/
Автор: Губарев В. Легасов В. Щербак Ю. Пташников И. Драч И.
Теги: художественная литература история украины аэс чернобыль трагедии документальная литература
ISBN: 5-235-00812-X
Год: 1989
Текст
СБОРНИК ДОКУМЕНТАЛЬНЫХ И
ХУДОЖЕСТВЕННЫХ ПРОИЗВЕДЕНИЙ О ТРАГИЧЕСКИХ
СОБЫТИЯХ НА ЧЕРНОБЫЛЬСКОЙ АЭС
Москва
«Молодая гвардия»
1989
ББК 84(2)7
Ф 22
Художник К. СОШИНСКАЯ
4702010206-114
078(02>—89
КБ — 050—042—88
ISBN 5-235-00812-Х
© Издательство
«Молодая
гвардия»,
1989 г.
Предисловие к этой книге обещал написать акаде-
мик В. А. Легасов. Он уже познакомился с произведе-
ниями, включенными в сборник.
— Очень хорошо, что авторы пишут о событиях в
Чернобыле не понаслышке,- сказал он.— Некоторые
писатели и журналисты были в зоне аварии уже в пер-
вые, самые трудные дни, их слово вызывает доверие...
Более двадцати книг уже вышло на Западе о Чернобы-
ле, чего там только не написано! К сожалению, у нас
книг об аварии очень мало, а ведь каждый человек дол-
жен знать об этой величайшей в истории человечества
трагедии...
К сожалению, написать предисловие к этой книге
Валерий Алексеевич Легасов не успел. Однако после
его трагической гибели остались воспоминания: акаде-
мик был в Чернобыле одним из первых, под его научным
руководством осуществлялись мероприятия сначала по
локализации аварии, а затем и по ее ликвидации.
Предлагаем читателям фрагменты из записок
В. А. Легасова, которые он сам назвал так: «Мой долг
рассказать об этом...»
Валерии Легасов
..МОИ долг
РАССКАЗАТЬ
ОБ ЭТОМ "
Никогда в жизни я не думал, что мне придется, только что пережив свое
50-летие, обратиться к мемуарам. Но произошли такие события, такого масшта-
ба и такого участия людей с противоречивыми интересами, и столько различ-
ных толкований того, как это произошло, что, наверное, в какой-то степени мой
долг рассказать о том, что я знаю, как понимаю, как видел происходившие со-
бытия.
26 апреля 1986 года. Была суббота, прекрасный день. Я раздумывал, не пое-
хать ли мне в университет на свою кафедру (суббота — обычный мой день для
кафедры) или на партийно-хозяйственный актив, намеченный на 10 утра, а мо-
жет быть, на все наплевать и отправиться с Маргаритой Михайловной, моей
женой и другом, отдохнуть куда-нибудь? Естественно, по складу своего харак-
тера, по многолетней воспитанной привычке я поехал на партийно-хозяйствен-
ный актив.
Перед его началом я услыхал, что на Чернобыльской атомной электростан-
ции произошла авария. Сообщил мне об этом начальник главка ведомства, в
подчинении которого находился наш институт. Сообщил достаточно спокойно,
хотя и с досадой.
Начался доклад. Доклад был, честно говоря, надоевшим стандартным. Мы
уже привыкли к тому, что у нас в ведомстве все замечательно и прекрасно, все
показатели хороши, все плановые задания мы выполняем. Доклад носил харак-
тер победных реляций. Воспевая гимн атомной энергетике, большим успехам,
которые достигнуты, докладчик скороговоркой сказал, что сейчас, правда, в
Чернобыле произошла какая-то авария (Чернобыльская станция принадлежа-
ла Министерству энергетики и электрификации), «вот они там что-то натвори-
ли, какая-то есть авария, но она не остановит путь развития атомной энергети-
ки...».
Около 12 часов был объявлен перерыв. Я поднялся на второй этаж в комнату
ученого секретаря. Там и узнал, что создана Правительственная комиссия и я
включен в ее состав. Комиссия должна собраться в аэропорту Внуково к 4 часам
ДНЯ.
Н медленно я поехал к себе в институт. Пытался найти там кого-нибудь из
реакторщиков. С большим трудом удалось разыскать начальника отдела, кото-
рый разрабатывал и вел станции с реактором РБМК — именно такой был ус-
тановлен на Чернобыльской атомной станции,— Александра Константиновича
Калугина. Он уже знал об аварии, ибо со станции ночью пришел сигнал —
«один, дйа, три, четыре». Это означало: на станции возникла ситуация с ядер-
но и радиационной, пожарной и взрывной опасностью, т. е. присутствовали все
виды опасности.
8
Валерий ЛЕГАСОВ
После института — сразу домой. Жена срочно вернулась с работы, я сказал,
что уезжаю в командировку, ситуация мне непонятна, на сколько еду и что
там — не знаю.
Во Внукове мне сказали, что руководителем Правительственной комиссии
утвержден заместитель Председателя Совета Министров СССР Борис Евдо-
кимович Щербина, он же председатель Бюро по топливно-энергетическому
комплексу. Он в это время проводил партийно-хозяйственный актив за преде-
лами Москвы. При его появлении мы должны были загрузиться в уже подготов-
ленный самолет и вылетать в Киев, откуда на машинах отправиться к месту
происшествия.
В полете разговоры были тревожные. Я рассказал Борису Евдокимовичу
об аварии на Три-майл-айленд, которая произошла в США в 1979 году. Скорее
всего причины, приведшие к той аварии, не имели никакого отношения к собы-
тиям в Чернобыле из-за принципиальной разницы конструкции аппаратов. В
обсуждениях, догадках прошел часовой полет.
В Киеве, когда мы вышли из самолета, первое, что бросилось в глаза,—
большая кавалькада черных правительственных автомобилей и тревожная тол-
па руководителей Украины. Точной информацией они не располагали, но гово-
рили, что дела плохие. Мы быстро погрузились в автомобили и поехали на
атомную станцию. Я должен сказать, что мне тогда и в голову не приходило,
что мы двигаемся навстречу событию планетарного масштаба, событию, кото-
рое, видимо, войдет навечно в историю человечества, как извержение знамени-
тых вулканов, гибели Помпеи или что-нибудь близкое к этому.
Хотя атомная станция называется Чернобыльской, расположена она в 18
километрах от этого районного города, очень зеленого, очень приятного, сельс-
кого. Такое впечатление он на нас и произвел. Там было тихо, спокойно, шла
обыденная жизнь. Но в Припяти уже чувствовалась тревога. Мы сразу подъеха-
ли к зданию городского комитета партии, расположенному на центральной пло-
щади города. Здесь нас встретили руководители местных органов. Было доло-
жено, что на 4-м блоке станции во время проведения нештатного испытания
работы турбоагрегата в режиме свободного выбега произошли последовательно
два взрыва, здание реакторного помещения разрушено и несколько сотен чело-
век получили лучевое поражение. Доложили также, что два человека погибли,
остальные находятся в больницах города, что радиационная обстановка на 4-м
блоке довольно сложная. Радиационная обстановка в Припяти отличалась су-
щественно от нормальной, но не представляла еще большой опасности для лю-
дей.
Правительственная комиссия, заседание которой очень энергично, в прису-
щей ему манере провел Б. Е. Щербина, сразу распределила всех членов Пра-
вительственной комиссии по группам. Каждая должна была решать свою зада
чу.
Я возглавил группу, целью которой была выработка мероприятий, направ-
ленных на локализацию аварии.
Когда мы подъезжали к станции, поразило небо. Уже километров за 8—10
до нее было видно малиновое зарево. Известно, что атомная станция с ее соору-
жениями, трубами, из которых видимым образом ничего не вытекает, представ-
ляет собой сооружение очень чистое, аккуратное. А тут вдруг — как металлур-
«Мой долг рассказать об этом—»
9
гический завод или крупное химическое предприятие, над которым огромное,
вполнеба малиновое зарево.
Сразу было видно, что руководство самой станции и руководство Минэнер-
го, которое там присутствовало, в общем, вели себя противоречиво. С одной сто-
роны, большая часть персонала, руководители станции, руководство Минэнерго
действовали смело. Операторы 1-го и 2-го блоков не покидали свои посты, не
покидали свои посты и работавшие на 3-м блоке, а он был в том же здании, что
и 4-й, в готовности были различные службы, была возможность найти любого
человека, дать любое поручение (и они выполнялись), но какие давать команды,
какие поручения, как точно определить ситуацию, до приезда Правительствен-
ной комиссии, а она прибыла 26 апреля в 8 часов вечера, осознанного плана не
было. Все это пришлось делать комиссии.
Прежде всего 3-й блок получил команду на остановку реактора, и его расхо-
лаживали. 1-й и 2-й блоки продолжали работать, несмотря на то, что их внут-
ренние помещения имели уже достаточно высокие уровни радиационного заг-
рязнения. Внутреннее загрязнение 1-го и 2-го блоков произошло за счет при-
точной вентиляции, которая не была сразу же отключена в момент аварии, и
загрязненный воздух на площадке ЧАЭС через приточную вентиляцию попадал
в помещение 1-го и 2-го блоков.
Б. Е. Щербина немедленно вызвал химвойска, которые довольно оперативно
прибыли во главе с генералом Пикаловым, и вертолетные части. Группу вер-
толетчиков возглавлял генерал Антошкин. Начались облеты, внешние осмотры
состояния 4-го блока. В первом же полете было видно, что реактор полностью
разрушен, верхняя плита, герметизирующая реакторный отсек, находилась поч-
ти в вертикальном положении, но под некоторым углом. Видно было, что она
была вскрыта, а для этого нужны довольно приличные усилия. Верхняя часть
реакторного зала полностью разрушена, на крышах машинного зала, на пло-
щадке территории валялись куски графитовых блоков — либо цельные, либо
разрушенные.
По характеру разрушений мне было ясно, что произошел объемный взрыв.
Из жерла реактора постоянно истекал белый, в несколько метров высотой столб
продуктов горения, видимо, графита, а внутри реакторного пространства было
видно отдельными крупными пятнами мощное малиновое свечение. При этом
однозначно сказать, что причиной этого свечения являются раскаленные гра-
фитовые блоки, оставшиеся на месте, или горение графита, было трудно, пото-
му что графит горит, равномерно выделяя белесый продукт химической реак-
ции — сумму оксидов углерода, а цвет, который отражался в небе,— это была
температура раскаленного графита, мощная раскаленность графитовых бло-
ков.
Первый вопрос, который нас всех волновал, был вопрос о том, работает или
не работает реактор или часть его, то есть продолжается ли процесс нара-
ботки коротко живущих радиоактивных изотопов. Первые же измерения пока-
зали, что якобы существуют мощные нейтронные излучения. Это могло озна-
чать, что реактор работает. Мне пришлось на бронетранспортере подойти к
нему и убедиться в том, что их нет.
К вечеру 26 апреля все возможные способы залива зоны были испробованы,
но они ничего не давали, кроме высокого парообразования и распространения
воды по различным транспортным коридорам на соседние блоки.
Пожарные в первую же ночь ликвидировали очаги пожара в машинном зале,
10
Валерий ЛЕГАСОВ
и сделали это очень оперативно и точно. Иногда думают, что часть пожарных
получила высокие дозы облучения потому, что они стояли на определенных
точках как наблюдатели, ожидая, не возникнут ли новые очаги. Это не так, по-
тому что в машинном зале находилось много масла, водород в генераторах, мно-
го источников, которые могли вызвать не только пожары, но и взрывные процес-
сы, которые могли бы привести к разрушению 3-го блока. Действия пожарных
в этих конкретных условиях были не только героическими, но и правильны-
ми, грамотными и эффективными, так как они обеспечивали первые точные
мероприятия по локализации возможного распространения аварии.
Следующий вопрос возник, когда стало ясно, что из кратера 4-го, разрушен-
ного блока выносится довольно мощный поток аэрозольной газовой радиоак-
тивности. Горел графит, и каждая частица его несла на себе достаточно боль-
шое количество радиоактивных источников. Встала сложная задача. Обычная
скорость горения графита составляет где-то тонну в час. В 4-м блоке его было
заложено около 2,5 тысячи тонн. Следовательно, за 240 часов при нормальном
горении радиоактивность могла распространиться на большие территории,
которые оказались бы интенсивно зараженными различными радионукли-
дами.
Поскольку радиационная обстановка позволяла вести эффективные дейст-
вия только с воздуха и с высоты не менее 200 метров над реактором, а
соответствующей техники, которая могла бы традиционно, с помощью воды, пе-
ны и других средств завершить горение графита, не было, надо было искать
нетрадиционные решения. Мы начали об этом думать. Наши размышления
сопровождались постоянными консультациями с Москвой, где у аппара-
тов находились А. П. Александров, сотрудники Института атомной энергии,
а также специалисты Министерства энергетики. Уже на следующий
день пошли различные телеграммы, предложения из-за рубежа с разными
вариантами воздействия на горящий графит с помощью различных сме-
сей.
После обсуждений и многочисленных консультаций в качестве стаби-
лизаторов температуры были выбраны две компоненты — свинец и доло-
мит...
Еще более важным вопросом, решаемым Правительственной комиссией,
был вопрос о судьбе города Припяти. 26 апреля вечером радиационная обста-
новка в нем была более или менее благополучной, измеряемая от миллирент-
ген в час до десятков миллирентген в час. Конечно, это нездоровая обстановка,
но она еще позволяла какие-то размышления. Медицина была ограничена в дей-
ствиях инструкциями, в соответствии с которыми эвакуация могла быть начата
в том случае, если бы для гражданского населения существовала опасность
получить 25 биологических рентген на человека. Обязательной становилась
эвакуация, если бы была угроза получения 75 биологических рентген за время
пребывания в пораженной зоне. А в интервале от 25 до 75 рентген право при-
нять решение об эвакуации принадлежало местным органам. В этих условиях
шли дискуссии.
Физики, предчувствуя, что динамика будет меняться не в лучшую сторону,
настаивали на обязательной эвакуации. Медики здесь как бы уступили физи-
кам, и где-то в 10 или 11 часов вечера 26 преля Борис Евдокимович, послушав
«Мой долг рассказать об этом—»Ч
наши дискуссии и поверив нашим прогнозам, принял решение об обязательной
эвакуации.
Она предстояла на следующий день. К сожалению, эта информация шла
устным путем, через заходы в подъезды, вывешивание объявлений и, видимо,
не до всех дошла, потому что утром 27 апреля на улицах города можно было
видеть и матерей, везущих в колясках детей, и детей, играющих на улицах, и во-
обще признаки обычной воскресной жизни.
В 11 часов утра официально было объявлено, что весь город будет эвакуи-
рован. К 14 часам был полностью собран весь необходимый транспорт, опреде-
лены маршруты следования. Эвакуация была проведена достаточно аккуратно,
быстро и точно, хотя проходила в необычных условиях и отдельные проколы
и неточности были. Например, большая группа граждан обратилась в Прави-
тельственную комиссию с просьбой эвакуироваться на собственных автомоби-
лях, а их было в городе несколько тысяч. После некоторых размышлений та-
кое разрешение было дано, хотя, наверное, и неправильно, потому что часть ав-
томобилей была загрязнена, а дозиметрические посты, проверяющие уровень
их загрязненности, и пункты отмывки были организованы несколько позже.
Но я повторяю, что эвакуация происходила в тот момент, когда уровень загряз-
ненности города был еще невысок. Практика потом показала, что никто из
гражданского населения, не бывшего на самой станции в момент аварии, поч-
ти 50 тысяч человек, какого-нибудь существенного ущерба для своего здоровья
не получил.
Следующие мероприятия были направлены на более тщательный дозимет-
рический контроль, организованный службами Госкомгидромета, службами ге-
нерала Пикалова, станционными службами, службами физиков. Более тщатель-
но изучался изотопный состав. Хорошо работали дозиметрические службы во-
енных, но наиболее точную информацию и по изотопному составу, и по характе-
ру распределения активности мы получали от развернутой на пораженной
территории лаборатории. На их данных мы базировались, принимая реше-
ния.
Ясно было, что все первые дни в силу изменения характера движения
воздушных масс, в силу пыления в районе 4-го блока, сопровождавшего сбро-
сы масс, аводимых в реактор, обстановка все время менялась.
Несколько личных впечатлений от этого периода времени.
О персонале станции. Мы застали людей, готовых к любым действиям в лю-
бых условиях. Но к каким именно действиям, что нужно было делать в этой
ситуации, как спланировать и организовать работу, здесь никакого понимания
необходимой последовательности действий у хозяев станции, у руководства
Минэнерго не было. Ни в заранее изложенном и изученном виде, ни в вариан-
тах, которые рождались бы тут же. Функцию определения обстановки и веде-
ния необходимых действий приходилось брать на себя Правительственной
комиссии.
Обращала на себя внимание растерянность даже в пустяках. Я вспоминаю,
что в первые дни, когда комиссия находилась в Припяти, не было необходимого
количества защитных респираторов, индивидуальных дозиметров — ТЛД, да-
12
Валерий ЛЕГАСОВ
же не очень надежных так называемых карандашей не хватало для всех. На
станции отсутствовали автоматы внешней дозиметрии, которые выдавали бы
автоматически телеметрические данные по радиационной обстановке в радиусе
нескольких километров, поэтому приходилось организовывать большое коли-
чество людей для проведения разведывательных операций. Не было радиоуп-
равляемых самолетов, снабженных дозиметрическими приборами, и поэтому
потребовалось изрядное количество пилотов, вертолетчиков для измеритель-
ных и разведывательных целей. Не оказалось и элементарной гигиенической
культуры, в первые дни, по крайней мере. В городе Припяти уже 27, 28, 29 ап-
реля помещения были достаточно грязными, но когда привозили продукты —
колбасу, огурцы, бутылки с пепси-колой, фруктовой водой,— все это выставля-
лось просто в комнатах, и тут же голыми руками люди брали их, резали.
Это уже потом, спустя несколько дней, когда более или менее все нормализова-
лось, появились столовые, палатки, соответствующие санитарно-гигиеничес-
кие условия, правда, довольно примитивные, но в которых можно было контро-
лировать и руки, и качество пищи с точки зрения загрязненности...
2 мая, когда Правительственная комиссия располагалась в Чернобыле,
появились в зоне Николай Иванович Рыжков и Егор Кузьмич Лигачев. Их по-
ездка имела большое значение. Они провели совещание в Чернобыльском рай-
коме партии. Из наших докладов (а в качестве основного докладчика приш-
лось выступать мне) они поняли обстановку, поняли, что это не частный слу-
чай, а крупномасштабная авария, которая будет иметь очень долговременные
последствия, что предстоят огромные работы...
После докладов, после того, как мы объяснили ситуацию, как понимали ее
сами, были приняты кардинальные решения, определившие порядок организа-
ции работы на весь последующий период, масштаб этой работы, отношение к
ней всех ведомств, предприятий нашей страны. Была создана оперативная
группа под руководством Н. И. Рыжкова, подключена практически вся промыш-
ленность Советского Союза. С этого момента Правительственная комиссия ста-
ла только конкретным управленческим механизмом той огромной государст-
венной работы, которая проходила под руководством оперативной группы По-
литбюро ЦК КПСС.
Я не знаю ни одного ни крупного, ни мелкого события, которое бы не было
в поле зрения оперативной группы Политбюро. Должен сказать, что ее заседа-
ния, ее решения носили очень спокойный, сдержанный характер, с максималь-
ным стремлением опереться на точку зрения специалистов, но всячески сопос-
тавляя точки зрения различных специалистов. Для меня это был образец пра-
вильно организованной работы. Первоначально я мог предполагать, что там
могли приниматься какие-то волевые решения, направленные на то, чтобы ско-
рее справиться с ситуацией, приуменьшить, может быть, значение случившего-
ся. Ничего похожего не было. Работа организована была так, как в хорошем на-
учном коллективе. Первое — внимательное изучение информации, желательно
информации, получаемой из разных источников. А часто бывали случаи, когда,
скажем, информация, даваемая военными, отличалась от информации, полу-
чаемой гражданскими научными службами, в свою очередь, различные науч-
ные группы на первых этапах представляли различную информацию. Все это
создавало довольно нервозную обстановку. Но сама оперативная группа нер-
«Мой долг рассказать об этом—»
13
возности не проявляла, просто настаивала на дополнительных измерениях,
уточнениях, всячески стараясь понять истинное положение вещей. При этом в
своих решениях оперативная группа стремилась всегда идти по пути макси-
мальной защиты интересов людей. Скажем, из всяких возможных вариантов
распространенности зараженной зоны, величины денежной компенсации, ко-
торая потребовалась бы эвакуированным людям, принимались решения в поль-
зу пострадавших от аварии. Это касалось каждого случая.
Несколько слов об армии. Круг работ военных был очень велик. Химические
войска прежде всего должны были заниматься работой по разведке и опреде-
лению территории загрязнений. На плечи армии были возложены работы и на
самой станции, и в 30-километровой зоне по дезактивации деревень, поселков,
дорог. Огромную работу провела армия по дезактивации города Припяти.
Мне ни разу не удавалось быть свидетелем какого-то случая, когда приз-
ванный в Советскую Армию специалист или люди невоенные как-то пытались
манкировать своей работой или чувствовали себя насильственно привлеченны-
ми, в общем, к трудным и опасным работам. Может быть, такие случаи где-то и
были, но мне их ни разу наблюдать не приходилось. Я сам несколько раз
выходил на довольно опасные участки 4-го блока. Я объяснял людям условия,
в которых они будут работать, говорил, что хотел бы работать с теми, кто доб-
ровольно может помогать мне. И ни разу не было случая, чтобы кто-то, как это
говорится, не остался в строю, не сделал шаг вперед.
Об информационной службе. Оказалось, что, несмотря на то, что у нас есть и
Атомэнергоиздат, медицинские издательства, есть общество «Знание», готовой
литературы, которая бы могла быть быстро распространена среди населения и
объяснить, какие дозовые нагрузки для человека являются относительно спо-
койными, какие дозовые нагрузки являются чрезвычайно опасными, как вести
себя в условиях, когда человек находится в зоне повышенной радиационной
опасности, которая бы могла давать грамотные советы, что мерить, как мерить,
как вести себя с овощами, фруктами и т. д., вообще не оказалось. Было много
книг для специалистов, книг толстых, грамотных, правильных, но именно таких
брошюр, листовок в стране практически не оказалось.
Может быть, сейчас наступил тот самый момент, когда можно высказать не-
которые личные впечатления о том, каким «боком» я затесался в эту историю,
как я с ней был связан, как я понимал историю и качество развития атомной
энергетики и как я это понимаю сейчас. Редко кто из нас по-настоящему откро-
венно и точно на этот счет высказывался.
Я окончил инженерный физико-химический факультет Московского хими-
ко-технологического института имени Д. И. Менделеева. Этот факультет гото-
вил специалистов, главным образом исследователей, которые должны были ра-
ботать в области технологии атомной промышленности. То есть уметь разде-
лять изотопы, работать с радиоактивными веществами, уметь из руды добывать
уран, доводить его до нужных кондиций, делать из него ядерное топливо, уметь
перерабатывать ядерное топливо, уже побывавшее в реакторе и уже содержа-
14
Валерий ЛЕГАСОВ
щее мощную компоненту радиоактивную, с тем чтобы полезные продукты вы-
делить, а опасные, вредные компоненты также выделить, суметь их как-то ком-
пактировать, захоронить, чтобы оьи не могли человеку вреда нанести. А какую-
то часть радиоактивных источников использовать с пользой для народного хо-
зяйства, для медицины, может быть. Вот эта группа специальных вопросов, ко-
торым я был обучен.
Затем я дипломировался в Курчатовском институте в области переработ-
ки ядерного горючего. Академик И. К. Кикоин пытался оставить меня в аспи-
рантуре — ему понравилась моя дипломная работа. Но мы с товарищами дого-
ворились какое-то время поработать на одном из заводов атомной промышлен-
ности, чтобы иметь некие практические навыки в той области, которая потом
станет предметом наших исследований. Я был как бы агитатором за эту идею,
а потому принять предложения об аспирантуре не мог, и я уехал в Сибирь.
Здесь пришлось участвовать в пуске одного из радиохимических заводов. Это
был очень живой, интересный период времени — вхождение в практику. Около
двух лет я работал на этом заводе, а потом все-таки меня «вытащили» в
аспирантуру в том же Курчатовском институте...
Я разработал ряд технологических процессов... Защитил кандидатскую и
докторскую диссертации. Я был избран в АН СССР. Научная часть работ оцене-
на Государственной премией. Все это — моя профессиональная деятельность.
К ней удалось привлечь интереснейших молодых людей, которые со вкусом, с
хорошим образованием и пониманием до сих пор развивают эту область хи-
мической физики и из которой, я уверен, произойдут еще очень многие важные
для практики, для познавательного процесса события.
Успешная деятельность в этой области, видимо, обратила на себя внима-
ние — я стал заместителем директора института. При этом мои научные функ-
ции ограничивались моими собственными научными работами. В распределении
обязанностей, которые существовали и существуют до сих пор, за мной были
записаны задачи химической физики, радиохимии и использования ядерных и
плазменных источников для технологических целей. Когда А. П. Александрова
избрали президентом АН СССР, он рекомендовал меня первым заместителем
директора института.
Мне было интересно, какая доля атомной энергетики, по каким причинам
должна присутствовать в советской энергетике. Удалось организовать систем-
ные исследования, связанные с тем, какого типа станции должны строиться
по целевому назначению, как их разумно использовать, должны ли они только
электроэнергию производить или производить и другие энергоносители, в част-
ности водород. Водородная энергетика стала областью моего пристального вни-
мания. Все это были необычные вопросы, дополняющие атомную энерге-
тику.
Поскольку вопросы безопасности в ядерной энергетике были наиболее ост-
рыми при обсуждении в разных сферах мирового общественного мнения, то мне
было интересно сопоставить те реальные опасности, реальные угрозы, которые
несет в себе атомная энергетика, с угрозами других энергетических систем.
Этим я тоже с увлечением занимался, главным образом выясняя опасности
других, альтернативных атомной энергетике источников энергии.
На научно-техническом совете института довольно часто обсуждались кон-
цепционные вопросы развития атомной энергетики, но крайне редко — техни-
ческие аспекты: качество того или иного реактора, качество топлива. Эти вопро-
«Мой долг рассказать об этом»
15
сы обсуждались на научно-технических советах. Тем не менее информация,
которой я располагал, убеждала, что не все благополучно, как мне казалось, в
деле развития атомной энергетики. Невооруженным глазом было видно, что на-
ши аппараты принципиально мало отличались от западных, например, по своей
концепции, в некоторых вопросах даже превосходя их, но обеднены хорошими
системами управления, системами диагностики. Американец Рассумсен проде-
лал анализ безопасности атомной электростанции, где последовательно искал
все возможные источники неприятностей, приводящих к авариям, систематизи-
ровал их, вел вероятностные оценкА того или иного события, оценки того, с
какой вероятностью данное событие может привести к выходу, скажем, актив-
ности наружу. Это мы узнавали из зарубежных источников. Я не видел ни од-
ного в Советском Союзе коллектива, который мало-мальски компетентно ста-
вил бы и рассматривал эти вопросы. Наиболее активно за безопасность в атом-
ной энергетике у нас выступал В. А. Сидоренко. Его подход мне казался серь-
езным. Он реально знал картину, связанную с эксплуатацией станции, с качест-
вом изготавливаемого оборудования, с теми неприятностями, которые порой
встречались. Но его усилия были направлены главным образом на то, чтобы
справиться с этими неприятностями, во-первых, организационными мерами, во-
вторых, системой совершенствования документов, которые должны находить-
ся на станциях и у проектантов, в-третьих, он очень беспокоился о создании
надзорных органов, которые контролировали бы ситуацию.
Большое беспокойство вызывало у него и его единомышленников качество
оборудования, поставляемого на станции. В последнее время мы все вместе ста-
ли проявлять беспокойство по поводу обучения и подготовленности персона-
ла, который проектирует, строит и эксплуатирует атомные станции. Ведь число
объектов резко возросло, а уровень подготовленности персонала, участвующего
в этом процессе, скорее понизился. Вокруг этих вопросов В. А. Сидоренко
был лидером. К сожалению, он должной поддержки не получал. Каждый доку-
мент, каждый шаг давался с мучительным трудом.
Психологически это можно понять, ибо ведомство, в котором мы работали,
было построено на принципах высочайшей квалификации людей, исполняющих
любую операцию, и высочайшей ответственности. И действительно, в руках
квалифицированных людей наши аппараты казались и надежными, и безопасно
эксплуатируемыми. Беспокойство о повышении безопасности атомных станций
казалось надуманным вопросом, потому что это была среда высококвалифици-
рованных специалистов, они были убеждены, что вопросы безопасности реша-
ются исключительно квалификацией и точностью инструктирования персо-
нала.
Все большее количество ресурсов тратилось на создание объектов, не имею-
щих прямого отношения к атомной энергетике. Создавались мощности по про-
изводству ТВЭЛов, мощности металловедческого плана, большое количество
строительных ресурсов тратилось на создание объектов, не имеющих отноше-
ния к тематике ведомства. Начали ослабляться научные организации, бывшие
в стране когда-то самыми мощными, стали терять уровень оснащенности сов-
ременным оборудованием, начал стареть персонал, не очень приветствовались
новые подходы. Постепенно становился привычным ритм работы, привычным
подход к решению тех или иных проблем. Я все это видел, но мне было труд-
но вмешаться в этот процесс сугубо профессионально, а общие декларации на
этот счет воспринимались в штыки, потому что попытка непрофессионала
16
Валерий ЛЕГАСОВ
вносить какое-то свое понимание в их работу навряд ли могла быть приемле-
мой. Выросло поколение инженеров, которые квалифицированно знали свою
работу, но некритически относились к самим аппаратам, к системам, обеспе-
чивающим их безопасность... Червь сомнения меня глодал, потому что с моей
профессиональной точки зрения мне казалось, что надо было делать что-то но-
вое, пытаться отойти в сторону и сделать иначе.
Я рисковал довольно сильно. Мне за свою жизнь пришлось вести 10 проек-
тов на уровне НИР. Пять из них провалилось, я принес на этих провальных про-*
ектах порядка 25 миллионов рублей ущерба государству. Провалились они не
потому, что были исходно неправильны. Они были привлекательными, интерес-
ными, но оказывалось: то нет нужных материалов, то не было организации, ко-
торая взялась бы за разработку нетривиального компрессора, нетривиально-
го теплообменника, например, и в итоге исходно привлекательные идеи при их
проектной проработке оказывались очень дорогими, громоздкими и не прини-
мались к исполнению. Два из десяти проектов, боюсь, ожидает такая же судьба
по этим же причинам, но три проекта оказались очень удачными — там, где мы
нашли хороших партнеров, и в итоге одна только из трех состоявшихся ра-
бот, на которую мы затратили 17 миллионов рублей, стала приносить ежегод-
но доход, что с лихвой покрыло те 25 миллионов затрат на НИР, которые не
кончились до сегодняшнего дня позитивно.
Но степень риска в моих работах была достаточно высокой: 50—70 процен-
тов.
В реакторных направлениях я не видел ничего похожего...
Традиционное реакторостроение меня как-то мало интересовало. Конечно,
степень его опасности в тот период я не представлял. Осталось чувство тревоги,
но там были такие «киты», такие гиганты и опытные люди, что мне казалось: они
не допустят чего-то неприятного. Сопоставление западных аппаратов с наши-
ми позволяло мне делать выводы, что, хотя есть много проблем, связанных
с безопасностью существующих аппаратов, все-таки они меньше, чем опас-
ности традиционной энергетики с ее большим количеством канцерогенных ве-
ществ, выбрасываемых в атмосферу, с радиоактивностью, выбрасываемой в ат-
мосферу из тех же угольных пластов.
