрьму, про тачку, про воспоминания и надежды.
Вот это остро новое: острейше чувствую его не предметно: как «он и
«другой», — но как своя боль*, горячность и мысль.
* 27. V.79. И должна быть неграмотность и несогласование при выражении этого пере-
скока из он-бытия в я-существование. Прикидывал я на гладкость: «как свою боль...» или но
«се — моя боль» — и утрачивалась энергия трансцендентного прорыва... Так и оставил...
639
26.IV.74. Ночь. Вон лежат девочки—детища смерти моего отца. Если
бы он остался жив, то не встретился я бы со Св. и эти вот душонки не были б
извлечены из небытия. Вон старшенькая — на спинке, руки по-моему запро-
киня, младшенькая — носиком в угол кроватки уткнясь. Сегодня уже: Как
тебя зовут: — Ларися, — А фамилия? — Гача.
Ну не сладость ли?
Ездил отвозить к машинистке новое предисловие к сборнику отца. Св.
впилась в письма оттуда — и дошло до нее то, что зналось абстрактно, и
схватило, вижу, за сердце. Зовет меня, прижимается...
Видит во мне островок — остаточек живой, последний. Читает письма отца
ко мне, когда я был мал, 15-летний, и он надеялся...
А что значит все-таки — вырастить себе сына! Действительно, я — его
продолжение.
И Св., наверное, это ощутила — и затрогалась сердцем. И некую бабью
вину за Россию, наверное, почуяла, понесла и приняла: что вот прилетел сюда
воробушек — «брат бугарин», со всем хорошим, а тут его — хвать! — И на
Колыму! И в мерзлоту!
Не больно весело, когда представит в этом комочке меня, папочку дето-
чек, — живенького еще, но что стоит лишить?.. «Проще мухи», — как ответил
мне на флоте парень-матрос.., служивший до того в расстрел-частях.
Читала мемуары Мандельштамши, «Раковый корпус» Солженицына — но
все это ей литература!. А тут вдруг — живые письма оттуда, от уже умершего!
И в своей же семье, тут под боком. Ясно — мороз продерет по сердцу.
И вот сын того, замогильного, — её муж, тот теплый, кого она обнимает!
Но уже не сможет отныне забыть, что меня-то двое! (с ним!).
27.IV.74. «Даже лучше!»—в такой формуле—искусство жить. Вот я
на полминуты опоздал на электричку, и из-за этого — опоздал на автобус из
Нары в Новоселки, а следующий — через 4 часа и т. д.
Огорчился, но по некотором разумении, сидя на солнышке на лавочке стан-
ции Вострякова, дошло до меня, что так оно и лучше! То бы я все утро потра-
тил надобирание.
А так я: вот часок на электричке до Бекасова проеду, пропишу — проду-
маю; потом в Бекасово два часа прожду окружной электрички — и тоже по-
читаю, подумаю. А в 2 часа электричка, потом пешком через лес 4 км, — как
раз к обеду. А там уж — только физической работы время останется...
(С особым вкусом наслаждаюсь инверсией — роскошной возможнос-
тью синтетического языка, русского вот, — оттого что осмысляю сейчас ана-
литически стандартизированный, английский).
Наслаждаюсь: весна, почки, природа, деревня, свобода. Дома — любовь:
озеро любви — детки, жена, зайюшки. А осознать мне надо совсем другое, не
родовое, но — личное:
Отца.
Нет: сзади разговор: про лук в стрелку — сев! Опять живое, родовое.
В окно — силуэт церкви на холме — красота! Но там... — там вечная
мерзлота и труп, который мечтал, хотел, надеялся: видеть жену, сына, жить,
мыслить.
640
Чтение писем отца
Так вот чем пронзило и меня, и Св. (противны уже стали все родовые
названия: «жена», «отец»...) открытие писем отца.
Хлестнула оттуда спертая временем (уж 30—40 лет они в пыли в шкафу, а
сам он уже — нет его! — даже противно сказать родовое устроительное
слово: «в небытии») жизнь единственная, душа, тело...
Боже! Все слова родовые: не про него = меня, а вообще. Слова остужа-
ющие! Сразу боль живую переключают в покой — уже общим родовым наи-
менованием.
Вот секрет, таинство писания: души болящей утешение, облегчение, осту-
да. Как назовешь, напишешь — вродился в род людской, убежал от жути сво-
ей уникальной живучести как трепетного комочка.
Ну да, рождение тебя = вырождение из рода людского, выброс на уни-
кально-смертную жизнь. А, осознав свое смертное положение, все устремле-
ние человека рожденного = выродка, — в род опять себя можешь вставить,
вернуть, возродить: чрез деяние, писание, память, оставление иных следов себя
в культуре, истории, семье и т. д. (Все перехожу с лавки на лавку в электрич-
ке. Бегу живого смеха, разговоров надежно-хозяйственных: обступают кру-
гом! Прет жизнь!).
А из писем — вопль, ошеломление, примирение, надежда, — и предчув-
ствие несбываемости всего и обступающего конца.
Его линию, песню — ощутил как прерванную свою — на самом главном
перегоне, когда человек — в акмэ! — во всех отношениях: и соки телесные,
и воля, и сила мысли, и плодоношение творчества — спертые потенции —
глядят, дышат за строками писем и изливают страдание, истечение сердца —
и ужасное осознание: «не суждено!» Не будет этого!»*.
И трепетная надежда на сына (меня!): что он=я, я=он — осуществит все
это!
И Св. сказала: да, можно себе представить, сколько он оттуда душевных
волн, надежды на тебя испустил, чрез 10 тысяч километров! Так что ты не сам
живешь, а с ним живешь. Пожертвовал он собой для сына, чтоб ты такой
возрос...
И всё, медведица русская, налезает обнимать меня, баба, у которой вско-
лыхнулось все жалеющее её нутро:
— Не тебя, папка, люблю. Ты — пло-хой! Люблю Димитрия, папу твоего. И
он бы меня любил, оценил бы — не то, что ты...
— Я знаю в тебе склонность к некрофилии. Вот и люби во мне нас вдво-
ем: наполовину я — мертвый, наполовину — живой.
Но все никак не выговорю главное. И так ей сказал:
— Всё вот убегаешь — в глобальное: история, культура, целое, Россия, Бог —
прислоняешься к ним и уютно устраиваешься в их закономерностях: так тут
все можно объяснить, оправдать, успокоиться...
Но когда взглянешь в глаза имеющего умереть и пока живущего челове-
ка, — жуть охватывает: схватиться за голову, выть, бежать, куда глаза не
глядят.
* 27.V.79. Плачу и сейчас, считывая. Значит, удалось выразить смену «он» на «я».
21% 539
641
Вот и так письма отца глазами души живой пропащей в меня взглянули —
и разогнали успокоительные замки, воздуховные построения, которыми себя
иллюзорно тешу в мыслительстве.
Потому глаза собак, коров — немых тварей — эту же невыговоримую тоску
смертную излучают, взывая к состраданию.
Нет у них средства воз-родить себя как у нас: словами вернуть себя в
лоно мирового смысла, Бога, Логоса.
— Да, сказала Св. — это целая особая йсходная точка зрения на все: из
живой личности, из трагизма существования, без утешительства родовыми
понятиями. Все даже духовные построения (культура, история, Бог) — родо-
вые: они так же спокойно поглощают себе в жертву индивида, как природа,
биология: и Дух — мировой, святой, всякий...
Аты вот без подслона и прислона вынеси!
И каково было таким, как отец твой, очутиться в том абсурде! Как страдали
ужасно!
— Да, ведь, допустим, верующий, тут же найдет успокоительную модель:
Христос страдал — и нам велел. Но этим-то не за что было уцепиться! Ведь
все существо и душу свою положили ва-банк — в строительство земного
рая социализма. И такой вдруг выброс — во тьму кромешную, в мерзлоту
вечную!
Да — это как сокрушение ангелов, что у Мильтона в «Потерянном рае».
Надо с этой будет точки прочитать...
(Все блаженствую инверсией!)
Так-то, отец мой! Всё продолжает для нас быть наилучшим образом. Рас-
скажу тебе: приехали вот мы с тобой уже в Бекасово, сошли, перешли по
переходу высокому на другую сторону и прямо уперлись в лесок, болотце;
птичек слушаем, сидим на сухой кочке на солнышке, обвеваемые ветерком, —
и так часика полтора, блаженно проведем: помыслим, побеседуем. С тобой. О
тебе. Для себя. Взываю! Слезами и кровью сердца заклиную1 (2 Слезы уж
застят, не дают писать, дух прервался, сердце зажалось...
О, Господи!..
Но ты и этого облегчения не знал: взмолиться Господу. А, может, уведал
под конец?
Не могу: вою и истекаю...
А солнышко припекает. А птички.
А травка под ветерком шевелится сухая.
Как же так!?
Но — к мысли вернемся. К спасительнице. Твоей и моей. Хотя ты любил
больше.
Вот они, спасительницы: Мысль. Любовь.
Ну да: недаром София и Любовь — у Бога дочерние первые сущности.
Еще и Вера и Надежда. Каждою можно жить, из лютого отчаяния своей уни-
кальности выжить, выплыть — из этого рва загонного.
* Ошибка? Но так надо! — 27.V.79.
** Открытая скобка — без последующего закрытия — неознак: ввернутость в беско-
нечность означает — 27.V.79.
642
Вот, пожалуй, и понял то дело, что я вот уж скоро 15 лет делаю, следя
жизнемысль свою параллельно с умозрениями об общем — о национальных
космосах и прочем. Не случайно не мог я ограничиться только писанием об
объективном, но вопль мой и стон потребно было заносить — мне, чтоб смочь
текущий день выжить, чтоб не захлестнуло спирающее отчаяние. И, лишь выго-
ворясь в единственной молитве сего дня, на языке единственного (а не Едино-
го) бытия, — смогал парящее зрение птичьего полета, на все поплевывая, об-
ретать — и глобальные росчерки наносить о культурах, народах и прочем.
Так что у меня арочно слились два главных возможных принципа созна-
ния: из Целого—и из единственного, из сущности — и из существования,
из эссенции и из экзистенции. И идет их непрерывный диалог — этих диа-
метральных позиций и первоначал — сквозь всю жизнь мою.
Можно, оказывается, затеяно. Мною.
А я и не знал.
О ветерок в затылок! О Солнце в лицо!
Какой припёк у нас, папа, славный! Да, надо называть-лепетать «Па-па»!, а
не «Отец». Как детки меня. И я тебя так.
Возживу этим тебя — помяновением, поименованием...
Как дитя буду лепетать: «Па-па-па!»
Буду — как дети.
А ведь в самом деле: чем больше я себя умалю: ощущу и поведу как
мальчик, сын — тем более я отца возживаю, воживляю, его дух-душу к бытию
извлекаю.
Я ведь имею любовный долг воскрешения прежде всего ко своему отцу. И
пока там человечество, по Федорову, расчухается, найдет средства воскрешения
всех отцов, — я-то не могу ждать, а должен дерзко отважиться своими кустар-
ными средствами: магией души, любви, сердца, ума — заклясть, воскресить отца
и друга моего первого, сердечного, без которого ни меня, ни деточек моих...
— Вот ведь! — Св., когда я ей сказал, что отец, если б выжил, мог бы
перевезти нас с матерью в Болгарию и тогда б ни мы с тобой не встрети-
лись, ни девочек наших никто бы и ничто к существованию не извлекло. —
Значит, такое важное, как мы с тобой иль существование Насти, Ларисы, —
зависит от того, куда когда-то повернул твой папа: направо иль налево, с
какой ноги в какое-то утро встал! Вот ведь как устроено всё!
Гляжу на кочки, болотистую воду. Но так ведь и он там — на сопки, оче-
редную весну, летом — на голубику! Природа воспринимала души, восприем-
ница, на лоно свое распластывала лечебное, утишала, утоляла.
Везде одна, Единая.
Красота и Абсолют и здесь: и закаты на Тихом океане*, и Северное
сияние.
А ведь не знал бы никогда, этих зрелищ, такого облика Абсолюта!..
«Да би мирно седяло — не би чудо видяло!»
(Смирно сидел бы — чуда б не видел).
Так что он-то узнал другие, трансцендентные радости. А нам отсюда все
лишь однотонно жалеется, плачется...
Тупицы мы.
* Об них писал с ваннинской пересылки в лагерь. — 27.V.79.
21'/,*
643
Ну вот: перекусили мы — хлебом с сыром. Час уж. Полдень.
Как славно произносить, мочь произносить (потому что живой ты, покуда)
эти слова: «Час уж», «пол-день»!
Да. Теперь я допёр—сколь крупно затяно дело моё. Шутка ли — арка,
свод и диалог таких разнопринципных мышлений: от «я» и от Целого!
Так что держись!
Св. меня несколько лет назад укоряла, что я вот все пишу жижу, бумажную
массу извожу.
Нет бы помолчать, воздержаться, а потом и выродить единую лаконичную
книгу-систему философскую. А то как будет всю эту реку страниц читать!?..
Но она судила по измерению культурно-родовому: там — системы в ходу
и ценятся, а не pensees detachees
Номы — паскалевы. А паскалев стон — каждодневен и короткодыханен:
в отрывочных мы елях-вздохах прерывистых выразим лишь.
Но кто же читать-то будет? И будут ли вообще читать последующие поко-
ления? Вон вчера услышал по радио киноведа Караганова: мы, мол, старое
поколение, читали, потому что через книгу все узнавали. А нынешние — гля-
дят, глазеют: через кино и телевидение в них интересное и информация вхо-
дят. И всё свободное от работы время люди глазеют.
А чтение — будет архаизм, вымирающий мастодонт. Кто ж такого ящера,
как мои тома, тягать-поднимать станет?