Что касается реактора РБМК, то он в кругах реакторщиков считался пло-
хим. Плохим он считался не по соображениям безопасности, с этой точки зре-
ния он даже выделялся при обсуждениях в лучшую сторону. Он считался пло-
хим по экономическим соображениям, по большому расходу топлива, по боль-
шим капитальным затратам, по неиндустриальной основе его сооружения. Ме-
ня, как химика, беспокоило и то, что в этих аппаратах заложено много графи-
та, циркония, воды. Смущало меня и необычное, по-моему, недостаточное по-
строение систем защиты, которые бы действовали в экстремальных ситуациях:
только оператор мог ввести стержни аварийной защиты — либо автомати-
чески с подачи одного из датчиков, либо вручную. Механика могла работать
хорошо и плохо, и других систем защиты, которые были бы независимы от
оператора, которые срабатывали бы исключительно от состояния зоны аппара-
та, не было. Я был наслышан о том, что специалисты вносили предложения
конструктору об изменении систем аварийной защиты. Они не отвергались, но
разрабатывались очень медленно...
«Мой долг рассказать об этом..»
17
Я хотел бы высказать точку зрения, в которой я убежден, но которая не раз-
деляется моими коллегами и вызывает трения между ними. Дело заключается
в том, что на Западе, у нас в авиации, в развитых отраслях промышленности нет
понятия «научного руководителя» и «конструктора». Допускаю, что может су-
ществовать научное руководство проблемой, например, стратегией развития
авиации. Но, когда речь идет о конструкции самолета, у него должен быть
один хозяин — он и конструктор, он и проектант, он и научный руководитель,
вся власть и вся ответственность должны находиться в одних руках. Это каза-
лось мне очевидным фактом.
В момент зарождения атомной энергетики все было разумно. Поскольку это
была новая область науки — ядерная физика, нейтронная физика, то понятие
научного руководства сводилось к тому, что конструкторам задавались основ-
ные принципы построения аппаратов. Научный руководитель отвечал за то, что
эти принципы являются физически правильными и физически безопасными.
Но конструктор реализовал эти принципы, постоянно консультируясь с физика-
ми, не нарушаются ли физические законы создания этого аппарата. На заре
атомной промышленности это все было оправданно. Но, когда конструкторские
организации выросли, когда у них появились собственные расчетные, физичес-
кие отделы, наличие такой системы двоевластия над одним аппаратом (а на са-
мом деле троевластия, потому что существуют многочисленные советы, ведом-
ственные и межведомственные) создавало обстановку коллективной ответст-
венности за качество работы аппарата. Такая ситуация наблюдается сегодня и,
по-моему, является неправильной. По-прежнему я убежден в том, что организа-
ция научного руководителя — организация, которая проводит экспертизу тех
или иных проектов, выбирает из них лучшие, определяет стратегию развития
атомной энергетики. В этом функция научного руководителя, а не в функции
создания конкретного аппарата с заданными свойствами. Вся эта перепутан-
ность, система отсутствия персонально ответственного за качество аппарата
и привела к большой безответственности, что и показал чернобыльский опыт.
Н. И. Рыжков в своем выступлении на заседании 14 июля сказал, что ему ка-
жется что авария на ЧАЭС была не случайной, что атомная энергетика с неко-
торой неизбежностью шла к такому тяжелому событию. Тогда меня эти слова
поразили своей точностью, хотя сам я не был в состоянии так эту задачу сфор-
мулировать. Я вспомнил случай, например, на одной атомной станции, когда в
главный трубопровод по сварному шву, вместо того чтобы правильно осущест-
вить сварку, сварщики заложили просто электрод, слегка его приварив сверху.
Могла быть страшная авария, разрыв большого трубопровода, авария ввзров-
ского аппарата с полной потерей теплоносителя, с расплавлением активной
зоны и т. д. Хорошо, что персонал был вышколен, был внимательным и точным,
потому что свищ, который обнаружил оператор, и в микроскоп не увидишь. На-
чались разбирательства, выяснили, что это просто халтурно заварен трубопро-
вод. Стали смотреть документацию, там были все нужные подписи: и сварщи-
ка, что он качественно сварил шов, и гамма-дефектоскописта, который прове-
рил этот шов — шов, которого не существовало в природе. Все это было сделано
во имя производительности труда — сварить больше швов. Такая халтура про-
сто поразила наше воображение. Потом проверяли на многих станциях эти же
участки, и не везде было все благополучно.
2 Фантом
18
Валерий ЛЕГАСОВ
Частые свищи ответственных коммуникаций, плохо работающие задвижки,
выходящие из строя каналы реакторов РБМК — все это каждый год происхо-
дило. Десятилетние разговоры о тренажерах, пятилетние, по крайней мере, раз-
говоры о создании системы диагностики состояния оборудования — ничего
этого не делалось. Вспоминалось, что качество инженеров и другого персонала,
эксплуатирующего атомную станцию, постепенно понижалось. Все, кто бывал
на стройках АЭС, поражались возможности работать на таких ответственных
объектах, как на самой халтурной стройке. Все это как отдельные эпизоды было
у нас в голове, но когда Н. И. Рыжков сказал, что атомная энергетика шла к
Чернобылю, то перед моими глазами встала вся эта картина, перед моими
глазами встали специалисты собственного института, которые очень конкретно,
очень привычно относились ко всему происходящему в области строительства
атомных электростанций.
По свойству своего характера я начал более внимательно изучать этот
вопрос и кое-где занимать более активные позиции, говорить, что нужно следу-
ющее поколение атомных реакторов более безопасных, реактор ВТГР или жид-
косолевой реактор. Это вызывало исключительную бурю негодования, говорили,
что это совсем разные вещи, что я неграмотный человек, лезу не в свое дело и
что совсем нельзя сравнивать один тип реактора с другим. Такая была слож-
ная обстановка. Потихоньку работали над альтернативными реакторами, по-
тихоньку добивались усовершенствования действующих и, что самое печальное,
никак не могли наладить серьезного, объективного научного анализа истинно-
го положения дел, выстроить всю цепочку событий, проанализировать все воз-
можные неприятности, найти средство избавиться от них.
Накануне чернобыльских событий так дело все и развивалось, причем уве-
личивалось количество предприятий, которым поручалось изготовление раз-
личных элементов оборудования атомных станций. Стали строить «Атоммаш»,
на нем появилось много молодежи. Завод построен был очень неудачно. Каче-
ство специалистов, которым предстояло осваивать свои профессии, оставляло
желать много лучшего. Это было видно и на станциях.
После того когда побывал на Чернобыльской станции, я сделал однознач-
ный вывод, что чернобыльская авария — это апофеоз, вершина всего того не-
правильного ведения хозяйства, которое осуществлялось в нашей стране в те-
чение многих десятков лет. Конечно, то, что произошло в Чернобыле, имеет
не абстрактных, а конкретных виновников. Мы сегодня уже знаем, что система
управления защиты этого реактора была дефектна, и ряду научных работни-
ков это было известно, и они вносили предложения, как этот дефект убрать.
Конструктор, не желая быстрой дополнительной работы, не спешил с измене-
нием системы управления защиты. То, что происходило на самой Чернобыльс-
кой станции в течение ряда лет: проведение экспериментов, программа которых
составлялась чрезвычайно небрежно и неаккуратно, перед проведением экспе-
риментов не было никаких розыгрышей возможных ситуаций... Пренебрежение
к точке зрения конструктора и научного руководителя было полным, с боем
нужно было добиваться правильности выполнения всех технологических режи-
мов. Никакого внимания к состоянию приборов, к состоянию оборудования до
«Мой долг рассказать об этом—»19
планово-предупредительных ремонтов. Один директор станции прямо говорил:
«А что вы беспокоитесь? Да атомный реактор — это самовар, это гораздо про-
ще, чем тепловая станция, у нас опытный персонал, и никогда ничего не слу-
чится». Л
Когда посмотришь цепочку событий, почему один поступил так, а другой
так-то и т. д., то назвать единственного виновника, инициатора событий, кото-
рые привели к преступлению, нельзя, потому что это именно замыкающаяся
цепь: операторы делали ошибки, потому что хотели обязательно завершить эк-
сперимент — это они считали «делом чести»; план проведения эксперимента
был составлен очень некачественно, недетально и не санкционирован теми спе-
циалистами, которыми он должен быть санкционирован. У меня в сейфе хра-
нится запись телефонных разговоров операторов накануне происшедшей ава-
рии. Мороз по коже дерет, когда читаешь такие записи. Один оператор звонит
другому и спрашивает: «Тут в программе написано, что нужно делать, а потом
зачеркнуто многое, как же мне быть?» Его собеседник немножко подумал и го-
ворит: «А ты действуй по зачеркнутому». Уровень подготовки серьезных доку-
ментов на таком объекте, как атомная станция: кто-то что-то зачеркивал, опе-
ратор мог толковать, правильно или неправильно зачеркнуто, мог совершать
произвольные действия. Всю тяжесть вины сложить на оператора нельзя, пото-
му что кто-то и план составлял, и что-то чиркал в нем, кто-то подписывал, а
кто-то его не согласовывал. Сам факт, что персонал станции мог производить
самостоятельно какие-то действия, не санкционированные профессионалами,
это уже дефект отношений профессионалов с этой станцией. Тот факт, что на
станции присутствовали представители Госатомэнергонадзора, но были не в
курсе проводимого эксперимента, не в курсе программы,— это не только факт
биографии станции...
Вернемся снова к чернобыльским событиям, от которых я так далеко откло-
нился в сторону. Очень четко работали военно-воздушные силы, вертолетные
группы. Это пример высокой организованности. Пренебрегая всякой опасно-
стью, все экипажи стремились всегда выполнять задания, каким бы трудным и
сложным это задание ни было. Особенно трудно им было в первые дни. Была да-
на команда засыпать мешки с песком. Почему-то местные власти не смогли сра-
зу организовать достаточное количество людей, которые бы подготавливали
мешки, подготавливали песок. Своими глазами я видел, как экипажи, молодые
офицеры загружали мешки с песком в вертолеты, летели, сбрасывали их в цель,
снова возвращались, снова проводили эту работу. Если мне память не изменяет,
цифры были такие: десятки тонн в первые сутки были сброшены, сотни тонн
потом пошли на вторые-третьи сутки, и, наконец, генерал-майор Антошкин ве-
чером рапортовал о том, что за одни сутки сброшена тысяча сто тонн мате-
риалов. Ко 2 мая практически реактор был закупорен, и с этого времени сум-
марное выделение радионуклидов из чрева реактора заметным образом умень-
шилось.
...Где-то 9 мая нам показалось, что 4-й блок перестал дышать, гореть, жить,
он внешне был спокойным, и мы хотели в День Победы вечером отпраздновать
этот день. Но, к сожалению, именно в этот день было обнаружено небольшое,
но яркое светящееся малиновое пятно внутри 4-го блока, что говорило о том,
что имеет место еще высокая температура. Трудно было определить, горят ли
2*
20
это парашюты, на которых сбрасывались свинец и другие материалы. На мой
взгляд, на это было очень не похоже, скорее-всего это была раскаленная масса
песка, глины и всего, что было набросано. Праздник был испорчен, и было при-
нято решение дополнительно ввести 80 тонн свинца в жерло реактора. После
этого свечение прекратилось, и мы отпраздновали День Победы в более спокой-
ной обстановке 10 мая.
Уже тогда, в эти тяжелые дни, мы имели, казалось бы, парадоксально при-
поднятое настро< ние. Оно было связано не с тем, что присутствуем при ликви-
дации такого трагического события. Трагизм был основным фоном, на котором
все происходило. Но некоторую приподнятость создавало то, как работали лю-
ди, как быстро откликались на наши просьбы, как быстро просчитывались раз-
личные инженерные варианты, а мы уже там, на месте, стали просчитывать пер-
вые варианты сооружения купола над разрушенным блоком...
Владимир Гуыии
ШАНТПМ
ДОКУМЕНТАЛЬНАЯ
ПОВЕСТЬ
Сюжет этой повести родился в Черно-
быле. Конечно, у ее героев есть прототипы,
но я не ставил себе целью точно следовать
за конкретными событиями и характерами
реальных людей.
Литератор обладает правом на худо-
жественные обобщения, и этим я восполь-
зовался...
АВТОР
Сначала появляется зарево. Оно растет, разгорается, и вот уже ослепи-
тельно белый вал катится к городу. Огонь обрушивается на дома, улицы, вспы-
хивают стоящие у тротуаров автомобили. Деревья почему-то загораются быст-
ро, хотя сейчас разгар весны...
Огненный вал прокатывается по городу. Остается только потрескавшаяся,
будто в морщинах, земля и одинокая фигура девушки в белоснежном платье.
Она бредет по уже не существующей улице, и Кардашов узнает свою дочь —
Марию...
Эрик Николаевич просыпается. Проводит ладонью по лбу, на котором выс-
тупили капельки пота, протягивает руку к выключателю. Часы показывают
половину третьего. Он тяжко вздыхает и медленно встает.
На кухне Эрик Николаевич ставит кофе, закуривает и смотрит в окно на
спящий город. В одном из окон горит свет, мелькают за занавесом тени — тан-
цуют.
Из спальни выглядывает Светлана.
— Опять? — спрашивает она.
Он молча кивает.
— Тот же сон?
- Да.
— Я принесу снотворное.
— Это же вредно,— слабо возражает он.
— Бессонница вреднее. Врачу можешь поверить.
— Неси... Но кофе я все-таки выпью.
Вновь этот сон. Он приходит редко, два-три раза в год... Один-единственный
сон...
Светлана вошла в кухню.
— Выпей таблетку и забудь...— Она протянула ему снотворное и воду в
стакане.
— Ты, Светка, у меня красивая!
— Не подлизывайся... Лучше дай мне поспать, в семь уже вставать...
— Нет, я серьезно!
— Ну, хорошо. Раз ты считаешь... Пей.
24
Владимир ГУБАРЕВ
И в это мгновение раздался резкий телефонный звонок.
Светлана сняла трубку.
— Слушаю... Да, да, дома... Нет, не спит... Конечно же, странно... Тебя...—
Она протянула трубку мужу.
Кардашов услышал взволнованный голос ночного директора станции.
— Эрик Николаевич!.. Тут что-то непонятное... Тимофеев приказал немед-
ленно вам сообщить... Фон вырос...
— Выброс? На первом блоке? — быстро спросил Эрик Николаевич.
— В том-то и дело, что не у нас. Тимофеев так и сказал: «Передай Кардашо-
ау — не у нас...»
— Где он сам?
— Куда-то уехал. Сказал, через полчаса вернется. Считает, что...
— Подробности потом. Буду через двадцать минут... Вызов по форме два,
понял? Не по первой, а по второй... Только руководство АЭС, понял?
— Форма — два... И еще: на юге области зафиксирована «грязь». Это дан-
ные из Гидромета...
— Действуй, Кузьмич! И начальника гражданской обороны не забудь. А
пока никому ни слоаа, ясно?
— Так точно! — ответил ночной директор.
Кардашов налил кофе, стоя выпил его.
Светлана молча следила за каждым его движением. Наконец она не выдер-
жала:
— Что все-таки случилось?
— Не знаю. На всякий случай предупреди свое руководство, чтобы были
наготове... Тревога по форме — два. Поймут...— Кардашов направился в ван-
ную, быстрыми, привычными движениями намылил щеки. Начал бриться.
— Ты можешь прямо сказать, что произошло? — Жена приготовила по-
лотенце.
— Думаю, учебная тревога. По линии гражданской обороны. Так и объяс-
няй, если будут звонить... Обязательно будут...
Кардашов надел белую рубашку, повязал галстук, на секунду остановился
у двери.
— Ты действительно красивая, моя женушка.— Он широко улыбнулся.—
И запомни — учебная тревога.
Светлана видела из окна, как Кардашов быстро пересек двор, открыл дверцу
«Жигулей». Машина резко взяла с места.
Соловьев въехал на тротуар у самого подъезда. Выскочил из машины, вбе-
жал на лестничную площадку. Лифт не работал. Он чертыхнулся и стреми-
тельно поднялся на пятый этаж. Ключ почему-то не слушался — дрожали
руки.
Наконец дверь поддалась, и он ввалился в квартиру.
— Готова? — Соловьев задыхался.
— Что с тобой? — Жена уже была одета.
— Лифт не работает... Деньги, побрякушки свои взяла?
— Вот только паспорт не могу найти...
— Черт с ним!.. Дети?
— У себя... И там еще Паша...
Фантом
25
— Я же сказал — молчи! — вспулид Соловьев.— Ты что ничего не сообра-
жаешь?
— Они же наши соседи и друзья... Я не могла... Клава не поедет, просила
Пашу взять... А она будет ждать Сергея...
— Быстро вниз. Скоро перекроют дороги. Ты что не понимаешь этого?!
— Но что все-таки случилось? — Жена с тревогой смотрела на мужа, кото-
рый рылся в ящике серванта.— И где ты взял машину? Служебная?
Соловьев даже не повернулся на ее слова.
— Служебная? — повторила жена.
— Выводи детей. Чемоданы я захвачу... Быстрей!
— Я никуда не пойду, пока не объяснишь! — жена демонстративно поста-
вила у входной двери табуретку и села на нее.
— Не болтай глупостей,— перебил Соловьев,— сейчас не до выяснения
отношений... Едем в Москву, машину взял у Пророкова, он все равно в отпус-
ке— далеко... Потом объясню... Быстрее... Выводи. Уместимся.
Вышли из своей комнаты дети. Две дочки-близняшки. И угловатый маль-
чишка — Паше три года назад исполнилось восемь лет.
— В Москву! В Москву! — заверещали дочки.
— В машину. Вперед! — распорядился Соловьев.— И на лестнице потише,
не надо будить соседей. Слышите, потише!
Все гурьбой двинулись вниз.
Через несколько минут «Жигули» выехали из города. На мосту Соловьев
чуть притормозил — навстречу мчались четыре мотоциклиста. Жена огляну-
лась — отсюда, с моста, был виден город и станция. Город спал, а над станцией
стояло зарево.
— Пожар? — испуганно спросила она.
— Пожар, пожар,— мрачно ответил Соловьев.
«Жигули» набирали скорость на пустынном шоссе. На востоке уже начало
светать. Но позади еще долго виднелось зарево. Оно неподвижно стояло над
лесом, куда нырнула машина.
Вскоре впереди появились бронетранспортеры. Их было шесть штук. И сра-
зу же за ними — колонна «уазиков».
— Милиция,— сказал Соловьев,— сейчас перекроют шоссе... Но, кажется,
мы проскочили...
Навстречу им на огромной скорости неслись пожарные машины. Соловьев
вынужден был остановить «Жигули», чтобы пропустить их.
Над лесом зарево разгоралось все сильнее.
Еще на самой заре ядерно го века физики придумали понятие «доза облуче-
ния». И появилась новая наука, точнее, объединились физики, математики, био-
логи, медики и представители других отраслей науки, которые начали учиты-
вать, подсчитывать, изучать и определять воздействие ионизирующих излуче-
ний на человека, животных, растения и микроорганизмы. Возникли разные по-
нятия — внутреннее и внешнее облучение, полученная доза, влияние тех или
иных радионуклидов. Естественно, появились и единицы измерений — «рент-
гены», «миллирентгены», «бэры» и т. п.
Не будем вдаваться в тонкости. Используем одно понятие — «рентген».
И придумаем счетчик, подобный тому, что установлен в такси, где сначала мель-
кают копейки, а потом уже и рубли...
26
Владимир ГУБАРЕВ
Наш радиоактивный счетчик начал крутиться. Пока в его «окошке» появи-
лись первые цифры — миллирентгены. Скорость вращения постепенно нарас-
тает...
В кабинет Кардашова заглянула секретарь.
— Может быть, кофе? — спросила она.
— Людочка, а вы какими судьбами? — удивился директор.
— Подумала, что могу понадобиться...
— Спасибо. Четыре кофе, пожалуйста, — попросил Эрик Николае-
вич.
В кабинете сидели трое. Самойлов — заместитель Кардашова. У него не-
большая бородка, коротко подстриженные усики. Казалось, ими он старался
прикрыть свою молодость. Ведь Самойлову еще не исполнилось и тридцати, а
уже заместитель директора АЭС... В поджаром капитане Недогонове сразу
чувствовалась военная косточка, хотя он был в цивильном костюме. Начальнику
гражданской обороны станции носить форму не положено... И ночной дирек-
тор — пожилой человек, которого на станции все звали Кузьмичом. Он уже
давно на пенсии, здесь на АЭС подрабатывал — все-таки четыре дочки плюс
семь внуков: какой же пенсии хватит? Дочки и их мужья работали на стан-
ции, вот почему Кардашов так легко согласился его взять ночным директо-
ром.
На столе расстелена карта области. Недогонов искоса поглядывал на нее.
Самойлов вертел в руках карандаш, а Кузьмич смотрел на директора, который
расхаживал по кабинету.
Молчали.
Кардашов дернул за шнур, шторы раздвинулись, и за окном открылась па-
норама станции — все ее четыре блока. Огромные корпуса «миллионников»
были как на ладони — административный корпус вынесен на холм, чуть в сто-
рону, а оттого как бы нависал над станцией.
— Может, позвонить в Москву? — нарушил затянувшуюся паузу Самой-
лов.— Они должны нас информировать.
Кардашов не ответил. Он смотрел на станцию.
— Сначала подумали, что это у нас...— Кузьмич будто оправдывался,—
но Тимофей Тимофеевич четко сказал: у нас порядок, все происходит на юге,
но я должен проверить...
— Странно, что Тёма не дает о себе знать, вот уже сорок минут ждем,—
заметил Самойлов.
— Работает...— отрезал Кардашов.— Будем ждать...
— Попробую связаться по своей линии, может, у них что-либо новое? —
неуверенно сказал Недогонов и подошел к креслу директора, но не сел, а попы-
тался через лампу дотянуться до телефона.
— Садись, садись,— усмехнулся Кардашов,— я не боюсь за свое крес-
ло-
Кардашов нервничал, хотя и старался скрыть свое волнение от остальных.
Его худощавое, гладко выбритое лицо отражало все, что он чувствует. Впрочем,
Кардашов никогда не скрывал своих эмоций. Он смотрел своими голубова-
тыми, глубоко посаженными глазами на собеседника, и от этого холодного,
пронзающего взгляда становилось как-то не по себе. И Недогонов сму-
тился:
Фантом
27
— Да я так...
— Садись,— приказал директор, и капитан тут же подчинился.— Звони
и попытайся хоть что-нибудь узнать, нельзя же просто так сидеть!
Недогонов набрал номер.
— Это я, Недогонов. Мне нужны данные по... Да, да, понимаю...
Слушаюсь... Есть, товарищ полковник!..— Недогонов смущенно положил
трубку.
— Ну что? — спросил Самойлов.
— Да, послал его к черту полковник.— Кардашов помрачнел.— Играют
в прятки. И сами не знают с кем...
— Он сказал, чтобы угомонился и шел спать,— сказал Недогонов.— И
приказал его не беспокоить, мол, оснований для этого нет...
Кардашов глянул на часы, которые показывали почти пять часов, и реши-
тельно направился к телефону.
— Москва? Дежурный? Вы, Николай Иванович?.. Сами?..
С Кардашовым разговаривал начальник главка Николай Иванович Стрель-
цов. Он сидел за пультом дежурного по энергосистеме, властно захватив его
место. Молодой инженер что-то пытался объяснить столь высокому начальст-
ву, но Стрельцов сделал ему знак замолчать.
— Не высовывайся, Кардашов.— Лицо Стрельцова начало краснеть, на
лбу выступили капельки пота.— Ты пытаешься первым попасть в рай... Нет,
я не шучу! Сиди у себя тихо и меряй!.. А потребуется, вызовем!..— Стрельцов
начал злиться, его круглое лицо покраснело еще сильнее, что свидетельствовало
о большом гневе начальства, но он пока сдерживался.— Да, я понимаю, что те-
бе нужна информация... Но у меня ее нет! Понимаешь — нет! Знаю, что лететь
надо туда, рейс заказал — вылетаю вместе с комиссией... Впрочем, почему я
перед тобой должен отчитываться?! Пока, не мешай! — Стрельцов бросил труб-
ку.
Кардашов с недоумением смотрел на телефон. Честно говоря, он не ожи-
дал, во-первых, услышать голос Стрельцова, ну и, во-вторых, что Николай
Иванович будет разговаривать с ним таким тоном — не принято это в их ми-
нистерстве...
— Видно, на юге серьезные делишки...— сказал он вслух о том, что поду-
мал, когда Стрельцов бросил трубку,— очень серьезные делишки...— повто-
рил Кардашов.
— Значит, ждать нельзя,— резюмировал Самойлов.
Эрик Николаевич вопросительно посмотрел на своего заместителя, мол,
тебе все ясно?
— Думаю, наши коллеги подрастерялись,— объяснил Самойлов,— ждать,
значит, следовать их примеру. Вот и все!
— Если бы знать,— заметил Недогонов.
— Что именно? — встрепенулся Кардашов.— Пока узнаешь... В общем,
принимаем такое решение: поднимай свою службу по боевой тревоге. Лучше
перестраховаться...
— Не имею права,— возразил капитан,— у меня есть приказ ждать.
— А что же ты тогда можешь? — Самойлов внимательно посмотрел на ка-
питана.— У тебя хоть какие-нибудь права есть?
28
Владимир ГУБАРЕВ
— Максимум: могу объявить учебную тревогу. Чтобы, так сказать, прове-
рить аппаратуру, кое-какое оборудование. Только для профилактики.
— Тогда действуй,— распорядился Кардашов,— а ты, Кузьмич, вызови
начальника пожарной части.
Капитан Недогонов вышел из кабинета.
— Судя по тем клочкам информации, что у нас есть,— сказал Самойлов,—
там открытая зона... Уж больно высока активность...
— Не может быть! — быстро среагировал Кардашов.
— Верно. Такого не может быть,— согласился Самойлов.
— Но мы должны рассчитывать на этот самый вариант, тот, который не
может быть...— размышлял вслух Кардашов.— Именно потому, что не может
быть... Подождем Тёму. По-моему, он должен явиться с минуты на минуту.
Понимает, что мы его ждем...
Дверь распахнулась. Тимофеев услышал последние слова Кардашова.
— Конечно. Но раньше я не мог.
— Докладывай, Тёма.
— Сейчас, сброшу плащ...— Тимофеев выглянул из кабинета, крикнул
Люде.— Вызови дежурного из санпропускника, со спецмешком... Пусть сюда,
и быстро...
Самойлов усмехнулся.
— Явился и...
— ...да, да, наверное, мог и запылиться,— подхватил Тимофеев,— на пла-
ще может оказаться «грязь»,— и, заметив удивленный взгляд Кардашова, доба-
вил,— именно так, Эрик Николаевич, самая обыкновенная наша «грязь».
— Так серьезно? — нахмурился Самойлов.
Тимофеев не ответил. Расстелил на столе карту области.
— Четыре машины вышли через пятнадцать минут в этом направлении,—
Тёма показал на южную часть карты,— мы пошли по трем дорогам, договори-
лись встретиться здесь,— он показал на пересечение с магистралью «Юг —
Север».— Тут пост ГАИ...
— Откуда четыре? — спросил Самойлов.— У вашей службы две...
— Это те, что оборудованы. Плюс мои «Жигули» и еще «Волга» Федорова.
Ну а приборы, хоть и элементарные, есть у каждого...
— Такое впечатление, что вы ждали этого....
— Служба у нас такая. Ждешь каждую минуту... Теперь по порядку. Я свя-
зался со станциями Гидромета, со всеми. «Грязь» в атмосфере зафиксирована
везде, однако на южной части — ее больше... Потому и выбрали южное направ-
ление. Сил маловато... В общем, час назад здесь,— он ткнул пальцем в пересе-
чение дорог на карте,— встретились все группы. Приблизительно в этом райо-
не,— Тёма обвел карандашом южную часть области,— «грязь»... И параметры
нестабильны. Кстати, именно в этой точке,— Тимофеев вновь остановил острие
карандаша на перекрестке,— получены пока самые неприятные значения. Я их
даже боюсь сейчас назвать.
В кабинет тихо вошел начальник пожарной части.
— Здравствуйте,— тихо сказал он,— слушаю, товарищ Кардашов.
— Надо поднимать ваших людей.
— Уже все на боевом посту. С двух часов ночи. Как только пришло сообще-
ние о пожаре на АЭС.
— Но вы-то здесь при чем, это же не у вас? — удивился Самойлов.
Фантом
29
— Порядок такой. Мы должны быть в полной боевой готовности. А вдруг
потребуемся.
— Очень хорошо,— устало заметил Кардашов,— вы уже потребовались.
Вам что известно?
— Сильный пожар на одном из блоков у наших южных соседей. Но очаги
удалось локализовать. Других данных у меня нет,— ответил начальник пожар-
ной части.
— Так... так...— Кардашов склонился над картой.— Ваши соображения? —
обратился он к присутствующим.
— Ясно, что это не пожар,— сказал Самойлов,— активная зона реактора
открыта. Сильный выброс. Очень сильный, если даже группы Тимофеева ошиб-
лись на порядок. Даже, если в десять раз меньше, то эта работа активной зоны
реактора...
Кардашов не ответил. Подошел к окну. Рассветало. Небо было чистое, лишь
кое-где виднелись кучевые облака.
— Дождя не будет,— тихо сказал он,— хоть в этом повезло.
Вернулся капитан Недогонов. Хотел что-то сказать, но Кардашов махнул
ему, мол, молчи пока.
— Итак, принимаем такое решение... Позовите Люду.— Он кивнул капита-
ну. Люда тотчас же появилась в кабинете.— Садитесь, стенографируйте,—
распорядился директор.— Пишите: «Приказ по АЭС. Первое. Тимофееву орга-
низовать дозиметрический контроль на всех автодорогах юга области...»
— Правильно. Утром пойдут машины,— согласился Тёма.
— Второе. Пожарной части, подчиненной АЭС. Оставить на объекте 4 комп-
лекта средств тушения в дежурном режиме. Остальные техсредства, в первую
очередь средства пожаротушения направить в распоряжение групп Тимофеева.
— Зачем? — удивился начальник пожарной части.
— Будем мыть транспорт,— улыбнулся Тимофеев,— из брандспойтов.
Ох, и дадим жару...
— Хватит двух пунктов,— заметил Самойлов.— Всего не предусмотришь...
— Вот тут три деревни,— Тёма показал на карту,— там возможно выпа-
дение «грязи». Вы понимаете?
— Что делать? — Кардашов вопросительно посмотрел на него.
— Считаю, детишек все-таки лучше оттуда убрать. У них щитовидка сла-
бая, нельзя оставлять их там... Нет, нельзя... На время вывезти...
— Легко сказать: вывезти. Это же эвакуация. Возникнет паника... Никто
не позволит,— возразил Недогонов.
Кардашов не обратил внимания на его слова. Он вновь склонился над кар-
той.
— У нас пионерлагерь готов к сезону... Туда и вывезем... Бери на себя, Са-
мойлов, медицину — пока только нашу — ну и автобусы. А я заеду в райком, к
Федорову. Он мужик головастый, поймет, что шутить нельзя.
— В область надо доложить,— напомнил Недогонов.
— Доложим. Обязательно. Вы, капитан, вместе с ночным директором пока
организуйте «второй эшелон». И аппаратура, и люди, и транспорт должны быть
ца «товсь». Ясно?
— Ох, и нагорит нам...— заколебался Недогонов.
— Нагорит,— Кардашов едва заметно улыбнулся,— обязательно нагорит.
Но Люда на всякий случай приготовит приказ. Подробный, и за моей под-
30
Владимир ГУБАРЕВ
лисью...— он повернулся к Самойлову,— ты пока покомандуй здесь. Будут
нервничать, скажи, Кардашов скоро будет. Ну, если из обкома начнут звонить...
Мол, скоро будет там, у первого... Поехали,— Эрик Николаевич тронул Тимо-
феева за рукав,— на тот самый пост, что на главной дороге.
— Неужели столь серьезно? — секретарь райкома с надеждой посмотрел
на Кардашова: вдруг директор АЭС все-таки слишком сгустил краски.
Тот не ответил. Эрик Николаевич смотрел на лес, что мелькал за окнами их
черной «Волги».
— Глаза успокаиваются, когда смотришь на зелень,— проговорил Карда-
шов,— люблю вот так — из поезда или машины — глядеть на лес. Разный он,
неповторимый... Посмотрим, что творится у поста, а затем сразу в обком.
— Первый в восемь уже на месте, к половине девятого собираются все,—
заметил секретарь райкома,— так что как раз и успеем. Ты им сразу все и отк-
ровенно. Как мне. Мужики толковые, поймут, что лучше перестраховаться,
чтобы потом локти не кусать...