Так и ухнем в топь небытия — со страничками моими... Во всяком случае
хватит их, чтобы меня под собой погребсти.
Да... Теперь нам с тобой надо постараться через меня побольше прожить:
чтоб хотя б по 60 лет на брата пришлось. Это значит: раз ты умер 43-х лет от
рода, то 60 х 2 = 120 - 43 = 77. Столько мне надо прожить. Вон Лосеву А. Ф.
— идет 80-летие. Список работ его: 300 названий. Но перерыв в изданиях: с
1939 по 1952. Ушел в сторону, исчез. Потому и прожил долго и дело свое
сделал. Ате, кто торопились себя показывать, на сцену выскакивать, — дока-
зывать себя должны были. А сколько на это сил уходило! И прогорали.
Нет. Надо еще тише затаиться — как Лосев и Бахтин в чумное время:
30—40 годы.
Заморозимся для всех. Исчезнем.
Зато сами будем промеж себя живы и теплы и счастливы.
Вон с Палиевским на днях перезвонился. Спрашивает:
— Тебе всё так же звонить — после 3-х? Запрет на утро?
— Так же. А разве кому нужен я?
— Да вот кто-то спрашивал у меня, у кого есть что интересное, чтоб издать.
Я тебя назвал. Они вспомнили: да, есть ведь такой!
Ты как гора — сбоку, в тумане.
— И слава Богу: самое милое дело — уйти в забвение. Тишь Божья. Бла-
годать. Дух Святой веет (это уж я сейчас думаю, ему не говорил). Птички в
душе твоей поют, лучики играют, ликуют! Блаженство.
Бытие без помех социальных!
Исчезнем с поверхности. Уйдем в глубину.
И жизнь и мысль чистейшая, родниковая, потечет, зачнётся.
Вон уходил я сейчас в сапогах, телогрейке с рюкзаком из дома, а в окош-
ке, сгрудясь, все мои матрешки в матрешках ручками махали — девочки боль-
шая, середняя и маленькая.
644
Лариска быстро-быстро коротенькой рукой своей лопотала, Настенька —
помедле, а Светлана крупно помавала. Ну, не умиление ли — нести отпеча-
ток такого пейзажа в сердце?
Вчера в бане Азарху объяснил кратко
— Есть два пути-средства жить припеваючи: богатство и сокращение по-
требностей.
Хорошо (считается так) живет богатый, знатный, у кого много средств для
удовлетворения растущих запросов.
Но рост запросов и есть тот червь и саранча, что пожрет изнутри каждого
богатого, все его богатства, разъязвит душу.
И всё мало! Надо всё больше и больше!
А для того — хлопотать, беспокоиться, расталкивать других людей, полу-
чать от них шипенье и вражду, зависть.
А другой путь — сокращение потребностей до простой главной жизни по
существу. У тебя мало денег — значит, отсечены от тебя раздражения моды,
соответствовать ей, угоняться по одежде, играть в пустоту, участвовать в ее
скачках и чехарде. Это-то и выматывает...
И не волнуют меня Коктебели и турпоездки за границу и цветные телеви-
зоры, и машины.
Я вот и не хотел бы сейчас, чтоб меня печатали и на меня свалилась бы
куча денег.
Забота сразу: куда потратить, доставать вещи, мебель, еще что? Досада
одна и хлопоты дурные. Беспокойство...
Атак: имеем себе спокойный размеренный минимум, знаем уже, привычны,
куда тратить. На еду хватает в общем, одеваться не заботимся: и в старень-
ком спокойно походим.
Благодать!
И никому не мешаем. Ради добычи денег на ярмарке не расталкиваем
никого, отрицательных эмоций не имеем.
Ведь если так свиться- затаиться, — в наших условиях чудеснейше мож-
но прожить. Каждому определенно пространствьице — не жирное совсем, но
и не умерщвляющее: ленивый социум наш не спирает так въедливо, до уду-
шения, как упругий социум Запада: там надо бороться, чтоб выжить, даже на
минимуме: быстрая пульсация там экономики, во все поры биения достигают,
не укроешься в интенсивно проточной воде.
А у нас — ленивое течение и даже топь застойная. Можешь себе лакуну
отгородить, островок; и если не давишь в стороны, о себе не заявляешь, — и
тебе мешать не будут, просуществуешь сокрыто за проформой.
Раньше рыпался (когда без бабы был), выставлял себя, доказывал себе
смелость свою, дразнил социум — и по шапке законно получил.
Тогда мудро свился. И во-время: бабу уже добыл, очаг-ковчег-гнездо-избу
завел, — все условия для монастырской отсидки — хоть вечность! — на-лицо.
Теперь меня и манить будут печататься, на ярмарку — шутишь! Не заманишь!
Так надо! Не только что самому не рыпаться. Но и если потянут-пригла-
сят, — тянуть, не торопиться.
Тогда дело сделаешь и до лучших времен доживешь, корабль свой выве-
дешь и груз доставишь по назначению.
О, «скрывайся, живущий!» (= «живи незаметно»!_ — сей эпикуров принцип
так славно осуществим у нас сейчас!)
645
Отцу бы такое! Ахнул бы, что до того дело дошло! У них всё — открыто, на
вынос сразу было. А тут — лишь затаясь, можешь жить-выжить.
Ну вот: 3-й час пополудни. Подъезжаем к Щитовскому переезду.
Как славно время-то прошло!
Все это надо было мне собрать, обмыслить — а как бы я успел, если бы
успел тогда на электричку и быстро б путь свой до деревни совершил?
Сейчас сойдем — и 4 км — по лесу!
30.IV.74. Нет, в городе — ничего не поделаешь — придется садиться пи-
сать: во спасение души — за листочки вцепиться...
3 дня я, как оглушенный весною, предавался упоению физического уси-
лия работы, мышечную радость вкусил: копал огород, от света до конца света.
Забыл, что голова и душа есть, — а лишь руки, ноги, мышцы.
А тут, приехав в город, про все это вспоминать приходится: Св. и Н. заболели
горлами: кашляют; мать просит отсрочки — чтоб не давил со сборником отца.
Отношения, обиды.
А я уж разогнался на физическую работу. Тело тоскует, вдруг осаженное в
своем порыве и усаженное за стол. А если не усядусь — писать, никчемно
слоняясь здесь, когда там земля вопиет о вспашке, удобрении, очистке, посе-
ве — зарастает, преданная, сорняками...
А тутошним, городским женщинам моим, ничего этого не слышно, зова зем-
ли, — и мать требует, чтоб я еще на два дня остался: мой день рождения (45
лет) дать над собою справить, учинить.
Но как перестроился за эти три дня организм! Отвык уже мыслить, писать,
сосать мозги.
Перекачиваться насосом труда стал мой состав в мышцы — рук. И вот
они, никчемные, обвисавшие зимой, — заболели, загудели, укрупнились. И есть
охота: подавай им строительный материал!
Но вот: два или три дня в городе... Ни тело, ни ум теперь тут делать ничего
не могут.
Одну душу — на растерзание и упражнение в терпении и любви — отда-
вай.
Ничего ни читать, ни мыслить — писать не хочется. Гляжу в окно: маль-
чишка велосипед гоняет по высохшему двору-плацу школьному. И мне вспом-
нилось чувство, что в нем может быть, и — там существо мое. Вчера, едучи в
электричке, не мог читать, а все глазел, глазел в окошко: Жизнь! Будто с
отцом совокупно в живую кровь быстротекущей жизни кругом впивались: и
смех, и парни и беготня, и деревьев жаждущие набухнуть костяки.
Прет! Льет. Шеломят птичьи щебетанья.
Идет, гудет, зеленый шум!
Шалеет, дуреет голова, существо наливается; набухаешь сам, как почка. И
семяночка твоя...
Уж облака закучились: в крону завиваться на небе стали: как бы перед
тем, как кроны шапки вотелеснятся внизу в деревьях, — они, как Платоно-
вы праобразы, первоидеи, провитают парадом в небесах, указуя склад и об-
раз.
Хорошо природу следить! И есть что! Так отвык за зиму от этого дела — в
беспременности монотонной. А тут — живость, разнообразие! Ветер пере-
646
мен. И сам меняйся непременно вместе! Не настаивай быть упорно мысля-
щим хрычом, несмотря ни на что. Отбрось буквы, влюбись в брюкву! (в
стиле Сквороды сказано).
Если умеешь меняться со временами года значит, жив ты и чуток и
способен плодоносить (в свое время: осенью, зимой).
А сейчас — гоняйся по безбуквенному бытию, выйди на немыслимый про-
стор!
Все! Пауза! Отставка Логосу — до осени. Почивай. Простимся до октяб-
ря, — мой конь, Пегас. Пошел на вольные пастбища. Вот я тебя выпрягаю,
разнуздываю. Ступай! А осенью сам на мой клич-свист прибегай. Ты-то ус-
лышишь любовно-беспомощный зов моей души, когда ей время приспичит
воспарению предаться. (Это когда на земле все станет так серо и уныло, —
и потребуется прибегнуть к воображению, чтоб расцвести и разнообразить
бытие. И унестись превыше серого небосклона — именно в процедуре вос-
парения...).
Как физика переменяется! Вон руку на стол опустил — ух! Какая налитая,
тяжелая лапа стала!
А ведь были сухонькие нервические тростиночки, китайские палочки, для
поддержки пера рукояточки, а не руки.
Какое блаженство вновь ощутить себя сугубо телом, воспамятовать о вне-
мышечном бытии, которым самочувствовал себя в детстве первеньком (как
Лариска). Ибо уж Настя — уходить из безмятежности тела в мятеж психеи и
вопросы ума начинает.
Все! По боку книги! Возвращаю «Философию грамматики» Есперсена;
перестану английский Логос делать.
Зачем мне вымучивать, выжимать из себя последки мысли?
Мышление ж мне — в наслаждение.
Зачем же я из него себе пытку буду делать? Придет его время: когда
неудержимо жадно припаду и буду взасос пить вино умозрения.
А сейчас — пора тела, к Космосу приобщения — всем своим телесным
существом: его способности развей, по миру распластай, слушай, внимай, от-
кликайся, реагируй, вибрируй...
1 ч. (Еду в Институт).
Я с иголочки одет Смертью: с головы до пят на мне соломоново: кепка
(подшитая сзади поуже матерью), плащ и туфли (много раз им чиненные: как
люблю эти ветхие приметы жизненных усилий людей минувших на вещах в
присутствующих: что им-то сделается!).
В деревне я спал на кровати покойной тетки моей матери, укрывался
ватным ее одеялом, вещи вешал в ее шкаф, варил в ее кастрюле.
Адуша и мысль мои пропитаны отцом моим — покойным, иль беспокой-
ным? — это уж там известно.
Так что memento mori от меня неуходимо, есть плазма, в коей я живу.
А в душе поет совсем другое: ликующе жадно-жизненное: «Ма — рта, Мар-
та»... — что унес, выходя, из-под радио.
Смотрю в метро на дев: вижу шляпки, моды, ножки.
Какие все лица — монументальные (если приглядеться)!
Каждый — субстанция.
Шесть субстанций — напротив тебя на скамейке поезда метро.
647
1 .V.74. Нет ничего лучше — придти домой. Да еще не слишком поздно и
не пьяным (после праздничной вечеринки).
Второй час ночи. Вон Настя — своя плоть — ворочается во сне. И как
хорошо, что ни с кем не накололся на въедливый разговор за жизнь свою!
Нет сожалений, что не то наговорил.
2 .V.74. Снова опоздал (на электричку) — и вышел в ничейное простран-
ство — блаженную межеумочность: сущая среда для умозрения.
Будем себя притормаживать, тишить. А то, когда бодро на все успеваешь и
реализуешь свои планы, — тогда ты в удачной удалой деятельности, натура
кипит, задуматься некогда.
А тут — в ничте, в нечете, в нечете, в нищете. Все это пространства, где
ничего (вещественного, делового) нет, — и, значит, где приволье духу: воль-
готно царить, парить.
О чую, как постепенно остужается сердце, разгоряченное этими днями, а
вчера даже горячечное нутро!
Был я болен и никчемен
(в городе).
Зачем я здесь? Только поддавать свою Психею на растерзание чужим
притязаниям: матери, жены, детей, знакомых, работы и т. д.
Главное — вырвался, выдрался, отодрался, атам — образуется. Но жаль
от своих девочек ковчежных отрываться: сросся; и саднит отрыв — от любви
ведь! Бедную маму — жену полубольную — одну управляться оставил, на
много ведь дней!
Но главный кошмар и чума—мать моя.
Вчера ездили мы к ней всем ковчегом — к матери рода, справлять мой
день рождения.
Просил ее: только чай сделай и будем фотографии рассматривать: про
отца Св-е и Насте расскажешь — в тихой беседе...
Не тут-то было! Наготовила жратвы, 4 раза, оказывается, ходила в магазин.
Потом жрали, мыли посуду, опять жрали. Потом она ошпарила, пролила
кипяток из чайника себе на ногу, мочой лечила (а пролила, потому что оттес-
нила Св-у: она, на ее взгляд, недостаточно гигиенично мыла посуду). Потом
ругались с нею из-за моих воспоминений об отце: не можем взаимно спо-
койно. Клокочем друг на друга.
И все же уселись мы со Св. и поразглядывали снимки меня.
И ужаснулись оба: какой отвратный у меня был вид во всей юности и
молодости!
Ускользающая повинная улыбка, несмотрящий взгляд, глаз полукосой, —
весь вид малохольный. Выдает, написано, кричит — о пороке, который я за
собой-то знал, о ночном, вроде тайном, ведомом только мне да рукам моим —
но как, оказывается, написано было на челе, вопияло, явно было для сведуще-
го! А для несведующего тоже совершенно отчетливо было, что какая-то гниль
и ненастоящесть сидит в этом вроде красивом и умном человеке...
О, Господи! В какой ледяной тьме кромешной, в смраде обособления и
отроческого греха рукоблудия — прошла вся моя юность и молодость!
648
Вот ад был! Я ад уже перенес.
Два ада, в двух видах: один ад — холодный, ледяно-склизкий, жабий: когда
сам с собой, самоотлученный от пира бытия Агасфер, — носился и никак не
мог к женщине прорезаться, выйти на прямой контакт, на честное объятие.
И вся юность и молодость от этого обесцвеченная прошла.
Унылость и бездарность!
О, красота! Опять я в Бекасове — на том же месте, где всего пять дней
назад ждал и об отце думал. Теперь уж лягушки заголосили, забулькали
(тогда были птички). А ныне уж дуэт двух групп оркестровых: световоздушных
и земноводных!
3 часа ждать! Обалдеть можно от блаженства! Ничье время! Свобода от
всего и самороспуск! Зато и блаженное сосредоточение и уразумение воз-
можно...
Итак, то первый вид ада испытал я в молодости своей унылой-серой: око-
ван каким-то Кащеем в себе и оцепенен.
А второй ад испытал уж наоборот: от избытка жизненных зацеплений, в
тридцатые свои годы: с 32 до 40, нет, уже: в 37-39 — когда колебался меж
двумя семьями и женами — и кипел в геенне огненной*.
И только с 40 лет зажил честно, чисто и спокойным мужчиной.
Но зато и молод я сейчас и свеж!
Вчера на сборище университетских — дивились мне: ни живота, ни седи-
ны, взгляд бодр.
Что ж: зато они в молодости были молоды и нормальны, а я был отрок-
старик, недоросток.
Теперь и на моей улице праздник наступил. И Св. довольна, рада: это с
нею я стал нормален, ожил, лицо обрело честный, прямой взгляд
И мне как не любить, не дорожить!?
Вон вывелись только — лягушки из икры — и ликуют, празднуют свое
рождение.
Однако, и поташнивает от их болотного звука засурдиненного.
Хотя брезгливость моя — всё из той же оперы страха перед живой жиз-
нью-женщиной живой...
Привыкай! К биосу.
Вон лягушка на лягушку — в любовном экстазе, насела.
Нет, Тошнит здесь.
И вот разгадка твоего умозрения: страх жизни, брезгливость верха — при
том, что низ чает и напирает! А верх не смеет, не дает — и руками сворачива-
ет главу змея в себе.
И вот в бесплодно-безжизненном опалении я провел молодость и взыс-
кивал чистого духа Света, небытия, и ничто чтоб спасло меня...
А разрешение — только в отдаче!
Богу—Богово, Матери(и)—Материно (бабе—ебабово).
Только тогда высвободился дух во мне чистый, светлый и мужской, бывший
доселе скован в коротком замыкании на себя. И я являл собою не мужское
начало, а Двубого: сам себя гребал. Когда же сподобился естественного со-
* Ад в этих двух вариантах и представляют: холодная слизь тьмы кромешной и геенна
огненная.
649
вокупления с живою женщиною, — тогда и клапаны ума и амбразуры рас-
крылись.
О, Господи! Слава тебе!
Из какой смерти выволок меня!
Нет, Поднялся выше (по ступенькам перехода) — от прямо-вдыхания бо-
лота.
Вот он, первичный жизненный бульон! Фи! Захватывающе противно! Чаро-
дейно-противно.
Только сухие, лучистые птичьи голоса радуют, надежду подают — на воз-
несение в небо и солнце. Атак — жить квакушкой в болоте?..
Надежда, надежда — на птичье бытие.
А любовь нас ведет в болото и брезгливую слизь.
Боялся, боялся — чистоплюй!
И хотел!.. Как хотел! Но брезгливость побеждала.
Что она есть такое, проклятая? «Ты что, требуешь? — спрашивает рус-
ский. — Не хочешь есть-пить со мной из одного?» — Значит, отъединяешься,
обособляешься, не доверяешь, нет братства.
Вот: брезгливость=антибратство.
А мы все — братия во Христе, во роде людском.
Так что я не хотел быть братом никому и мужем никому. А лишь сестру
мог.
И отношения у меня с Ноэми и с Б. — были — как к сестре и матери.
Да, конечно, мой идеал был — с сестрою жить (чисто, сухо, взаимопонятли-
во), как вон — Мясковский.
Жене я не полноценный муж: хотя и алчу лона и мощен, — да не купаюсь
в этом долго и вкусно, как рыба в воде, — но всё ж досадную нужду справ-
ляю, чтоб отделаться, освободиться от излишнего электричества — и обрести
равновесие соков в существе, потребное для очистки умозрения.
Уже сонливость — на солнышке во влаге-то!
Предаться, что ли? И ветерок...
650
Приложение
Победоносцев об Англии
3.9.97. Ю. Кублановский дал мне на днях книгу «Церковь и демократия» —
сборник в серии «Неуслышанные голоса». Изд-во «Отчий дом» М., 1996. И
там, в тексте «Великая ложь нашего времени», размышляя о требовании кон-
ституционной монархии для России, К. Победоносцев пишет:
«Указывают на Англию, но к этим указаниям можно бы, кажется, приме-
нить пословицу: «слышали звон, да не знают, где он». Социальная наука в пос-
леднее время принялась вскрывать исторические и экономические ключи, от-
куда истекают особливые учреждения англосаксонской и отчасти скандинавс-
кой расы, сравнительно с учреждениями остальных европейских народов. Анг-
лосаксонское племя с тех пор, как заявило себя в истории, и доныне отличается
крепким развитием самостоятельной личности: и в сфере политической и в эко-
номической этому свойству англосаксонское племя обязано и устойчивостью
древних своих учреждений, и крепкой организацией семейного быта и местного
самоуправления, и теми несравненными успехами, коих оно достигло своею
энергическою деятельностью и влиянием своим в обеих полушариях. Этой энер-
гией личности успело оно в начале своей истории осилить чуждые норманские
обычаи своих победителей и утвердить быт свой на своих началах, которые
сохраняются и доныне. Существенное отличие этого быта состоит в отноше-
нии каждого гражданина к государству. Каждый привыкает с юности сам со-
бой держаться, сам устраивать судьбу свою и добывать себе хлеб насущный.
Родители не обременены заботой об устройстве детей своих и об оставлении
им наследства. Землевладельцы держатся своих имений и сами стремятся вес-
ти на них хозяйство и промыслы не то, что в России помещик — в столице Об-
ломов, а в имении вор-управляющий. (То есть срослись лорд и буржуа — в джен-
три. — Г. Г.). Местное управление держится личным, сознательным по долгу,
участием местных обывателей в общественном деле. Учреждения администра-
тивные обходятся без полчища чиновников, состоящих на содержании у госу-
дарства и чающих от него обеспечения и возвышения. Вот на каком корню
сами собою исторически выросли (а не искусственно вводятся. — Г. Г.) пред-
ставительные учреждения свободной Англии, и вот почему ее парламент со-
стоит из действительных представителей местных интересов, тесно связанных
с землею: вот почему и голос их может считаться, в достаточной мере, голосом
земли и органом национальных интересов» (с. 24—25).
Подчеркнуты мною пункты особой противоположности тому, что у нас, в
России. И далее — о прочих народах Европы: французах, русских...:
653
С. 25 «Прочие народы Европы образовались и выросли совсем на ином ос-
новании, на основании общинного быта. Свойство его состоит в том, что чело-
век не столько сам собою держится, сколько своею солидарностью с тем или
другим общественным союзом, к которому принадлежит. Отсюда, с ходом об-
щественного и государственного развития слагается особливая зависимость
человека от того или иного семейного или общественного союза, и, в конце
концов, от государства. Эти союзы, быв в начале крепкими учреждениями —
семейными, политическими, религиозными, общественными, крепко держали
человека в его жизни и деятельности (цехи, корпорации, сословия — это на За-
паде Европы. У нас и они слабо сложились. — Г. Г.), и ими, в свою очередь,
держалось все общественное и государственное устройство. Но эти союзы с
течением времени или распались или утратили свое вековое государственное
значение, однако люди продолжают по-прежнему искать себе опоры и устрой-
ства судьбы своей и благосостояния — в семье своей, в своей корпорации и,
наконец, в государственной власти (все равно, монархической или республи-
канской), возлагая на нее же вину своих бедствий, когда этой опоры, по жела-
нию своему, не находят. Словом сказать, человек стремится к одной из этих
властей пристроить себя и судьбу свою. Отсюда, в таком состоянии общества,
оскудение людей самостоятельных и независимых, людей, которые сами дер-
жатся на ногах своих и знают, куда идут, составляя в государстве силу, служа-
щую ему опорою, и напротив того, крайнее умножение людей, которые ищут
себе опоры в государстве, питаясь его соками, и не столько дают му силы,
сколько от него требуют. Отсюда крайнее развитие в таких обществах, с од-
ной стороны, чиновничества, с другой — так называемых либеральных про-
фессий («интеллигенция! — Г. Г.). Отсюда, при ослаблении в правах самодея-
тельности, крайнее усложнение отправлений государственной и законодатель-
ной власти, принимающей на себя заботу о многом (государство — как Мар-
фа, а в Англии — Мария: избрало благую часть. — Г. Г.), о чем каждый для
себя должен бы заботиться. В таком состоянии общество мало-помалу подго-
товляет у себя благоприятную почву для развития социализма...
С. 27 ...Что же сказать о народах славянского племени, отличающихся особ-
ливым у себя развитием общинного быта, при крайней юности своей культу-
ры, о Румынии и о несчастной Греции? Сюда, поистине, представительные
учреждения внесли сразу разлагающее начало народной жизни, представляя
из себя в иных случаях жалкую карикатуру Запада, напоминающую басню
Крылова «Мартышка и очки»» (с. 25—27).
Дневник поездки в Англию 17—31 мая 1999 г. на конференцию в
Лондонском университете и в гостях у Бригитты-Йосифовой-Темпест
17.V.1999. Еду в Англию. Настраиваюсь на — быть джентльменом. То
есть: самообладание — в любых ситуациях: в удаче и в проигрыше. Всё рав-
но ведь бытие выиграло — ну, другим человеком, не тобой. Не относиться
серьезно к «я» своему, но — к его поведению, держанию в мире. А это — разни-
654
ца! «Я» — это самопогруженность, а поведение — это внимание к округе и
подобающая реактивность.
Покидаю дом среди стресса моих женщинок: Федоровские чтения прово-
дят 4 дня: 19—22. Потом Настя — в Старую Руссу на Достоевские чтения. А
Светлана — тут на Пушкинские и остается одна с младенцем. Вчера аж взвы-
ла: жизнь не подпускает к машинке свое работать — «Пушкина Эрос», уже
68 страница — заметил с завистью...
— Ну поезжай, наслаждайся! — в сердцах под ночь мне, еще и гладя ру-
башку и вшивая пуговицу.
И верно: еду без внутреннего дела, даже не в охоте на Английский Кос-
мос — его писать. А — так: покантоваться вне дома, среди иного окружения
и микроопытов, их записывать.
Новое: пишу в 1 экз. — смешно пачкаться с копиркой. Да и было бы слиш-
ком серьезное отношение к себе... Недаром англичанин Уайльд в «Как важно
быть серьезным» как раз весело потешился над таковой претензией в человеке.
Удачно еду. 7.15, а уж подъезжаю к Москве. Солнышко. Автолайн под-
хватил, только выйдя с дачи в Переделкине.
Отмысливаюсь в Сент-Джемс парке
19.V.99. Ну вот я. как истый лондонец, разделся до пояса в Сент-Джемс
парке, ловя вдруг проступившее сегодня солнце. Кругом на зеленых полянах
разлеглись, сидят — кто как хочет. И — чисто, не мусорят
Мудро тут с зеленью обращаются: собирают в массивы — парки, скверы
(gardens), а дома на улицах плотно друг ко другу стоят, без прослоек зелени
и дерев: задохнулись бы, а в массиве — своя среда природы, ее община-само-
управление.
В России меж домами — дворы зеленые или пустыри. Обязательно свой
простор нужен — для глаза, души и ходьбы. По горизонтали. Англичанину
же нужна своя крыша особая над головой, личный выход в Небо, контакт с
Богом, по вертикали от самостоящего человека-мачты. И вот на улице вижу:
многоэтажный дом, ярусами, и у каждой квартиры — оранжерея стеклянная
и своя крыша.
Вытащил термос — попиваю из крышки. Своя еда на целый день: не зави-
сеть от голода и жажды, искать кафе или Макдональдс поесть-попить и пла-
тить деньги и душиться. А тут — на природе.
Перед этим — два дня холод, ветер, моросило. Удивился, как легко оде-
ты: в рубашках сидят возле пабов за столиками, пьют пиво и веселятся часа-
ми. Закаленный народ — англичане: с детства в холоде воспитываются и без
отопления зимой. Аскеза, суровость.
— Считают, что русские холодоустойчивы, — заметила Татьяна Михай-
ловна Николаева, с кем гуляли. — Нет, мы просто тепло одеваемся в наших
морозах. А вот кто холодоустойчив, — так это англичане.
655
Итак имею то, за чем ехал: сменить окружение впечатлений, иное близко-
действие (а не притяжение дома-семьи и там сюжеты). А туризм и экскур-
сии — это подсобно. Вот приехал в парк королевского дворца Букингемско-
го, еще тут ряд объектов близко: Трафальгар-сквер, Национальная галерея
(бесплатно), потом по Сохо буду возвращаться пешком. Хорошо!