— Надеюсь...
Оба думали об одном.
Полчаса назад Кардашов подъехал к домику секретаря райкома. У калитки
стояла машина — секретарь с утра собирался проехать по району — все-таки
посевная в разгаре. Кардашов коротко обрисовал ситуацию, выложил все, что
знал. Секретарь согласился, что детей надо вывезти. Мол, тебе Эрик Николае-
вич, лучше известно, как поступать в таких случаях. Тут же поднял райкомов-
цев, распорядился, чтобы слушались физиков и врачей, помогли им с детьми.
Но все-таки настоял на поездке в обком вместе с Кардашовым. Тому пришлось
оставить свои «Жигули» у дома секретаря и пересесть в его «Волгу».
У поста ГАИ уже выстроилась очередь автомашин.
Командовали двое — молодой дозиметрист и лейтенант милиции. Пока
постовой проверял документы у шофера, дозиметрист «прощупывал» каждое
колесо.
Поперек шоссе стояли две пожарные машины, между ними небольшой
просвет. Шланги протянулись к асфальтированной площадке, что находилась
чуть в стороне — «площадка отдыха» значилось на указателе.
Трое пожарных курили, они явно скучали без работы.
Дозиметрист узнал Кардашова, подскочил к нему.
— Все чисто, Эрик Николаевич!
Кардашов вышел из машины.
— Где Тимофеев?
— Полчаса назад уехал в деревню Матвеевское. Распорядился в случае
необходимости вызывать. Радиостанция там.— Дозиметрист показал в сторону
поста ГАИ — бетонной будки, которая нависла над дорогой.— Вызвать Тимо-
феева?
— Не надо. А в воздухе?
— «Грязь» есть... Но на земле пока чисто.
— Может быть, и проверять не надо? Перестраховываемся? — вступил
в разговор секретарь райкома.
Фантом
31
— Проверять всех! — резко возразил Кардашов.— Без исключений.
Вдали показались «Жигули». Машина шла на большой скорости. «Жигу-
ли» резко свернули вправо, выскочили на обочину. Поднялся столб пыли, во-
дитель явно не хотел стоять в очереди...
Соловьев увидел колонну грузовиков, стоявших у поста ГАИ.
— Опять жуликов ловят,— сказал он.— Наверное, проверка документов...
Попробую проскочить.
Жена не ответила. Она молчала с тех самых пор, когда зарево исчезло, а
муж так и не пожелал ничего объяснить.
Дети на заднем сиденье спали. Они привалились друг к другу — ровная
трасса укачивала.
Соловьев свернул на обочину, поднял столб пыли, машину затрясло.
— Осторожней, разбудишь детей,— хмуро сказала жена.
— Я сейчас,— Соловьев остановил машину,— покажу документы и вер-
нусь.
Он выскочил из «Жигулей», даже дверь не захлопнул. Протянул лейтенан-
ту милиции документы.
— Очень тороплюсь,— сказал Соловьев,— и у меня в машине дети, спят.
Поэтому не мог стоять в этой очереди.
— Нарушаете, товарищ,— лейтенант взял водительское удостоверение,—
все торопятся... У многих уже рабочий день начался, но шоферы порядок зна-
ют — раз надо, значит, надо... Нехорошо нарушать.
— Готов заплатить штраф,— вспылил Соловьев.— А мораль мне можно
и не читать!
— Я не читаю мораль,— обиделся лейтенант,— о порядке говорю...
— Буду жаловаться! — пригрозил Соловьев.
— Это ваше право.— Лейтенант неторопливо направился к машине.
Дозиметрист на всякий случай проверил райкомовскую «Волгу».
— Чисто,— сообщил он Кардашову.
— Благодарю. Будет что-то новое, информируйте сразу. Мы в обкоме. Так
и передайте Тимофееву.— Эрик Николаевич открыл дверцу «Волги».
Дозиметрист был уже у «Жигулей». Он поднес трубку к переднему колесу.
Стрелка на приборе шарахнулась вправо.
— Непонятно. Неужели что-то с питанием? — вслух сказал дозиметрист.
Он слегка тряхнул прибор, но стрелка уперлась в край шкалы. Дозиметрист
чуть отодвинул штангу в сторону от «Жигулей», стрелка качнулась и поползла
влево.
— Эрик Николаевич, «грязь»! — крикнул дозиметрист.
Кардашов выскочил из машины.
— Одну минуту,— бросил он шоферу и секретарю райкома.— Сколько? —
спросил дозиметриста.
— Зашкаливает...
'^-хОго! — Кардашов наконец обратил внимание на водителя «Жигулей».—
Я где-тд вас видел...
— Наверное, в министерстве.— Соловьев попытался улыбнуться.— Вы, ес-
ли не ошибаюсь, Кардашов...
— Значит, вы оттуда?..
32
Владимир ГУБАРЕВ
— Я в отпуске.
— Что делать, Эрик Николаевич? — спросил дозиметрист.
— Попробуйте отмыть,— ответил Кардашов.— В общем, как положено.
А мы,— обратился он к Соловьеву,— отойдем в сторонку.
— Я тороплюсь. Каждая минута на счету...— попробовал возразить тот.
— Вас долго не задержат,— Кардашов говорил спокойно,— машина
«грязная», надо попробовать отмыть. Сами понимаете, для пользы вашей и де-
тей.
Подошел секретарь райкома. Он молча наблюдал, как лейтенант сел за руль,
завел «Жигули» и въехал на них на площадку, где уже суетились пожарные,
готовя свои шланги.
— А дети пусть погуляют,— крикнул вдогонку Кардашов.— Что там у вас
происходит? — обратился он к Соловьеву.
— Пожар на четвертом блоке. Был какой-то взрыв. Ну а остальное мне не-
известно...
— Вы по должности?..
— Заместитель директора по административно-хозяйственной части,—
быстро сказал Соловьев,— поэтому не очень-то разбираюсь, что именно
произошло.
— Тем не менее уехали...
— Бросили...— добавил секретарь райкома.
— А вы, собственно, кто? — огрызнулся Соловьев.
— Спокойно,— прервал Кардашов,— давайте поподробнее. Какой номер
сигнала: «первый», «второй» или «третий»? Вы не можете не знать.
— «Первый».— Соловьев отвел глаза.
— Ясно... С вами все ясно, гражданин Соловьев...
— Я тут ни при чем! — Соловьев перешел на крик.— Я в отпуске, понимае-
те, в отпуске!
— Понимаю,— спокойно ответил Эрик Николаевич.— Это преступление.
Кардашов кивнул секретарю райкома, и они вместе направились к «Волге».
Соловьев хотел что-то сказать, но будто онемел. Он стоял на дороге, боясь
тронуться с места. А пожарные уже направили на «Жигули» струи из брацд-
спойтов. Дети, жена, Соловьев стояли в стороне, с любопытством разглядывая,
как потоки воды обрушились на их «Жигули».
Счетчик продолжал накручивать свои цифры. Пока еще в миллирентгенах.
В его власти уже находились все. В том числе и Кардашов...
— У тебя, директор, все подчиненные — партизаны? — Секретарь обкома
поднялся навстречу вошедшим.— Всю область поднял на ноги, а начальство
проинформировать не соизволил? Или боялся потревожить? Но имей в виду —
в моем возрасте уже с пяти утра бессонница. Доживешь, узнаешь.
Кардашов давно знал секретаря. Его шутливый тон вовсе не свидетельство-
вал о хорошем настроении, скорее напротив, секретарь был недоволен. Харак-
тер у первого был крутой, властный, терпеть не мог тех, кто обманывал или пы-
тался обмануть его — годы проходили, а такие случаи он не забывал.
Правда, за последние пару лет секретарь сильно сдал, осунулся, постарел —
все-таки восьмой десяток пощел, да и, говорят, бегать перестал, а раньше его
частенько видели в городское саду по утрам в тренировочном костюме. Впро-
Фантом
33
чем, легецд о секретаре в городе ходило немало, но Кардашов точно знал одно:
в годы войны первый в этих местах командовал партизанским отрядом. А пото-
му он не сдержался, улыбнулся:
— Наивные люди. Не ведают, что со старым партизанским командиром
имеют дело.
Секретарь смягчился, любил, когда вспоминали его прошлое:
— Хитрый ты, Кардашов, но это тебя не спасет... Чаю хочешь? Видишь, мы
тут потихоньку чаевничаем — тебя ждем. Может, все-таки что-нибудь сооб-
щишь...
За столом сидели второй секретарь обкома и заведующий отделом про-
мышленности. Кардашов и секретарь райкома — тот держался позади дирек-
тора АЭС, на всякий случай, мол, моя хата с краю,— присели к столу для
заседаний.
— Но прежде чем ты начнешь рассказывать, должен доложить о двух
звонках,— продолжал секретарь обкома,— сначала звонил некто,— он глянул
на бумажку, лежащую на столе,— Тимофеев. Он разыскивал тебя... Передал,
что «идет по следу, а потому уже у соседей с юга». Пытался я у него выяснить и
о соседях, и о следе, но он так ничего и не сказал, мол, Кардашов все поймет...
Партизан... Но я-то югадался, не зайца гонит — еще охотничий сезон не от-
крыт, а «соседи» — это вот тут,— секретарь подошел к карте, ткнул в район
южнее их области,— это единственная дорога, да и та проселочная, а вокруг бо-
лота и леса. Мелиораторы еще не добрались, так что всего четыре деревни и ос-
талось. Неперспективные деревни, а места там отменные. Значит, твой Тимо-
феев туда рванул. Правильно я понял?
— Верно. Радиационную разведку ведет. Он свое дело знает,— ответил
Кардашов.
Девушка в белоснежном переднике внесла поднос с чаем.
— Благодарю, Зиночка. Гостям пожалуйста,— кивнул секретарь.
Кардашов с удовольствием сделал глоток. Забыл, что давно уже во рту не
было и маковой росинки.
— Зиночка, и несколько бутербродов,— едва заметно улыбнулся секре-
тарь,— по-моему, наши гости не успели позавтракать.
— Ничего, спасибо,— смутился секретарь райкома.
— Благодарить будешь попозже, когда мы к твоим делам перейдем. Я на-
помню, как на этом самом месте ты обещал к двадцатому посевную закончить,
а сегодня уже двадцать шестое...
— Так тепло задержалось, сами знаете,— попытался оправдаться секре-
тарь райкома.
— И из-за этого у тебя трактора не отремонтированы? Или ты считаешь,
мы только на твои бумажки смотрим, а на полях не бываем? Не думай, что в
обкоме только «Волги» — верно, с большака на них не свернешь, но у нас еще
четыре «уазика»...
— Так это вы позавчера у Черемшина были?
— Не папа римский,— парировал секретарь обкома,— но о тебе потом, а
пока я с его партизанами разберусь... Вторым звонил Самойлов. Опять-таки
тебя, Кардашов, искал. Он поразговорчивей Тимофеева, все доложил — обо
всей твоей самодеятельности.
— Безобразие! — не выдержал молчавший до сих пор второй секретарь.—
Перекрываете дороги, готовите детей к эвакуации, всю медицину города на ноги
3 Фантом
34
Владимир ГУБАРЕВ
подняли, а мы узнаем об этом позже всех! По городу уже слухи поползли, что
война началась. Товарищ Кардашов, вы хоть представляете, что натворили?!
— Город на грани паники,— тихо добавил заведующий отделом.
— Значит, надо выступить по радио и все толково объяснить,— спокойно
заметил Кардашов.
— Что?!
Вошла Зина. Все сразу замолчали. Она поставила поднос с бутербродами
на стол и вышла.
— Вы представляете, о чем вы говорите? — вскипел второй секретарь.—
А если оснований пока нет?..
— В городе пока нет,— отрезал Кардашов.— По тем данным, что есть у нас,
облако прошло, к счастью, стороной. Так и надо сказать.
— Не понимаю...
— В середине пятидесятых, когда шли ядерные испытания в атмосфере,
был такой случай,— продолжал Эрик Николаевич,— облако пришло к городу.
Начался ливень. Несколько человек попали под него — и лучевая болезнь пер-
вой степени. Если бы объявили по радио, никто не вышел бы на улицу. Всего
полчаса-час надо было побыть дома и закрыть форточки. Только и всего.
— Так просто? — ехидно заметил второй секретарь.
— Иногда действительно просто. Но сейчас, думаю, сложнее. И намного.
Первый секретарь смотрел на карту, но искоса поглядывал на Кардашова.
— Мы пока не отменили ваших распоряжений,— тихо сказал он,— одна-
ко мы должны быть уверены...
— Мне сейчас трудно судить о происходящем,— перебил его Кардашов,—
одно могу сказать: в этих районах,— он вскочил со стула и подбежал к карте,
показал на юг области,— радиационный фон возрос очень сильно. Много частиц
йода. Значит, даже на короткое время детей здесь оставлять нельзя. Это я вам
говорю как специалист. К сожалению, это не просто выброс — облако прошло,
и все. У наших соседей на юге крупная авария. С открытием активной зоны ре-
актора. Надо принимать экстренные меры. По всей области. Подчеркиваю —
по всей области. И внимательно следить за ходом событий, а главное — конт-
ролировать их. Вот и все.
— Нет не все,— перебил его первый секретарь,— теперь я тебе скажу. Я
связался с Москвой — там ничего не известно...
— Значит, пока не доложили...— заметил Кардашов.
— Предположим, хотя и маловероятно,— спокойно ответил секретарь,—
я позвонил нашему соседу на юге. У них все спокойно. И наконец, я связался
с руководством республики — там меня успокоили, мол, действительно, на АЭС
случился пожар. Сейчас он уже потушен. Вот так, дорогой Эрик Николаевич! В
такой ситуации твои действия мы не можем расценивать иначе, как пани-
керство.
— Дай бог если так. Но в своей жизни я кое-что видел, в том числе и пожа-
ры на станциях,— возразил Кардашов,— данная ситуация не укладывается в
привычные схемы... А я все-таки два десятка лет в атомной энергетике.
— Не вижу ничего страшного, если мы отправим детей отдыхать на празд-
ники,— заметил секретарь райкома,— им это будет только на пользу.
— Вот так и рождается паника!..— второй секретарь стукнул ладонью по
столу.— Именно так!.. Люди ничего не понимают в этой самой вашей радиации,
а у них забирают детей. Вы представляете, что начнется?
Фантом
35
— Поймут, если объяснить,— спокойно заметил Кардашов.
— Думаю, тебе надо приказать Самойлову, чтобы он пока не активничал,—
сказал первый секретарь.— Я попытался это сделать, но он, видно, вышколен
у тебя: нет, говорит, я выполняю распоряжения только начальника АЭС. А об-
ком ему не указ? Не в этих выражениях, конечно, сказал, но по сути так.
— Молодец!
— Кардашов, не до шуток. Положение серьезное. Так можно и партбилет
на стол положить.— Первый секретарь сказал эти слова медленно, чтобы у
Кардашова не оставалось иллюзий, что именно так и будет, если он...
— Я прекрасно понимаю ситуацию и свое положение,— Кардашов прямо
смотрел в глаза первому секретарю.— Прошу мне и работникам станции ока-
зать необходимое содействие. В первую очередь транспортом и милицией. Надо
установить жесткий контроль на дорогах. Мы не имеем права пропускать через
область зараженные машины. Все средства гражданской обороны необходимо
подготовить к работе. Потом будет поздно. Только сейчас!
— Неужели вы думаете, что все это удастся сохранить в тайне? — удивился
второй секретарь.— Представляете, дойдет до Москвы и, наконец, за границей
узнают... Вы представляете, если тревога окажется ложной?
— За границей через несколько часов зафиксируют повышение радиацион-
ного фона,— резко ответил Кардашов,— и, естественно, запросят у нас данные.
У меня нет сомнений — так и будет! Через несколько часов ситуация будет яс-
ной. Хорошо, что Тимофеев уже там... Даже если по официальным каналам
мы ничего не получим, мы будем знать все...
— Тимофеев, Тимофеев... Он что у вас, маг и волшебник?
— Тёма? — едва заметно улыбнулся Кардашов.— Он — специалист выс-
шей квалификации. И этим все сказано.
Все замолчали. Первый секретарь пристально смотрел на Кардашова. Тот
выдержал его взгляд.
— Хорошо, Эрик Николаевич, действуй,— сказал первый секретарь,—
свою ответственность ты знаешь. А партбилетом дорожи. Мне не хотелось бы,
чтобы он оказался на этом столе.
— Мы не заблудились? — Водитель вопросительно посмотрел на Тимофее-
ва.
— Нет, еще километров пятнадцать. Аэродром должен быть где-то здесь,
неподалеку. Сам понимаешь, на карте он не обозначен,— ответил Тимофеев.
Послышался звук мотора. Вскоре вертолет появился над проселочной доро-
гой, по которой пробирался «уазик» дозиметрического контроля. Вертолет ушел
влево.
— Нам туда,— махнул Тимофеев,— видишь, не ошибся, хотя всего один
раз был здесь. Во время учебных сборов летали. Там базируется самолет Гидро-
мета, и если повезет...— Он не закончил фразу, потому что над лесом появился
еще один вертолет.
Уже три часа «уазик» пробирался по лесным дорогам соседней области.
Изредка останавливались. Тимофеев проводил дозиметрические замеры, потом
связывался по радио со станцией. Сообщал координаты места, передавал дан-
ные. Его сводки состояли из колонок цифр, в которых мог разобраться лишь
сведущий человек.
з«
36
Владимир ГУБАРЕВ
Каждый раз водитель спрашивал:
— Ну как?
Тимофеев отвечал односложно:
— Без изменений.
Что имел в виду начальник дозиметрической службы станции, водитель не
понимал: Тимофеев («Тёма», как звали его все на АЭС) слыл человеком замк-
нутым, неразговорчивым, и об этом знали все, в том числе и водитель, который
на этот рейс попал в общем-то случайно — он работал на «персоналках», но в
минувшую ночь пошел на дежурство: таким образом шоферы «персоналок»
подрабатывали. Все-таки и «ночные» платили, и «воскресные», так что за одну
ночь набегала к зарплате тридцатка. Иногда удавалось дважды в месяц дежу-
рить. Обычно можно и поспать, не более двух ездок случалось за ночь — к са-
молету на Москву или утренний поезд встретить, а нынче субботний день про-
пал. Как отсюда выберешься до вечера? Так что у водителя настроение было
испорчено, в душе он даже радовался, что попутчик оказался таким немного-
словным.
«Личный счетчик» Тимофеева начал фиксировать уже десятые доли рентге-
на...
Пожалуй, впервые он почувствовал себя бессильным. Там, на станции, он
знал, его распоряжения всегда звучали подобно директорским — Кардашов
соблюдал старые принципы, зародившиеся еще на заре атомного века: если
произошло переоблучение персонала, начальник должен понести наказание.
Причем самое суровое. Даже невыполнение плана или срыв какого-то задания
не вызывали столь большого гнева директора, а поэтому Тимофеев знал, что за
доверие с него спросится.
Теперь же иное. Над этим лесом, без сомнения, прошло облако, и оно оста-
вило свои следы — в воздухе, на деревьях, на траве. Аппаратура регистрировала
эти «следы», но не более. «Тут нужен мощный исследовательский центр»,—
подумал Тимофеев.
Доза облучения росла. Благо, что защищал корпус машины, но теперь «мил-
лирентгены» будут накапливаться, а уж кто-кто, но Тимофеев прекрасно
знал — с каждым часом их будет больше. Невидимые лучи вокруг, и их главная
опасность, что нет у них ни запаха, ни звука. Мириады незримых пуль пронзают
тело, но до поры до времени ты этого не ощущаешь.
Тимофеева терзали сомнения.
Зачем он здесь? Почему так упрямо рвется к этому аэродрому? Иное дело,
если бы добраться до аварийной станции, но, как известно, она далеко за рекой,
Что разделяет две республики, и моста в этих местах нет-
Тимофеев представил, как Эрик Николаевич посмотрит своими светло-
голубыми, почти белесыми глазами, не скажет ничего, но на душе сразу станет
беспокойно: а вдруг он, Тимофеев, не оправдал надежд Кардашова?
— Ясно, облако прошло,— вслух начал размышлять Тимофеев. Водитель
удивленно посмотрел на него, мол, с чего бы сосед, начал разговари-
вать...
— Я не очень-то понимаю в этом деле.
— Это я для себя,— спохватился Тимофеев.— Все-таки доберемся до
аэродрома. Летчики — народ сведущий.
Файтом
37
«Уазик» выскочил на опушку леса, впереди показались небольшие доми-
ки.
Три вертолета, один за другим, поднялись со взлетной площадки. Тимофеев
без труда определил, что это военные машины. И тут же патруль, будто вырос-
ший из-под земли, приказал «уазику» остановиться.
Генералу авиации было меньше сорока. Если бы не седина на висках, ему
можно было бы дать и меньше.
Тимофеев представился.
— Присаживайтесь,— сказал генерал,— рад вас видеть.
Тимофеев растерялся:
— В общем-то, я здесь оказался случайно.
— Значит, нам повезло, - сказал генерал,— вы нам нужны.
— Чем могу, готов помочь,— согласился Тимофеев,— но моя аппаратура
не очень...
— У вас хоть что-то есть,— смягчился генерал,— а я не умею, да и не хочу
действовать вслепую. Прошу сюда...— он пригласил Тимофеева к карте,— ри-
сую обстановку. Вот объект. Мне приказали приготовить технику к атаке, прос-
тите,— поправился генерал,— к работе над объектом. Сейчас готовятся на этой
площадке,— он показал на карте промежуточный аэродром,— сетки с мешка-
ми — там разные компоненты — свинец, песок и еще что-то, это неважно. Мои
орлы должны сбрасывать груз на объект. Условия трудные, здесь высокая тру-
ба,— палец генерала застыл на вентиляционной трубе станции,— надо зави-
сать рядом... Дело усложняется тем, что можно находиться там очень короткое
время... Пока не знаю сколько... Неприятная штука, эта самая радиация? —
неожиданно спросил он.
— Невидимая. А главное — ничего не ощущаешь. И все зависит от по-
лей...— начал объяснять Тимофеев.
— Не образован,— усмехнулся генерал.— Не довелось.— Он будто оправ-
дывался.— Обещали прислать спецов, но пока их нет. А командующий ясно
определил: получишь приказ и лети! А я не люблю работать вслепую. Можете
помочь?
Молодой генерал нравился Тимофееву. Что-то в нем было от Карда-
шова.
— Надо лететь,— коротко сказал Тимофеев.
— Благодарю. Иного ответа не ждал. Хоть чуть-чуть обстановка прояснит-
ся. А потом вас доставлю домой. По воздуху,— и, заметив, что Тимофеев что-
то хочет возразить, добавил,— ваш «уазик» тоже. У нас в небе колдобин мень-
ше, а мои орлы способны не только такие малютки возить, они у меня — бога
тыри... Вперед! — Генерал решительно направился к двери.
Уже на летном поле, заметив, что генерал и не думает переодеваться, Тимо-
феев остановил его:
— Форму лучше £ЦЯ,ТЬ, что-нибудь [опроще, чтобы не жалко было выбра-
сывать.
— Так серьезно? — удивился генерал,
— Если мои предположения верны, нужно обязательно переодеться,^
настаивал Тимофеев,— с радиацией не следует шутить.
38
Владимир ГУБАРЕВ
Вертолет сначала шел над лесом. Потом под ними оказалась река. И отсюда
открылась панорама города. 16-этажные белые здания, прямые проспекты,
скверы, стадион.
— Ниже, ниже,— пытался перекричать шум винта Тимофеев.
Генерал кивнул. Хотя на нем была надета роба техника, шлем, из-под кото-
рого выбивались седые волосы, стоптанные сапоги, но тем не менее нечто «ге-
неральское» в нем чувствовалось. Может быть, та уверенность и мастерство —
он управлял вертолетом легко, непринужденно,— которые не исчезли вместе
со снятой формой.
Они летели над городом.
На детских площадках играли малыши, у овощного киоска стояла очередь.
Наверное, свежие огурцы завезли.
Впрочем, Тимофеев лишь мельком взглянул вниз. Он не отрывался от своих
приборов, которые разместил за креслом пилота.
— Теперь к станции,— прокричал генерал.
— Выше и чуть в сторону,— ответил Тимофеев.
В это мгновение они оба увидели красную ракету. На АЭС заметили их вер-
толет.
— Выше, выше,— крикнул Тимофеев, он понял, что сигналят им.— И на
максимальной скорости!
Они стремительно пронеслись над станцией. Внизу сновали бронетранспор-
теры, чуть в стороне стояли пожарные и санитарные машины.
— Ну что там? — крикнул генерал.
— Домой,— Тимофеев глянул на приборы и сразу все понял,—. домой. Там
объясню.
Кратер поврежденного блока светился. Свет был ярче солнечного. Значит,
горел графит.
Аппаратуру «зашкалило». Стрелки легли на упоры. Приборы не могли ра-
ботать при столь высоких уровнях полей.
— Запах чуешь? — опять крикнул генерал.
Тимофеев кивнул. Он не проронил ни слова до тех пор, пока вертолет не
приземлился.
— Ну что? — Генерал вопросительно смотрел на Тимофеева.
Винт еще вращался, но двигатель уже затих.
— Плохо. Без дозиметрической разведки летать нельзя. Надо еще подсчи-
тать, но эти штуки,— Тимофеев показал на индивидуальные дозиметры, кото-
рыми был утыкан его карман,— дадут годовую дозу. Носом чую,— мрачно
улыбнулся он,— очень высокий уровень, воздух ионизирован, а потому такой
специфический запах. Без дозиметрического обеспечения летать нельзя, так
и скажите своему начальству. Опять-таки считать надо, но приблизительно за
два-три полета можно получить максимально допустимую дозу. Причем не по
мирным временам.
— Не пугай.— Генерал насупился.
— Если бы речь шла о нашем с вами здоровье, я бы этого не говорил.
Вам же больные орлы не нужны? — Тимофеев смотрел прямо в глаза гене-
ралу.
— Может быть, останешься у нас? — Генерал обнял Тимофеева.— Сам по-
нимаешь, как ваш брат нам нужен. Да и мужик ты, видно, из наших, авиацион-
ных...
Фантом
39
— У меня другой профиль. Да и аппаратура не годится. А с одеждой. Пока
у вас бани нет, контроля тоже — сбросьте. Потом постирать надо, когда нала-
дится наша служба...
— Товарищ генерал, товарищ генерал! — К ним прямо по летному полю
бежал посыльный.— Специалисты прибыли. Разворачивают дезактивацион-
ный пункт и листы свинцовые привезли. Надо защищать машины. С ними на-
чальство высокое, в том числе товарищ командующий...
—«Уазик» их отправили? — Генерал показал на Тимофеева.
— Так точно. Шестнадцать минут назад.
— Хорошо. Отправьте и товарища дозиметриста,— генерал повернулся к
Тимофееву,— спасибо вам. За службу и за дружбу. А уж раз там спецы приеха-
ли, разберемся. Наверное, теперь и на вашей станции дел невпроворот, летите.
И еще раз спасибо.— Генерал крепко пожал руку Тимофееву.
Генерал быстро зашагал в сторону домиков, в одном из которых находил-
ся штаб его части. Тёма смотрел ему вслед, будто сомневался: а действитель-
но, не остаться ли ему здесь?
— Товарищ Тимофеев, вертолет к вылету готов.— Дозиметрист обернулся,
рядом по стойке «смирнр», приложив руку к козырьку, стоял лейтенант, коман-
дир вертолета.
Тёма огорченно вздохнул, посмотрел на домики — генерал уже скрылся
в одном из них.
— Ну что же, летим,— сказал он с сожалением,— дома давно уже ждут.
За эти несколько часов доза облучения Тёмы превысила десять рентген. Он
еще не знал об этом...
Секретарь обкома читал докладную записку медленно. Лицо его нахмури-
лось.
Кардашов разглядывал полки с книгами, которые тянулись вдоль стены
кабинета. Его заинтересовало полное издание Пушкина, он осторожно взял
первый том. Такое издание он видел впервые — книга умещалась на ладони.
— Это подарок для делегатов съезда,— секретарь обкома на секунду ото-
рвался от чтения,— осторожнее, берегу.
— Только взгляну,— отозвался Кардашов,— похищать не собираюсь.
— Сразу пересчитаю, так что не удастся,— не поднимая головы, заметил
секретарь.
Тимофеев сидел за столом. Он достал из кармана индивидуальный дозиметр
и машинально вертел его пальцами.
Наконец секретарь закончил чтение. Помолчал. Посмотрел на Кардашова,
тот уже возвратился к столу, потом на Тимофеева.
— Лихая записка,— наконец нарушил он молчание.— Так и послали в
Москву?
— Да, фельдсвязью,— спокойно ответил Эрик Николаевич,— думаю, уже
в министерстве.
— А не думаешь, что там тоже кое-что соображают?! — Секретарь был
явно не в духе.— Или здесь только такие башковитые, а?
— Соображают, конечно,— охотно согласился Кардашов,— но, во-первых,
40
Владимир ГУБАРЕВ
немногие из нынешних энергетиков, которые командуют атомными станциями,
прошли и испытательный полигон, и остальное. Они это только по учебникам
знают, а мы на собственной шкуре проверили. И, во-вторых, добрый совет даже
со стороны всегда полезен... Но не это главное. Я имею в виду ту часть записки,
которая касается нашей области, и тех мер, которые надо предпринимать.
Завтра-послезавтра появится необходимость эвакуировать три деревни — к
этому нужно подготовиться и технически, и морально. И, наконец, наши засло-
ны на дорогах уже не справляются — необходимо подключить милицию и
гражданскую оборону.
— А такие штуки у нас есть? — Секретарь показал на дозиметр, который
Тимофеев машинально крутил пальцами.
— Должны быть у гражданской обороны,— ответил тот,— их только заря-
дить надо. Но не в них проблема. Сейчас — главное на дорогах, а завтра — на
полях и в деревнях.
— Шестнадцать машин мы задержали. Три из них так и не отмыли, приш-
лось временно изъять у владельцев,— сказал Кардашов.
— А они немедленно телеграмму в Москву, сразу в Центральный Комитет,
мол, полное беззаконие творится в области,— секретарь откинулся в кресле,—
мне уже позвонили и распорядились самым строжайшим образом наказать
за самоуправство. То есть вас, Эрик Николаевич. Плюс к этому — обвинили в
том, что сеем панику. Такая информация ушла наверх. По каким каналам, не
знаю, но нагоняй жду с минуты на минуту. А вы — об эвакуации. Нас с вами
сразу же эвакуируют, да так, что за всю жизнь не оправдаемся.
Кардашов встал. Тёма вскочил следом.
— К сожалению, я рассчитывал на иное...
— Одни молчат, другие утверждают, что вы ошибаетесь,— секретарь будто
оправдывался,— я не имею права не считаться с их мнением. С детьми-то как?
— Наш лагерь, имеем право предоставить его в распоряжение деревенских
ребятишек, в порядке шефства,— сказал Кардашов.— И никто не упрекнет.
— Шефство — это хорошо.— Секретарь задумался.— К такому придрать-
ся невозможно... А остальное — повременим.
— У этой штуки,— Тимофеев показал на дозиметр,— есть батарейки. Вер-
нее, он работает, если есть батарейка. Так вот, их на складах может не оказать-
ся...
— Не волнуйтесь. Я распоряжусь, чтобы обязательно проверили. Да и под-
готовились на всякий случай. Но принимать окончательное решение не могу.
Не имею права...
— Мне жаль Москву,— сказал Кардашов,— «грязные» машины постарают-
ся проскочить по окружным дорогам. На магистрали уже заторы, начнут объез-
жать, а значит, потащат «грязь» по области. Потом придется разыскивать эти
машины... К сожалению, многие бегут... У нас в поселке около четырех тысяч
личных машин — атомщики живут неплохо. И там не меньше. Будут бежать.
До официальной эвакуации.
— Вы уверены: она будет? — спросил секретарь.
За Кардашова ответил Тимофеев:
— Судя по тому, что я видел, хотя и мельком, обязательно. Это не та ава-
рия, которую легко ликвидировать. Горит графит, а значит, активная зона рас-
калена или раскаляется. Ее быстро не остудишь, да и неизвестно, Кйк ее охлаж-
дать... Насколько я знаю, таких аварий в атомной энергетике не случалось.