Джентльмен или Сократ?
Тут свои сюжеты — нравственные — немедленно возникли. Университет
оплачивает гостиницу на 2—3 ночи, с 20 по 22, а я приехал 17 в расчете посе-
литься у Бригитты. Но она прислала письмо, что едет в Париж с друзьями и
примет меня после конференции, а, может, и 20 уже будет. А билет на 17 у
меня уж был куплен. Попросил я сдвинуть оплачиваемые дни на 17—19. Но
Чарльз Форд успокоил: сидите до 23!..
Вдруг под ночь звонит из Кэмбриджа Инесса Свирида, кто всю эту поезд-
ку устроила, конференцию, и меня, хотя мне Сорос не дал гранта, и обещала,
что авиа-билет оплатят отсюда и два-три дня. А я — превысил!
— Мы ж договаривались на 2—3 дня, а остальное — Вы сами. Просто Форд
мягкий человек и оплатит лично... А Вы!..
— Но он уверял, что из департамента!..
И вот вижу разгневанную Свириду: вот русская свинья — Гачев! Не по-
джентльменски повел себя — стыдно! «Так не играют в крикет»!
На следующий день, вчера, я предложил Форду прочесть несколько лек-
ций из тех, что я читал в Америке на английском языке (захватил с собой) и
так бы оплатил гостиницу. Но опять успокоил он: что это — из средств Уни-
верситета.
Я размышлял: или явить себя джентльменом и заплатить из тех 300. долла-
ров, что взял на всякий случай, — по 70 за сутки! (А это — 2000 руб., моя
зарплата в месяц — за сутки: 70 х 25 - 30, такой курс!)?.. Или всё ж унизить-
ся: пусть оказывают гуманитарную помощь философу, кто не имеет ничего,
кроме мысли? Есть же такой тоже стиль — «типикон»: Сократа, Сковороду
кормили за беседу...
И решил пойти по этому пути. Не имею права гордынно пижонить. Пусть
английский джентльмен столкнется с другими правилами игры, которые име-
ют свое правомочие в бухгалтерии Бога-Бытия... Хотя — «в чужой монас-
тырь— да со своим уставом?!» — наготове опозоривающая поговорка...
А теперь почитаем по путеводителю — про место, где сижу, и о дворце
Букингемском.
21.V.99. ездить надо больше,
чтоб понимать о себе — меньше.
Такой афоризм мудрости родился из дней в Лондоне.
656
24.V.99. Устал-ошалел от туризма-глазения. Сколько промелькнуло ура-
зумений! Но что-то окостенела рука — и нет эроса писать. Мучение — выпи-
сывать буквочки. Ну и соображение: успеешь дома потом вспоминать на ма-
шинке, а тут — спеши, лови, объедайся впечатлениями.
Но коли без слова, не перелито, — будто и не ездил! В глухую бочку су-
щества твоего — законопачено.
После недели, связанной с конференцией в Лондонском университете, пе-
реселился в тихий пригород Tenge East к Бригитте Иосифовой — наследство ее
покойного мужа Темпеста. Трехэтажный особняк, спереди палисад, сзади сад.
Благословенно тихо и вдумчиво тут. Можно очухаться, одухаться.
Вчера в Тауэре был полдня. Топор, каким отсекали головы, и плаха, пе-
ред которой — на коленях, с выемкой для груди, а с другой — отвес, куда уж
голове падать. Место казней Анны Болейн и других жен Генриха VIII. Весе-
лые туристы прикладываются к плахе — и фотографируются.
Главная очередь — смотреть короны золотые, скиптры в бриллиантах и
фильм коронации Елизаветы.
И думал: сколько доходу приносит Англии монархия! Что бы ещё сами
смотрели, показывали другим, обсуждали в светской хронике, коли б не сю-
жеты монаршией семьи? Диана, Чарльз теперь. А ранее — Генрих VIII с жена-
ми и проч.
Казнили одного короля — и потом всю историю отмаливают грех и вели-
чают королеву — именно женщину на троне. Сами — мужланы, а монархия —
дама, к ней — галантность.
Было воскресение — много туристов веселых. Экскурсоводы шутят. Вон
хохот: это рассказал, что выкопали глубокий ров, и туда стекали фекалии —
и такая вонища, особенно когда прилив в Темзе заливал ров! И весело зажи-
мал нос. И мы, современные, довольны: у нас же — канализация!
Но как впечатление трамбует впечатление! Вот уже слежались за неделю,
слиплись, как финики, — и нет силы-мочи вытащить и облюбовать описани-
ем. А уж тянет идти-бежать наворачивать еще и еще, давай-давай! И так, в
пассивности, — обжираться.
Вот пописал — и ладонь скрючена. Нет. Не поеду больше никуда за гра-
ницу. Слишком цветно. И — поздно.
Не справляюсь переплавлять в мысль-слово, что — моя работа. И такое
чувство — что отлыниваю. И грех перед домашними там, что в стрессе рабо-
ты с ног валятся. Еще неделю в никчемности тут кантоваться!
12 ч. Жду Пятигорского у здания его факультета SOAS — Sud-Ost-Asia-
Studies.*
На каждой скамейке — табличка: «дар того-то». Выходит — как памят-
ник-надгробие. Вот — на которой сижу:
Sir Frederic Pedler 1908—1991. Treasurer 169—81. Honorary Fellow 1976—91.
In loving memory from Lady Pedler and Robin Pedler and Flora Pedler (пёе Moffat)
* Факультет исследований Юго-Восточной Азии.
22 539
657
Ba abinda babu
(There is nothing of which there is not)*
Сидеть на надгробном памятнике задом! Какое почтение к вещи! Никогда
б в России не додумались так уважить сидение человека, попирание задом
жизни-судьбы другого человека! А тут еще и мудрость, изречение.
Ba abinda babu
(Нет ничего, от чего бы ничего не было) — или «Все во всем»?
12.15. Что ж: опаздывает (или не придет) мой друг Саша Пятигорский?
Ведь назначил: в понедельник к 12, а домашнего телефона не дал.
Вот симбиоз двух модусов поведения! Если по-английски, то можешь не
нарушать своего privacy (дав домашний телефон), зато будь точен. А если
по-российски (с возможностью забыть или не придти, опоздать) — так дай
домашний телефон, в презумпции-то рассеянности своей.
Ладно. Отдумаюсь.
В метро гляжу на разные лица = профессии, судьбы. Спокойны, четко едут
на службы-работы, в свои нишки-гнездышки-ячейки в разделении труда. И с
горечью я — о своем верхоглядстве, «занятии Целым, всем» подумал: что
смутно, полетно, нет достаточного основания вот сегодня мыслить, читать,
писать — об этом, а не о том...
Что значит — успокоенная, устоявшаяся реальность! Англия — такова.
Спокойная остойчивость, находит человек свою job и четко и ясно делает. А
в России — вечные смуты, перевороты, вихри. Ну и естественно — не частя-
ми (что в смятении), а целым роящимся заниматься.
Но — тоска... Английский spleen — болезнь сия — охватывает не работяг,
а лордов. Вот и тебя — российского барина, любомудра временами...
6.40. веч. Присел перекусить во дворе певческой школы Вестминстерско-
го аббатства. Отроки в белых рубашках играют с мячом, бросают в баскет-
больную корзину на стене старинной. Тут же с битой бегают (бейзболл?). Де-
вушки хохочут.
Вечная жизнь, вечные отроки. Устроенно! Всякому есть место, время и
ниша.
На велосипеде кружит один, девушка кокетливо преграждает ему путь.
День ушел на воспоминательный и обо всем разговор с Пятигорским под
водочку Гданьскую (на болотной воде), сало и кильки в его кабинете — в
лучших московских традициях. А купил он все это тут — в Русском магази-
не — есть!..
26.V.99. Тело Англии созерцаю — из автобуса в «золотом туре»: Окс-
форд — Стратфорд на Эвоне — Варвик. Поля; луга — без людей. Сами коро-
вы, овцы пасутся в пространных лугах с оградой. Исчезла поэзия пастухов и
пастушек. Нет и собак... Люди — в города переселились. Пейзаж: ровные, чуть
* Сэр Фредерик Гедлер (1908—1991). Казначей 1969—81. Почетный член 1976—91. В
любящую память от Леди Педлер и Робина Педлер и Флоры Пеблер (урожденной Моффат).
658
волнистые просторы. В Путеводителе о климате: позволяет во все сезоны
вести outdour activity — работать снаружи, создавая богатство. Нет моро-
зов, жары. Климат — для индустриальности человека.
Деревья одиночные на полях. А в городах деревья — воспитываются: вон
как скульптура — медведь зеленый, обрезано дерево.
В доме Шекспира в Стратфорд на Эвоне половицы — из досок и обрезков,
как было: ступеньки по клинышкам и доскам неправильной формы.
В замке Варвик показывают, как выделывается оружие, утварь. Сколько
труда, чтоб сделать колесо, что везет пушку! Деревянный обод составить,
потом железом оббить. Как сделано что — на это акцент интереса у англо-
сакса. И — портреты мастеров королей: кто в броню одевал коня короля, кто
делал мебель.
Пейзажи не резкие по дороге. Мягкие виды. Плавность в душе.
А что это за надпись на дороге? «No hart shoulder for 100 yards = «Нет
твердого плеча (на протяжении) 100 ярдов» — имеется в виду жесткая ограда
на обочине дороги. Через тело — идею: как «фут» foot-нога, мера. Как strict
upper lip у оксфордских студентов — «жесткая верхняя губа» — надменность.
Пятигорский говорил про Россию: — Надо человеку хоть раз сделать что-
то самому! — Ну да: «самосделанный человек» — selfmade man — принцип
Англии. Но в ее истеблишменте разработанном всякая самодеятельность уже
приспособительна: отыскать себе нишу в готовом. А у нас, в хаосе, — снова
начинать каждому заново? В анархии социум, и всё мое — на ветер, в пшик;
что и начну — не закрепиться тому.
27.V.99. Солнечный день, тепло, светло.
Но какая мягкость! И английское небо — мягкое, голубовато-дымчатое
даже в солнечный день. Это и на характер влиять должно — умеряя, вливая
ту wise passiveness (мудрую пассивность) — слова Вордсворта, что прочел в
статье Ричарда Темпеста о Жуковском.
А как же Шекспир? Вспыльчивость его героев и страстность?
Но это — не из природы, а от общежития, среди врагов и друзей, на го-
ризонтальном уровне, а не в шаре Бытия. В социуме — завод действий и про-
тиводействий.
Но как благонастроен я к людям тут стал! Все — хороши, симпатичны. И
в толпе, и в автобусе в экскурсии вчера.
Потому что смирению учит Англия: меньше о себе понимать — и быть
открытым опытам снаружи, внимать, а не замыкаться в себе, в гордыне себя —
замка, или подполья (как в России).
И женщины и девы — милы и спокойно жизнерадостны, а не чопорны.
Англичане — гении сохранять и продолжать.
Русские — гении разрушать и начинать. Одержимы зовом: Начать! Сна-
чала — снова и уже здорова! Но для этого — в ослеплении разрушить на-
личное.
22*
659
То же, кстати, и американцы; как расчистили наличное у индейцев и себе
чистую платформу для труда соделали. Но разрушили — не свое. А русские
всё свое разрушают.
Но взволнованная душа — в России. Интересно! Всё идеи, принципы но-
сятся в воздухе, а тебе — перепонимать.
А в Англии — встроиться в гениально устроившийся истеблишмент — в
толщу, натруженную поколениями, что сочится умом, мудростью, умением.
И — добавить что-то свое, подхватить, продолжить.
Потому тут новый индивид тысячекрат более окован в свободе; мир-то
занят! Обустроен уж совершенно и предопределяет возможные тебе выборы —
именно: из «предлагаемых обстоятельств», а не самому изобрести и начать.
Так что тоталитарное предопределение наличным Целым, социумом, тут,
в Англии, несравнимо плотнее, чем было человеку в СССР — с его формами
и идеологией.
В Гайд-парке на траве рядом парочка — и он ее фалловал, она взвизгива-
ла все полчаса, что я тут рядом присел перекусить после музея Виктории и
Альберта. И они не смущались соседством, и я не должен был их восприни-
мать: их privacy нарушать, что тут каждый человек (иль пара, иль группа)
моментально вкруг себя свой дом-крепость в любом пространстве воссозда-
ет. И взгляд твой со стороны — вламывается, как вор.
Фигуры в человеческий размер — такие статуи излюблены. Вон на плат-
форме в Брикстоне стоит будто девушка с сумкой за спиной и глядит на го-
род, и мужчина-работяга. Так и в замке Варвик в подвале — кузнецы, плот-
ники, повара, оруженосцы — скульптуры человеческих занятий. Человек —
как инструмент.
Аналогичны размеры и в Музее восковых фигур мадам Тюссо.
И так симпатичны здесь, цивилизованны негры! Вон вчера шофер экскур-
сионного автобуса — большой, красивый, в очках, седоватый, веселый — ря-
дом с маленьким белым экскурсоводом — и так мило шутили между собой!
Или на станции негры — как грумы у дверей — проверяют билеты... Мощ-
ная многоуровневая структура всех в себя включает и приспособляет — и
пришельцы не меняют ее, но вносят краску. И индусы так же...
28.V.99. Уже как свой житель я на станции у негра-кассира покупаю опе-
day-ticket — однодневный билет, на коем езди целый день и на метро, и на
автобусе, и сюда назад: Victoria and return (Виктория и обратно) — за 4 фун-
та 70 (а после 9 — за 4 фунта). Но сейчас рано — 7.30: еду на «золотой тур»:
Лондон — Кентербери — Лидс — Рочестер — Дувр. Это в сторону Ламан-
ша — основной маршрут освоения острова Англии континентом.
А вчера Стэнли Митчелл возил меня по Темзе на пароходе до Гринвича —
к нулевому меридиану.
Но какая широкая и полноводная, судоходная река — Темза! Откуда на-
бирает воды? Ведь короткая! Правда — из моря: приливы и отливы.
660
Парад зданий, верфей по берегам.
Архитектурный вкус в Англии: изобретательны, строя свой дом-крепость.
Воспитанная раскованность — так бы я определил поведение англичан —
молодых людей, что в парках лежат или играют в мяч.
Бригитта
29.V.99. Еду на службу путешественника — осматривать музеи Лондона.
А хочется — посидеть, почитать на лужайке у Бригитты. Замечательная жен-
щина: и хозяйка салона была в Москве, где вся элита художественная быва-
ла. И журналистка: «Письма из Москвы», «Письма из Лондона» — в Болга-
рию. И книга ее — Декабристы». И сейчас в акме своем: пишет и детектив о
декабристе-беглеце; вставляет туда и диалоги философские — и с Чаадае-
вым, и со своим сыном Ричардом (автором книги о Чаадаеве). Да, хорошо ей!
Похоронив мужа, женив детей, одна в особняке под Лондоном — мечта бы
Светланы! Как способно мыслить, читать, творить! Все книги под боком — в
библиотеках Лондона — и дома, мужем собранные.
И такая легкая, девственная, веселая. А ведь — около 70. И воодушевле-
на планом писать еще — и об Иисусе. Завидую: новое писать бы! А то — всё
своё уж написал я и обременен прошлыми текстами.
Как всё тут ориентировано по странам света: и в метро:
Southline, Westline (южная линия», «западная линия»), как и в городе райо-
ны: East-side («восточная сторона» — район плебейский, к морю, где работя-
ги) и West-side («западная сторона»), где чистая публика — виллы, воздух...
Что значит — остров, как корабль! Самочувствие по магнитной стрелке,
по компасу. В России, где всё равно, куда: бесконечный простор во все сторо-
ны, — нет в нас ориентировки по странам света, и нелепы бы в метро указа-
тели: «Северная линия», «на Восток»...
В портретной галерее
Характеры! Сочетания!.. «Лорд Кавендиш — ведущий тори, член парла-
мента — и широко известный спортсмен». Или строгие, вытянутые лица —
как вон Стюарт Милль, пастор... Или поэты — шуты, как Суинберн рыжий...
Сесили Эллен Терри (1847—1928) — танцовщица. Нюхает камелии — вле-
чет слава, а в руке фиалки — невинность... Портрет нравоучительный ей:
развелась через год (1864-5)...
Но какие волки — политики! Групповой портрет — Кабинет 1854, решив-
ший Крымскую войну: Абердин, Гладстон, Пальмерстон... Носы четкие, губы
решительные — всерьёз! И какие, сколько их — птенцов гнезда Виктории!
Содержать в руках Индию, Африку (Сесиль Родс) — и весь свет!..
661
Но и — под влиянием религии — филантропия, социальная защита, соци-
ализм... Женщины: Октавия Хилл (1838—1912) — христианский социализм,
дома рабочим... Элеанора Фатборн (1872—1946) — член парламента, соци-
альный реформатор...
Глядя, с каким достоинством портретируются Томас Элиот, Бертран Рас-
сел...— устыдился своей стыдливости: что эдаким виноватеньким перед чем-
то предстаю на фотоснимках своих... Надо уважать свое дело и себя —ис-
полнителя трудов.
Хотя это — сущность моя: виноватенькость — перед Жизнию, Культурой,
Наукой, людьми, женой, дочерьми... Везде — не соответствую тому, за что
берусь...
Или то — вариант Первородного греха?
Или — след греха отроческого?..
5.40. Присел после Британского музея на улице за столиком таверны;
вытащил термос, поел сэндвичи Бригитты. Пока не гонят, посижу просто так...
Разглядываю — кто на скамьях, во дворе музея.
Толстый, старый, большой англичанин, как шкипер или Фальстаф, так
весело рассказывает что-то тоненькой негритяночке. Она хохочет — крас-
ный язык и белые зубы. Слева — интеллигентный дружок в белых брюках.
Пошли втроем: она подает Фальстафу палку.
Тут же японочка миниатюрная... Умираю от восторга, любуясь мирным
этноплюрализмом в Лондоне. Так красочно и приятно!
В Британский музей пошел после Портретной галереи. Бригитта совето-
вала тут рукописи Бетховена поглядеть... Но библиотеку перевели в другое
место. Шлялся так...
Удовольствие безмятежное — не умное — глазеть-разглядывать приклад-
ные бытовые вещи: тарелки, фарфор, посуду XVI—XIX вв.
Или — частную коллекцию барона Ротшильда.
...Монашенка в черном прошла.
Китайский мальчик пробежал...
Англичане и Русские
30.V.99. Читать застрял у Бригитты книгу: Йеремия Паксман — Англи-
чане. Портрет народа. Jereme Paxman. The English. A Portrait of a People. Michel
Josef, London, 1998.
Обсуждается вопрос: что это такое — Англия и быть англичанином — пос-
ле развала Британской Империи?
Тот же вопрос и у нас: что такое Россия и быть русским — после развала
Советского Союза, когда Советское покрывало Русское, а «советский чело-
век» и советский патриотизм вписывали в себя и еврея, и украинца, и чеченца?
662
Теперь, после развала Британской империи, шотландцы и уэльсцы со-
храняют свою идентичность и самость, англичане же, чья Англия сливалась
прежде с Британией, — осиротели, остались без своей идентичности. Даже
гимна нет: ведь God, save the King (Queen)! — «Боже, храни короля (короле-
ву)!» — общебританский... Шотландцы же на футбольных матчах поют свои
песни: есть, что...
И в Англии издаются национальные, народные газеты, журнал «This
England» («Эта Англия») — и там, как и наша, в России, тоска по СССР и II
мировой войне, — и пишут о заговоре против Англии: вступление в Общий
рынок трактуется как победа Германии: то, что не смогли Мессершмиты,
теперь рушит Общий рынок: крадут богатство страны: «Мы выиграли вой-
ну, они — мир» (р. 92).
И как Россия и русские имели призвание: расширяясь, цивилизовать Се-
вер Евразии и ее народы, — так и англичане, создавая Британскую империю, —
хотя и делалась она из энергии индивидов молодых, готовых на авантюры в
погоне за богатством, — но покрывалось это христиански-миссионерским
призванием приобщить народы к цивилизации, законности и т. п. И не будь
этого призвания, крах империи не был бы столь чувствителен для англичан.
То же и для русских, кто вложил себя в созидание России и СССР, высокими
идеалами одушевляясь и движимы. И вот теперь — острая горечь от покину-
тости смыслом и целью бытия в Истории.
А ведь Св. Георгий — покровитель Англии, а ее флаг — крест Св. Геор-
гия, и короли — Георги... И призвание — поражать дракона зла на планете.
Эдуард III объявил Св. Георгия — патроном Ордена подвязки (garter) в сере-
дине XIV в., и национальный день Англии — 23 апреля — день Георгия. Еще
под его покровительством — Португалия, Мальта, Сицилия, Генуя, Венеция,
Арагон, Валенсия, Барселона. И — Москва, Грузия...
И модель Англии: Давид-остров против Голиафа — Евразии, континента,
планеты. И во Второй мировой войне Германия Гитлера готовила высадку на
остров в 1940 г. —дракон континента разевал пасть. И в Англии — культ
воспоминаний о II мировой войне, когда нация едина и благодарна, как у нас —
культ Великой Отечественной.
Христианство в Англии
В XVI веке отделились от Рима.
Популярнейшая книга в веках, после Библии — Джон Фокс «Книга муче-
ников» (1563) —о страданиях протестантов во время политики королевы
Марии: вернуть Англию Риму, к католичеству. Тогда англичане — как хрис-
тиане I века в Риме: обновленное первоначальное Евангелие в них и Деяния
апостолов. Потрясающий рассказ — как сжигали в 1556 г. в Гернсее Катери-
ну Кочес вместе с двумя дочерьми и как у беременной дочери лопнул жи-
вот— и кто-то из толпы швырнул новорожденного снова в костер... А за 5
663
лет до того протестантов ассоциировали с грабежом церквей и монастырей,
с анархией... Теперь же им ореол мученичества придан — и обоснование пу-
ританам XVII в против католиков и чуждого короля (двор Карла I — фран-
цузского стиля).
...Легенда: что Иосиф Аримафейский вскоре после Распятия перенес чашу
Грааля в Англию. И вот ее рыцари Круглого стола Короля Артура (эпос ан-
глийского средневековья) оберегают...
Англиканизм тяготел скорее к Эразму, чем к Лютеру.
Английская религиозность так в рассказе Иеремии Паксмана очерчивает-
ся: «Я однажды спросил Оксфордского епископа: «Во что вам необходимо
верить, чтобы быть членом его церкви»? Тень легкого смущения легла на его
лицо. «Интригующий вопрос»! — Он ответил, словно он не приходил ему на
ум ранее. Вы не можете вообразить ортодоксального раввина и римского ка-
толического священника, отвечающих таким образом. Когда епископ продол-
жал, он начал с неизбежного английского предисловия: «Ну, это зависит...»
(Well, it rather depends).
(To есть, не начинает излагать абстрактно-априорный тезис: символ веры
или правила, но ставит в зависимость от опыта, ситуации. — Г. Г.)
«Это зависит от того, в какую церковь вы ходите. Евангелическая цер-
ковь скажет: вы должны быть искренне обращенным. Традиционная англи-
канско-католическая церковь будет учить вас христианской ортодоксии, в
сущности, неотличимой, от римско-католического вероучения.
— И вам не предложат строго последовательную сеть правил веры?
— Церковь Англии не верит в наложение правил, — он ответил. — Она
предпочитает дать людям пространство свободы. Достаточно делать усилие
ходить к причастию и принимать его. Это показывает, что вы веруете.
Иногда кажется, что Церковь Англии полагает, что Бог — это просто
высший «добрый малый» (the ultimate «good chap» (Цит. соч., р. 96).
Разрушение католических церквей и монастырей после 1536 г. имело след-
ствием разрушение пространственных искусств в Англии — скульптуры,
живописи — и переключение Ренессанса из изобразительных искусств — в
Слово и слова. Вместо Рафаэля и Леонардо — Шекспир, Марло, Мильтон,
Донн, Бэньян. Тут рационализм и наука сократили Ренессанс и привели эпоху
Просвещения на век раньше.
И права человека оперли на Бога прямо. Индивидуализм у каждого под-
креплен Библией.
Моя модель Англии как острова в океане — как корабля с мачтой «само-
сделанного человека» подтверждается следующим видением Элиаса Канет-
ти в книге «Толпы и Власть» (Crowds and Power) «Англичанин видит себя
как капитана на корабле с малой группой людей, а море вокруг и под ним. Он
почти одинок: как капитан он во многих отношениях изолирован даже от сво-
его экипажа».
664
И свой дом = свой корабль: «Жизнь англичанина дома дополнительна к
жизни на море: безопасность и моногония — ее существенные свойства» (Ка-
нетти, Цит., соч. (р. 115).
Дом англичанина — для себя, нет показухи, пускать пыль в глаза гостям
и проч, (как во Франции, например). Кусок своей природы — земли и неба,
покой и здоровье «я». На домах — не только номера, но и имена, выраже-
ния — Mon repos («Мой покой») — вкусы личности знаменуют. У англичан
любовные приключения — с их домом (р. 123).
В Англии термин Ноте (Дом, уют...) — на тех же правах, как «Отечество»
в Германии (Vaterland) и Франции (Patrie), как «Родина» в России.
У англичанина, кто selfmade man («самосделанный человек»), национальная
одержимость девизом «Сделай сам!» (Do-it-yourself!).
А меланхолия англичан (как заметил кто-то) — оттого, что едят слишком
много мяса в сыром климате.
А в погоде — переменчивость, ненадежность (Uncertainty) соответствует
их приверженности к случаю, шансу — ловить их!
31.XV.99. (В аэропорту Хитроу жду отлета)
Воспитывающая страна:
— на спокойствие, сдержанность себя: реакций, мыслей, решений;
— на благоразумие и логичность: все устроено разумно и удобно и понят-
но: не надо переспрашивать: в метро, в аэропорту — четкие указатели: взы-
вают к ясному уму — ив тебе его продуцируют, вычищают;
— на достоинство себя;
— на считание с другими: внимать окружению, человеку рядом. И в зави-
симости от этого поступать — по формуле Jt depends: «зависит» от...» Не
априорно, но апостериорно — ad hoc*.
Бригитта и ее дети
Воспитывало и пребывание в доме у Бригитты. Вроде не испортил — лож-
кой дёгтя какой. А всё благодарил — и восхищался и ею, и ее писаниями, и
пищей, и детьми.
Но и действительно — выдающаяся женщина. Ей под 70, а выглядит де-
вочкой, глаза сияют, ум светится, и живость понимания, и любопытна: всем
интересуется. И — организована, работяга. Ее гордость — дети, кого воспи-
тала. И я доставлял ей удовольствие, расспрашивая, а ей радость — расска-
зывать о них.
И действительно: дети —- высшего пилотажа и по образованию (Ричард —
5—6 языков, Джейн — 7, включая китайский), и по воспитанности: деликат-
ны, любят мать, создали семьи, родили детей, а не такие монстры-чемпионки
культуры, как у нас Ю. Л., что вундеркинд, отсекший жизнь...
* «К этому» (случаю, ситуации) — лат.