Фантом
41
— Будем надеяться на лучшее,— секретарь протянул руку,— мне кажется,
вы все-таки ошибаетесь.
Кардашов не ответил. Молча протянул руку секретарю, постоял еще секун-
ду и потом решительно направился к двери. Тимофеев кивнул секретарю и так
же, как и Кардашов, у порога не остановился и не оглянулся.
Секретарь подошел к книжной полке, поправил томик Пушкина.
В дверях появилась референт.
— Вызови ко мне начальника гражданской обороны и начальство из
облздрава, - сказал секретарь,— да побыстрее, пожалуйста.
— Перекусим у меня. Светлана, наверное, уже вернулась. Кстати, сколько
времени-то? — спросил Кардашов.
— Двенадцатый,— ответил Тимофеев.
— Быстро день пролетел,— заключил Кардашов.— Жена еще в отпуске?
— После праздников дернется, числа десятого,— сказал Тимофеев,— так
что пока в холостяках.
Они не обсуждали то, что произошло в кабинете секретаря обкома. Его
можно понять — доверяй, но проверяй. А у кого проверишь?
Кардашов вел «Жигули» уверенно, не торопясь. Тимофеева укачивало, он
закрыл глаза, задремал. Все-таки намучился за день.
— Да и положу у себя,— сказал Кардашов.— Светка диван купила —
роскошь!
— Светлана Олеговна — хозяйственная,— Тимофеев открыл глаза.— Я ее
всегда в пример ставлю...
— Тебе грех жаловаться... Вот и приехали.
Кардашов поставил «Жигули» на привычное место, проверил дверцы —
запер ли? — и по привычке посмотрел вверх.
— Дома, хозяйничает на кухне, так что голодными не будем,— сказал Эрик
Николаевич.— Пошли.
Дверь открыла Светлана.
— Наконец-то. Заждались,— она улыбалась,— Тёма, рада, что и ты при-
ехал. Мы ждем уже почти час...
В проеме двери показался Самойлов.
— Пельмени — пальчики оближешь. Сибирские,— рукава у Самойлова
закатаны, фартук повязан аккуратно, было видно, любил Самойлов готовить.—
Светлана у вас, Эрик Николаевич, московская женщина и настоящие красно-
ярские пельмени в глаза не видывала... Так что обучаю.
— Ой, товарищи-граждане, я ведь почти сутки ничего не ел,— закричал
Тимофеев,— где, где эти пельмени?! — Он направился на кухню.
— Как дела? — Кардашов смотрел на Светлану.
— Все нормально. Дети осмотрены и отправлены. Твой заместитель умеет
работать.
— Я просто там военное положение объявил,— доложил Самойлов,—
теперь дети уже спят. А какое ликование у них было, когда узнали, что канику-
лы! Им же еще три недели учиться, а тут — каникулы!
— Учебу можно и в пионерлагере организовать! — буркнул Кардашов.
— Вот этого народ не поймет,— рассмеялся Самойлов,— тем более что я
эту публику, ребят-то бишь, вполне официально заверил, что лично прекращаю
42
Владимир ГУБАРЕВ
всяческие занятия. Мол, надо окрепнуть, спортом заняться, а то все побледнели
от этих уроков.
— Самойлов — оратор,— добавила Светлана,— он такую речь закатил, что
родителей нам даже уговаривать не пришлось. Большинство подумало, что у
них по программе такое организовано. Есть там всякие игры — «Зарница»,
«Следопыты» и еще в этом роде... Да проходите вы, пора за пельмени браться.
Пельмени и впрямь были отменные. И четверти часа не прошло, как огром-
ная миска опустела.
Зазвонил телефон.
— Нет, не спит. Сейчас позову...
Кардашов слушал молча. Потом положил трубку.
— Что? — не удержался Самойлов.
— Звонил первый. Сказал, что скоро будет сообщено от Совета Министров
СССР. Правительственная комиссия уже на месте. Ее распоряжения — для
всех обязательны. И никакой самодеятельности.
— Я все-таки в деревне с мужиками потолковал, тет-а-тет, так сказать,—
признался Самойлов,— чтобы потихоньку готовились к отъезду дней на десять-
пятнадцать. Мужики поняли правильно. Войну прошли, знают, что делать, ког-
да нагрянет беда. \
— Сейчас не война,— жестко заметил Кардашов.— Будем ждать решения
комиссии. Через четыре дня праздник, торжественное заседание надо провести.
Потом День Победы... И еще. Завтра же надо полную инвентаризацию станции
провести, просмотреть каждый блок, все службы. И у нас подраспустились
люди, слишком уж благодушное настроение. Да и случай с операторами быстро
забыли. Помните, с запашком на работу явились? Пожалели, не хотели биогра-
фию портить. А теперь чувствую, что зря... В общем, завтра наша главная забо-
та — полный порядок на станции. Везде и во всем.
Где бы ни бывал Кардашов 9 мая — в Москве и Ленинграде, Смоленске или
Свердловске, он всегда шел на то место, куда стекались в этот день фронтовики.
Нет, ему не довелось самому быть даже вблизи фронта — семью эвакуировали
в Фергану, оттуда они с матерью вернулись лишь через два года после Победы.
А отец пропал без вести в 41-м. Так и не удалось выяснить, где именно он погиб,
известно, что в Белоруссии — и только. Отец был в пехоте, рядовым бойцом...
Как обычно, в восемь утра Кардашов заехал на АЭС, прошел по дежурным
сменам всех четырех блоков, на третьем встретил Тимофеева, и тот увязался
за директором в парк, где сегодня встречались фронтовики.
Гремел духовой оркестр. Звучали до боли знакомые мелодии военных лет.
День был ясным, солнечным, праздничным. Привычные плакаты: «4-й отдель-
ный артбатальон», «Ищу однополчан», «Воевал в Восточной Пруссии», «С кем
брал Берлин? Отзовитесь»,— и многочисленные самодельные стендики с фото-
графиями молодых парней, большинства из которых уже давно не было среди
живых.
Сбившись в кучки, фронтовые друзья пели, разговаривали, кое-кто твнце-
вал. Эрик Николаевич и Тёма пробирались сквозь толпу: какой-то определен-
ной цели у них не было, хотелось просто побыть в кругу фронтовиков.
У центральной эстрады парка, на которой давали свой концерт школьники,
сгруппировались бывшие партизаны. В центре круга — секретарь обкома, в
Фантом
43
старенькой потертой гимнастерке, с тремя боевыми орденами — другие награ-
ды в этот день он не надевал. Рядом с ним молодой генерал авиации. Тимофеев
сразу узнал его.
— Тот самый,— толкнул он Кардашова,— с ним я летал тогда на разведку...
Секретарь обкома заметил директора АЭС.
— Ну, атомный бог, иди сюда, познакомлю,— позвал он Кардашова и что-
то сказал генералу. Тот с любопытством посмотрел на Эрика Николаевича.
Поздоровались. Рука у летчика была крепкой, жилистой.
— Его батя,— секретарь представил генерала,— к нам летал, на парти-
занском аэродроме раз сто приземлялся. Мы на него молились. Но за всю войну
лишь до майора дослужился, а сын-то, гляди, уже генерал! — Секретарь по-
вернулся к Кардашову.—А это начальник атомной станции. Пока нашей, а не
той, где тебе пришлось...
Генерал едва заметно подмигнул секретарю:
— Военная тайна. Мне положено молчать... Это я, так сказать, по давнему
знакомству... У вас на станции,— обратился генерал к Кардашову,— отлич-
ный парень есть. Дозиметрист. Я с ним летал...
— Тёма,— позвал Эрик Николаевич.
— Точно! — обрадовался генерал.
Тимофеев пробился к ним. Генерал обнял его, расцеловал.
— Великолепный мужик! — летчик не выпускал Тимофеева.— Он меня
сориентировал. Не слепыми кутятами летали, а грамотно. В общем, накрыли
кратер сверху аккуратно и быстро. \
— Наслышаны о подвиге вертолетчиков, наслышаны,— подтвердил секре-
тарь обкома.— Во всех газетах о вас пишут.
— Нет, теперь не о нас, о других,— возразил генерал,— мы свое получили
и улетели. Два месяца отпуска каждому. Веселенькая работка была...— задум-
чиво добавил он.— А тебе, дозиметрист, великое спасибо. Помнишь, приборы
у тебя зашкалило на сотне. Так там много больше было, вот так-то!
— Знаю,— подтвердил Тимофеев.— Теперь знаю, а тогда слепым был.
80 рентген... Такая цифра была записана в летной книжке генерала. Двена-
дцать раз он летал над реактором. Чтобы прицелиться точнее, уложить мешки с
песком прямо в жерло ядерного вулкана, он опускал свою машину ниже всех...
Его вылечат, лучевая болезнь отступит. Генерал по-прежнему будет летать,
командовать своей частью. Но многим вертолетчикам уже не суждено будет
вернуться к своей работе — ведь в первые часы и дни после аварии им приходи-
лось зависать в атомном столбе, выросшем из кратера реактора, несколько де-
сятков раз. Они знали, насколько это опасно, но других не было, и потому упор-
но, раз за разом они поднимали в небо свои вертолеты и брали курс к белым
корпусам станции.
Генерал разговаривал с Тимофеевым, а секретарь отозвал Кардашова в сто-
ронку.
— Пару слов, по секрету,— сказал он.— Вашу бумагу в ЦК оценили по до-
стоинству, очень помогла... И еще. Есть мнение, что тебя следует назначить на-
чальником той АЭС. Там энергоблоки нужно пускать в работу. Хочу предупре-
дить: твою кандидатуру буду поддерживать самым решительным образом. Мне-
ния твоего не спрашиваю, но на всякий случай будь готов.
44
Владимир ГУБАРЕВ
— Я попросился туда еще в апреле. Доверят — поеду, - ответил Карда-
шов.
— Это контрольно-пропускной пункт.— Шофер показал на шлагбаум, буд-
ку на шоссе, колонну машин, которые дожидались в очереди.— Здесь вас дол-
жны встречать.
— Остановите,— распорядился Кардашов,— пройдусь. Тут минут сорок
простоять придется...
— «Волги» могут и без очереди,— усмехнулся шофер.— Да и пропуск у нас
могучий,— он показал на ветровое стекло,— только честь отдают, и порядок...
— Ждите,— приказал Эрик Николаевич,— а я посмотрю, что там...
Он вышел из машины.
Колонна грузовиков двигалась медленно. На обочине обрались водители,
курили.
Кардашов достал сигареты, попросил прикурить. Водители расступились,
приняв его в свой круг.
— Подзаработаю, и сразу на юг, к морю,— усатый водитель продолжал
прерванную беседу,— все-таки тысчонка за месяц набежит, хотя ребята там,
на площадке, и побольше зашибают.
— Им в намордниках приходится, а мы на свежем воздухе,— бросил реп-
лику другой водитель. Он был помоложе других. I
— Тебе не намордник надо, а...— Усатый шофер сделал выразительный
жест, и все расхохотались. Кардашов тоже улыбнулся.
— Хорошо платят? — спросил он, когда смех затих.
— Из новеньких? — Пожилой водитель смотрел вопросительно. Кардашов
кианул.
— Заработать можно. Пятикратка все-таки,— охотно объяснил молодой
водитель.— Где такое есть?
— Но, наверно, крутиться приходится...— заметил Кардашов.
— Стоять, браток, стоять,— возразил усатый шофер.— Мы больше стоим
у разных пунктов, но главное, в зону попасть, а остальное значения не имеет.
Разве не знаешь: солдат спит, служба идет. Так и у нас. Тут за гнилую атмос-
феру платят, воздух-то, знаешь, какой вредный? Он весь из радиации...
— Что-то не заметно,— улыбнулся Эрик Николаевич.— Вот курите, стои-
те...
— Так надоело уже, пугали, пугали... Это те, кто первый день тут, в наморд-
никах бегают, а потом надоедают они... Там, на площадке, без них нельзя, а тут
одни слова да проверки.
Колонна грузовиков впереди медленно тронулась. Водители заспеши-
ли к своим машинам. /Кардашов направился к контрольно-пропускному
пункту.
Два милиционера тщательно изучали документы водителя «Волги». Тот тер-
пеливо ждал, когда они проверят номер машины, груз в кузове.
— И много «зайцев» задержали? — спросил Кардашов.
— Не мешайте работать, гражданин.— Постовой мельком глянул на не-
го.— И вернитесь, пожалуйста, к своему автомобилю.
— Наконец-то, Эрик Николаевич, заждались! — вдруг услышал Кардашов.
Он обернулся. К нему спешил капитан Недогонов.— А мне телефонируют: при-
Фантом
43
будет Кардашов на КПП, встретить и немедленн( сообщить. Жду, жду, а вас
все нет...
Эрик Николаевич протянул руку капитану.
— Рад, что встретились. Вы уехали так неожиданно, не успел даже попро-
щаться. Освоились?
— Командую... Вы теперь к нам, на две недели или насовсем?
— Почему на две недели? — удивился Кардашов.
— Так смена столько длится. Уезжают. Не все остаются,— пояснил Недо-
гонов.
— Но вы же...
— Так я военный человек,— перебил Недогонов,— у нас другие законы.
— Насовсем... Вот я тут поинтересовался: много ли «зайцев» едет в зону, ну
те, которые без пропусков и документов?
— Без пропусков — бывает, а «зайцев», ну тех, кому без дела, пока нет...
Грибы пойдут, тогда, наверное, и появятся. А сейчас нету,— охотно объяснил
капитан. /
— Так зачем же держите всех? — спросил Кардашов.— На обратном пу-
ти — проверка, э+о понятно, чтобы «чистыми» ушли из зоны. А туда-то зачем?
— Приказ. Три рапорта написал начальству, мол, не следует этого де-
лать, — сказал Недогонов,— но ответ короткий: приказано — выполняй.
— Ясно,— нахмурился Кардашов,— со мной поедете? Проводите?
— С удовольствием, с великим удовольствием,— повторил Недогонов,—
вот только сообщу...
— Не надо, нагрянем без звонков,— перебил Эрик Николаевич.— Зачем
людей от дела отрывать... Тимофеев там. в штабе?
— Наверное, на объекте. Три дня как прибыл, и сразу на станцию. Но, воз-
можно, сейчас в штабе — там вас ждут.
«Волга» поравнялась с ними. Кардашов и Недогонов сели в нее. Милиционер
открыл шлагбаум и приложил руку к козырьку.
Проехали КПП. И сразу же за ним увидели табличку: «Обочина заражена.
Съезд и остановка категорически запрещены».
Почти месяц прошел после аварии. Радиационная обстановка в зоне была
«пестрой». На юге — лишь незначительные превышения над естественным фо-
ном, «наш счетчик» едва заметно накручивал свои обороты. На западе и севере
он вращался быстрее, а кое-где несся как угорелый. Дозиметристы и выясняли,
где находятся наиболее опасные «пятна».
За две недели, что работали здесь люди, можно было «набрать» не более де-
сятка рентген, если, конечно, не забираться туда, на станцию, или в Рыжий лес.
Впрочем, не всегда можно было определить, где именно тебя поджидает эта са-
мая «грязь»...
У Кардашова пока благополучно — чуть более одного рентгена. Даже об-
ращать внимание на это не стоит. У капитана Недо онова побо ыие, но не нам-
ного — повезло, он еще ни разу не попал туда, где есть «пятна». Пока, конечно,
потому что немногие покидали зону, избежав встречи с «грязью»...
Было начало июня, но лес вдоль дороги потерял свой привычный зеленый
цвет. Деревья были покрыты тончайшей пленкой — дезактивационной жид-
46
Владимир ГУБАРЕВ
костью, а потому казались серыми, безжизненными. Кардашов вспомнил роман
братьев Стругацких «Пикник на обочине».
В Москве его утверждение директором АЭС проходило трудно, пришлось
побывать во многих кабинетах, говорить с десятками людей в разных министер-
ствах и ведомствах. Его собеседники пытались выяснить: а стоит ли доверять
Кардашову такое дело, а он, в свою очередь, узнавал обстановку на станции. Да,
сделано много, но никто не решался сказать, когда именно можно пускать в ра-
боту те блоки АЭС, которые сразу после аварии были заморожены. А энергия
ох как нужна! Области, городам, стране... Да и зима не за горами, а тогда без
этой АЭС будет совсем трудно.
В Центральном Комитете ему так и сказали: твое дело, Кардашов, вернуть
первый и второй энергоблоки к жизни. Они обязаны работать! Ну а захоронение
аварийного, ликвидация аварии — забота остальных, гражданских и военных...
И хотя и секретарь ЦК, и Кардашов прекрасно понимали, что одно с другим не-
разделимо, тем не менее задача была поставлена определенно: к зиме два блока
АЭС должны действовать.
И еще одно право было предоставлено Кардашову — брать необходимых
людей с любой атомной станции. Ожидали, что он тут же представит список, но
Эрик Николаевич попросил пока одного Тимофеева. И из Москвы сразу же
ушел приказ о назначении Тёмы заместителем директора по радиационной,бе-
зопасности. Уже на следующий день Тимофеев вылетел сюда, а Кардашов) за-
держался на три дня в Москве — с ним несколько раз встречался председатель
Правительственной комиссии. Судя по всему Кардашов сразу понравился члену
правительства. Наверное, потому, что даже там, в столь высоком кабинете не от-
водил глаза в сторону, а смотрел прямо, чуть дерзко, в общем, по-кардашрвски.
Слева и справа тянулся серый лес. И все чаще попадались таблички: «Обо-
чина заражена».
Дирекция АЭС размещалась на втором этаже райкома партии. На первом
висели наспех написанные от руки бумажки «Спецстрой», «Энергомаш», «НИИ-
оптика» и так далее. Словно доска объявлений...
Кардашов с трудом пробирался сквозь поток куда-то спешивших людей к
лестнице. Тут его встретил Тёма.
— Эрик Николаевич, с приездом! — обрадовался Тимофеев.— Заждался я
вас...
Они обнялись.
— Тут вааилонское столпотворение,— Тёма кивнул в сторону первого эта-
жа,— пойдемте наверх, там я приготовил все. Надо переодеться. А руководство
сейчас на совещании — начальник и главный инженер в штабе, остальных то-
же нет. Но они завтра уезжают — очередная смена.
— Разберемся,— ответил Кардашов и вместе с капитаном Недогоновым и
Тимофеевым поднялся а бывшую приемную секретаря райкома. Зашли в каби-
нет. На столе лежали целлофановые пакеты со спецодеждой.
— На всякий случай взял по два комплекта,— пояснил Тёма.— Костюм
можно оставить в шкафу...
— А почему здесь? — удивился Кардашов.
— Другого места нет,— объяснил Тимофеев,— да и вы сами убедитесь...
Машина внизу. Вы к начальству сразу или на станцию?
Фантом
47
— Конечно, на станцию.
— Я так и подумал, а потому и сказал председателю комиссии, что вас сле-
дует ждать к вечеру.
— Стрельцову?
— Да, две недели он будет командовать. Полная смена всех служб. Только
успевают приехать, разобраться, а уже надо уезжать... Чехарда.
— Обстановку изучил?
— Конечно. Не так все страшно, как казалось издалека. Работать можно,—
Тимофеев протянул дозиметры Кардашову и Недогонову,— это в карманы. А
выедем с объекта, сдадите мне. Порядок надо наводить...
— Ну, рассказывай об обстановке, я имею в виду по твоей части,— потребо-
вал Эрик Николаевич.
Пока переодевались, Тимофеев коротко доложил о данных радиационной
разведки.
— Выбросы из аварийного блока прекратились,— сказал он.— Таким об-
разом, очага два — сам реактор и крыша, где много источников, очень сильных.
Особенно рядом с вентиляционной трубой. Пока там работы производить не-
возможно. На территории станции картина пестрая, к примеру, рядом с адми-
нистративным корпусом вполне прилично. Да и сами увидите.
Переоделись. Спустились вниз. У подъезда стояли «Жигули».
— Прошу,— пригласил Тёма.
— Откуда? — удивился Кардашов.
— Около трехсот машин в городе осталось,— пояснил Тимофеев,— ком-
пенсацию за них выплатили. Так ч^Ь — бесхозные. «Фонят» немного, за преде-
лы зоны выпускать нельзя, но здесь можно пользоваться. А эти «Жигули» набе-
рут побольше, и в могильник. Все равно придется и остальные...
— Разумно,— Эрик Николаевич был доволен,— так что транспортом обес-
печены.
— Нет, это только я езжу,— пояснил Тимофеев,— остальные предпочита-
ют на автобусах. Да и нет соответствующего распоряжения, меня еще могут
привлечь за угон машины. Благо гаишников на станции нет, документы не про-
веряют. Поехали, до АЭС — 16 километров.
— Так далеко? Почему же дирекция не там, а здесь? — удивился Карда-
шов.— Ведь не наездишься...
— Все сами увидите,— откликнулся Тимофеев,— и еще многому подиви-
тесь. Порядок нужен,— философски заключил он.
Замолчали. Эрик Николаевич задумался. Недогонов примерил маску.
— Пока можно и снять,— Тимофеев смотрел в стекло заднего вида,— туг
аэрозолей практически нет. На станции — другое дело, а здесь дышите спокой-
но. Это я вам как специалист советую.
Недогонов смутился. Вдруг Кардашов подумает, что капитан трусит? Но
Эрик Николаевич не обращал на него внимания, он смотрел перед собой, туда,
где появились очертания корпусов атомной станции.
У площадки, где проводится дезактивация транспорта, идущего с АЭС, до-
рога вильнула вправо.
— Останови,— распорядился Кардашов.
— Последний заслон,— объяснил Тёма,— тут порядок.
48
Владимир ГУБАРЕВ
— Доверяй, но проверяй,— заметил Эрик Николаевич. Он выскочил из
«Жигулей» и направился к площадке, где рабочие, облаченные в резиновые
«скафандры», промывали самосвал.
Кардашов с удовлетворением отметил, что дезактивация была организова-
на грамотно. Восемь площадок — асфальт еще не успел посереть, блистал све-
жей чистотой — были уставлены моечными агрегатами, у въезда на каждую
развернулась служба дозиметрического контроля чуть в стороне виднелись
цистерны.
Эрик Николаевич посмотрел, как шла обработка самосвала. Хотел подойти к
нему, но тотчас же, будто из-под земли, вырос часовой.
— В сторону,— безапелляционно заявил он,— без спецодежды проход зап-
рещен. Вы что, порядка не знаете?
— Благодарю за службу,— смутился Кардашов. Он развернулся к машине.
Тимофеев с улыбкой наблюдал за ним.
— Доволен? — одобрительно заметил Кардашов.— Начальство с АЭС про-
гоняют, а ты доволен...
— Порядок общий для всех,— не удержался Тёма,— но, к сожалению, не
везде. Сами увидите...
«Жигули» тронулись. Лес кончился. Корпуса станции, которые прогляды-
вали сквозь серые стволы деревьев, открылись теперь как на ладони. Они ехали
вдоль канала, а с другой стороны показалось кладбище машин.
— Это площадка пятого блока,— объяснил Тимофеев,— мы начали исполь-
зовать ее как стоянку для техники. Пока другого места не нашли. Вчера бею тех-
нику сюда свезли, так распорядился председатель комиссии. Кстати, Приказы
здесь выполняются быстро. Если, конечно, их отдают...
— За этим дело не станет,— усмехнулся Кардашов.
Проехали мимо пятого, недостроенного блока. Корпус реактора не Смонти-
рован, а потому одной из стен не существовало. Здание напоминало гигантский
макет — были видны перекрытия, многочисленные помещения как под реакто-
рным залом, так и сверху.
— Студентов физтеха можно возить сюда,— заметил Кардашов,— и на на-
туре показывать, что собой представляет энергоблок АЭС.
— Впечатляет,— нарушил молчание Недогонов.— Сначала мою роту сюда
направили, я объяснил по этому «макету», где работать будем. Но нас через час
на КПП отправили... Там и сидим, хотя у меня специалисты — тех призывали,
что раньше в химвойсках служили. Специально для работы на площадке, да вот
иначе получилось...— Он словно жаловался, мол, рассчитывал работать в са-
мом эпицентре аварии, но приказы не обсуждают...
— Разберемся,— пообещал Кардашов.
Странное чувство овладело им. До боли знакомые очертания станции — в
общем-то, все АЭС строили по единой схеме — тут поражали своей безжизнен-
ностью, необычностью. И Кардашов никак не мог понять, в чем именно дело.
Может быть, оттого, что на пятом блоке он не увидел ни одного человека, что
зараженные машины стоят четкими шеренгами, но опять-таки среди них не бы-
ло людей... Мертвая станция... Это ощущение пришло, и избавиться от него он
не мог.
За те два десятка лет, что он работает в атомной энергетике, он привык к
иному. Стоило ему попасть на территорию станции, как ему начинало казаться,
что он находится в будущем — на одном из предприятий, которые так часто
Фантом
49
описывают фантасты. Безупречная чистота, какая-то торжественность при
встрече с самой современной техникой, всегда подтянутые люди, попадавшие-
ся навстречу, спокойствие и сдержанность во всем — это не могло не рождать
ощущения, что ты шагнул в завтрашний день и именно там работаешь.
Здесь, казалось бы, все то же самое, но вот «Жигули» выскочили на мост че-
рез канал, и они увидели два бронетранспортера, которые тащили на буксире
миксер, запыленные автобусы, возле которых столпились люди, чьи лица зак-
рывали респираторы — видно, закончили смену, брошенные на обочине трубы...
Да и административный корпус, к которому они подъезжали, был каким-то не-
ряшливым, обшарпанным, солнечные лучи высвечивали окна, которые были за-
ложены мешками, темными щитами и фанерными листами.
— Накиньте маску,— услышал Кардашов голос Тёмы,— здесь это необхо-
димо.
Кардашов и Недогонов послушно завязали на затылке ленты и стали похо-
жи на тех людей, которые входили и выходили из административного кор-
пуса.
В двадцать лет Кардашов стал мастером спорта. Бег на 5000 метров был его
любимой дистанцией. Тренер тогда соблазнял его международными соревно-
ваниями, поездками за границу, популярностью. И во имя этого ребовал, чтобы
он ушел из института, полностью отдав себя большому спорту.
Тренеру было невдомек, что спорт для Кардашова — всего лишь приложе-
ние к физике. Отличные спортсмены каждый день приходили в аудиторию физ-
теха и ждали своего любимого лектора — академика Петра Леонидовича Капи-
цу. Секрет был прост: из-за него будущие физики так рьяно занимались спор-
том. На вступительной лекции академик сказал:
— Из вас не получится хороших специалистов, если вы не сумеете управ-
лять своей волей, желаниями, страстями. Если вы не научитесь смеяться, когда
хочется плакать; любить — когда ну ж но'Ненавидеть; встать и идти — когда хо-
чется полежать. Волю воспитывает спорт, издавайте на этом закончим нашу лек-
цию, а вы оставшееся время проведете на стадионе.
В тот день академик Капица торопился на заседание президиума Академии
наук. Однако его слова упали на благодатную почву — похвальное увлечение
спортом стало традицией для физтеховцев. Ну а для Кардашова тем более: с
юности идеалом для него был Базаров, хотя признаваться в этом Эрик Никола-
евич не любил.
В душе он гордился, что умеет держать себя в руках. И легенда, распростра-
ненная на станции, которой он руководил уже десяток лет, льстила его самолю-
бию. Легенда гласила: ничего не существует на этом свете, что могло бы вывес-
ти Кардашова из себя!
Но сейчас Эрик Николаевич едва сдерживал себя. Пальцы сами сжались в
кулаки, и он их тотчас спрятал в карманы робы.
В вестибюле корпуса группками стояли какие-то люди. Курили, смеялись,
что-то обсуждали. Никто не потребовал пропуска — охраны просто-напросто
не было, и они начали подниматься по лестнице на второй этаж, где, как извест-
но, располагались кабинеты руководства станции. До аварии, конечно. Ступень-
ки, сделанные из карельского мрамора, расколоты на куски, и потому, как сер-
дито Кардашов пнул один из них, Тимофеев и Недогонов догадались, насколько
Эрик Николаевич не в духе.
В вестибюле второго этажа за стеклом они увидели знам на. Еще в недале-
4 Фантом
50
Владимир ГУБАРЕВ
ком прошлом эта станция числилась в передовых. Знамен было много — витри-
на занимала добрую половину вестибюля.
Рядом с ней, подстелив кусок рубероида, спали двое. Вокруг валялись куски
картона, упаковки от респираторов, стояли ящики с лаконичной надписью: «Ос-
торожно, стекло! Не бросать и не кантовать!»
Окно вестибюля заставлено грязными листами фанеры. Кардашов отодви-
нул угол, между рамами увидел бруски свинца, уложенные в стопки. Ничего не
сказал, усмехнулся, повернулся к Тёме.
— Мерил? — спросил он.
— Норма,— пояснил Тимофеев,— с первых дней лежит свинец. Тогда по-
могал... Сейчас территорию надо чистить — она держит фон.
— Понятно.— Кардашов осторожно переступил через ноги спящих и на-
правился к коридору.— Дирекция там?
— Проект стандартный для всех станций,— откликнулся Тёма.
Недогонов и Тимофеев шли чуть позади Кардашова. Ему ничего не надо бы-
ло объяснять.
Люди лежали вдоль стен. Кто подстелил под себя куски фанеры, кто тело-
грейки, кто просто устроился на полу. Двери в кабинеты распахнуты, кое-где их
вообще не было. Кардашов заглядывал в каждую комнату — картина, в общем-
то, везде одинаковая: беспорядок, сброшенные на пол папки, журналы, всевоз-
можный хлам. И везде — спали люди: на столах, на стульях, у окон.
— Не уезжают,— нарушил молчание Тимофеев,— пока на базу отдыха до-
берешься, потом сюда, часа четыре уходит. А народу мало осталось — осталь-
ные разбежались...
— Понятно,— прервал его Кардашов,— теперь пойдем в наш кабинет...
Дверь, на которой сияла лаконичная надпись «Директор станции», была за-
крыта. Эрик Николаевич распахнул ее и в изумлении остановился на пороге.
Стол заседаний уставлен пустыми бутылками из-под кефира, в тарелках
наспех нарезанные ломти хлеба, в центре — огромный самовар. Трое в спецов-
ках сидели за столом и чаевничали.
— Э, товарищ, сюда нельзя! — твердо сказал тот, что постарше.— Тут* де-
журная смена...
— Но я очень голоден,— нашелся Кардашов,— и мои друзья тоже. Со вче-
рашнего дня ничего...
— Тогда заходи, присаживайся. Там, в гардеробе, ящик с кефиром.
Кардашов послушно подошел к шкафу, открыл его, достал три бутылки ке-
фира, протянул Недогонову и Тимофееву.
— Перекусите, хлопцы, благо хозяева добрые.
Присели рядом. Выпили кефир из горлышка.
— А почему вы не в спецодежде? — поинтересовался Тимофеев.
— Ты с Луны свалился? — удивленно посмотрел на Тёму один из рабо-
чих.— Знаешь, сколько у нас проверяющих, комиссий разных? Гостям не хва-
тает, а на нас всех разве напасешься...
— Новенькие? — спросил тот, что постарше. Чувствовалось, он здесь за на-
чальника.
— С соседней станции, северной...
— Верно, что директор ваш сразу все сообразил? Земля слухами полнится,
такая весть и до нас дошла.
— Сообразил...— Кардашов едва заметно улыбнулся.
Фантом
51
— Нам бы его сюда! Мы тут без начальства. Оно далеко — в другие кабине-
ты перебралось, где поспокойней.
— Отсюда придется выселяться,— заметил Кардашов,— а неплохо ведь
устроились.
— Столовка у нас тут. Для тех, кто не уезжает,— пояснил старший.— Лю-
дей не хватает, вот и остаемся. Мало ли чего — с атомом теперь на «вы» надо. Я
вот таких молодых,— он показал на Тимофеева и Недогонова,— выгоняю со
станции — в лагере все-таки почище. А нам, старикам, лишние «полрейгана»
вреда не принесут.
— Какие «полрейгана»? — удивился Недогонов.
— Чувствуется, что из новеньких,— рассмеялся старший,— у нас теперь не
рентгены, а «рейганы», ну после того, как ихний Рейган с речью выступил. Мол,
все смертники тут. А мы, назло ему, сидим и кефир попиваем.