665
И что значит страна детства и юности! Россия, где прожили 15(?) лет, ста-
ла предмет и для Ричарда (Чаадаев, литература и философия XIX—XX вв.), и
для Джейн — русский фольклор... Младшая, она тянется за Ричардом — и пе-
реплюнуть его, как Бригитта рассказывала. Ею так дорожат в университе-
тах: сейчас — в Вермонте. Но легко переходит, если предлагают более вы-
годные условия. У нее уж 7 лет — друг. Но брака не хочет оформлять: зачем?
Уже дочь их — 3,5 года... Ну, оформила брак, чтобы дать ему, кто швейца-
рец: «зеленую карту», для работы в США. И вот вместе работают в универ-
ситете в Мичагане.У нее няня-работница из Украины, 50 лет, инженер. И муж
ее — инженер, но брезгует разное работать: «Я инженер — и шофером?!..»
Удивительна им эта барская брезгливость русских к работе. Это — советс-
кий стиль... Джейн на 3 года старше мужа. Ей — 38, а Ричарду — 40 (удачно
росли вместе). Два года назад дети подарили матери новую машину, сложив-
шись по 4 тыс. фунтов.
И как хорошо: все самостоятельны. И она — одна, в чудном зеленом приго-
роде Лондона в 8—9-комнатном коттедже, со своей лужайкой, парком позади
дома. Без забот. Веселая вдова. Какое счастье женщине — похоронить мужа!
Сколько вони отпадает!.. Ощущаю, как должна завидовать ей Светлана! От
нее ощущаю досаду обреченности жить со мной до конца, да еще со страхом
умереть ранее меня: «Вон у тебя какие гены! Мать-«бабуся» уж под 95!..».
ЗАКЛЮЧЕНИЕ — РЕЗЮМЕ КНИГИ
Национальное — трудно уловимая субстанция. Всеми чувствуется, что
«что-то особенное здесь есть», но выразить в четких определениях не удается.
С одной стороны этнографы схватывают низовые особенности быта, матери-
альной культуры, обрядов и обычаев у разных этносов. С другой — искусст-
воведы в эссеях импрессионистски и субъективно характеризуют кажущиеся
им национальными — черты в творчестве того или иного художника. Такой же
импрессионистский отпечаток лежит и на попытках описывать национальный
характер, психологию человека той или иной национальности. А между тем
главный интерес —- уловить национальное качество не в простолюдине: мужи-
ке или джигите, не в избе или юрте, но в высших проявлениях национальных
культур: в Шекспире, Декарте, Канте, Достоевском, Микеланджело...
Особенно ускользающа эта материя в современной мировой цивилизации,
что унифицирует все страны и народы и по быту (у всех теле... и авто...), и по
стилю мышления (у всех математизированная наука и компьютер...). Да и
казалось в середине XX века, что национальное — уже преодоленная пробле-
ма, плюсквамперфект истории человечества. И вдруг — нате вам! В конце
века вспыхнули острейшие конфликты именно на национальной почве: каж-
дый этнос замечтал обрести государство и суверенитет и стать нацией, т. е.
самосознающим космо-историческим «телом», субъектом своей и общей ис-
тории, с самобытной культурой. Таким образом, исследование национальных
аспектов культур имеет и теоретическое, и практическое значение.
666
Своеобразие подхода к данной проблеме, предложенного в многотомной
серии «Национальные образы мира», — в том, что, начавшись с верхних эта-
жей национальной культуры, а именно: с выявления особенностей националь-
ного «духа», логики, «менталитета», исследование спускается до нижних эта-
жей (природа, быт...) — и снова проходит всю толщу культуры, ассоциируя
элементы разных уровней (поэзия, естествознание, религия, политика...).
Таким методом — пусть и пунктирно — но охватывается и проницается
каждый национально-исторический организм в его целостности. Исследова-
ние — междисциплинарное и сравнительное. Каждый национальный мир, бу-
дучи описан, становится инструментом в познании очередного. И перед тем,
как приступить к Англии, мною проведены исследования России, Эллады,
Германии, Италии, Франции, Индии, Болгарии и других национальных ми-
ров. Много книг и статей о них за тридцать лет работы над этой проблемой
уже опубликованы. Особенность тома, посвященного Англии, — в том, что
здесь дан заход не из гуманитарной культуры, как в прочих, но со стороны
естествознания. Дело в том, что основной корпус исследования проделывал-
ся мной, когда я в 1972—1985 гг. работал в Институте истории естествозна-
ния и техники АН, перейдя туда из Института мировой литературы — как
раз с целью проверить: сказывается и как национальная субстанция ученого
в такой, казалось бы, совершенно интернациональной области культуры, как
«точные науки»? С этой целью принялся я заново штудировать математику,
физику, изучать историю науки и писал исследования на такие темы: «Разно-
национальные гидростатики: Архимед, Стэвин, Галилей, Паскаль», «Связь
физики Декарта с гуманитарной культурой Франции», «Связь механики Нью-
тона с гуманитарной культурой Англии». Последняя монография, что в те
времена не могла быть принята и опубликована, теперь завершена и легла в
фундамент представленного исследования.
Задача — выявить некий разветвленный «инвариант» английской менталь-
ности, что проступает и в языке, и в нравах, в художественных произведени-
ях, в науке и т. д. С этой целью исследование построено как продолжитель-
ный диалог, в который вступают главы об ученых и о писателях. На «вызов»
со стороны «Математических начал натуральной философии» Ньютона да-
ется «ответ» (если использовать терминологию Тойнби) со стороны «Пути
паломника» Бэньяна, трактат Гилберта «О магните» собеседует с «Потерян-
ным и возвращенным раем» Мильтона, анализ английских пословиц и пого-
ворок отзывается в мышлении Дарвина в «Происхождении видов»... При этом
особенности английского склада мышления, подмеченные там и тут, выверя-
ются и уточняются.
В каждый момент исследования проделываются параллели и сопоставле-
ния с тем, как аналогичные темы, сюжеты трактуются в художественной и
научной культуре России.
Общая схема английского Космо-Психо-Логоса, как она прорисовалась в
результате проделанной работы, выглядит следующим образом.
Англия — это остров-корабль с самосделанным человеком (self-made man)
как мачтой. Эмблема фунта L это изображает.
667
Англия — эпилог Евразии и пролог Америки. Таково ее призвание на Зем-
ле-планете. Но это — ее бытие «для других», их глазами. Сама же она себя
чувствует центром планеты (недаром нулевой меридиан проходит здесь, в
Гринвиче) и в высшей степени бытием «для себя». Англия содержит результа-
ты исторического развития и культурных процессов, совершавшихся на кон-
тиненте Старого Света, она, так сказать, — консервы Евразии. В то же вре-
мя она — питомник, где семена будущей Американской цивилизации были
взращены. Культура Англии наиболее универсальна изо всех культур Евра-
зии. Она содержит все принципы, которые родились там. Плюрализм и тер-
пимость отличают английскую ментальность от других, более односторон-
них национальных миров, жестко и страстно принципиальных в подходе к
идеям. Но чтобы существовать вместе и не вытеснять друг друга, все эти
принципы и идеи должны были несколько умалить свою силу, глубину, осла-
бить творческую страсть. Они отрекаются от претензии на Абсолют и мирно
сосуществуют во взаимном скептицизме, юморе и релятивизме. Как овощи и
фрукты в статусе консервированных, так в английском соке чуть меркнут
свежесть и аромат творений с материка. В Англии есть музыка, но не равно-
мощная немецкой, есть живопись, но не сравнима с итальянской, есть филосо-
фия, но не конгениальна греческой и германской классической...
Но театр, Шекспир! — Да. Уникальная ситуация сложилась в Елизаветин-
ское время. Со стороны континента наплывали достижения романского Ре-
нессанса в их высшем цвету, собирались на палубе Англии, как на новый
Ноев ковчег. А тут мощно зрела англо-саксонская субстанция, впитавшая
кельтскую, — уже несколько веков. И вот они встретились в Шекспире — на
взаимное понимание, столкнулись и на схватку идей, индивидуальностей, сти-
лей жизни — беспрецедентную по своей динамике.
Однако английский Космо-Психо-Логос еще не достиг зрелости в шекспи-
ровское время. Важнейшие исторические и культурные события, которые об-
разовали уникальную физиономию Английской цивилизации и ее вклад в
мировую — еще впереди. А именно: парламент, разделение властей, Великоб-
ритания как владычица морей и ее империя, с Америкой включительно, про-
мышленная революция, изобретения в технике, опыт и эксперимент как путь
познания в науке... Вся эта будущая творческая продуктивность существо-
вала в Елизаветинское время в потенции и прорвалась вулканом в Шекспире,
выразившись в художественной форме, которая, вообще-то говоря, не совсем
представительна для английского прагматического и утилизаторского духа,
умеренного и скептического, без крайностей континентальных пророков.
Правда, в пуританах и английской революции XVII в. эта страсть к Абсолю-
ту присутствует. Но это движение было продолжением извержения того са-
мого вулкана английской субстанции, которая сперва излила свою лаву — в
художественное русло театра Шекспира. Теперь она стала изливаться в ре-
лигиозное русло (диссиденты, секты — методисты, квакеры...), затем в поли-
тическое: Гражданская война 1640—60, Реставрация, «Славная Революция»
1688 г. Далее — законодательное творчество — установление трех независи-
мых властей (законодательной, исполнительной, судебной). Параллельно
668
развиваются мореплавание и совершаются великие географические откры-
тия, и Британская империя утверждается на пяти континентах. Тут же зате-
вается промышленный переворот (Джемс Уатт), творят великие экономисты
(Адам Смит, Давид Рикардо...), изобретения в технике преобразуют индуст-
рию, а в науке гениальные экспериментаторы (Фарадей, Резефорд...).
Это была, так сказать, «перманентная революция», которая протекала в
течение трех столетий на различных уровнях и поприщах. Благодаря своей
длительности эта революция проявилась как эволюция и создала психологию
традиционализма, консерватизма. Умеренность в подходе ко всему, способ-
ность зараз видеть многие стороны в каждом явлении отличает английский
склад ума от континентальных тенденций к монизму того или иного рода,
чем отмечена ментальность Франции, Германии, России...
Все это: плюрализм, множественность возможных объяснений — просту-
пило в «Гамлете», который создан как раз в 1600 году и был первым мощным
откровением Английской сущности, что будет развертываться в течение трех
веков. Гамлет — именно в силу развитости своего ума и образования — оше-
ломлен многовариантностью бытия и мотивов в поведении человека и в оце-
пенении не может однозначно решать и действовать. Он — как царь Арджуна
в индийской философской поэме «Бхагавадгита» в миг, когда ему открылась
«тысячеликая форма Брахмо» (Единое в бесконечной множественности форм
сразу), что невыносимо очам смертного... И человек может оцепенеть в меди-
тации над этим на всю жизнь, как то могут себе позволить на твердом мате-
рике индийский йог или германский философ-умозритель в рефлексии. Но в
космосе Англии, на острове-корабле, человеку приходится действовать. И
действие-движение, которое я должен исполнить как раз в этот данный мо-
мент (а не во всякий вообще), может (должно) быть PE-акцией на какое-либо
воздействие мира на меня, на мои чувства. Отсюда теория Локка об идеях.
Они, которые у эллина Платона — ВИДеи, здесь, в космосе тумана, фога и
смога, в невидали, где волглость на месте Логоса, были перетолкованы как
im-press-ions = «впечатывания», «нажимы» окружающей реальности на воск
наших чувств и ощупь руки. Это — ментальность моряка во время шторма.
И ОПЫТ был произведен в источник истинного знания Фрэнсисом Бэконом,
лордом-канцлером Англии, современником Шекспира. Есть даже гипотеза,
что именно Бэкон спрятан под псевдонимом Shake speare = «Потрясающий
копьем», если буквально перевести.
Остров против МАТЕРИка — эта борьба составляет сюжет истории Анг-
лии в течение второго тысячелетия, включая Наполеона и Гитлера, что гото-
вились, вслед за норманнами, высадиться на остров, вплоть до наших дней,
когда англичане стали столь уверенны в нерастворимости своей сути, что
дали согласие на туннель под Английским каналом. Французы именуют тот
же пролив презрительным словом Ламанш, la manche, что значит «рукав»,
второстепенная часть одежды на теле, которое имеет сердцем, само собой
разумеется, — Париж. Рукав, однако, содержит нечто весьма ценное, а имен-
но РУКУ, инструмент для ТРУДА. И это — индустрия, «ургия» — стала глав-
ным оружием населения острова в установлении власти не только над собой:
669
стать «само-сделанными», а не французами сделанными человеками, стать
зрелым джентльменом, а не маменьким сынком или бастардом Матери-ка
Евразии, — но и установить свое правление над Земным шаром, включая и
Мать-Евразию — Индию.
Идеал англичанина — ДЖЕНТЛЬМЕН. Это в высшей степени «самосде-
ланный человек», зависящий только от себя. Человек-остров. Но нелегко быть
таким, много жертв приходится принести на алтарь независимости. Самоог-
раничение, воздержание. Надо осознать свою меру, размеры своих талантов
и способностей, и лучше недооценивать их, чем переоценивать (в отличие от
француза, кто склонен к обратному). Потому что в последнем случае вы мо-
жете выглядеть смешным, узреть презрение в глазах истинного джентльмена.
В первом же случае (когда я сдерживаю свой потенциал), я имею сопрятанное
самоуважение и право иронии.
Когда Англия пришла к своей сущности и установилась в своем особом
качестве среди стран и культур мира (а совершилось это в XVII в., в конце
его), настала пора вспомнить о своем втором призвании: что она не только
остров, но и корабль в ОКЕАНЕ. Джентльмен преображается в МОРЯКА.
Отныне это два главных типа англичанина. Если Джентльмен весь — само-
сдержанность в своем доме-крепости, то Моряк весь — спонтанность и от-
крытость навстречу всем ветрам и впечатлениям, идеям и действиям. (Тако-
вое настроение и состояние человека выражено в «Оде к Западному ветру»
Шелли). Робинзон Крузо, Гулливер, Родерик Рэндом, наугад и наудачу плы-
вущий в мир, Джон Сильвер (из «Острова сокровищ» Стивенсона) и прочие
«джентльмены удачи» — подлинно!...
Вот Робинзон Крузо. Само имя — от милой пташки Робин (малиновка, что
излюблена в английских народных песнях — еще и про Хорошего Робина = -
Гуда), — знаменует его как того истинного Сына Англии, кого она выпесто-
вала и кого можно экспортировать. Островитянин сам, он становится осно-
вателем цивилизации на новооткрытом острове, как новый Бог-Творец, обо-
жаемый язычником Пятницей.
За век до того подобный сюжет описан в «Буре» Шекспира, где Просперо
сходен с Робинзоном, а Калибан — с Пятницей. Книга эта — просто учебник,
как построить самосделанный космос вокруг себя. «Робинзон Крузо» может
рассматриваться как пророчество о становящейся Американской цивилиза-
ции, которая тоже строилась пуританами, потерпевшими религиозное и бы-
товое кораблекрушение у себя на родине и высадившимися в Новом Свете
создавать самосделанный мир, — с той только разницей, однако, что они не
вовлекли Пятницу с собой в творческую работу, но убили: чтоб он не мешал
им работать самим. Такие лютые на работу трудяги-янки, что даже раб им —
помеха!..
Гулливер—-иной вариант архетипа Моряка. Имея тот же изобретатель-
ный гений, как и Робинзон, он прежде всего — наблюдатель разных возмож-
ных образов жизни и систем ценностей. Своими опытами Гулливер натрени-
рован в ОТНОСИТЕЛЬНОСТИ — и это было гносеологическим открытием
в Западном Разуме. В стране лилипутов он сталкивается с человечками —
670
карликами по сравнению с ним. Но при путешествии в Бробдингнег он сам
оказывается карликом рядом с великанами-туземцами. Эти рациональные
пропорции соделаны аналогично ньютоновским, кто рядом сочинил «Мате-
матические начала натуральной философии». Хороший урок по относитель-
ности всего преподал Гамлет своему ученому другу Горацио после философ-
ского диалога с веселыми могильщиками на кладбище, построив такой сил-
логизм: Цезарь похоронен, червь ест его тело, рыбак ловит рыбу на этого
червя, рыбу ест нищий — и следовательно, Цезарь путешествует по кишкам
нищего.
Гамлет дурачит, но как мудро! Вообще Дурак, Шут — важнейший персо-
наж в английском театре и литературе. И он в высшей степени философичен.
Шут подставляет собой зеркало самоуверенному королю Лиру — ив нем тот
узнает и себя дураком.
Любопытно было сравнивать тип дурака английского с русским Иваном-
дураком. Русский противопоставляется рассудочным и работящим братьям;
он же лежит на печи, не пред-усматривает, не планирует в заботе — и ему,
словно в благодарность за непосягательство, бытие само отдается и осыпает
благами «по щучьему велению, по моему хотению» (Мать-сыра ведь земля
русская, т. е. «вода-земля», на языке четырех стихий если...): и невеста ему
красавица, и царство... С ним чудеса и волшебства творятся. Восточная муд-
рость НЕДЕЯНИЯ, Дао в нем, как в толстовском Кутузове, кто не особо
вмешивается в ход событий, а дает им идти своим чередом, подчиняясь есте-
ственности.
Этот аспект чужд английству: тут труд и предусмотрительность — в чес-
ти. Ну да: русский-то Иван — на печи, на каменке, на твердом МАТЕРИке;
англичанин же — на палубе острова-корабля: тут «хочешь жить — умей вер-
теться!» Однако самоуверенная рассудочность и здесь подвергается осмеянию.
Вообще ЮМОР — излюбленное в Англии настроение и принцип отноше-
ния к вещам и явлениям. У Бена Джонсона развита целая теория юмора, и в
английской литературе — многообразнейшие вариации и открытия в этом
жанре. И это вполне связано с многослойностью толщи английского бытия,
где ничто не отменяется, не разрушается в «нихиль», как в России, чтоб на
«пустом месте» начинать строить заново, снова-здорова и «правильно» на
сей раз! — но сохраняется в поддоне или рядом: и монархия, и палата лордов,
и прецеденты дальних веков. В этой множественности разного (и все — одно-
временно!) человек мог бы сойти с. ума, не имей он и не развей в юморе тера-
певтическое средство справляться с претензией различных феноменов на аб-
солютную истину и ценность.
Аналогичную социальную роль исполняют и характерные английские по-
роки: ханжество, лицемерие, чопорность и снобизм. Англичане — гении тра-
диции. Они сохраняют («консерваторы»!) все и хорошие, и дурные явления во
взаимном сосуществовании. И ритуал вежливого обхождения хотя бы с отъяв-
ленным негодяем есть уважение к строю Целого, к истеблишменту, который
призван тут решать уравнение со столь многими неизвестными, согласовы-
вать столь противоречащие друг другу интересы и страсти в многоразлич-
671
ных стратах национальной субстанции. «Лицемерие» таким образом может
оказаться родом скромности и воздержанности от суждения и осуждения ближ-
него, с презумпщией возможной и неправоты своей. Быть искренним и откровен-
но и напрямую выражать мнение в столь сложном социуме изобличало бы, ско-
рее, твою амбициозную самоуверенность и глупость. Enfant terrible («ужасное
дитя»), персонаж столь излюбленный во французской литературе («Кандид» и
«Простодушный» Вольтера) и в русской (Пьер Безухов, Князь Мышкин..), при-
емлем, естественен в этих относительно прозрачных реальностях, но не в много-
складчатой Англии. Да, лицемер и ханжа — сосуды с ядом, но отрава эта все ж
удержана в замке и крепости этих существ, как в капсуле, наиболее отравляя их
самих, а не пространство социума. И в пороке — самосделанный здесь человек,
самоотравный. Втесненный в себя, спрессованный. Душа человека — не нарас-
пашку в Англии. И при пороках ты можешь быть джентльмен. Хуже пороков
фамильярность (а простодушие и искренность — виды фамильярности), ибо она
«порождает презрение» — есть такая пословица в Англии.
Снобизм людей из низших классов и чопорность высших — есть средство
против нивелирующей энтропии, они помогают содержать различные страты
многоэтажного общества герметически закрытыми, сохранять свои качества
и не растворяться. Это — как шлюзы. В частности, благодаря им, английский
истеблишмент сохраняется в состоянии «цветущей сложности» и не впадает
в состояние «вторичного смесительного упрощения» (термины К. Леонтьева,
кто уважал Англию), как это в более элементарном социуме чистой демокра-
тии (каковы США). ДЕТЕКТИВНЫЙ жанр, сей мощный вклад-открытие ан-
глийской литературы в мировую, — есть натуральный продукт этой густо-
сослоенной (как пирог) английской субстанции и втисненного в себя и замк-
нутого человека-крепости здесь. В них надо пробиться, как шахтеру (класси-
ческая профессия среди английских рабочих), в глубокий поддон и каждой
жизни, семьи, и каждого события и человека, в их андерграунд. И Шерлок
Холмс, как своего рода геолог (кстати, и геология — наука, созданная англи-
чанином Чарлзом Лайеллем), поднимает слой за слоем, чтобы отыскать жилу,
напасть на нить преступления, что сокрыта в материальной запутанности
событий. Ведь и «Гамлет» — тоже детектив отчасти: принц датский устраи-
вает хитроумную ловушку своему дяде-королю, ставя спектакль «Убийство
Гонзаго», следит за реакцией короля и королевы, и они в его сети попадают-
ся, а он удостоверяется в их преступлении.
Множество особенностей английского менталитета удалось выявить че-
рез анализ образности английской поэзии и классификацию ее по рубрикам
четырех стихий: земля, вода, воз-дух, огонь, что применяется мною как «ме-
таязык» в описании национальных образов мира. И английский язык прошел,
можно сказать, огонь, воду и медные трубы в ходе своей тысячелетней исто-
рии, превратившись из языка синтетического (что еще полуприроден, «гони-
ен», пуповинен с женским началом матери-и) в аналитический, который бо-
лее приспособлен к мышлению индивида в индустриальной цивилизации: эко-
номичен по средствам, работает со стандартными деталями и блоками, более
функционален, чем субстанциален...
672
Исследование об Англии, как и все мои трактаты о национальных космо-
сах, погружено в жизненно-философский дневник автора. В науке XX века
поняли, что прибор влияет на эксперимент. А что есть «прибор» в гуманитар-
ных науках? А я сам, именно такой человек, ведь живущий в то время, когда
я мыслю как «ученый», и то, как я живу и что переживаю, — не без влияния
на наклонение и ход творческой мысли в каждый момент. Такое мышление —
ПРИ-влеченное: с его посредством извлекаются новые смыслы, каких не от-
кроет в предмете мышление ОТ-влеченное (от «я» мыслящего, без рефлек-
сии), которое этикетно в науке. Так возделывается ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНАЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ. В ней переплетены трактат и исповедь, понятие и образ.
Помесь Шпенглера с Прустом — такой тут жанр, а получающийся трактат —
факт и науки, и литературы.
7—8 декабря 1997 г.
673
Содержание
Предисловие............................................3
Присест первый.
ОСТРОВ В НЕБОГЕАНЕ И МАТЬ-СЫРА ЗЕМЛЯ
Приступ к Англии.......................................И
Сюжет: Поэт и Царь — на Руси..........................15
Человек — из двух парабол.............................17
Свет и земля в космосе Англии.........................20
Запад и Луна..........................................22
Программа разделения властей в человеке...............23
У бабки Дуни во глубине Руси..........................27
Хочу ли я бессмертия моей души?.......................31
Гуманитарно-математические уравнения..................32
Мой миф о Бытии. Синтез религий.......................33
Почему Англия, космос тамаса, есть и страна техники?..37
Десятичная система и продление жизни..................39
Метод флюксий Ньютона и дифференциал Лейбница.........40
Начала Ньютона и Начала Евклида — две космологии —
английская и эллинская, и важно их сравнить...........42
Туман как первостихия Англии..........................43
Психея Ньютона — по Космосу Англии....................44
Моя синекура......................................... 52
Духовное завещание....................................53
Идея — как твердь существования в космосе России......54
Вещество русских фамилий..............................55
Продолжение о бесконечно малых........................55
Советы Ньютона и наставления Полония..................61
О недобитых отцах и недорезанных детях................63
Путь паломника средь стихий Англии....................67
Островной и материковый Логос.........................69
Начинаю комментировать «Начала» Ньютона...............72
Машина — вместо идеи. Это рукотворная идея............74
А Паломник Бэньянов продолжает свой путь..............81
Английская и Эллинская физика.........................83
К английскому языку приступ...........................86
674
XVIII век — промышленный переворот:
машина — своя рука владыка.............................90
Жилище.................................................91
Аксиоматика Ньютона....................................93
В английском языке ударение............................96
Стиль Ньютона..........................................96
Ощущения болгарина в России............................99
Покаяние перед женой .................................100
Сон...................................................101
Читая далее «Путь Паломника»..........................101
Движение и Центростремительная сила у Ньютона.........102
Переваливаем в Новый год..............................106
О возделывании души и вещества........................107
Есть душевная реальность ............................111
Психокосмологос.......................................115
О русской и западной душевности.......................116
Шар, крест, роза и лотос..............................119
«Ты» — отношение......................................121
Душевная реальность и лжизнь..........................122
Теология Ньютона. Крещение и метафизика воды..........123
Кино как похоть очес..................................124
Итак, чтение и кино...................................128
Дух, воля и пол.......................................131
Где Единое и в чем множество: в Матери(и) или в Духе?.132
А теперь далее последуем за Паломником................135
Склад тела, асана, — и склад миро-воззрения...........137
Влага и земля в Англии и в России.....................139
Доказательство от противного..........................141
Паломник самоспасается................................143
Свиток неба в Апокалипсисе............................144
Диссертация и раскованное мышление....................148
Гегелев соблазн и Ньютонов параллелограмм.............149
Философия очков.......................................151
Муза пера и социальный заказ машинки..................153
Троица сил антитринитарного Ньютона...................155
Восток и Запад. Православие и Рим.....................156
Смысл левизны сердца..................................158
Слезы и музы(ка)..................................... 159
675
Мечты тем и ценны, что не сбываются.................. 160
Маета Центра Бытия....................................161
Л ЖИЗНЬ.............................................. 162
Космогония по-эллински и по-английски................ 162
Через движение и разности — к Абсолюту!.............. 165
Материковая диалектика и английская эклектика.........171
Метафизика феминизма................................. 174
Андрогинность Альбиона............................... 175
Итальянец Галилей и англосакс Ньютон................. 176
Что в имени ему моем?.................................178
Космологос и гипотеза Сепира-Уорфа................... 179
Смыслы звуков английского языка...................... 183
Энтелехия Англии..................................... 184
Механика Ньютона и театр Шекспира.