— Вообще-то не дело...— начал Тёма.
— Надоело от радиации бегать,— объяснил старший,— что мы, зайцы-кро-
лики?
— Спасибо за ужин,— Кардашов встал, — правы вы, конечно, но вот это,—
он показал на грязный стол,— надо убрать. Да и негоже кабинет директора в
столовую превращать, здесь работать надо.
— Освободим, коли директор прибудет.
— Уже прибыл,— Эрик Николаевич протянул старшему руку,— Кардашов.
Новый директор станции. Скоро буду здесь, в положенном мне месте.
— И секретарша тоже будет? — съехидничал старший.
— Непременно,— подтвердил Кардашов.— Она у меня симпатичная. Лю-
дочкой звать. Уже выехала, жду ее завтра.— Эрик Николаевич повернулся к
Недогонову.— А тебе, капитан, первый приказ: срочно этаж привести в поря-
док...
— Начальство мое...— начал капитан.
— Теперь одно у тебя начальство,— перебил Кардашов.— Я. Соответст-
вующее указание будет. Сегодня же,— он взглянул на часы,— вечером. А те-
перь пойдем в машинный зал. Посмотрим, что там творится...
*15» — значится на *личном» счетчике Тимофеева. У Кардашова — чуть
более двух рентген.
К штабу по ликвидации аварии, что находился в районном центре, подъез-
жали черные «Волги». Одна, вторая, третья, четвертая...
Из них выходили члены Правительственной комиссии. Поднимаясь на вто-
рой этаж, негромко переговаривались.
— Что случилось? Я почти сутки на ногах, прилег, тут же звонок...
— Экстренное совещание комиссии.
— Что-нибудь на объекте?
— По-старому.
— Может быть, выброс?
— Да нет же! Говорят, назначили нового начальника станции. Кардашов
фамилия, не слышали?
— Не встречал.
— Многих сейчас снимают и назначают. Подумаешь, невидаль — началь-
ник станции?! Тут одних министров — не перечесть, пальцев на руке не хватит...
4»
52
Владимир ГУБАРЕВ
— Мне сам Стрельцов звонил, мол, извини, но приехать нужно...
У дверей кабинета председателя комиссии разговоры стихали. В комнату,
где раньше располагался первый секретарь райкома, входили молча. Ни о чем не
спрашивая, привычно рассаживались по своим местам.
Во главе стола сидел Кардашов, рядом с ним стоял Николай Иванович Стре-
льцов. Директор АЭС перелистывал протоколы заседаний комиссий.
Окно комнаты занимала огромная фотография разрушенного блока. Снимок
был сделан с вертолета, очень четкий, были видны даже крохотные детали.
На стене справа — схема станции, графики работ по сооружению могильни-
ка над аварийным реактором и по подготовке к пуску первого энергоблока.
— Все собрались,— Стрельцов обвел взглядом присутствующих,— наше
экстренное заседание комиссии я собрал по просьбе нового директора станции.
Представляю его вам — Кардашов. Есть несколько проблем, которые требуют
своего решения именно сегодня. Так, по крайней мере, считает Эрик Николае-
вич. А с ним спорить трудно.— Стрельцов умолк, давая понять, что он не одоб-
ряет упрямство директора.— Вам слово, Эрик Николаевич.
— За столь поздний вызов сюда всех не извиняюсь,— неожиданно начал
Кардашов.— Есть проблемы, которые нужно решать немедленно.— Он подо-
шел к схеме станции, ткнул пальцем в вентиляционную трубу.— На ней мьк
должны поднять красный флаг, как символ того, что станция вновь
вступила в строй. А значит, нужно решить две проблемы — подготовить к
пуску два энергоблока в кратчайшие сроки и очистить от радиоактивной «гря-1
зи» крышу и все это про транство.— Кардашов показал зону вокруг трубы,
— И еще закрыть реактор. Кстати, не кажется ли вам, что это главное? -]
заметил доктор наук. /
— Безусловно. Но это ваша проблема,— спокойно возразил Кардашов/-
А передо мной поставлена четкая задача: пустить энергоблоки!
— Одно без другого невозможно,— парировал доктор наук.
Легкий шумок прокатился по комнате. Стрельцов, улыбнувшись, мол, слу-
шайте-слушайте, сделал знак рукой — потише.
— Да, я настаиваю, чтобы комиссия все свои силы сосредоточила на ава-
рийном блоке, чтобы в кратчайшие сроки его закрыть,— сказал Кардашов.— А
на станции уж буду командовать сам. То, что я увидел сегодня, недопустимо.
Полная неразбериха, более того — беспомощность...
— Это уже слишком,— возмутился Стрельцов.— Надо выбирать выраже-
ния Эрик Николаевич!
— От этого ситуация не изменится,— парировал Кардашов.— На восемь
утра назначен взрыв вот этих емкостей.— Он показал их на схеме.— Кто рас-
порядился?
— Коллективное решение.— Генерал-майор встал.— Необходимо проло-
жить пути, установить кран, иначе мы не сможем работать на крыше, которую,
как вы правильно заметили, необходимо освободить от источников радиации. А
там топливо, куски стержней. В общем, источники до тысячи рентген.
— «Рейганов»,— улыбнулся Кардашов.— На станции говорят «Рейганов»,
мне нравится новая терминология.
— Товарищ Кардашов, мы серьезным делом занимаемся,— нахмурился
Стрельцов.
— Других вариантов нет? — Кардашов не среагировал на замечание пред-
седателя комиссии.— Зачем же уничтожать одно во имя другого? Тем более не
Фантом
S3
ясно, как вы будете работать с краном, пока все роботы, насколько мне извест-
но, отказывают. В том числе и те, что закуплены в ФРГ и Японии. И надо учиты-
вать, без этих емкостей мы не сможем пустить станцию. Следовательно, снача-
ла взорвем, а затем будем строить? Нет, так не пойдет! Я на это не соглашусь.
— Выхода нет,— отрезал Стрельцов.
— Думать надо и искать! Прошу перевести сюда Самойлова.— Кардашов
повернулся к Стрельцову.— У него есть опыт работы с активностью, поручим
ему... А пока взрывные работы на завтра прошу отменить.
— Несерьезно получается,— генерал-майор растерялся,— сегодня решаем
одно, завтра другое. Люди не поймут.
— Они не понимают другого,— возразил Кардашов,— непродуман ности
наших решений. Слишком много ведомств работает на станции, и каждое толь-
ко о своем реноме заботится... В машинном зале встречаю солдата — он прору-
бает проход к реакторному залу, а в стене коммуникации. Делает одно, рушит
другое. Разве так можно?!
— У каждого свое задание,— упрямо возразил генерал-майор.— Принима-
ем коллективное решение и действуем.
— Приходится вводить диктатуру,— Кардашов усмехнулся,— у меня про-
сьба к вам: установить охрану и жесткую пропускную систему, а пропуска сам
буду подписывать. Каждый. Слишком много посторонних на станции...— И,
увидев протестующий жест доктора наук, добавил: — Нет, все работы, связан-
ные с аварийным блоком, в вашей компетенции, ну а на станции, извините, хо-
зяйничать будем мы! И приказывать...
— И отвечать,— тихо добавил Стрельцов.
— Одно без другого невозможно,— охотно согласился Эрик Николаевич —
И отвечать, конечно. Но раз ответственность на мне, если именно мне ЦК пору-
чил пустить станцию осенью, я буду вводить те порядки, которые считаю необ-
ходимыми. Не обессудьте... Да и к вам просьба,— обратился он к генерал-майо-
ру,— отдать приказ о военном начальстве на станции, чьи распоряжения обя-
зательны. Я имею в виду капитана Недогонова.
— Не знаю такого,— удивился генерал,— у нас есть и старше по званию...
— Конечно, но капитан — человек знающий и проверенный,— возразил
Кардашов.— Ну а звания сейчас не разберешь — у всех спецодежда одинако-
вая.
Стрельцов встал.
— У вас все? — спросил он.— Правильно ли я понял, что надо вводить еди-
ноначалие на станции?
— Оно уже есть,— возразил Кардашов.— Я проинформировал вас, что с
завтрашнего утра вводится особый режим на объекте. Такой, как положен на
атомных станциях. Ничего нового я не изобретаю. Просто прошу иметь в виду,
что даже любой из вас без соответствующего пропуска на АЭС не попадет. Но
вам-то я подпишу...— улыбнулся Эрик Николаевич.
— Пошутили, и хватит,— не удержался Стрельцов.— Я согласен с тем, что
к завтрашнему дню надо продумать объем работ по ремонту первого и второго
блоков. Подрыв емкостей действительно следует отменить,— он посмотрел в
сторону генерал-майора, тот согласно кивнул, мол, сделаем,— плюс к этому
начнем изучать ситуацию на крыше — проведем еще одну разведку...
— Прежде всего надо навести порядок.— Кардашов резко встал.— Об спе-
чить людей жильем, одеждой, организовать питание. Завтра прошу здесь, в рай-
54
Владимир ГУБАРЕВ
центре, оборудовать хорошее общежитие для работников станции, их питание,
а там на объекте — столовую. Плюс к этому базу отдыха для персонала... Пора
прекращать «аварийную» ситуацию, необходимо создать нормальные условия
для работы. И параллельно — ремонт, крыша и подготовка к пуску. И мы добь-
емся изменения в психологии людей, если у них появится уверенность в буду-
щем.
— Не забывай об аварии,— перебил его Стрельцов.
— Помню, но «аварийную психологию» пора изживать.
— Закончим,— предложил Стрельцов,— поживем — увидим, насколько
наш новый директор прав. Одно дело — благие пожелания, совсем иное —
реальность. Благодарю всех. Завтра, как обычно в девять, продолжим наш раз-
говор, с вас и начнем,— обратился Стрельцов к Кардашову.
— Не смогу, Николай Иванович,— Кардашов развел руками,— и прошу ме-
ня не неволить, но на заседания у меня времени не будет. Утром займусь ^оцбы-
том, а послезавтра приглашаю на станцию. Дирекция туда переезжает...
Стрельцов замолчал. Лицо его начало краснеть, вот-вот он взорвется. Члены
комиссии, чтобы не стать свидетелями ссоры, попятились к даери. Кардашов и
Стрельцов остались одни.
— Не круто ли берешь, Эрик Николаевич? — вырвалось у Стрельцова.—
Подрываешь авторитет? Так и споткнуться можно...
— Не заводись, Николай Иванович,— спокойно ответил Кардашов.— У
каждого из нас своя ноша. Чужую не беру, но и своей не отдам. А не спотыкает-
ся тот, кто стоит.
— Смотри, Кардашов, спросим по самому строгому счету!
— Не сомневаюсь.— Эрик Николаевич смотрел прямо в глаза Стрельцову,
тот не выдержал, отвел глаза.— Но я и тебе жизнь облегчаю: занимайся аварий-
ным блоком на всю катушку. Пока не закроешь его, ничего сделать не смогу.
Так что, по сути, я у тебя в руках...
— Поедем ко мне, места и для тебя хватит. В поселке хорошие условия,—
смягчился Стрельцов,— да по дороге и потолкуем, все-таки полчаса езды.
— Извини, Николай Иванович. Останусь здесь. Мне рассказывали, поп тут
живет. Может, у него и заночую. Странников положено обогреть и приютить.—
Кардашов рассмеялся.— К сожалению, общежития здесь нет, приходится к
господу богу обращаться. Жаль.
— Как знаешь,— отмахнулся Стрельцов,— упрям как...— Он не договорил,
опасаясь обидеть Кардашова.
— Да не в упрямстве дело,— сказал Эрик Николаевич,— я просто не имею
права говорить одно, а делать другое. Завтра дежурная смена ночевать будет,
если, конечно, общежитие успеете оборудовать...
— Раз решение приняли, выполним.
— Спасибо... А люди все знают. Если директор ночевал здесь, значит, и они
должны. Так что не упрямство это, а расчет.
Они вместе вышли из штаба.
Над городком неистовствовали соловьи. Казалось, звучит гигантский ор-
кестр, и каждый исполнитель ведет свою партию чисто, звонко, неповторимо.
— До свидания.— Стрельцов пожал руку Кардашову и быстро сбежал к ма-
шине.
Фантом
55
Красные стоп-сигналы мелькнули у поворота.
Причудливые тени деревьев, размытые очертания домов превратили город в
загадочный средневековый замок.
Кардашов вышел на площадь и оглянулся. Виднелись купола церкви. Она
стояла на холме, казалось, что поднялась над городом и парила.
Эрик Николаевич закурил. Постоял немного, а потом решительно шагнул в
переулок. Соловьи пели совсем рядом, где-то среди ветвей, и при желании до
них можно было дотянуться рукой.
«Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат...» — Кардашов насвистывал знако-
мую с детства мелодию.
Он обошел церковь вокруг. В крошечном, утонувшем в земле окошке он уви-
дел свет. Три ступеньки вели к обитой проржавелым железом двери. Кардашов
постучал. \
— Не заперто, входи, ждем,— услышал он. Голос был молодой, звонкий.
Эрик Николаевич распахнул дверь.
За чисто выструганным столом сидело двое. Свеча, поставленная в стакан,
куда стекал воск, стояла между ними. Два бородатых удивительно похожих] че-
ловека сидели друг против друга. Дымилась миска с картошкой, лежал зеле-
ный лук, краснела редиска, даа вяленых леща прислонились к кувшину. Карда-
шов увидел еще две тарелки, рядом аккуратно лежали ложки и вилки. Табурет-
ки с торцов стола ждали гостей.
Свеча давала мало света. Видны были лишь лица мужиков, и Кардашов
не сразу понял, кто здесь хозяин.
— Ждем тебя, сын мой,— прозвучал молодой голос.— Проходи, приса-
живайся. Все что есть, на столе.
Кардашов понял, что это хозяин храма. Тот повернулся, и теперь уже
можно было не сомневаться — он был в рясе. Да и постарше своего напар-
ника.
— Благодарю.— Кардашов прошел к столу, присел.— Неужели ждали?
— А каждый вечер у нас кто-нибудь ночует,— оживился мужичок спра-
ва,— тут и постель застелена, и стол накрыт. Вот сегодня мы заждались, не-
ту гостей, нету, будто и позабыли нас, стариков. Верно, отец Василий?
— Прошу, сын мой, отведай нашу пищу,— пригласил батюшка,— не ба-
лагурь, Петр, дай человеку с дороги опомниться, поесть. Еще наговоримся.
— Это у нас обязательно,— не удержался тот, кого назвал батюшка
Петром,— скукотища, а новый человек — радость большая. Верно, отец
Василий?
— Прав, сын мой, прав,— согласился батюшка,— предложи гостю...
Он не успел договорить. Петр оживился еще больше. Вскочил, засуетил-
ся, полез под стол. Оттуда сначала показалась его острая бородка, а затем
и лицо, торжествующее, с хитрецой.
— Как, мил человек, насчет радиации? — заверещал Петр.
— Не понимаю,— растерялся Кардашов.
— Дезактивация нужна! — торжественно объявил Петр.— И внутри и
снаружи. А внутри обязательно! Верно, отец Василий?
— Ах. вот в чем дело,— рассмеялся Эрик Николаевич.— Немного мож-
но.
— Мы это сразу разобрали — надо! — Петр появился из-под стола.
— Не баламуть,— остановил его батюшка.— Ты, сын мой, наверное,
56
Владимир ГУБАРЕВ
из новых, не видал тебя раньше,— обратился он к Кардашову.— Надолго
ли и по каким делам к нам?
— Одно теперь у нас дело,— ответил Кардашов.
Петр разлил самогонку. Чокнулись. Выпили, Закусили лучком и картош-
кой. Кардашов ел с удовольствием.
— Не опасайся, сын мой,— сказал отец Василий.— Та пища, что перед
тобой, здоровая. Из подвалов моих. А лучок промыт трижды, пакость на нем
не удержалась. Все рекомендации мы чтим, соблюдаем. Знаю, что облуче-
ние изнутри самое вредное, а потому молоко не употребляем, хоть и люблю
его...
— ...Ежели парное,— подхватил Петр,— ласково идет по внутреннос-
тям, да и по душе тоже. Верно, отец Василий? I
— Много слышал о вас, отец,— обратился к служителю Кардашов.—l
Остались здесь, наотрез отказались уезжать, хотя супругу и детей отправи-
ли сразу. Да и прихожанам посоветовали уехать... /
— Они сразу к нам, в храм божий,— Петр не мог молчать,— собрались
все, ждут, что им отец Василий скажет. Он вышел и напрямую, мол, та<у и
так, неволить не могу, но прошу вас покинуть город, а он при храме божьем
останется, ждать их будет. Пусть, мол, не беспокоятся... Ну, а я куда? Мы с
отцом Василием всегда вместе, в голод и холод, на крещенье и отпевание...
Я тут звонарем, а вообще-то в сельсовете сторожем. Еще с войны. Сторож-
то всегда нужон, хоть там война или радиация, а без сторожа-то нельзя.
Верно, отец Василий?
— Большая беда у народа, большая. - Батюшка опустил голову, заду-
мался.— А ты скажи, сын мой, нельзя без этого атома? Никак нельзя?
— Держать его надо в руках. Крепко держать,— ответил Эрик Никола-
евич,— тогда зла он не принесет.
— Разумом понимаю: если бомба, взрыв, Хиросима и Нагасаки, то это
дьявол, ядерное зло, но почему же здесь случилось?
— Кара божья,— начал философствовать Петр. Он уже был навесе-
ле.— Верно, отец Василий?
— Не богохульствуй,— сурово отрезал батюшка.— Людская кара. Са-
ми себе зло творим. И этим зельем тоже.— Он показал на бутыль.— Да слаб
человек, а мы все — люди... Значит, сын мой, считаешь — и добрым может
быть этот атом?
— Должен! — твердо сказал Кардашов.— Иначе не вижу смысла в сво-
ей жизни.
— А вот ты спрашиваешь, почему не уехал? — Отец Василий говорил
тихо, едва слышно.— Вдруг, думаю, мой храм пригодится. Знаю, тут, в под-
земелье, безопасно, как в бункере, где военные нынче на станции сидят. Вот
и поставил кровати...
— ...три штуки,— подхватил Петр,— а когда надо, и раскладушки ста-
вим. В сельпо брали, на всякий случай. Пригодились. Верно, отец Василий?
Тот вновь не среагировал на слова Петра. Он продолжал говорить тихо,
будто советуясь сам с собой.
— Уеду, а вдруг человеку помочь надо. Три дня никто не приходил, но
потом то один, то другой зайдет. Поест, переночует... Оказался нужен.
— Последний автобус в десять вечера уходит,— пояснил Петр,— бы-
вает, опаздывают, а как до поселка вахтового добраться? Нет никакой воз-
Фантом
57
можности, потому что верст тридцать будет отсюда... Вот к нам опоздавшие
и идут. Верно, отец Василий?
— Верно, верно, Петр. Раз есть возможность добро людям сделать, де-
лай,— батюшка повернулся к Кардашову,— а ты не можешь сказать, сын
мой, скоро это кончится? Если секрет, молчи. Не знаешь — тоже. А если ве-
домо это тебе, открой...
— Не знаю, отец. Одно могу сказать: все, что в наших силах, сделаем.
— На том спасибо,— батюшка показал на занавеску,— там твое ложе, от-
дыхай, ни о чем не думай. Поутру Петр разбудит...
Мелодичный звон несся над городком. С колокольни открывался вид на (рав-
нину, что легла за рекой, на корпуса станции и на городок, лежащий у подножия
холма. I
На звоннице колдовал Петр. А отец Василий стоял у двери и глядел на уда-
ляющуюся фигуру Кардашова. Наверное, он ждал, что тот оглянется, но Эрик
Николаевич сдержался — упрямо шел к дому, где размещалась дирекция- АЭС.
Уже издали он определил, что там происходит что-то необычное.
Несколько человек стояли на пороге дома, пытаясь прорваться внутрь. Но
у дверей — два автоматчика.
— Запрещено впускать,— лаконично отвечал часовой.— Можно только
Кардашову. Есть среди вас такой?
Люди наседали на часовых, но слишком близко все-таки не приближа-
лись — их решительный вид охлаждал пыл.
— Что происходит? — Кардашов подошел к крыльцу.
— Безобразие!
— Самоуправство!
— Возмутительно, такого оставлять нельзя!
Кардащрр тронул за руку мужчину, который стоял чуть в стороне, и спро-
сил:
— Вы не можете объяснить, что здесь происходит?
— Сюда явился молодой человек с двумя автоматчиками. Распорядился,
чтобы пока никого не впускали...
— Об одежде скажи, об одежде,— подсказали из толпы.
— Автобус со спецодеждой, предназначенный для нас,— мужчина на мгно-
вение замолчал, и тут же ему подсказали:
— Да, да, именно — нашей спецодеждой...
— Повторяю, предназначенной для нас,— сказал мужчина,— отправил
на объект. И приказал: никого не впускать, пока он не разденет тех, кто там...—
мужчина показал внутрь здания.
— Так-так, ничего не понимаю...— Кардашов недоуменно развел плеча-
ми,— подождите, разберемся.— И он направился к часовым.
— Запрещено впускать,— привычно произнес часовой,— всех, кроме Кар-
дашова.
— Документы, пожалуйста.
Эрик Николаевич предъявил удостоверение. Часовой внимательно изучил
его, чуть отошел в сторону.
— Проходите,— приказал он,— остальные — даа шага назад!
В вестибюле стоял стол, за которым восседал Тимофеев. Перед ним лежали
58
Владимир ГУБАРЕВ
паспорта, командировочные удостоверения, всевозможные справки. Тёма по-
очередно разглядывал их и складывал в правый от себя ящик. Вдоль стен стоя-
ли люди.
Все молчали.
Тимофеев увидел Кардашова, поднялся ему навстречу. Люди, стоящие вдоль
стен, тоже устремились к нему, но Тимофеев властным жестом остановил их.
— Сам все объясню,— сказал он,— прения прекращены!
Кардашов нахмурился.
— Бастуют,— Тёма кивнул в сторону высокого мужчины, в котором Карда-
шов узнал доктора наук, что был на вчерашнем заседании комиссии,— наотрез
отказывается снимать спецодежду. А делать им на станции пока нечего...
— Анархия, товарищ директор,— доктор наук подошел чуть поближе,—
если вы вчера говорили о таком единоначалии, поздравляю вас. Это самоуп-
равство, и поверьте, мы сделаем все необходимые выводы...
— Кто работает на аварийном блоке? — обратился Кардашов к Тёме.
— Здесь таких нет. Они одеваются в штабе — там специальная служба...
Я уже объяснял товарищам, что теперь никакой самодеятельности не будет —
на территории станции оборудован специальный пропускник, там все и получа-
ют спецодежду. Как положено на всех нормальных атомных станциях. И имен-
но там всем, кому необходимо, будут выдаваться пропуска. А это,— Тёма пока-
зал вокруг — на стены, потолок, окна,— а эта шарашка, извините за выраже-
ние, ликвидируется. Вот и все.
— Самоуправство,— возмущенно повторил доктор наук,— он же сказал,
что никому из нас сегодня не даст пропуск на станцию!
— Я отвечаю за безопасность,— спокойно возразил Тёма,— считаю, что в
вашем пребывании на объекте сегодня необходимости нет! Там идет работа...
— Уж не вы ли будете определять, где нам надо работать?! — спросил док-
тор наук.
— На данном этапе — я,— ответил Тёма.— А за порядок будем отвечать
вместе. Повторяю, спецодежду вы будете получать, если это необходимо, на
территории станции. А пока ее дефицит — в первую очередь спецодежду полу-
чат операторы и дежурный персонал. И только после этого — во вторую оче-
редь — остальные.
— Приведите своего подчиненного в порядок,— рассвирепел доктор на-
ук.— Как вы можете выслушивать все это?
— Успокойтесь.— Эрик Николаевич прошел к столу.— Почему вам нужно
быть на объекте сегодня? Какую работу вы выполняете?
— Я один из конструкторов реактора и должен на него посмотреть!
— А вы что должны делать? — обратился он к одному из присутствующих.
— Я из Минздрава...
— Ясно. А вы? — спросил Кардашов следующего.
— Контролирую безопасность эксплуатации...
— Хорошо. А вы?
— Я — прокурор...
— Это уже серьезно,— улыбнулся Кардашов.— Все ясно, товарищи. Тимо-
феев абсолютно прав. Он выполняет мое распоряжение. На объекте пока будут
находиться только те люди, которые там необходимы. Всевозможные комиссии
не допускаются, пока АЭС не будет приведена в должный порядок. Это — пер-
вое. И второе — неужели вам не совестно: обслуживающий персонал станции
Фактом
59
работает без спецодежды — ее пока не хватает, а вы приезжаете на пару часов,
чистенькие, и можете честно смотреть в глаза тем, кто работает на станции?
Все! Дискуссии закончены... Прошу переодеться, а завтра — пожалуйста, на
станцию. Всем, кому действительно необходимо, будут выданы пропуска... К
завтрашнему дню успеем? — спросил Кардашов у Тёмы.
— Недогонов старается,— ответил тот,— и Самойлов уже прилетел... Но
они ждут вас завтра. Оба. Понятно? Вы же сами определили срок...
— Помню,— Кардашов едва заметно улыбнулся.— Я поеду в вахтовый по-
селок, посмотрю. А к вечеру — сюда, общежития должны быть готовы... Ну а
потом на станцию... Нет, нет,— Кардашов заметил, что Тёма хочет возразить,-^
не для проверки, просто подышать тем воздухом... /
— Ясно, Эрик Николаевич,— Тимофеев понял его,— в вахтовом посёлке
вас уже ждут. '
— Ничего не могу поделать, «забастовку» предлагаю прекратить,— обра-
тился Кардашов ко всем присутствующим.— Митинговать не следует, не на по-
льзу дела.
Дорога к городу шла через Рыжий лес.
«Водитель! Старайся проскочить этот участок на максимальной скорости.
Не останавливайся!» — транспарант на обочине был сделан капитально: огром-
ный деревянный щит на бетонных столбах, которые надежно врыты в землю.
— Надолго...— сказал Кардашов. Тёма так и не понял, то ли спрашивал ди-
ректор, то ли сомневался.
— Может быть, и навсегда.— Тёма привык говорить что думал.— Выброс
пришелся как раз на этот лес. Уже на другой день он начал желтеть, а теперь
досыхает совсем... Эрик Николаевич, накиньте маску — без нее тут нельзя.
Тёма нажал акселератор, мотор резко набрал мощность. Стрелка спидомет-
ра замерла на цифре 100.
— Много? — спросил Кардашов.
— Сейчас самое «грязное» место. Кроме, конечно, самого блока.— Тёма
усмехнулся.— Я имею в виду его кратер. Пока он це закрыт.
— А объездная дорога?
— Проект есть, но силенок пока не хватает,— объяснил Тимофеев.— Сей-
час нечего делать в городе. Только охрана да биологи. Они в теплице колдуют.
Сами увидите. Все строители сейчас на саркофаге. Закончат там и дорогу сде-
лают.
— Ты уже был в городе?
— У меня работа такая...— уклонился Тёма.
Кардашов больше ни о чем не спрашивал.
..лСекундная стрелка» радиации неслась как сумасшедшая. Проезд по доро-
ге через Рыжий лес добавлял каждому почти по рентгену. еЛичный счетчик»
Кардашова и Тимофеева уже показывал 16 и 3...
Ему почудилось, что однажды он уже видел нечто подобное. Или, может
быть, не наяву, а во сне? Но разве сны — это не продолжение того, что наяву?
В этом лесу все было так же, как и в обычном. Деревья, кустарник, лужайки
рядом с дорогой, просеки, уходящие куда-то вглубь, опушки и заросли орешни-
ка.
60
Владимир ГУБАРЕВ
Вот только цвет у всего — деревьев, кустов, травы — был не зеленый, а жел-
товато-бурый, будто упрямец-художник взял и выкрасил каждый листик, каж-
дую ветку в этот цвет. Терпеть не может зеленый... Рыжая трава, деревья,
опушки и даже берег речки, которая мелькнула в стороне,— Тимофеев приба-
вил скорость, и теперь уже нельзя было рассмотреть отдельное дерево, они сли-
лись в одну бурую стену.
«Рыжий лес» — точное название»,— подумал Кардашов. Он закрыл глаза.
И тут же вспомнил, где видел нечто подобное, вернее, совсем иное — лишь
ощущения были схожи.
Это было сразу после взрыва. На «виллисе» они выехали в степь, туда, где
еще три дня назад стояли дома, тот самый «город», выстроенный специально
для взрыва.
Он не узнавал дороги, все изменилось — желто-черная земля и трава. А над
ними — «журавли», кто-то назвал остатки строений так, потому что на месте го-
рода высилось три стены, в которых чудом держались перекрытия — они кача-
лись, но не падали. «Журавли» стояли среди груды щебня и камня, такого же
грязно-бурого цвета, как и все окружающее...
— Проскочили,— услышал Эрик Николаевич.— Рыжий туннель позади, и
без особого ущерба...— Тёма явно был доволен собой, мол, неплохо вожу маши-
ну-
— Все-таки и перед въездом нужно поставить контрольный пункт,— заме-
тил Кардашов,— могут за грибами сюда полезть...
— Сейчас лес, как и город, обтягивают проволокой. Колючей,— отозвался
Тёма,— не думаю, что найдутся желающие собирать здесь грибы...
— Говорят, что грибы будут отменные, а разве всех любителей удержишь,—
усмехнулся Кардашов.
Впереди показались белоснежные корпуса города.
— Почти приехали,— заметил Тёма,— но хочу вам, Эрик Николаевич, одну
штуку показать. Тут неподалеку.
Свернули на проселок. Дорога обогнула холм и нырнула вниз, к реке. В ло-
щине стояла хата, чуть в стороне хлев и сарайчик.
Ворота были прикрыты. Тёма остановил машину.
Хозяева уже давно оставили хату. У порожка начала пробиваться трава, две-
ри и окна забиты досками. От порыва ветра оконная рама глухо стукнула. Кар-
дашов вздрогнул.
— Кто-то лазил в хату,— пояснил Тёма,— наливку искали или что-то спир-
тное. Вещи здесь не берут... Пойдем, пойдем,— он потянул Кардашова за ру-
кав,— я другое хочу показать. Не удивляйтесь только...— добавил он.
Они обошли хату, Тёма приложил палец к губам, мол, тихо. Перебежал, при-
гнувшись, к сараю, выглянул из-за угла и махнул Кардашову. Директор медлен-
но подошел к нему.
— Смотрите,— прошептал Тёма,— у них как раз дойка...
В загоне, что примыкал к сараю с другой стороны, он увидел даух коров. Од-
на стояла неподвижно, только головой крутила, осматриваясь. А другая, при-
пав на передние ноги, засунула голову к вымени и чмокала. Кардашов сразу и не
понял, что происходит.
— Выдаивает,— прошептал Тёма,— сначала одна, а потом другая... Прис-
пособились...
Под ногой хрустнула ветка. Коровы испуганно шарахнулись в сторону, и вот
Фантом
61
уже неслись по загону, хвосты задраны, головы наклонены к земле. Мгновение,
и будто породистые скакуны, они перемахнули через ограду, скрылись у реки.
— Пожалели, и напрасно...— нахмурился Кардашов.
Тёма догадался, что увиденное расстроило директора.
— «Наука» попросила оставить.— Тема пытался оправдаться.— Мол, бу-
дут изучать... Удалось им спастись, пусть поживут.
— Это не жалость,— Кардашов пытался подобрать подходящее слово,—
а... а... ненужное экспериментаторство...— И тут же он вспомнил то самое
прошлое, которое твк часто возвращалось во снах.
Тимофеев не отвечал. Молча вернулись к машине.
Нет, тогда были не коровы — овцы. Шесть штук. Их привезли нв грузовике.
И привязывали рядом с макетами танков и орудий. Овцы отчаянно сопротивля-
лись, даже кричали. И не притрагивались к горке свежей травы, которую солда-
ты разбросали вокруг. Кричали и бились, словно почувствовали, к какой смерти
приговорены.
Но тогда было нужно, потому что никто не знал, как именно световое из-
лучение и ударная волна действуют. И надо было это выяснить не только на тан-
ках и орудиях...