Галилей и комедия дель арте.......................... 186
Замечания Ньютона на Апокалипсис —
как психика его механики............................. 187
Стихии и власти в Англии и в России.................. 192
Письмо из Брянска 15.1.1971 г.........................196
Имя, слава, Бог, Нирвана............................. 197
Метафизика питания....................................199
Земля — кастрюля. Мир (современный) — изолятор (от стихий).. 200
Космос «новых левых» .................................203
Бетховен и Моцарт.....................................206
Творчество, -ургия и -гония...........................207
Дело мое обращено назад...............................208
Письмо Мильдона.......................................209
Рустемов комплекс................................... 210
Психокосм ологика языка...............................210
Германская вертикаль и романское рондо в архитектуре
и истории Англии......................................213
Сравнение английских и русских пословиц...............215
Национальная еда = причастие к местному Космосу.......217
Евангелие от Джона (Ячменное Зерно)...................219
Аналитический способ представления в языке и физике...221
Логос глагола-имени — и динамика......................223
Джульетта дифференцирует..............................224
Сортируем пословицы по стихиям........................225
676
Время — своя координата в Англии....................228
Страх: не демон ли окрыляет мое умозренье?..........231
«Я» — «ты» — «он» - живой. Мертвый — только «он» ...232
Любовное глазами приключение........................232
Пепел Клааса стучит в моем сердце!..................233
Покаяние перед сыном................................233
Хороший человек — он и без Бога хорош...............235
А дурному — Бог нужен...............................235
Музыке иль языкам учить детей? Духовные последствия..236
Отличение моего умозрения от Гегелевского...........238
Философское преклонение пред солдатом...............239
Скорблю: нет формы у меня...........................240
...Не живу, не читаю, а все сосу из себя............242
Разговор с правоборцами.............................244
Бабье царство Матьмы и мужской Дух..................245
Остров Англии и материк России — как «тела отсчета» Времени 247
Скорость = страсть в теснине Времени.................250
Мистика кошки и собаки в Англии.....................251
Казня других, распинаю себя.........................255
Сколько душ живет во мне и мною!....................257
Философ Ильенков....................................258
Будь великодушен к начальству.......................259
Сон о второгодничестве за партой жизни..............260
Культ лошади в Англии ..............................261
Мясо против рыбы = огнеземля contra вода............262
Вослед Ньютону толкую Апокалипсис...................263
Огонь-стихия в Боге и сатане........................264
Метафизика мяса и крови.............................264
Психокосмодрама между Светом и Огнем................266
«Жена, облеченная в Солнце».........................266
Амбиция Урана отродить новую Гею: Матерь(ю) и жену...267
Равнина = свет, гора = огонь........................269
Мистика чисел — и национальные системы счисления....269
Комбинаторика 4-х стихий............................270
Огонь-вода у эллина Гераклита — ив Англии...........272
Огнеземля и водоогонь...............................274
Материковая дедукция и английская индукция..........277
Темы и приемы английской живописи...................278
677
Раскол Бытия. Целое есть Ничто всего..................279
Диавол не богоугоден ли?..............................280
Свобода — пустота.....................................280
Счастье = с частью. «Зло». Теодицея...................282
Творение диаволово и Богово............................284
Соблазн самоутверждения в мире........................286
Как Рэлей объяснил голубой цвет неба..................288
Бугор фей-огней опасен, мокрый песок — спаситель ......290
Заход второй.
САМОСДЕЛАННЫЙ ЧЕЛОВЕК И СЫН МАТЕРИ-РОДИНЫ
Предуведомление.......................................293
Идеи к Англии: физика ея..............................294
Гильберт о магните как Эросе Земли....................294
Векторность английского мышления и религиозные секты..297
Магнетизм и электричество — Англия и Франция..........298
Я — как жертва и палач................................299
Доброта женщины пропорциональна ее величине............301
Пристрастие английской физики к теории эфира..........302
Электричество — мужское, магнетизм — женское..........304
Геология = гинекология................................305
В английском Логосе не силен историзм.................307
Нет культа Богоматери в Англии........................308
Habeas Corpus act в отношении факта...................310
Сдавленный веществом..................................312
Простота ног и сложность лиц..........................313
Неприемлемость относительности и поиски Абсолюта......317
Великая хартия вольностей и третий закон Ньютона......319
Прецедент и закон.....................................320
Мертвый — это особо живой.............................322
Логическая непоследовательность —
зато свобода и воображение............................323
Почему нет английского экзистенциализма?..............325
Юмор — островен, а Сатира — резко континентальный смех.326
Эрос угадывания.......................................326
Пена, студень и вихрь.................................327
Тяни-толкай! Качай-катай! ............................328
Рыж, ржав англосакс...................................329
678
Железо — как терпимость стихий......................329
Железо — пасха вещества.............................330
Национальные танцы и игры...........................331
Писание — мое молчание..............................333
Переписка с молоканином.............................335
Логос младенца.................................... 337
Двоица в Англии. Ее вариант.........................338
В Большом театре на «Кармен»........................340
Литведы дали мне прозвище...........................343
Ребенок — это только любовь!........................344
Бессмертие есть за-бытие Вечной жизни...............345
Эйнштейнов свет = покой движения....................348
Сущий-Свет-Любовь — не одно ли это и то же?.........349
Остракизм Солженицына. Соблазн эмиграции............350
Реле настроения. Самоубийство.......................351
Любовь = несправедливость...........................352
Синявский — в Париже. «А я остаюся с тобою!..»......355
Терпеть до конца....................................360
Мой жанр — кентавр: Мысль верхом на Жизни...........361
Черные дыры Вселенной...............................363
Письмо от деда Никиты из деревни Щитово:
готов самогон!......................................365
Мат тебе Там!.. — в Париже если.....................366
Друзья и семья......................................367
Дхарма потребителей и дхарма производителей в жизни и духе. ..367
Дружба — служба.....................................368
Стиль = строй.......................................369
Боги Ветхого и Нового Заветов.......................370
Отчего самые яростно-страстные отношения —
к родителям?........................................372
Муки отречения от старой дружбы.....................376
Самосделанное Общество — Левиафан Гоббса............380
Гносеологическая робинзонада Локка..................382
В развитие формулы творчества: I = V/R..............386
Мука воспоминания о йебывшем........................387
Ньютон удручен: тяготение непонятно.................388
Национальные образы Бога............................390
Шницель Лейбница и бифштекс Локка...................393
679
Бессонно-покаянная нощь Прощеного воскресения.........395
Океанное мироощущение — в поэзии Англии..............401
Небогеан — Абсолют по-английски......................405
Основные вопросы философии на материке и на острове...406
Пирог с начинкой, центрифуга и вихрь.................408
Логика по-английски..................................409
Знание — как терпимость к незнанию...................410
Ньютон-Локк: враждебность к врождению................415
Почему Мировое Древо не годится как модель для Англии.418
Слово английского языка — мастер на все руки..........418
Лингвистическая трагедия короля Лира.................422
Оползни слов с вещей и понятий.......................423
Платон — на свет, Бэкон — со светом...................424
Какого такого «себя самого познай»?..................425
Разум — шар (дом), или вектор (рычаг)?...............427
Познание частного сподручно частичному индивиду......428
«Знание-сила» Бэкона и силовые уравнения Ньютона ....429
Шапка Разума — не по Сеньке Воли......................430
Английская Свобода — против французского Равенства....430
Странствие пропорции: Разум = воля/необходимость = 1 с Востока
на Запад.............................................431
Знание дороже Единства...............................432
Религия Англии — за науку и против театра............434
Разнонациональные дома Разума........................435
Часы и компас — Европа и Англия......................439
Машине Разума требуются чудаки.......................441
Чем христианок Шекспир...............................446
Мужское склонение Английства.........................449
Случай на острове и детерминизм на материке..........450
Национальные схемы: мир, Бог, я......................454
Подкидыши, сироты и бастарды в английской литературе..455
Самосделанные виды у Дарвина.........................457
-Ургия отбора и воспитания против -гонии родительства.458
Живи, воскресаючи! ..................................459
И каждое мгновение живи, воскресаючи!................459
Подлинна любовь — к тому, кого никто другой не любит462
Национальные разводы меж верой и рассудком...........462
Английский клин — Дар-вин............................464
680
Сродство англичанина с животным, а немца и русского —
с растением........................................466
В капкане у злобы своей на ближнего................468
Ego и Яго .........................................470
Цвета национальные.................................471
Гимн снегу и России................................471
Музыкальные инструменты — голоса национальных природ.478
Снег — подаяние небес..............................479
Все тщусь сына воспитывать.........................479
Сожительство с Истиной в колодце...................481
Объясняю себя по Дарвину...........................484
Башня, колодец и ковчег............................484
Живу — не оглядываясь. Пишу — не перечитывая.......486
Затеваю Комментарий к Дарвину......................488
Совесть и совершенство.............................491
Дарвин как Ньютон..................................492
Национальные варианты раздвоения личности..........494
Драма шекспирова и материкова......................496
Происхождение видов путем отбора-гония -ургией.....497
Английская голь на выдумки хитра...................499
Английский Эрос....................................499
О сыроедении.......................................529
Как Природа, не делая скачков, делает скачки.......531
Пришел, посмотрев «Калину красную» Шукшина.........535
Вор — как святой на Руси...........................537
Китай и Россия. По-хоть бабы русской на жёлтенького .... 539
Общий крест, братство и счастие....................540
Метафизика Осла и Гуся.............................541
Национальные птицы.................................542
Патриотизм англичанина и русского..................546
Национальный набор родителей в романе..............553
Три национальных источника марксизма...............553
Национальное в политэкономии.......................554
Техника в Англии и во Франции......................556
Билль о правах видов...............................561
Дуб де Кандоля и фабрика Дарвина...................561
Термины Дарвина в сопоставлении с материковыми.....566
Подсос пустоты в творчестве........................572
681
Душу, как вербу освященную = свечку возженную понес...573
Отбор — как Бог в Творении и Совесть в нас...........574
Борьба — для ухода от борьбы на покой себя...........577
Как лилипуты проинтегрировали Человека — Гору........590
Остров социального дарвинизма и материк марксизма....593
Сегодня Великая пятница..............................597
Анализ русского почвенничества.......................600
Дом — это невозможно хорошо!.........................606
Солженицын...........................................613
Credo англичанина................................... 617
Космо-психо-логия английского языка..................619
Реле и золотник......................................630
Любовь забранная и в браке...........................631
Черная магия психиатрии — и «да будет Воля Твоя»!.....636
Кентавр я на пепле отца..............................638
Чтение писем отца....................................641
ПРИЛОЖЕНИЕ
Победоносцев об Англии...............................653
Дневник поездки в Англию 17—31 мая 1999 г.
на конференцию в Лондонском университете
и в гостях у Бригитты-Йосифовой-Темпест..............654
Отмысливаюсь в Сент-Джемс парке......................655
Джентльмен или Сократ?...............................656
Бригитта.............................................661
В портретной галерее.................................661
Англичане и Русские..................................662
Христианство в Англии................................663
Бригитта и ее дети...................................665
Заключение — резюме книги............................666
682
Георгий Гачев, писатель и ученый, доктор филологии, работает на
стыке гуманитарных и естественных наук, стремясь к целостной карти-
не мира. В его «привлеченном мышлении» сотрудничают на равных рас-
судочное понятие и художественный образ. Его произведения — это
одновременно явления и науки, и философской прозы. Главный труд жиз-
ни Г. Д. Гачева — серия сравнительных описаний культур и миро пони-
маний разных народов «Национальные образы мира» в 17 томах, из ко-
торых уже вышли: «Образ в русской художественной культуре» (1981),
«Национальные образы мира» (1988), «Русская Дума. Портреты русских
мыслителей» (1991), «Наука и национальные культуры (Гуманитарный
комментарий к естествознанию)» (1992), «Образы Индии (Опыт экзистен-
циальной культурологии)» (1993), «Русский Эрос» (1994), «Космо-Психо-
Логос» (1995), «Америка в сравнении с Россией и Славянством» (1997),
«Евразия — космос кочевника, земледельца и горца» (1999), «Централь-
ная Азия: Казахстан, Киргизия. Космос Ислама» (2002), «Кавказ. Интел-
лектуальные путешествия из России в Грузию, Азербайджан и Армению»
(2002), «Соседи России. Польша. Литва. Эстония» (2003), «Ментальнос-
ти народов мира» (2003). Известны и другие книги этого автора: «Уско-
ренное развитие литературы» (1964), «Содержательность художествен-
ных форм. Эпос. Лирика. Театр» (1968), «Жизнь художественного созна-
ния. Очерки по истории образа» (1972), «Творчество, жизнь, искусство»
(1980), «Жизнемысли» (1989), «Книга удивлений, или Естествознание гла-
зами гуманитария, или Образы в науке»(1991), «Семейная комедия. Ис-
повесть» (1994), «Жизнь с Мыслью. Книга счастливого человека (пока...)»
(1995), «Воображение и Мышление» (1999), «Музыка и световая цивили-
зация» (1999), «С Толстым встреча через век» (1999), «Вешают вещи.
Мыслят образы» (2000), «Гуманитарный комментарий к физике и химии.
Диалог между науками о природе и о человеке» (2003), «Математика гла-
зами гуманитария» (2006).
683
Книга печатается в авторской редакции
Верстка: Т. Б. Лазарева
Корректор: В. С. Киселев
Техническое обеспечение: С. Д. Афанасьев
Оформление: М. В. Георгиев
Подписано в печать 22.02.2007. Формат 70x100 ‘/16.
Печать офсетная.
Объем 43 п. л. Тираж 500 экз. Заказ № 539
Оригинал-макет подготовлен компьютерным центром
ООО «ИИА ЕВРАЗИЯ+»
127018, Москва, ул. Октябрьская, д. 98, строение 1
Тел./факс: (495) 780-05-56
www.voskres.info
Отпечатано с готового оригинал-макета
на ОГУП «Областная типография «Печатный двор»
432049, г. Ульяновск, ул. Пушкарева, д. 27
ISBN 978-5-88528-527-8
9178588 5 28 527 8