Они уже въезжали в город.
Часовой молчв проверил пропуск, открыл шлагбаум.
Кардашов тряхнул головой, освобождаясь от воспоминаний. Он не имеет
права расслабляться...
Милицейский «газик» остановился рядом. Кардашов узнал начальника от-
деления. Тот вместе с сержантом сидел на заднем сиденье, между ними мужчи-
на лет сорока, давно не бритый. Он смотрел исподлобья, взгляд острый, оцени-
вающий.
— Что случилось? — поинтересовался Кардашов.
— Мазурика наконец-то взяли,— охотно объяснил начальник отделения,—
шесть суток за ним охотились. По квартирам мародерствовал...
— Это еще доказать надо,— возразил мужчина.
— Докажем, обязательно докажем,— пообещал начальник отделения,— в
квартире и взяли. Со всеми инструментами его воровскими...
— Подкинули их. Да и понятых не было.
— А законы военного времени знаешь?! - вспылил милиционер.— И зна-
ешь, что за мародерство бывает?! Ему, видите ли, понятые потребовались, это в
пустом-то городе! Нет, голубчик, слишком много следов оставил...
— Поехали,— сказал Кардашов. Тёма рванул машину, и они въехали на
главный проспект города.
Светофор на перекрестке работал. Включился красный свет, и Тёма послуш-
но остановил машину.
По асфальту ветер гнал обрывки газет, пустую пачку сигарет.
Кардашов резко открыл дверцу и вышел из машины. Осмотрелся. Рядом
стоял десятиэтажный красавец-дом. Улица Строителей, 2. На балконах разве-
шено давно уже высохшее белье. На четвертом этаже связка подлещиков, вид-
но, там жил рыболов. На третьем хозяева забыли закрыть форточку, нейлоно-
вая штора вырвалась наружу и разметалась по балкону.
Было тихо и спокойно.
62
Владимир ГУБАРЕВ
Отсюда, с улицы Строителей, просматривалась атомная станция, до аварий-
ного блока всего метров пятьсот.
— Поехали,— крикнул Тёма,— не надо здесь расхаживать. Фон все-таки
приличный...
Кардашов сел рядом с Тёмой.
— Кто в городе сейчас? — спросил он.
— Анисимович в оранжерее помидоры выращивает, да и солдатики, что
дезактивацией занимаются, наезжают,— ответил Тимофеев.— Но пока ноче-
вать тут запрещено... «Грязновато» все-таки...
— Поехали в оранжерею,— распорядился Кардашов.
Улицы были пустынны, а потому выглядели непривычно. Детские пло-
щадки без детей, пустые столики уличных кафе, закрытые жалюзи вит-
рин...
Это был иной мир. Совсем иной. Не для людей.
Тогда, после взрыва, он уже видел такое. Нет, не пустой город, а иной мир.
Искореженные орудия, вырванные с корнями деревья, отброшенные в сторону
башни танков и обгорелые овцы. Те самые, что так и не притронулись к зеленой
траве. Впрочем, и она превратилась в коричневую массу, спекшуюся и сразу же
превращающуюся в пепел, едва к ней притронешься.
Нет, в том послеядерном мире не оставалось места для человека.
— Жива старушка,— вдруг услышал Кардашов. Тёма остановился у оран-
жереи. К ним выскочила дворняжка. Радостно завизжала, запрыгала.
Кардашов вышел. Собачка тотчас же подпрыгнула, норовя лизнуть его в гу-
бы.
— Ох ты, моя хорошая,— позвал дворняжку Тёма, и собачка тотчас же
доверчиво прижалась к его ноге.— Соскучилась здесь совсем. Этот Анисимович
ничего вокруг не замечает, он только о своих мутантах думает...
— А кому же еще думать, как не мне?! — Из оранжереи показался Ани-
симович. У него был густой бас, который, казалось, сразу же наполнил собой
весь город.— Мутанты — это новые сорта,— гудел Анисимович,— большие
урожаи, изобилие, наконец, а разве вы свежие помидорчики не любите?!
Поздоровались. Хозяин пригласил в оранжерею и тут же протянул каж-
дому по помидору:
— Какие красавцы, а? Разрешаю попробовать...— заметив нерешитель-
ность Кардашова, добавил,— здоровье гарантирую, нужно по крайней мере тон-
ну съесть, чтобы порадовать медиков.
Кардашов съел помидор.
— Вкусно!
— Прибавка в среднем по тридцать граммов,— пояснил Анисимович,—
случайность? Или та самая мутация? Пока не знаю.
— Анисимович, не мудри,— Тёма и с биологом был на дружеской ноге. Его
способность располагать к себе людей всегда удивляла Кардашова, сам он так
не мог, а эта черта характера Тёмы ему нравилась, он даже чуть завидовал
ему.— Анисимович, Эрику Николаевичу не надо доказывать, что твоя
оранжерея и твои опыты могут быть полезными, сразу говори, в чем
нуждаешься...
Оказывается, Анисимович отчаянно воевал с разными начальниками, ко-
торые появлялись в зоне часто. Пытались уничтожить оранжерею, но биолог
требовал, чтобы все здесь оставили, как было. Даже письмо в Академию наук
Фантом
63
отправил, но ответа пока не было. Кардашов пообещал заступиться, зачислить
Анисимовича в штат станции.
— Ну и платить будем со всеми коэффициентами,— сказал он.
Биолог возмутился.
— Бог с ними, с этими надбавками! Мне от чужой беды ничего не нужно.
Но скоро придет время, и всем надо будет делать выводы из аварии, учиться на
ней. И о будущем думать. А значит, исследовать все. До мелочей. От природы в
целом и до помидорчика. Везде шрамы от этой аварии. И не зарастут долго...
Неужто о деньгах думать?!
— Ну и правильно,— охотно согласился Кардашов,— все, что в моих си-
лах, сделаю.
Дворняжка вновь подскочила к директору, изловчилась и лизнула руку.
Анисимович присел, погладил собачонку.
— Прижилась,— сказал он,— вечером меня провожает, потом ложится у
порога и ждет до утра. Будто знает, что одна осталась в городе, совсем одна, и
сторожит его...
— Скоро дезактивацию города начнем,— перебил его Тёма,— народу здесь
много будет. А пока пусть поскучает.
Кардашов попрощался.
— Тороплюсь,— сказал он,— на станции уже ждут. А вы все-таки побере-
гитесь,— обратился он к Анисимовичу,— наука, конечно, важное дело, но и о
здоровье помните.
— Не беспокойтесь, директор,— забасил биолог,— в науке наше здоровье.
А без работы зачем оно? — Анисимович улыбался широко, добродушно и по-
детски доверчиво.
Кардашов еще не знал, что в эти минуты на станции разворачивались собы-
тия, которые сыграют решающую роль в ее судьбе и в судьбе города, по кото-
рому они ехали с Тимофеевым.
Рядом с главным пультом третьего энергоблока располагалась «группа робо-
тов».
Небольшое помещение — раньше тут был склад электрооборудования —
от пола до потолка уставлено всевозможными радиосистемами. Эти сереб-
ристые коробки невольно производили впечатление, особенно на тех, кто-был
далек от радиотехники. Светились экраны, внутри ящиков что-то шелестело,
раздавались резкие щелчки — включались всевозможные реле.
У одного из телеэкранов, пожалуй, самого крупного, сидел оператор. На
экране было видно нагромождение плит, арматуры, каких-то блоков. И среди
них — «кузнечик», так окрестили один из роботов, созданный для работы в
зоне повышенной активности.
«Кузнечик» застыл среди этого хаоса — он уже давно отказвл, но тем не ме-
нее молодой оператор упорно смотрел на него, будто надеясь, что произой-
дет чудо и «кузнечик» вновь запрыгает по крыше.
Самойлов вошел решительно, по-хозяйски.
— Ну, показывай свое хозяйство,— сказал он,— что здесь происхо-
дит?
Оператор растерялся.
— Извините, но показывать нечего...— пробубнил он, а потом неожиданно
64
Владимир ГУБАРЕВ
добавил,— а нас всех заставили побриться,— оператор провел ладонью по сво-
им щекам,— у меня тоже была борода. Сбрил.
— Побреюсь, побреюсь,— усмехнулся Самойлов.— План крыши есть?
— Да, конечно,— оператор достал из-под столика планшет,— вот точная
схема, где работали роботы... Но теперь из-за отказа систем управления они
бездействуют. Никто не ожидал, что здесь такие поля... Сейчас вся наша груп-
па на испытательном полигоне, два новых робота прислали из Ленинграда.
Они на основе луноходов. Их там проверяют.
— Знаю. А телекамеры действуют?
— Конечно. Включаю.— Оператор зажег четыре экрана.— Мы надеялись с
их помощью управлять роботами. Но телевидение, видите, не помогло.
— Одну секунду,— перебил его Самойлов,— покажите на схеме крыши, что
видно.
Оператор начал рассказывать:
— Вот это вентиляционная труба. Ее основание на этом экране,— он пока-
зал на картинку слева,— здесь у нас первый робот. Через пятнадцать минут он
отказал...
— Вижу,— подтвердил Самойлов,— с вертолета я не смог его отличить от
бетона...
— Надо было в красный цвет выкрасить,— согласился оператор,— но сра-
зу обо всем не догадаешься. Так это вы летали? Я видел вас на экране.
— К сожалению, сверху всего не разглядишь...
— Так труба высокая,— охотно согласился оператор,— не дает снижаться
вертолету.
— У вас на схеме все обломки нанесены?
— В основном да. Однако туда не пройдешь... Дозиметристы разрешают
лишь высунуться на несколько секунд. Очень сильные поля. Очень. Там же ле-
жат куски твэлов, что выбросило из реактора. А это источники. И силь-
ные...
— Ясно,— Самойлов думал о своем,— нужен «фантом».
— Кто? — не понял оператор.
— «Фантом»,— повторил Самойлов,— человек, который способен пройти
сквозь любые поля.
— Это что-то из фантастики,— оператор натянуто улыбнулся,— а я не
очень ее уважаю.
— Напрасно. Кстати, я ее люблю. Так вот, в некоторых произведениях
действуют «фантомы» — они способны даже сквозь солнце проходить!
— Смешно и наивно.
— Конечно, но здесь нужен именно такой «фантом»!
Самойлов принадлежал к числу тех людей, которые уверены, что невыпол-
нимых заданий нет. Как только он получил приказ явиться сюда, а ему сооб-
щили об этом ночью, он разбудил экипаж вертолета (и на их станции теперь
дежурил вертолет) и вылетел. Будто предчувствовал, что Кардашов обязатель-
но вызовет его.
Накануне вечером он долго разоваривал с женой Кардашова. Он убеждал
ее, что надо обязательно ехать сюда, к Эрику Николаевичу. Мол, ему трудно, а
если они — его друзья и товарищи, почему-то Самойлов и жен причислил к
друзьям,— будут рядом, легче работать. В общем-то, у Самойлова убедитель-
ных аргументов не было, хотя ситуацию на аварийной станции он знал — под-
Фантом
65
робную информацию вот уже почти месяц передавали по всем АЭС, но его
убежденность подействовала сначала на жену Кардашова, а потом и на жену
Тимофеева, которая после официального сообщения об аварии на АЭС сразу
примчалась из отпуска. Правда, Тёму она не застала на прежнем месте, но о
каждом его шаге знала.' между АЭС, кроме официальных каналов, существова-
ло еще множество невидимых нитей, и уже через несколько часов даже в
самых далеких уголках знали о том, что творится на аварийной станции.
В конце разговора Светлана спросила:
— А ты сам не собираешься?
— Не думаю, что Эрик Николаевич обо мне забыл,— ответил Самойлов,—
потребуюсь ему, вызовет. Все-таки отправлять в пионерлагерь детей — не моя
основная специальность. У меня сильные источники... Но, видно, до них пока не
добрались, а роботами их не возьмешь. Это только в газетах так красочно
описывают, как хорошо роботы работают, но ручки наши надежней. Они даже
в самый дальний закоулок доберутся, тот, что роботам и не снится... Вызовет
Кардашов меня, уверен.
Так что приказ о новом назначении Самойлова не удивил. Ну а раз прилетел
на вертолете, то попутно осмотрел и крышу — ему давно уже было ясно, что
ее надо срочно очистить от «грязи».
Во время взрыва из активной зоны выбросило куски твэлов, графита, бетон-
ные плиты. Они «впились» в крышу. Да, сначала возник пожар, но когда огонь
погасили, ситуация улучшилась^ незначительно. Иной «пожар» продолжал бу-
шевать — радиоактивный. С вертолета удалось замерить поля — на крыше бы-
ли разбросаны мощные источники. В таких условиях никакая техника не вы-
держивала. А как убрать? Ясно, что надо сбросить всю «грязь» — лучше всего
в тот самый аварийный реактор, край которого отчетливо был виден на телеэк-
ране. Причем сделать это до того момента, когда блок будет перекрыт сверху.
Иначе потом с этими «кусочками» намучаешься — через всю станцию не по-
тащишь...
Теперь уже с телеэкрана рассматривал Самойлов крышу. Он понял, что на
нее надо выходить. Но на всякий случай спросил оператора:
— Данных, я имею в виду конкретных по каждому источнику, нет?
— Откуда? — удивился оператор.— Для этого надо выйти на крышу.
— Вот видишь,— усмехнулся Самойлов,— а ты говоришь: «фантом» не
нужен. Без него не обойдешься...
— Где же его взять? — растерялся оператор.
— А я, по-твоему, не подхожу? — Самойлов улыбался широко, доверчи-
во.— Правда, с твоим замечанием согласен — предварительно нужно побрить-
ся. Радиоактивная «грязь» очень любит путаться в волосах...
— Не представляю, как туда идти...— Оператор растерянно смотрел на
телеэкраны.— Мне кажется, это невозможно...
— А ты внимательней смотри,— Самойлов взглянул на часы,— через па-
ру часов и начнем...
«Мыс» — так назывался вахтовый поселок, который вырос на берегу водох-
ранилища. Его решили построить сразу же после аварии, здесь должны
отдыхать дежурные смены АЭС. А точнее, жить, потому что почти три тысячи
человек нужно для обслуживания энергоблоков станции. Они будут собираться
5 Фантом
66
Владимир ГУБАРЕВ
здесь в канун своей смены, две недели по утрам и вечерам уезжать на АЭС, а
потом им на смену придут другие.
Место для поселка выбирала Правительственная комиссия. Лес на берегу
водохранилища, хорошая дорога к станции, наконец, данные радиационной раз-
ведки,— которые подтвердили, что выпадения «грязи» здесь не было,— все это
и определило место поселка.
За необычайно короткий срок на мысу, врезавшемся в гладь водоема, вырос
городок с прямыми как стрела улицами. Одно- и двухквартирные коттеджи вы-
тянулись в линии, красноватые кирпичные домики радовали глаз, а соединялись
стрелы-улицы на площади, где уже возвышался торговый центр, клуб и спор-
тивный комплекс.
Кардашову поселок понравился. Вместе с председателем облисполкома и
Соловьевым, которого Эрик Николаевич узнал сразу же, но вида не подал, он
обошел сначала спортивный комплекс, а потом и торговый центр. Там Карда-
шов поинтересовался:
— Товары завезли? Когда можно открывать?
— Промтоварную секцию хоть сегодня,— охотно объяснил председатель
облисполкома. Он гордился, что строительство поселка близилось к концу —
чувствовалось, немало его усилий в этом.— Ну а продовольственную — как
только начнем заселять.
— А что же мешает? — поинтересовался Кардашов.
— Осталось обставить дома,— пояснил Соловьев,— мебель сегодня-завтра
завезем. Часть уже есть, но основные поставки по графику сегодня и завтра.
Поначалу Соловьев был настороже: как среагирует на него новый началь-
ник станции? Но Кардашов и виду не подал, что они встречались. «А может,
и позабыл?» — подумал Соловьев, однако на всякий случай держался чуть в
стороне, пусть председатель облисполкома дает пояснения. Но когда он увидел,
что Эрику Николаевичу Мыс нравится, решил и о себе напомнить.
— Но домики для дирекции уже полностью готовы,— добавил Соловьев.—
Взглянете?
— Зайдем сначала в клуб,— ответил Кардашов.
Красивое фойе, стены украшены чеканкой — подарок мастеров Грузии, от-
личный зал на 600 мест, просторные холлы. Кардашов потрогал шторы — они
были украшены оригинальной вышивкой.
— Это дар Армении,— пояснил председатель облисполкома,— в строитель-
стве поселка принимали участие все республики и многие области. Ни денег,
ни тепла своего не жалели...
— Надо, чтобы клуб не пустовал...
— График концертов и творческих встреч уже составлен на полгода впе-
ред,— заметил председатель,— заявок множество, отбираем самых достойных.
Так что досуг атомщиков будет обеспечен.
— Спасибо. А теперь посмотрим, как вы об их житье-бытье позаботились,—
сказал Кардашов.
У коттеджа, находившегося рядом с клубом, их уже ждал комендант. Вход-
ная дверь была открыта.
Прошли в дом.
— Здесь кладовка,— показал Соловьев,— картофель, мука, крупы, соленые
огурцы и помидоры... В общем, все, что необходимо на первый случай. Прошу в
комнаты...
Фантом (,7
Коттедж уже был обставлен мебелью. Мягкие диваны и кресла, красивые
светильники, цветной телевизор. На уютной кухне — все необходимое для
хозяйки.
— Прекрасно,— похвалил Эрик Николаевич,— поблагодарите хозяйствен-
ников,— обратился он к председателю,— они поняли, что после смены работ-
ники станции должны хорошо отдыхать. В уюте и внимании... Они должны
здесь почувствовать заботу о себе...
Председатель облисполкома смутился.
— К сожалению...— начал он.
— Значит, это только для начальства? — Кардашов сразу понял, отчего
председатель и Соловьев отвели глаза.— Посмотрим вот тот дом.— Эрик Ни-
колаевич показал коменданту на стоящий вдалеке коттедж и, не дожидаясь от-
вета, стремительно направился в глубь улицы.
Этот дом выглядел совсем иначе. Неказистая, наверное, давно уже спи-
санная мебель, табуретки, металлические кровати. Вся эта утварь нелепо смот-
релась на светлом паркете, на фоне синих буклированных обоев («финские»,
отметил Эрик Николаевич).
— Такой номер не пройдет,— возмутился Кардашов,— для начальства —
одно, для рядовых работников — другое!.. Завтра здесь должно быть как у са-
мого высокого начальства! Ясно?
— Но фонды...— начал Соловьев.
— Государство не жалеет миллионы, а вы хотите сэкономить копейки?
прервал его Кардашов.— Неужели нельзя понять, что сквозь этих людей прош-
ла самая жестокая трагедия наших дней?! Ведь они лишились всего сразу, в
один день — там, в прежних квартирах в городе, осталось все, что накаплива-
лось годами. Неужели вам надо это объяснять?! — Он замолчал, а потом впил-
ся своими светло-серыми глазами в лицо Соловьева и тихо добавил: — Впрочем,
вам, наверное, это действительно надо объяснять...
— Не додумали, Эрик Николаевич,— извинился председатель облисполко-
ма,— моя вина: пошел на поводу у некоторых... Исправим, и никаких решений
не нужно принимать. Сами исправим. Знаете, по старинке подходили, мол,
если можно, то подешевле. А о людях не подумали, забыли... Кажется, уроки
трагедии должны были нас многому научить, а стереотипы старые ох как жи-
вучи! Не сразу их выжмешь из себя. Вы уж не обессудьте.
— Так и доложу на комиссии,— улыбнулся Кардашов,— все в поселке Мыс
соответствует нашим нормам. Претензий у работников АЭС не будет.
— Не сомневайтесь, по высшему классу примем,— пообещал председа-
тель.— Завтра можно и начинать заселение...
— Завтра так завтра,— сказал Кардашов.— Впрочем, по-моему, оно уже
началось,— он увидел «рафик», который въехал на территорию поселка. «Ра-
фик» остановился на площади.— Кажется, первые новоселы появились.
Светлана выпрыгнула из «рафика» первой.
— Ой, девочки, как тут красиво! Мне нравится очень...
— Ну, если наши мужчины берутся за дело...— начала жена Тимо-
феева.
— Захваливаешь их напрасно,— прервала Светлана подругу,— их заслуг в
этом поселке нет.
68
Владимир ГУБАРЕВ
— А вот и Эрик Николаевич,— последней из машины выбралась Люда,
секретарь Кардашова.— Идет сюда.
Светлана раскрыла зеркало, взглянула на себя.
— С твоей внешностью можно и без косметики,— рассмеялась жена
Тимофеева,— это нам она необходима.
— В твои-то годы, не греши,— парировала Светлана.
Кардашов был уже рядом. Он шел легко, широко раскинув руки, словно
обнимая сразу всех.
— Девочки мои ненаглядные,— говорил он на ходу,— нам так вас не хва-
тало! Заждались... И в чью это прекрасную головку пришла такая идея на-
вестить заброшенных на край света мужчин?
— Почему навестить? Насовсем приехали! — ответила Люда.
Кардашов обнял всех троих, прижал к себе, поцеловал жену. Потом поз-
доровался с шофером.
— Как доехали? — спросил он.
— Идеально. Как величайшую драгоценность вез нас,— рассмеялась Свет-
лана.
— Как там Маша?
— В окружении бабушек, которые нагрянули из Москвы. И, по-моему,
абсолютно счастлива, что родители уехали. После экзаменов обещала тотчас
же явиться. Наслышана, что здесь прекрасные пляжи.
— Подожди,— прервал жену Эрик Николаевич,— отойдем в сторонку...
Что все-таки случилось? Почему так внезапно?
— Эрик, дорогой,— Светлана прижалась к мужу,— мне показалось, что я
нужна тебе здесь... Здесь надо нормально жить— Разве не так?
Кардашов долго смотрел на жену. А потом признался:
— А я хотел за тобой ехать, уговаривать, чтобы ты сюда перебралась. Но
не решался...
Эрик Николаевич взглянул на часы.
— Уже опаздываю,— заторопился он,— через полчаса должен быть на
станции. Пока устраивайтесь,— обратился Кардашов к женщинам,— да и вот
первое вам поручение: надо, чтобы было по-домашнему уютно в каждом из
этих домиков. По-домашнему...
— Понятно.
— А вот ваши помощники,— Кардашов показал на подошедших пред-
седателя облисполкома и Соловьева и, уже обращаясь к ним, добавил: —
Считайте, что каждое их распоряжение — мое. Хоть и неловко, когда женщи-
ны командуют, но они свое дело знают!
— Эрик Николаевич, я с вами,— вмешалась Люда,— мое рабочее место
там, на станции.
— Дирекция переезжает на станцию только утром. А пока проследи, что-
бы здесь все было в норме... Извините, женушки, но сегодня мы с Тёмой
ночевать будем в общежитии, а завтра к вечеру ждите...
— Все сделаем, товарищ директор,— попытался заверить Соловьев.
— А вы, пожалуйста, в дирекцию, на АЭС,— резко прервал его Кар-
дашов,— завтра у меня собрание представителей коллективов. Нам есть о чем
поговорить с вами...
Все замолчали. Тон, которым говорил Кардашов, не оставлял сомнений, что
беседа с Соловьевым будет не из приятных.
Фантом
69
Самойлов переодевался в одной из комнат санпропускника. Он уже побрил-
ся, надел чистое белье. Пожилая женщина — Никитишна — аккуратно пове-
сила костюм на вешалку в специальный шкафчик, положила стопку полоте-
нец.
— Жарко будет, вытрешь пот,— тихо сказала она.
— Может быть, все-таки я пойду? — попросился Тёма.
— Ты лучше за датчиками смотри,— Самойлов начал натягивать на себя
свинцовые трусы,— голову оторву, если хотя бы один откажет! Верно, Ники-
тишна?
— У него головка хорошая, светлая,— отозвалась Никитишна,— жалко та-
кую.
— А вы, Никитишна, давно здесь? — поинтересовался Самойлов.
— Так три года уже,— охотно ответила Никитишна,— слежу за вами, от-
мываю.
— И во время аварии тоже? — удивился Тёма.
— Так кто будет за вами следить? — спокойно сказала Никитишна.—
Вы же столько «грязи» оттуда несете, страсть. Если бы мои женщины вас не
проверяли, разве вы смогли бы?
— Это точно,— согласился Тёма.
— Мы не бросали работу, даже когда вокруг бежать начали,— рассказы-
вала Никитишна,— отмывали и стирали... А потом многие в глаза боялись пос-
мотреть, но ничего — тех уж нет, а сейчас ребята собрались хорошие, ласко-
вые, слушаются... Ну, в общем, в добрый час! Буду ждать, не беспокойся —
и душ теплый будет, и простыни свежие. А брюки отгладим, видно, к холостяц-
кой жизни не привык — без жен вы как без рук.
— Она приезжает.
— Это хорошо. Думай об этом там.
— Обязательно, Ну, помогай, Тёма, этот скафандр тяжелый. Будто на Лу-
ну собираюсь...
— Так и есть,— заметил Тимофеев,— а может быть, и похуже.
Скафандр действительно был похож на лунный. Да и не удивительно —
в основе его конструкции те же самые принципы, что и у скафандров, ко-
торыми пользуются космонавты при выходе за пределы орбитальной стан-
ции.
Однако здесь, на крыше блока и у вентиляционной трубы, поля были намно-
го сильнее, чем в открытом космосе, а потому Самойлов надевал дополнитель-
ные листы защиты. Рубашка, жилет, панталоны были необычайно тяжелыми,
так как в основе их — сетка из свинцовых нитей. Тимофеев помогал това-
рищу облачиться в эти радиационные доспехи.
— Имей в виду, старина,— напутствовал он1 Самойлова,— тебе отводится
не более двух-трех минут. Осторожно пройдешь по маршруту, и сразу назад.
Даже за три минуты ты получишь предельно допустимую дозу. Задержишься,
значит, придется отправлять со станции. Подведешь нас, ясно?
— Ну, что ты мне как первокурснику лекции читаешь? обиделся Самой-
лов.— Я же понимаю...
— Ты у нас, старина, азартный человек.
— Тоже мне психолог нашелся! — съязвил Самойлов.— Имей в виду, на
авантюры я не способен. Расчет и только, как говорит Кардашов.
— Кстати, он нас по головке не погладит, что без него решили...
70
Владимир ГУБАРЕВ
— Так он обязательно сам бы полез! Нет уж, лучше доложим результаты,
а победителей, как говорится, не судят.
— Не рано ли — в победители? — Тёма настороженно посмотрел на Са-
мойлова.— Мне такие настроения не нравятся.
— Рассуждай, но помогай.— Самойлов протянул Тимофееву два конца
ленты, которые держали жилет.— Буду осторожен, не волнуйся.
— И запомни одну деталь,— насупился Тимофеев,— если с тобой что-ни-
будь случится, я вынужден буду идти на крышу без всего, вот так, как одет
сейчас. Понял меня?
— Не пугай,— улыбнулся Самойлов,— постараюсь сохранить твою жизнь в
целости и сохранности. Мне такие жертвы не нужны... А вот дойти наверх
помоги. Тяжелый все-таки этот скафандр... Я уже взмок.
Тимофеев подхватил Самойлова и помог ему добраться до двери.
Они медленно начали подниматься по ступенькам.
На верхней площадке, когда оставалось лишь приподнять люк и вылезти
наружу, Самойлов остановился.
— Накручивай «голову»,— распорядился он,— и быстрее вниз. Тут уже по-
больше, видишь,— он показал на прибор, прикрепленный к рукаву.
— Сейчас.— Тимофеев надел шлем, закрепил его.— Фон пока маленький...
Но Самойлов уже не слышал его голос. Он махнул рукой. Тимофеев быст-
ро побежал вниз. Самойлов проследил за ним, а затем осторожно приподнял
люк. Он начал медленно подниматься на крышу.
— Работают? — Тимофеев вбежал в комнату, где находилась «группа ро-
ботов». Все телеэкраны светились.
— Пока никого нет,— ответил оператор,— ваш «фантом» еще не добрал-
ся... Впрочем, кажется, он появился...
На центральном телеэкране показалась белая точка. Постепенно она увели-
чивалась, и вот уже Самойлов встал в полный рост на краю крыши.
— Как он так быстро сюда добрался? — удивился Тимофеев.
— По аппарели,— объяснил оператор,— там роботы ходили, вот он и вос-
пользовался. Фон там маленький, ему пока не нужно торопиться.
— Попробуй вызвать его.
Оператор включил передатчик:
— «Фантом», «фантом», слышишь меня? Прием.
— Нормально слышу. Фон пока незначительный, до начала маршрута еще
десять метров,— донесся голос Самойлова.
Тимофеев выхватил микрофон.
— Не торопись. Хорошенько отдохни перед броском по маршруту.
— Сейчас он выйдет за угол, фон подскочит раз в десять,— подсказал опе-
ратор,— мы тут роботами все измерили.
— Жди повышения фона,— передал Тимофеев.
-— Знйю,— недовольно ответил Самойлов.— Я же сказал: как только уйду
по маршруту, передам. И тогда контролируй.
Белый скафандр перемещался по экрану медленно. Самойлов часто оста-
навливался, отдыхал.
— Еще три метра,— тихо сказал оператор,— а дальше... Дальше вся наша
аппаратура отказывала. Очень сильные поля начинаются.
— Думаю, что метра через три радиосвязь может отказать,— услышали
они голос Самойлова,— но я буду передавать все равно. Следите по экранам
Фангом
71
и контролируйте маршрут, чтобы потом наложить точные данные. Как понял
меня, Тёма?
— Соображает,— прокомментировал оператор,— знающий мужик...
— Понял, Самойлов, понял,— быстро ответил Тёма.— Действуй!
— Чуть передохну,— отозвался Самойлов.
На экране белый скафандр приник к вертикальной стенке, которая отго-
раживала эту часть крыши от той, где были разбросаны куски твэлов и графита,
вырванные из активной зоны реактора,
А Самойлов смотрел на реку, на город, иа безбрежное синее небо, края
которого утопали в зелени лесов. Было тихо.
Почему-то он вспомнил свою крошечную белорусскую деревню, что затеря-
лась среди болот под Кричевом, где прошло его детство.
Мама по утрам ставила на стол крынку парного молока, и он всегда выпи-
вал ее всю, так что живот растягивался, как барабан. И мама всегда ругала
его, но крынка наутро по-прежнему оказывалась наполненной до краев, и он
знал, что она сердится понарошку. Да и соседке она хвалилась, что сынок на
парном молоке растет крепким, здоровеньким.
«Ох, как тяжел все-таки этот скафандр...» — подумал Самойлов.
Ворона прилетела из города. Села на трубу, начала чистить перья.
«Вот дурочка-то, ничего не чувствует...»
Ворона, будто опомнившись, спикировала вниз и исчезла где-то за стеной
третьего блока.
Показался вертолет. На длинном троссе прицеплена труба. Машина зависла
у пятого блока, летчик осторожно опустил трубу на землю.
«Пора, надо идти...» — приказал себе Самойлов.
— Тёма, я пошел вперед! — передал он по радио и шагнул за угол.
Первое, что увидел Самойлов, большой кусок графита. «Килограмм двад-
цать будет»,— отметил он про себя.
Белый скафандр двинулся на экране вперед.
Тёма включил секундомер.
Самойлов шел вперед, огибая груды бетона, какие-то трубы, углы плит. Его
ноги скользили по щебню, подошвы прилипали к размягченному би-
туму.
Оператор и Тимофеев отмечали на схеме его путь. Белый скафандр появлял-
ся то на одном экране, то на другом — хорошо, что вся крыша просматривалась.
Тёма отмечал на схеме маршрут движения.
Ни он, ни оператор не заметили, что в комнате появился Кардашов, остано-
вился у самой двери. Он внимательно следил за тем, что происходит на экране.
— Справа — полтора — четыреста...— голос Самойлова был слышен от-
четливо, он надиктовывал данные о полях,— слева — полметра — двести пять-
десят... Справа — метр — восемьсот...— голос стал глуше,— справа — два —
пятьсот... слева — два тридцать... тысяча... слева — метр триста...— дышал
Самойлов тяжело.
Кардашов молчал. Оператор и Тимофеев не замечали директора ’— они то-
ропливо наносили цифры на схему.
72
Владимир ГУБАРЕВ
— Подхожу к крвю,— передал Самойлов,— справа — пятьдесят — семь-
сот... рядом — триста... слева — рядом — двести... Нависает — тысяча...
— Что нависает? — не понял оператор.
— Какой-то источник,— быстро ответил Тимофеев,— труба или... не ме-
шай, потом разберемся...
— Смотри, смотри! — Оператор показал на экран.— Что он делает?!
Они увидели, как Самойлов нагнулся, поднял обломок плиты и швырнул
его вниз в жерло поврежденного реактора. Потом он нагнулся еще раз — и
следующий кусок бетона полетел в кратер.
— Самойлов, возвращайся! — крикнул Тимофеев.— Самойлов, время! Вре-
мя!!!
Но Самойлов нагнулся в очередной раз, сбрасывая в кратер реактора кусок
графита.
Кардашов решительно шагнул вперед, схватил у Тимофеева микрофон.
Тот удивленно взглянул на директора.
— Самойлов, это я — Кардашов! — отчетливо, не торопясь, сказал Эрик
Николаевич.— Приказываю — возвращаться! Достаточно. Приказываю возв-
ращаться!
Белый скафандр на экране выпрямился. Самойлов стряхнул рукавицы, по-
вернулся и зашагал назад.
— Сколько он там? — Эрик Николаевич кивнул на экран.
— Три минуты.— Тёма виновато опустил глаза.
— Эх ты, а еще главный по безопасности...— Тёма боялся поднять гла-
за,— сколько он взял?
— Ориентировочно — двадцать.
— Моли бога, чтобы не больше,— жестко сказал Кардашов,— в этом слу-
чае отделаешься выговором... А если за пределами допустимых доз — можешь
и_под суд попасть!
— Но он ведь сам,— попытался защитить Тёму оператор.
— Одна дурная голова — беда, а две — это уже катастрофа,— отрезал
Кардашов.— Пойдем его встречать...
Тимофеев молчал. Знал, что сейчас возражать Кардашову нельзя. В гневе
директор способен на все, потом будет корить себя, но уж от принятого реше-
ния не отступится.
— Садитесь и пейте чай,— в санпропускнике распоряжалась Никитишна,
она привыкла, что ей никто не перечил,— ваш товарищ пока пройдет санобра-
ботку.
— Но у меня там аппаратура,— попробовал возразить Тёма.
— И она тоже,— ответила Никитишна,— в ту зону я вас не пущу. Обрабо-
таем его и костюм, тогда, пожалуйста. А сейчас пить чай. Только что заварила
для вас.
Эрик Николаевич и Тимофеев послушно присели к столу. Никитишна нали-
ла чай, но вместе с ними не села, вышла в соседнее помещение.
— Серьезная женщина, с ней не поспоришь.— Тёма Пй.-прежнему чувство-
вал себя виноватым.
— Она свое дело знает, ие то что некоторые.— Кардашов едва заметно
улыбнулся, и Тема понял, что прощен.
Фантом
73
— Понимаете, Эрик Николаевич, так все сложилось, ну и, конечно, Самой-
лов — не подарок, упрям. Уж где вы таких подбирали?..
— Не льсти, Тёма. Это на тебя не похоже. Что, уже выговоров стал опа-
саться?
— Гнева начальственного,— расплылся в улыбке Тёма.
— Это неплохо, что хоть чего-то боитесь,— сказал Эрик Николаевич.—
Давай-ка схему поглядим.
Тимофеев расстелил на столе схему крыши. Кардашов достал из кармана
красный карандаш, обвел цифры, где радиоактивность была наивысшей.
— Если убрать эти источники,— сказал он,— уровень фона сразу упадет.
Появилась Никитишна.
— Два раза пришлось отмываться,— сказала она,— после первого душа
«светился». В волосах пыли много. Мои бабоньки хотели его постричь, но
потом он отмылся... Сейчас придет. Переоденется в чистое и придет. А твои
штучки,— обратилась она к Тёме,— в боксе. Их не отмоешь, но посмотреть на
них можно. Иди.
Тёма вскочил и бросился к двери.
— Слушай моих бабонек, они перчатки тебе приготовили, кузнечик! —
крикнула вдогонку Никитишна.— Теперь могу и с вами чайку попить.— Она
присела к Кардашову.— Вы к нам временно или насовсем? — впрямую спро-
сила она.
— Сколько продержите,— попытался отшутиться Кардашов.
— Нас не спрашивают ни тогда, когда бегут, ни тогда, когда сюда при-
езжают,— сказала Никитишна.— Наше дело простое: отмывать вас да одежон-
ку за вами приводить в порядок.
— Представляю, что тут было...
Никитишна поняла, что директор имеет в виду тот день...
— Конечно, страшно,— тихо ответила Никитишна.— Когда отмыть не мог-
ли, а хлопцев рвать уже начало... Они же в самое пекло лезли, в самое... Их
выворачивает, а они улыбаются, успокаивают меня, мол, мамаша, это от дыма-
Но я-то тут не первый год, знаю... От дыма, от дыма, говорю, а слезы так и
текут... Моем, моем, а они «светятся»... Страшно? Конечно, страшно... Ведь каж-
дого из них знала, они у меня тут чай пили... Чувствовала, что в последний
раз вижу. А они улыбаются, чтобы, значит, я их именно такими помнила. И
помню такими...
— И после этого...
— А как же я могла после этого уехать?! — перебила Никитишна.
Кардашов увидел ее сморщенную руку, которая спокойно лежала на столе.
Синие жилки едва пульсировали. Эрик Николаевич быстро наклонился, поце-
ловал руку. Никитишна погладила его по голове, словно ребенка, руку ие отня-
ла.
— Ну, ладно, ладно, седой уже. Много, значит, довелось в жизни горя уз-
нать... И много еще впереди, директор. Жалей людей, они ведь как твой куз-
нечик прыгают. Все торопятся, боятся не успеть.
— Иногда надо, Никитишна.— Кардашов поднял голову.
— Ты уж не ругай их очень,— улыбнулась Никитишна,— хорошие хлоп-
цы, уж я-то чувствую — многих на своем веку повидала. А они у нас, в санпро-
пускнике, не только одежонку меняют, но и душу открывают, хотят того или
не хотят. На людях-то героями желают показаться, а когда «светиться» начи-
74
Владимир ГУБАРЕВ
нают, другими становятся. Без шелухи. У этих хлопцев душа чистая и с рент-
генами, и без них.
В комнату вошел Самойлов. Увидев Кардашова, улыбнулся. Протянул руку.
— С прибытием, Эрик Николаевич! Чайку нальете? — сказал он.
— Это уж слишком.— Эрик Николаевич сделал вид, что сердится.—
Не успел явиться, и сразу же на крышу. Кто позволил? И почему такая самоде-
ятельность? Ни страховки, ни группы поддержки, ни обеспечения эксперимен-
та. Не узнаю тебя, Самойлов!
— Не гони, директор, и не шуми.— Самойлов устало откинулся на стуле,—
свое дело я знаю, а обеспечение... Был уверен, что пройду без страховки, поэ-
тому и пошел. Сомневался бы, ей-богу, не тронулся бы с места... А насчет до-
зы... я не враг себе — и знаю, что пока тут нужен. Вот так-то, директор!..
А теперь можем спокойно выходить на Правительственную комиссию, план
действий есть, и ничего взрывать не нужно, да и бессмысленно: там, на крыше,
никакая техника не поможет, ручками надо все делать, только ручками... И ино-
го выхода нет.
Вечером состоялось заседание Правительственной комиссии. На сей раз
Стрельцов сидел на своем месте, а Кардашов среди членов комиссии.
— Хоть вчера наш Эрик Николаевич и пытался захватить власть силой,
но мы успешно отбили эту атаку.— Настроение у Стрельцова было хорошее.—
Однако не могу не признать, что его резкий тон несколько взбодрил всех, не
правда ли, товарищ генерал? — спросил Николай Иванович.
— Готов доложить о проделанной работе за минувшие сутки!
— День,— заметил доктор наук.
— За сутки,— упрямо повторил генерал,— так как наши подразделения
работали и ночью. Завершено оборудование общежития, вахтовая смена уже
ночует там сегодня. Столовая в административном здании сегодня обслужила
восемьсот человек за полтора часа...
— Надо полторы тысячи за то же время,— не удержался Кардашов.
— Завтра выйдем на этот уровень,— охотно согласился генерал,— по сис-
теме самообслуживания, сразу выдаем полную порцию. Обед отличный — сам
проверял.
— Значит, вас все-таки пустили на АЭС? — съехидничал доктор наук.
— Так точно! Хотя, извините, пришлось довольно долго убеждать капи-
тана Недогонова,— улыбнулся генерал.
— Ну и времена пошли: генерал спрашивает разрешения у капитана.—
Стрельцов рассмеялся.
— Кстати, капитан — командир образцовый, толковый. Он сразу определил
главные направления и сосредоточил на них силы, что позволило к этому ча-
су,— генерал взглянул на часы,— провести основные работы по дезактивации
местности вокруг административного корпуса, к утру поврежденные участки
будут закрыты бетоном. Могу это продемонстрировать на картах.
— Не надо. Ясно,— остановил его Стрельцов.— Что у вас, Эрик Николае-
вич?
— Быт, можно считать, налаживается,— сказал Кардашов,— теперь люди
могут спокойно и уверенно работать, тылы у них обеспечены. Начинаем фор-
сировать работы по подготовке к пуску первого блока. Конечно же, под жес-
Фантом
75
точайшим контролем науки,— он кивнул в сторону доктора наук,— и с их
помощью. А об очистке крыши товарищ Самойлов доложит ситуацию и наши
предложения.
Самойлов развесил на стене план крыши. На нем были отчетливо видны
красные и желтые пятна. Он взял указку.
— Эти источники,— Самойлов показал на красные пятна,— наиболее опас-
ны. Если их убрать, то фон сразу же снизится. Это определяет и порядок рабо-
ты: в первую очередь ликвидируются три объекта, на каждый из них нужно по
два человека...
— Простите,— перебил его доктор наук,— вы предлагаете убирать вруч-
ную?
— Другого выхода нет. Насколько я знаю, роботов, способных работать в
таких условиях, не существует,— спокойно ответил Самойлов.
— Два источника товарищ Самойлов убрал, когда вел разведку,— добавил
Кардашов.
— Наслышаны о вашем «подвиге»,— нахмурился Стрельцов.— Должен
сделать вам, товарищ Самойлов, серьезное замечание. Вы пренебрегли всеми
инструкциями и нарушили технику безопасности.
— А разве вы удержались бы? — вмешался Кардашов.— Увидеть, что
есть возможность — убрать хотя бы немного, разве вы поступили бы
иначе?
— Каждый из нас поступил бы так же...— заметил генерал.
— Я контролировал ситуацию,— сказал Самойлов,— как и предполагал,
дозу не превысил.
— А ведь в прежние времена было так: если руководитель облучался, мы
его понижали в должности,— вспомнил Стрельцов,— и это было правильно, в
первую очередь надо думать о безопасности людей.
— Понижали, правильно,— вмешался Кардашов,— но не в таком экстре-
мальном случае...
— Да не волнуйся ты! — перебил его Стрельцов.— Не тронем мы его...
Рассказывайте,— обратился он к Самойлову.— Итак, вы предлагаете...
—...первая партия — добровольцы. Они могут работать на крыше не бо-
лее трех минут,— сказал Самойлов,— а когда уберем источники,— он вновь
показал на красные пятна,— можно продлить время работы до шести-семи ми-
нут.
— И сколько времени потребуется на все? — спросил генерал.
— Сейчас трудно прогнозировать, но за несколько смен можно снять
большинство из пятен, а затем на крышу надо выпустить «луноходы»,— по-
яснил Самойлов.
— Кстати, как дела с «луноходами»? — обратился Стрельцов к доктору
наук.— Если мне память не изменяет, вы обещали их доставить сюда неделю
назад?
— Обещал,— охотно согласился ученый,— однако главный конструктор
попросил еще несколько дней, и я дал их ему...— И, заметив, что Стрельцов
начал хмуриться, добавил: — Николай Иванович, это серьезная фирма — кос-
мическая. Они пока всех испытаний не проведут, изделие не выпустят. Но по-
том уже мороки не будет... Если бы так все работали...
— Хорошо, подождем,— согласился Стрельцов.— Ну что, товарищи, даем
«добро»? — обратился он к присутствующим.
76
Владимир ГУБАРЕВ
— При одном условии,— заметил генерал,— добровольцев будем отбирать
вместе. Согласны? — спросил он у Самойлова.
Тот кивнул.
— Интересно, найдутся ли такие? — засомневался доктор наук.
— Можете не сомневаться! — отрезал Стрельцов.— Благодарю всех, до
завтра,— попрощался он.
Кардашов задержался в кабинете. Стрельцов стоял у схемы крыши, вни-
мательно разглядывал ее.
— Как ты думаешь, справимся? — спросил Стрельцов.— Уж больно силь-
ные поля...
— Самойлов сделает,— уверенно ответил Кардашов.
— Давно наблюдаю за тобой,— усмехнулся Стрельцов,— такое впечатле-
ние, что сомнения для тебя исключены. Поистине как «фантом» идешь к це-
ли... Неужели ничего не свербит тут? — Стрельцов прижал руку к груди.
— Я знаю, что люди могут сделать невозможное. Если, конечно, в них ве-
рить. Вот и все! — Эрик Николаевич посмотрел на схему.— И в первую очередь
там, где даже самые совершенные машины ничего не могут... Да, Николай
Иванович, замечание ты сделал Самойлову правильное — о безопасности ду-
мать надо, но не отметить его нельзя... Вот я и хочу...
Стрельцов перебил его:
— Не воображай, что ты только один у нас умный и справедливый.
Приказ я уже подписал — благодарность твоему Самойлову от Правительст-
венной комиссии и премия. Как положено. А если очистит крышу, к Герою
предстаалю...
Кардашов крепко пожал руку Стрельцову и быстро вышел из кабинета. А
Николай Иванович еще долго стоял у схемы крыши, думая о чем-то своем.
На крыльце директора ждали. Самойлов и Тимофеев. Они вопросите ьно
посмотрели на него.
— Все нормально,— Кардашов улыбнулся,— до утра у нас есть свободное
время. Может, махнем все-таки на Мыс, к нашим девочкам — они, наверное,
заждались, а?!
— Вперед! — Тёма распахнул дверь «Волги».
— Ого, Тёма,— Кардашов сел иа заднее сиденье,— ты меняешь машины,
как перчатки. Где такую красавицу раздобыл?
— Для вас, Эрик Николаевич! На «Жигулях» директору станции неприлич-
но ездить. Мои ребята у пятого блока ее обнаружили, пришлось, конечно, ее
отмывать, но теперь в пределах допустимого. За 30-километровую зону на
ией нельзя, но внутри — сколько угодно.
Самойлов неуверенно топтался у машины.
— Эрик Николаевич, может быть, я останусь,— начал он, у меня ребята в
общежитии здесь, потолковать с ними надо...
— Без разговоров! На сегодня хватит,— перебил его Кардашов.— Са-
дись — это приказ.
Самойлов неохотно залез в машину.
Тёма взял с места рывком, все-таки полихачить он любил.
Фантом
77
В вестибюле административного корпуса директора ждали капитан Недого-
нов и парторг.
Эрик Николаевич с удивлением осмотрелся. Безукоризненная чистота, до
блеска натертые полы.
Мимо прошло трое сотрудников — спецовки выглажены, аккуратные белые
шапочки. На шее у каждого висели пропуска: запечатанные в целлофан картон-
ные квадратики и большое фото. Сотрудники направились к контрольно-про-
пускному пункту, где стояли два молоденьких милиционера. Они взглянули на
пропуска, козырнули.
— Совсем другое дело,— заметил Эрик Николаевич,— показывайте, что
натворили,— обратился он к капитану и парторгу.
— Вот и ваш пропуск,— Недогонов протянул целлофановый квадратик,^
извините, фото не очень удачное, но другого в личном деле не было.
— Вообще-то директора АЭС можно бы знать в лицо,— рассмеялся Кар-
дашов,— но порядок нарушать не буду. На фото похож, а остальное не имеет
значения.
Он предъявил пропуск, прошел через пост, Недогонов и парторг молча шли
следом.
Лестница была приведена в порядок. «И где он достал мрамор?» — поду-
мал Кардашов.
Всего несколько дней назад он шел по этой щербатой лестнице, и как все
изменилось! Ну а вестибюль второго этажа, где еще совсем недавно... Нет,
Кардашову казалось, что он там, на своей станции... А почему здесь должно
быть иначе?!
Уже не было фанерных щитов и брусков свинца — на окнах в вестибюле и
переходе к первому блоку висели нейлоновые шторы. Они чуть колебались: ра-
ботали кондиционеры.
Все двери в коридоре, что вел от вестибюля к кабинету директора, выкраше-
ны — чувствовался запах свежей краски. Аккуратные таблички: «Главный ин-
женер», «Партком», «Комитет ВЛКСМ»... Кардашов открыл последнюю
дверь: несколько молодых людей сразу повернулись в его сторону. Очевидно,
здесь шло заседание комитета комсомола.
— Извините, не буду мешать.— Кардашов закрыл дверь. Он успел заме-
тить, что мебель в комнате новая, на подоконнике цветы.— Да ты, капитан, чу-
додей! — повернулся он к Недогонову.
Тот не ответил, только радостно улыбался.
В приемной он увидел Людочку.
— Откуда? — удивился он.
— Товарищ Недогонов прислал машину,— Людочка смутилась,— дирек-
тора положено встречать по всем правилам.
— Чудодей... просто чудодей,— повторил Кардашов, и вновь капитан про-
молчал.
Ну и в кабинете директора все было как положено. На столе для заседаний
стояла ваза с цветами, были разложены карандаши и чистые листы бумаги.
За письменным столом, находившимся у окна («как и на той станции», отметил
Кардашов), тонко отточенные карандаши и пухлая папка. На ней значилось:
«Тов. Кардашову. На подпись». Ясно, это Людочка постаралась.
Эрик Николаевич обнял Недогонова.
— Спасибо, капитан. Такого, честно говоря, не ожидал.
78
Владимир ГУБАРЕВ
— Успели, товарищ директор,— капитан покраснел,— но пропуска для
второй смены еще не приготовили, да и...
— Минутку,— перебил его Кардашов,— присаживайтесь. Сейчас обсудим
все наши дела. Взгляните...— Он протянул парторгу листок бумаги, на кото-
ром было написано несколько фамилий.— Я не забыл никого?
— Нет,— сказал парторг.
— Сразу после обеда проведем собрание представителей рабочих кол-
лективов,— сказал Кардашов,— пусть они решают сами, что делать с ними,—
он кивнул на листок.— А сейчас,— Кардашов нажал кнопку, и тут же в дверях
появилась Людочка,— вызывайте ко мне руководителей отделов и службу глав-
ного инженера... В общем, капитан, за все спасибо,— обратился он к Недого-
ндву,— а теперь выкладывай свои просьбы.
— Продолжаем дезактивацию,— сказал капитан,— нужно добавить бетон.
Нам дают мало, все идет на аварийный блок... Я понимаю, там не обойтись,
но если бы нам хоть машин пятьдесят...
— Понял,— Кардашов сделал запись в блокноте,— попрошу у Стрельцова.
Думаю, найдет.
— И еще,— капитан смущенно опустил глаза,— хочу, чтобы Правительст-
венная комиссия отметила тех, кто...
— Об этом я позабочусь. Представь список, все будут премированы,— по-
обещал директор.
— Нет, не то,— капитан замялся,— понимаете, все — и офицеры и солда-
ты — просили вместо денег грамоты. Деньги пройдут и все, а благодарность
от комиссии — это можно окантовать и на стену дома или хаты — пусть все
знают, что принимал участие в ликвидации аварии. Деньги, ну те, что платят
сверх обычного, так сказать, за опасность, наш отряд перевел в фонд помощи...
А список наиболее отличившихся, пожалуйста,— капитан протянул листок.
— Не наиболее отличившихся, а всех,— Кардашов вернул бумагу,— повто-
ряю, всех и первым — себя... Да и ходить далеко не надо, вместе с Людой
отпечатайте. Жду.
Ну что, парторг,— Кардашов откинулся в кресле,— теперь мы можем
спрашивать не только с себя, но и со всех. Согласен?
Парторг утвердительно кивнул.
В центре палаточного городка — на опушке леса расположился штаб части.
Часовой козырнул, пропуская машину. Рядом с контрольным пунктом — пло-
щадка, на которой стояли бронетранспортеры. Машина с генералом и Самойло-
вым подъехала к штабу, у входа в палатку уже стоял полковник — командир
части.
— Товарищ генерал,— полковник шагнул навстречу,— разрешите доло-
жить! Первая рота сейчас находится на объекте, вторая — отдыхает после ноч-
ных работ, материальная часть — в полном порядке...
— Одну минуту, полковник,— перебил его генерал,— четвертая рота, ну та
самая, которая у тебя лучшая, сейчас здесь?
— Так точно!
— Давай-ка проверим... В общем, объявляю боевую тревогу.
— Есть боевая тревога! — козырнул полковник.
Самойлов наклонился к генералу, тихо сказал:
— Может быть, в красном уголке собрать людей? И там поговорить по ду-
шам?
Фантом
79
— Одно другому не мешает,— заметил генерал,— раз мы приехали, надо
боеспособность части проверить,— он подмигнул,— начальство должно быть
строгим, ясно?
Над палаточным городком неслись звуки горна.
Генерал взглянул на часы.
— Проверим, проверим,— сказал он Самойлову,— одно дело на словах,
иное, когда сам инспектируешь.
Из палаток выбегали солдаты, стремительно неслись к бронетранспортерам
и занимали свои места. Чувствовалось, каждый знает, что именно ему делать.
И в то же время спешки не ощущалось, все происходило как бы само собой:
четко, организованно, привычно. Генерал поглядывал на Самойлова, мол,
убеждайся сам — в лучшую часть прибыли.
Будто из-под земли вырос полковник.
— По вашему приказанию...— начал он докладывать, но генерал жестом
остановил его.
— Отлично. Оставьте четвертую роту, надо поговорить... Остальные сво-
бодны.
Полковник подошел к группе офицеров, что-то сказал им. Ротные побежали
выполнять приказ.
Генерал и Самойлов направились к площадке, где рядом с бронетранспор-
терами построились бойцы.
Генерал поздоровался. Ответило дружное: «Здравия желаем, товарищ гене-
рал!»
— Нужна ваша помощь, друзья,— по-отечески обратился генерал,— ну а
суть дела вам расскажет товарищ Самойлов.
Самойлов очень волновался. Он вышел чуть вперед и смутился. Сто человек
смотрели на него, как говорится, «поедая глазами начальство».
— Вольно! — скомандовал полковник. Легкий шелест прошел по колонне.
Наконец Самойлов начал:
— На крыше третьего блока находятся мощные источники радиации...
Их можно убрать только вручную... Нужны добровольцы... Для начала — шесть
человек... Эта работа поможет быстрее ликвидировать последствия аварии, зна-
чительно ускорит как захоронение аварийного блока, так и пуск первых энер-
гоблоков... Вот и все.— Самойлов повернулся к генералу.
— Нет, не все! — Тот шагнул вперед и встал рядом с Самойловым.—
Он уже работал на крыше — один! — Генерал показал на Самойлова.— Ситуа-
ция такова: сначала пять человек, группу поведу я. Уберем наиболее опасные
источники, а затем — остальные. Ну а потом пойдут на крышу «луноходы». Они
проведут окончательную очистку. Но для первого шага нужны добровольцы!
Не буду с вами говорить о премиях, о благодарностях и прочем — дело не в
этом, хочу, чтобы каждый из вас понял: эта сложная и опасная работа помо-
жет ускорить ликвидацию аварии. Вся страна, весь мир следит за событиями,
которые происходят в этом районе... Добровольцы, три шага вперед!
Вся рота шагнула вперед.
На глазах у генерала выступили слезы.
— Спасибо, друзья,— тихо сказал он, но слова генерала услышали все,—
я не сомневался, что именно так и будет. Не хочу кого-либо выделять. Сде-
лаем так: первое отделение по машинам, остальные пока свободны... Спасибо!
Работы хватит на всех, а пока мы пойдем на АЭС с первым отделением...
80
Владимир ГУБАРЕВ
Два бронетранспортера выехали из палаточного городка. В переднем сидели
Самойлов и генерал. Они смотрели вперед, на дорогу, которая нырнула в лес. За
ним, вдалеке, были видны корпуса атомной станции.
В кабинет заглянула Люда.
— Эрик Николаевич, все собрались.
Кардашов взглянул на часы — одна минута четвертого.
— Ну и летит время,— вздохнул он.— Приглашай... А чуть попозже тех,
кто по списку. Поняла?
— Поняла.
Люда вышла.
В дверях появилась Никитишна. Директор поднялся ей навстречу.
— Прошу,— он показал на стол,— присаживайтесь. Все нормально, Ники-
тишна? Отмываем?
— Полегче стало, директор. И девчата новые — хорошие, старатель-
ные.
— Лучших прислали,— улыбнулся Кардашов,— со всех станций к нам
рвутся. Отбирают самых достойных. Сама-то как?
— Теперь .веселее,— цветила Никитишна,— на поправку дело
идет...
В кабинет заходили представители цехов. Среди них Кардашов узнал того
рабочего, с кем в первый день пил кефир в этом кабинете. Он крепко пожал
ему руку, подмигнул:
— Ну как теперь? Не приходится кефир возить ящиками?
— Совсем по-другому себя чувствуешь, когда сыт. Спасибо, директор. От
всех наших.
— Ладно, без комплиментов обойдемся,— Кардашов не скрывал, что слова
рабочего ему приятны,— серьезный разговор предстоит. Присажин-<й-
тесь.
За столом находились представители всех крупных подразделений стан-
ции.
— Начнем, товарищи,— обратился к ним Кардашов.— Первый пункт на-
шего собрания — информация о тех мерах, которые предпринимает руководст-
во станции по подготовке к пуску первого энергоблока. Сегодня я провел сове-
щание основных служб, присутствовали и ученые, которые выделены нам в по-
мощь. Ситуация такова: мы имеем возможность провести все необходимые
ремонтные и регламентные работы. Главное — еще в большей степени, чем
раньше, обеспечить безопасность энергоблока. Придется кое-что изменять и в
конструкции реактора, и в системе его эксплуатации. Не буду останааливаться
на деталях, руководители служб поставят конкретные задачи... Вот о чем по-
прошу вас... Здесь собрались те, кто с первого дня аварии на станции. Ваш авто-
ритет огромен, помогите руководству — ведь многие из начальников смен, це-
хов и служб новички. Сюда отбирали самых квалифицированных специалистов,
но им нужно помочь войти в работу именно здесь. А ваш опыт незаме-
ним...
— Не сомневайтесь, директор,— послышались голоса,— поможем.
— Благодарю. И второе...— Кардашов вызвал секретаря. Люда тотчас же
появилась в дверях.— Зови...— распорядился Эрик Николаевич.
Фантом
81
В кабинет вошли пятеро, среди них Соловьев.
— Садитесь там, у окна,— распорядился директор.
Все послушно присели. Головы опущены, прятали глаза — знали свою ви-
ну.
— Нам предстоит решить одну непростую задачу,— начал Кардашов.—
Во время аварии ряд работников станции, в том числе и из руководящего соста-
ва, попросту говоря, сбежали. Причины у всех разные. Сейчас они вернулись...
Я как директор АЭС не знаю, имеют ли они право работать здесь...
— Это что, суд? — вызывающе спросил Соловьев.
— Суд совести, если хотите,— спокойно возразил Кардашов.— Итак, я
прошу вас, представителей рабочих коллективов, тех, кто не покинул свои мес-
та в самые трудные часы и дни аварии, определить: могут ли эти люди,—
он показал на пятерых, сидящих у окна,— оставаться на своих постах? Доверя-
ете ли вы им?.. Вот здесь,— Кардашов показал на бланки приказов, лежащие
перед ним на столе,— моя подпись уже стоит. Прошу вас внести в приказ одну
строку — соответствует тот или иной человек занимаемой должности. Если
«да»,— он остается. «Нет» — так и будет. Нам вместе работать, и я не имею
права принимать решения без вашего согласия... Если не возражаете, то место
председателя попрошу занять Никитишну-
Директор направился к двери.
— Такого в трудовом законодательстве нет...— крикнул вдогонку Соловьев.
— Почему же? — Кардашов на мгновение задержался.— Оно построено на
совести рабочего человека. Поэтому и доверимся ему... Повторяю, как решите,
так и будет. Смелее, Никитишна! Бери власть в свои руки... — И, не дождавшись
ответа, Кардашов вышел из кабинета.
Комнатка «группы роботов» была забита людьми. У главного пульта сидели
Самойлов, генерал и оператор. Они вели переговоры с «белыми скафандрами».
На телеэкранах Кардашов увидел трех человек, которые работали на крыше.
— Одна минута шесть секунд,— передавал Самойлов,— двигайтесь в сто-
рону объекта номер восемнадцать. Источник — сто пятьдесят... Следите за по-
дачей кислорода...
Эрик Николаевич протиснулся вперед. Генерал заметил его.
— Работаем по графику,— доложил он,— сейчас на крыше восьмой де-
сант... Основные источники убраны... Через несколько минут начнет работать
первый «луноход». Он уже высажен на крыше с вертолета. Идет подготовка...
Площадка для робота освобождена...
— Тимофеев обработал данные по первой группе? — спросил Кардашов.
— У одного — двадцать «Рейганов»,— генерал почему-то улыбнулся,— у
остальных меньше...
— Некоторые генералы считают, что на них радиация не действует,— за-
метил Самойлов.
— Покритиковал, и хватит! — парировал генерал. Кардашов понял, что
максимальную дозу при выходе на крышу «схватил» сам генерал, значит, оста-
вался там дольше положенного времени.
— Откуда скафандры? Ты мне докладывал, что нашли только два? —
спросил Эрик Николаевич у Самойлова.
— Уже шесть! — торжествующе объявил Самойлов. Он по-прежнему не
6 Фантом
82
Владимир ГУБАРЕВ
отрывался от телеэкранов.— Вчера обратился в Центр подготовки космонав-
тов, попросил помочь... Они ночью доставили, из резерва, говорят. В общем, вы-
ручили нас... А потом Леонов позвонил, сказал, что у нас тоже открытый кос-
мос, и поинтересовался, чем еще могут помочь. Отзывчивые ребята!.. Обещали
приехать...— Самойлов поднес микрофон и напомнил: — Три минуты двад-
цать секунд... Осталось работать две минуты...— Вновь повернулся к Кардашо-
ву: — Тёма рассчитал: на крыше уже до десяти минут можно находиться, но
мы пока ограничиваемся шестью... Подстраховываемся...
— Правильно,— согласился Кардашов,— безопасность, ребята главное...
— Луноход, луноход! — раздался возглас.
— Эх, Вася, Вася-мотылек,— Никитишна укоризненно смотрела на моло-
дого человека, который сидел крайним в пятерке,— от тебя-то я не ожидала...
Ты такой добрый, внимательный, конфетку всегда к чаю предлагал... Что же,
напрасно я те конфетки брала?
Василий не мог поднять глаз.
— И все вы, мальчишки, у Леличенко такие хорошие...— Никитишна дос-
тала платок, вытерла набежавшую слезу.— А нет теперь нашего Леличенко...
нет...
— Никитишна, но ведь он-то меня и выгнал,— Василий вскочил,— я побе-
жал, говорю, надо перемычки ставить... А Леличенко как крикнет: «Отсю-
да, малец! Беги! И чтобы глаза мои тебя не видели! Я уже нахватал, беги, ма-
лец...»
— И ты побежал? — не выдержал пожилой рабочий.
Василий не ответил.
— А Леличенко только утром к нам явился,— тихо сказала Никитишна,—
я отмывала его семь раз, а он «светился». «Не мучайся, говорит, Никитишна,
теперь меня только земля сырая отмоет...» И улыбвлся Леличенко... Так «Ско-
рая» и увезла, до машины уже не мог доити...
— Я потом узнал, что Леличенко погиб...— прошептал Василий.
— На майские праздники умер. Ждал, что вы, его пацаны, навестите в боль-
нице...
— Да не знал я! Не знал!
— А когда бежишь, по сторонам некогда оглядываться,— заметил рабо-
чий,— зайцем человек становится. И уже остается им навсегда.
— Нет! — Василий вскочил.— Самый страшный суд — мой собственный!
Что хотите решайте, но я уже не смогу себя простить! Неужто вы думаете, что
я смогу простить себе смерть Леличенко?! Он до конца моих дней будет перед
глазами стоять!.. Неужели я не понимаю, что он свою жизнь губил, а нас, маль-
чишек, спасал!..
— Правильно, Вася, говоришь,— тихо сказала Никитишна.— Он суровым
был, но добрым. Всех вас жалел... Ладно, садись... Ну а ты, Соловьев, в отпус-
ке был? — обратилась она к Соловьеву.
— Да, в отпуске,— резко ответил Соловьев,— и еще хочу заметить: меня
назначали оттуда,— он махнул рукой вверх,— и там должны определять, го-
жусь я или нет, а вы...
— Не надо кричать,— нахмурилась Никитишна,— там ты свое слово ска-
жешь... А не судить мы собрались, поговорить с тобой... Детишек спасал?
Фантом
83
— Да, решил увезти в Москву.
— Правильно, детишек надо было отсюда подальше,— согласилась Ники-
тишна.— Андрюша, у тебя сколько их? — обратилась она к одному из сидя-
щих за столом.
— Знаешь же — шестеро,— отозвался один из рабочих.
— И все мал мала меньше,— сказала Никитишна. — Ты когда их отпра-
вил?
— Вместе со всеми. При эвакуации.
— Константин, ты, кажется, в отпуске был? — спросила Никитишна у дру-
гого рабочего.
— Ага, рыбу ловил на речке...
— Вот он рыбу ловил,— Никитишна смотрела прямо в глаза Соловьеву,—
а как только пожар увидел, сразу — на станцию. Наверное, и удочки бросил?
— Пропали...— отозвался рабочий,— потом ходил искать, не нашел...
— При чем тут удочки? — вспылил Соловьев.
— Если труса праздновал, так и скажи — покайся,— сказала Никитиш-
на,— пойми, если сможем — простим... Но как мы теперь тебе в глаза смотреть
будем? Как? Ты приказываешь что-то, начальник все-таки, а каждый из них,—
Никитишна показала на всех, кто сидел за столом,— сразу вспомнит: а началь-
ник-то сбежал!.. Совестно нам будет и стыдно... Ну что, товарищи, решать нам
надо — что делать-то будем? — закончила Никитишна.
На верхнем телеэкране появился «луноход». У его земного собрата впереди
находился нож, что придавало ему сходство с миниатюрным бульдозе-
ром.
«Луноход» начал снимать поверхностный зараженный слой крыши. Перед
роботом сразу же образовался темный вал, он начал быстро расти, но робот
упорно шел вперед. Груда битума вот уже совсем скрыла машину, однако тем-
ный вал неумолимо приближался к краю кратера.
Вдруг вал исчез — все поняли, что «луноход» сбросил его с крыши. И тут же
робот появился на экране, он развернулся и деловито пополз назад.
Кардашов понял, что сближало земную и космическую машины — они отли-
чались неутомимостью. Пятнадцать лет назад все, в том числе и Кардашов,
удивлялись, как упорно долгие недели и месяцы «луноход» шел по лунным
морям, исследуя их. А теперь столь же деловито и настойчиво земной «луно-
ход» начал свое путешествие по зараженной крыше.
Новый вал битума возник на экране, и вновь он неудержимо покатился к
краю...
— Из ФРГ? — вдруг услышали они.
Эрик Николаевич оглянулся. В комнату незаметно вошел Стрельцов. Видно,
уже несколько минут наблюдал он за работой «лунохода».
— Нет,— отозвался Кардашов.
— Японский? — спросил Стрельцов.
— Наш, Николай Иванович, отечественный,— громко сказал Самойлов. —
Там такие машинки еще не научились делать!
Стрельцов едва заметно смутился.
— Мне говорили, что «луноходы» появятся только через несколько дней,
вот и перепутал. — Он попытался оправдаться.
6*
84
Владимир ГУБАРЕВ
— Сегодня первый доставили,— объяснил Кардашов,— и сразу на крышу.
Мол, пусть в деле себя проявит... Вот второй тоже скоро будет...
В комнату заглянула Никитишна.
— Можно директора?
— Иду,— Эрик Николаевич вместе со Стрельцовым вышли из комнаты.
Никитишна протянула бланки приказов.
— Двоих решили оставить,— сказала она,— толковые ребята. А тогда ис-
пугались, сами в этом признались. Совестливые хлопцы. Урок им будет на всю
жизнь... А Соловьев и двое других — ничего не поняли... Грозились в суд подать
на вас... Наверное, подадут... Вот ваши листки,— Никитишна протянула бланки
приказов,— мы тута написали как могли... Ну, если в суд потащат, все вместе
пойдем... Ну, я пойду, сейчас солдатики с крыши вернутся, их обмыть надо...
Никитишна сунула бланки приказов Кардашову и торопливо вышла.
— Помощь нужна? — Стрельцов кивнул на листки.
— Справимся сами,— усмехнулся директор.
— Финиш виден,— сказал Николай Иванович,— сегодня воочию его уви-
дел. Однако нельзя расслабляться, Кардашов. Ты это понимаешь?
— Знаешь, что раньше на корпусе висело? Красный транспарант, а на нем
слова Игоря Васильевича Курчатова: «Мирный атом — вот наша цель!» Когда
транспарант снова повесим и красный флаг на трубе поднимем, тогда и ска-
жу — стало немного легче... Кстати, с вертолета легче установить этот флаг.
Опустить на площадку бетонную чушку, а в ней вмуровать древко и полотно...
— Не обязательно деревянное, можно и металлическое...— заметил
Стрельцов.
— Самойлов колдует... Придумает что-нибудь, он мужик головастый...
— Как у него? — нахмурился Стрельцов.
— Уже больше нормы. И у Самойлова, и у Тимофеева,— ответил Карда-
шов. — Я уже приготовил приказ. Пусть возвращаются на мою станцию...
— Теперь эта твоя. Ну а у тебя как?
— Думаю, на директоров АЭС 25 «Рейганов» не распространяются... Им по-
ложено по службе вдвое больше...
— Не мудри,— прервал Стрельцов,— как и положено, через пару недель
поедешь в Москву, к медикам. За ними решающее слово!.. Но флаг на трубе дол-
жен стоять, ясно?
— Тимофеев просится, говорит, как награда — этот флаг установить,—
сказал Кардашов. — Отказать ему не могу.
— Мужик он грамотный, как решит, так и будет,— отрезал Стрельцов,—
ему мы не имеем права приказывать. Теперь, конечно. У него много за предела-
ми нормы?
— Подсчитать точно невозможно. Думаю, уже где-то под сотню. С учетом,
конечно, его прошлых «заслуг»,— усмехнулся Кардашов. — Но кто их раньше
считал?!
— Теперь считаем...— отозвался Стрельцов. — Я поеду в штаб, новая
команда прибывает, пора сдавать дела. Счастливо тебе! Заглянешь сегодня к ве-
черу?
— Буду. Меня зачем-то поп... тот батюшка из церкви просил заехать...
Звонил... Заодно уж и к тебе загляну...
— Флаг завтра ставить будем?
— Поутру такие дела сподручнее,— заметил Кардашов.
Фантом
85
Ни Кардашов, ни Стрельцов не знали, что на вертолетной площадке машина
уже готовилась к вылету.
Тёма и командир вертолета столковались быстро.
— Эту штуковину поставим аккуратно,— заверил старший лейтенант,— па-
ру раз попробуем тут, на площадке, а затем можно и на башню... Вторые сутки
дежурю, пока ни одного вылета — так можно и закиснуть.
— Главное, старина, поставили, и резко в сторону,— объяснял Тёма. —
Мне не очень нужно болтаться над кратером, да и тебе эти «рейганы» не нужны.
Договорились?
Дважды вертолет поднимался в воздух. Экипаж действовал безукоризнен-
но: чушка опускалась точно в квадрате, который нарисовал Тёма на бетонной
площадке.
— Ну теперь на станцию? — спросил летчик.
— Подождем часок,— ответил Тёма,— начальство разъедется, тогда и по-
летим. Утром вернутся, а над станцией флаг развевается! Красотища!..
— Ребята еще перекусить успеют,— заметил командир,— пусть в столовую
смотаются.
— А ты?
— Не хочется... У меня кофеек в термосе есть, приглашаю.
Летчик и Тёма забрались в кабину вертолета.
Кардашов зашел на пульт управления первого блока. Дежурный оператор
поднялся навстречу.
— Проблемы есть? — спросил директор.
— В графике,— ответил оператор. — Смена полностью заступила. Замеча-
ний нет.
— Откуда сами? Впервые вижу...— спросил Кардашов.
— С Курской атомной,— ответил оператор,— подменяю. Ваш-то в отпуске.
— Привыкли?
— Разницы нет. Блоки одинаковые. Тут, правда, зарплата повыше,— ус-
мехнулся оператор.
— Лучше бы не повышалась...
— Это уж точно,— охотно согласился оператор,— может, теперь полегче
будет, поймут, что работа у нас особая и шутить с атомной энергетикой нельзя.
Дошутились...
— Я тоже надеюсь... До завтра,— попрощался Кардашов,— утром загляну.
— Товарищ директор, вы все-таки в коридоре маску надевайте,— сказал
оператор,— аэрозоли бродят...
У дверей Кардашов накинул маску и вышел в коридор, который соединял
энергоблоки.
Через полчаса он вышел из административного корпуса, сел в машину. «Вол-
га» легко тронулась с места.
У первого контрольно-пропускного пункта притормозил. Дозиметрист про-
верил колеса, махнул рукой.
Послышался звук вертолета. Кардашов удивленно посмотрел вверх. Верто-
лет шел чуть в стороне, за деревьями его не было видно.
Кардашов постоял немного. «Вернуться, что ли?», но звук затих, и директор
вырулил на дорогу, которая вела к городу.
86
Владимир ГУБАРЕВ
Батюшка ждал его у калитки. В глубине двора суетился Петр, с одного места
на другое перетаскивал какие-то тюки.
— Благодарствую, что отозвались на мою просьбу,— сказал батюшка. —
Но только из ряда вон выходящие события заставили меня побеспокоить
вас.
— Что-нибудь случилось? — поинтересовался Кардашов.
— Надо уехать. Очень прошу вас помочь мне с автомобилем. Я должен вы-
везти утварь, оставлять ее не могу, так как в округе появились недобрые люди,
которые могут посягнуть на церковное имущество...
— Слухи преувеличены...
— Не сомневаюсь, сын мой, однако за сохранность утвари я несу ответ-
ственность, и мой долг состоит в том, чтобы быть при ней...
Рядом с батюшкой вырос Петр.
— Осквернено святое место,— забалагурил он,— нечисть всякая появи-
лась... антихристы... Верно, отец Василий?
— Прав, сын мой, прав...
— Не могу понять,— Кардашов начал раздражаться,— самое опасное уже
позади, а вы, батюшка, уехать надумали. Странно. Да и к колокольному звону
мы привыкли... — Эрик Николаевич улыбнулся.
— Покажем ему дьявола, а? — Петр потянул батюшку за рукав. — Он
стрелять не будет... Да и ружья у него нет... Дьявол в лисьем обличье, верно,
отец Василий?
Батюшка решительно направился к хате, что примыкала к церкви.
Труба была совсем рядом.
— Чуть левее,— командовал Тёма,— и еще метра три ниже.— Механик
освободил полотнище флага.
Вертолет чуть вздрагивал.
— Потоки от земли,— крикнул летчик,— трудно держать.
— Еще чуть-чуть... Ниже, ниже... Вот и площадка! Ставь! — Тёма махнул
рукой механику, и тот начал опускать бетонную чушку на площадку, которая
венчала вентиляционную трубу.
— Еще пять секунд,— крикнул Тёма,— держи... держи...
Вертолет вибрировал. На лбу летчика выступили капли пота.
Чушка коснулась площадки, порыв ветра растянул полотнище флага.
— Все! Красотища! — крикнул Тёма. — Теперь — в сторону!
Летчик чуть откинулся в кресле, повернул рукоятку... и в этот момент винт
ударил по растяжке трубы...
По двору важно расхаживали куры. Десятка два. На колодце сидел петух —
царь всей этой пестрой братии. Он величаво осматривал своих подданных, крас-
новатые глаза горели.
— Он главный убивец, верно, отец Василий? — прошептал Петр.
— Два кролика еще живы,— пояснил батюшка и ткнул пальцем в сторону
клеток, что стояли на краю двора. — А было почти полсотни...
Кролики спокойно жевали траву.
— Налетает как орел и бьет, бьет в голову... И насмерть! Верно, отец Васи-
Фантом
87
лий? — шептал Петр. — А потом кричит, и куры бросаются... и едят... едят...
Уф, зверюги...
— Всех кроликов извели,— отец Василий перекрестился,— а там, в доме,
видите...
В дверном проеме Кардашов увидел морду лисицы. Он не сразу понял, что
рыжая лежит на пороге и лишь выглядывает наружу. Будто следит за ку-
рами...
— Сторожит,— догадался Кардашов.
— Уже недели три лисицы тут живут,— пояснил батюшка,— утром и вече-
ром ловят по курице, трапезничают, а весь день сторожат... и не ухо-
дят.
— Страху у них нет, верно, отец Василий? — Петр преданно смотрел на ба-
тюшку. — А убивца не трогают, вот он и фуфырится.
— Нечисть...— батюшка вновь перекрестился.— Надо уезжать от нее. К
людям. Вот потому и прошу грузовой автомобиль. Поможете?
— Завтра пришлю,— ответил Кардашов.
Издали послышался звук сирены. «Скорая» или пожарная?
Лисица тоже прислушалась.
— Завтра будет машина,— повторил Кардашов. Он резко развернулся и
быстро направился к «Волге».
Неясная тревога подгоняла его.
На дороге он увидел «Скорую». С включенной сиреной она неслась к стан-
ции.
Тёму и летчиков хоронили на подмосковном кладбище, рядом с теми, кто
погиб во время аварии.
Произносились речи, да и сам Эрик Николаевич сказал несколько слов, но
все происходящее казалось каким-то страшным сном. Народу было много, но
еще больше осталось за оцеплением — милиция не пропускала тех, кто из лю-
бопытства пришел на этот участок кладбища.
Самойлов плакал...
Кардашов тупо смотрел на урны, которые опускали одну за другой в бетон-
ный колодец.
Оркестр играл траурные мелодии.
Кардашов знал, что в этих урнах ничего нет. Тёма и летчики остались там, в
саркофаге,— вертолет упал в кратер аварийного блока.
Маленький юркий кран на колесах подъехал к могиле. На его стреле бол-
талась бетонная панель. Она аккуратно легла на могилу. А кран деловито запых-
тел к ограде, где рядками были уложены памятники. Он зацепил один из них и
деловито направился к могиле...
Кардашов отпрянул и, уже не оборачиваясь, пошел по желтой дорожке,
песок был насыпан недавно, а потому очень громко хрустел. Ботинки утопали в
нем.
Слева и справа стояли одинаковые памятники. Как солдаты. «Сержант...»,
«Оператор...», «Рядовой...», «Оператор...», «Мл. лейтенант внутренней
службы...» — и рядом фамилии тех, кто первым принял ядерный удар на себя.
Здесь, на кладбище, они лежали рядом, вплотную друг к другу, как в
строю.
88
Кардашов закрыл глаза. И сразу же там, за памятниками, вырос огненный
вал. Он уже оторвался от земли, поднялся до облаков и начал приближаться к
нему и могилам, все сметая на своем пути...
Зима подкралась незаметно.
В декабре выпал первый снег. Леса и поля, окружающие атомную станцию,
стали белыми. С вертолета даже трудно определить, где именно находятся кор-
пуса АЭС — снег спрятал и саркофаг и энергоблоки.
Но красный флаг на трубе виден издалека. И сверху, если летишь на верто-
лете, и с автострады, когда едешь на АЭС в автобусе...
Маи — декабрь 1986 г.
Чернобыль
Юнн Шерш
ЧЕРНОБЫЛЬ
ДОКУМЕНТАЛЬНАЯ
ПОВЕСТЬ
Все, Зона! И сразу такой озноб по коже...
Каждый раз у меня этот озноб, и до сих
пор я не знаю, то ли это так Зона меня
встречает, то ли нервишки у сталкера ша-
лят.
Разум есть способность использовать силы
окружающего мира без разрушения этого
мира.
А. Стругацкий,
Б. Стругацкий.
«Пикник на обочине», 1972
Прошел год с момента аварии на Чернобыльской атомной электростанции.
Только год.
Но каким далеким, идиллически безмятежным представляется нам теперь
тот дочернобыльский мир — спокойный, неторопливый, самонадеянный, года-
ми пребывавший в полусонном, поблажливом, вседозволяющем благодушии.
Для всех тех, кто прямо или косвенно причастен был к трагедии Чернобыля,
время словно бы раскололось на две неравные части: до двадцать шестого ап-
реля 1986 года и после. Как точно об этом скажет одна из героинь нашего пове-
ствования Анелия Перковская: «Это очень напомнило войну. И у нас, у всех ре-
бят из горкома, до сих пор так и осталось разграничение: до войны и после вой-
ны. Мы так и говорим: это было до войны».
Время, минувшее после аварии, особенно первые, самые тяжелые месяцы,
длившиеся, казалось, целую вечность, можно разделить на несколько эпох, эта-
пов, периодов, стадий — называйте, как хотите,— со своими особыми чертами
и приметами, четко очерченными сроками — от удивительнейшей по красоте,
в белоснежном цветении садов и разливе рек украинской трагической аесны
восемьдесят шестого года, которая войдет отныне во все учебники истории, во
все хроники и легенды человечества,— до глубокой туманной осени, когда в
Чернобыле состоялся митинг: закончились работы по возведению саркофага —
сооружения, закрывшего разлом четвертого блока.
Год — секунда в истории человечества, год— не очень большой срок и в
жизни любого человека. Но за этот год — нет, не за год, за несколько месяцев
всего — мы все стремительно прозрели, повзрослели на целую эпоху; мы стали
жестче и требовательнее и к самим себе, и к тем, кто принимает ответственные
решения, к тем, в чьих руках человеческие жизни и судьбы природы; мы стали
по другому, более суровому счету оценивать дела и поступки, совершенные в
92
Юрий ЩЕРБАК
эти месяцы, слова, произнесенные и напечатанные в это трудное для народа на-
шего время.
Ибо уж очень высокую цену пришлось и еще придется заплатить нам за Чер-
нобыль.
В сообщении ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 14 декабря 1986 года
подводятся предварительные итоги решения в сжатые сроки крупномасштаб-
ных задач по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС, содер-
жатся некоторые впечатляющие цифры и факты, дающие представление о
сложнейших, не имеющих аналогов в отечественной и мировой практике рабо-
тах по консервации разрушенного энергоблока, проведенных в трудных услови-
ях.
Полное осмысление происшедшего (вспомним Великую Отечественную
войну) — дело будущего, быть может, далекого будущего. Ни один писатель
или журналист, сколь бы сведущ он ни был, не в состоянии сегодня этого сде-
лать. Придет время — я верю в это, когда чернобыльская эпопея (меня все
время не покидает мысль о том, что мы имеем дело с эпопеей, своими грандиоз-
ными масштабами затрагивающей коренные вопросы народного бытия — жиз-
ни и смерти, войны и мира, прошлого и будущего) предстанет пред нами во всей
ее трагической полноте, во всем многоголосье, в благодарных жизнеописаниях
подлинных героев и презрительных характеристиках преступников, допустив-
ших аварию и ее тяжкие последствия — всех надо назвать поименно! — в ску-
пых и точных цифрах и фактах, во всей сложности жизненных обстоятельств и
служебных хитросплетений, человеческих надежд, иллюзий, в нео нозначности
нравственных позиций, занимаемых участниками эпопеи. Думаю, что для соз-
дания такой эпопеи понадобятся новые подходы, новые литературные формы,
отличные, скажем, от «Войны и мира» или «Тихого Дона». Какими они будут?
Не знаю.
А пока... Пока мне хочется предложить читателю своеобразный монтаж до-
кументов и фактов, свидетельств очевидцев — вскоре после аварии мне дове-
лось не раз бывать в Зоне и в районах, прилежащих к ней.
Чернобыльский взрыв ввел человечество в новый период развития цивили-
зации, о возможности которого лишь смутно, интуитивно догадывались писате-
ли-фантасты. Большинство же рационально мыслящих, оптимистически ори-
ентированных ученых и технарей-прагматиков по причине ограниченности сво-
ей фантазии и проистекающей отсюда самоуверенности ничего подобного пред-
видеть не могли, да и не хотели, очевидно. Только отдельные, наиболее дально-
видные ученые в последнее время начали задумываться над катастрофическими
возможностями невероятной концентрации промышленных и научных мощно-
стей. Об этом свидетельствуют высказывания академика В. А. Легасова, публи-
куемые на страницах нашей повести.
За несколько дней мы словно перешагнули из одной эпохи — доатомной —
в эпоху неизведанную, требующую коренной перестройки нашего мышления.
Суровой проверке подверглись не только человеческие характеры, но и многие
наши представления и методы работы.
Судьба дала нам возможность заглянуть за края ночи, той ночи, которая
настанет, если начнут рваться атомные боеголовки. Чернобыльская авария
преподнесла человечеству ряд новых — не только научных или технических,—
но и психологических проблем. Сознанию очень трудно смириться с той абсурд-
ной ситуацией, когда смертельная опасность не имеет даже вкуса, цвета и запа-
Чернобыль
93
ха, а измеряется лишь специальными приборами, которых в момент аварии,
кстати, не оказалось в наличии или же они не были готовы к работе.
Авария показала, что человеку, если он хочет выжить, придется развивать
новое, «приборное» мышление, дополняя органы чувств и уже привычные мето-
ды исследований окружающей среды (такие, как микроскопия, химические ана-
лизы) счетчиками Гейгера.
Опасность в Чернобыле и вокруг него была разлита в благоуханном возду-
хе, в бело-розовом цветении яблонь и абрикосовых деревьев, в пыли дорог и
улиц, в воде сельских колодцев, в молоке коров, в свежей огородной зелени, во
всей идиллической весенней природе. Да разве только весенней?
Уже осенью, будучи в Полесском районе, в разговорах с жителями сел
Вильча и Зеленая Поляна я убедился в том, как непросто новые требования
атомной эпохи входят в сознание, в быт людей. Прошлый, веками сложившийся
уклад крестьянской жизни вошел в противоречие с новыми реалиями мира
послечернобыльского: дозиметристы рассказывали, что наиболее трудно, почти
невозможно, очистить от радиации соломенные селянские стрехи — крыши
хат; очень опасно сжигание листьев — ив этом мы убедились сами, поднеся в
Вильче дозиметр к костру, разведенному во дворе нерадивыми хозяевами: при-
бор отреагировал значительным увеличением цифр. Вот вам «и дым отечества
нам сладок и приятен...». По той же причине здесь запрещено употребление
дров, ибо, по меткому выражению одного из врачей, каждая печь в Полесском
превратилась бы в маленький четвертый реактор. Населению завезен
уголь.
Кто еще год назад мог знать, что повышенный уровень радиации обнаружи-
вается на грибах, торфяниках, смородине, а в поселках — возле углов домов —
там, где с крыш стекает дождевая вода?..
Будучи неощутимой, опасность у одних усилила чувство неуверенности и
страха, у других, напротив, вызвала эдакое бесшабашное пренебрежение: не
один из таких удальцов поплатился здоровьем за свою «смелость», игнорируя
простейшие и, надо сказать, довольно эффективные меры защиты.
Только объективное, не искаженное чьей-то «оптимистической» волей, не
упрятанное за семь замков секретности знание реальной обстановки, только
соблюдение рациональных мер защиты и постоянное контролирование уровней
радиации может дать тем, кто находится в угрожающей зоне, необходимое чув-
ство уверенности. Таков один из непреложных уроков Чернобыля.
Пребывая в районах чрезвычайного положения, видя, какое огромное горе
неожиданно свалилось на десятки тысяч людей, я часто вспоминал наши лите-
ратурные дискуссии о современной теме, о настоящем и будущем романа или
новеллы, о положительном герое и необходимости «изучения» (!) жизни и про-
чих вещах, представлявшихся нам тогда такими важными. Какими схоластиче-
скими и далекими от этой жизни оказались они там, в Зоне, когда на моих гла-
зах развертывалась невиданная драма, когда человеческая суть — как это было
на войне — обнажалась предельно быстро: вся маскировка слетала вдруг с лю-
дей, как листва с деревьев под действием дефолиантов, и яркие болтуны, при-
зывавшие на собраниях к «ускорению», к «активизации человеческого фактора»,
оказывались заурядными трусами и подонками, а тихие, неприметные тружени-
ки — подлинными героями.
Взять хотя бы старого пожарного, «деда» — Григория Матвеевича Хмеля,
по-крестьянски неторопливый рассказ которого приводится здесь: он и двое его
94
Юрий ЩЕРБАК
сыновей-пожарных пострадали во время аварии на АЭС и лежали в разных
больницах Москвы и Киева, жена была эвакуирована из села под Припятью в
Бородянский район и продолжала работать — готовила еду и возила ее механи-
заторам в поле... Какие наши литературные или бытовые, зачастую мелкие и
жалкие, проблемы могли сравниться с драмой этих людей, которые вели себя с
высоким человеческим достоинством? Слушая рассказ рассудительного украин-
ца Хмеля, я почему-то вспоминал гоголевского «Тараса Бульбу».
Одно время после того, что я узнал и увидел в Чернобыле, мне казалось, что
я уже никогда не возьмусь за перо — все традиционные литературные формы,
все тонкости стиля и ухищрения композиции — все казалось мне бесконечно
далеким от правды, искусственным и ненужным. За несколько дней до аварии
я закончил роман «Причины и последствия», повествующий о врачах лаборато-
рии особо опасных инфекций, ведущих борьбу с такой смертельной болезнью,
как бешенство: и хотя некоторые ситуации романа по странному стечению об-
стоятельств оказались созвучными с тем, что довелось увидеть (при несоизме-
римости масштабов происходящего, конечно), роман как-то очень быстро по-
гас в моем сознании, отодвинулся куда-то назад, в «мирное время».
Все поглотил Чернобыль.
Как гигантский магнит, манил он меня к себе, волновал воображение, за-
ставлял жить Зоной, ее странной, искривленной действительностью, думать
только об аварии и ее последствиях, о тех, кто борется со смертью в клиниках,
кто пытается обуздать атомного джинна в непосредственной близости от реак-
тора. Мне казалось подлым, невозможным стоять в стороне от событий, принес-
ших моему народу такую беду. Долгие годы перед апрелем 1986 года преследо-
вало меня чувство вины — вины за то, что я, коренной киевлянин, писатель,
врач, прошел мимо трагедии своего родного города, случившейся в начале ше-
стидесятых годов; мокрый песок и вода, накопившиеся в Бабьем Яру, из коего
городские власти хотели создать место для увеселений (!), прорвали дамбу и
пошли на Куреневку, вызвав многочисленные разрушения и человеческие жерт-
вы. Долгие годы молчала украинская литература (и я вместе с нею) об этой
катастрофе, и только недавно Олесь Гончар в рассказе «Черный яр» и Павло
Загребельный в романе «Южный комфорт» обратились к событиям того страш-
ного предвесеннего рассвета... Почему же я молчал? Ведь мог собрать факты,
свидетельства очевидцев, мог найти и назвать виновников несчастья... Не сде-
лал этого. Видимо, не дорос тогда до понимания каких-то очень простых, очень
важных истин. Да и время было такое, когда бы крик мой не заметили — был
он тоньше комариного писка: за плечами тогда были только первые публи-
кации в «Юности», «Литературной газете» и еще только писал я свою пер-
вую повесть «Как на войне»... Все это говорю не для оправдания, а исти-
ны ради.
Чернобыль воспринял я совершенно по-другому — не только как свое лич-
ное несчастье (мне в принципе ничто не угрожало), а как самое важное после
Великой Отечественной войны событие в жизни моего народа. Никогда не про-
стил бы себе молчания. Правда, поначалу, выступая в качестве специального
корреспондента «Литературной газеты», видел я свою задачу достаточно узко:
рассказать о врачах, принимающих участие в ликвидации последствий аварии.
Но сам ход жизни заставил меня постепенно расширить круг поисков, встре-
титься с сотнями самых различных людей — пожарными и академиками, вра-
чами и милиционерами, учителями и эксплуатационниками АЭС, министрами и
Чернобыль
95
солдатами, комсомольскими работниками и митрополитами, американским
миллионером и советскими студентами.
Я слушал их рассказы, записывал голоса на магнитофон, потом, расшифро-
вывая по ночам эти записи, еще и еще раз поражался правдивости и искренно-
сти их свидетельств, точности деталей, меткости суждений. Переводя эти маг-
нитозаписи в текст, я старался сберечь и строй речи, и особенности терминоло-
гии или жаргона, и интонацию моих собеседников, прибегая к редактированию
лишь в самом крайнем случае. Мне казалось очень важным сохранить докумен-
тальный, невыдуманный характер этих человеческих исповедей.
Мне хотелось, чтоб сохранилась правда.
Я осознаю всю неполноту материалов, предлагаемых читателю: свидетель-
ства очевидцев, приводимые здесь, касаются в основном первого, самого труд-
ного этапа аварии; а ведь есть что рассказать и о строительстве саркофага, и о
действиях по дезактивации местности, и о поисках ученых и инженеров, и о
возведении на Киевщине в кратчайшие сроки 52 новых сел для эвакуированных,
и о том, как государство компенсировало материальные потери пострадавшим
от несчастья, и, конечно же, о самоотверженной работе медиков в Зоне и вне ее.
Сколько интереснейших человеческих судеб, сколько неизвестных героев! Но я
не считаю свою работу законченной и продолжаю собирать материалы, чтобы
завершить эту повесть.
ЭТО ГОРЬКОЕ СЛОВО «ЧЕРНОБЫЛЬ»
Чернобыль.
Небольшое, милое, провинциальное украинское местечко, утопающее в зе-
лени, все в вишнях и яблонях. Летом здесь любили отдыхать многие киевляне,
москвичи, ленинградцы. Приезжали сюда основательно, часто на все лето, с де-
тишками и домочадцами, снимали «дачи», то бишь комнаты в деревянных одно-
этажных домишках, готовили на зиму соленья и варенья, собирали грибы, в из-
бытке водившиеся в здешних лесах, загорали на ослепительно чистых песча-
ных берегах Киевского моря, ловили рыбу. И казалось, что удивительно гармо-
нично и неразрывно ужились здесь красота полесской природы и упрятанные
в бетон четыре блока АЭС, расположенной неподалеку к северу от Черно-
быля.
Казалось...
Приехав в Чернобыль в начале мая 1986 года, я (да разве только я?) словно
бы заглянул в странный, невероятный мир Зазеркалья, окрашенный в невиди-
мые и потому еще более зловещие тона повышенной радиоактивности. Увидел
то, что еще накануне трудно было представить даже в самых фантастических
снах, хотя, в общем, все выглядело достаточно обыденно. А потом, в следующие
разы, когда бывал здесь — все уже казалось привычным...
Но впервые...
Это был город без жителей, без звонких криков ребятни, без обычной пов-
седневной, по-районному неторопливой жизни. Были наглухо захлопнуты став-
ни, закрыты и опечатаны все дома, учреждения и магазины. На балконах пяти-
этажных домов возле пожарной части стояли велосипеды, сушилось белье. В
городе не осталось домашней живности, по утрам не мычали коровы, лишь бега-
ли одичавшие собаки, кудахтали куры, да птицы беззаботно щебетали в листве
96
Юрий ЩЕРБАК
деревьев. Птицы не знали, что запыленная листва стала в те дни источником по-
вышенной радиации.
Но даже оставленный жителями город не был мертв. Он жил и боролся.
Только жил по суровым и абсолютно новым для всех нас законам чрезвычайно-
го положения атомной эпохи. В городе и вокруг него было сосредоточено огром-
ное количество техники: стояли мощные бульдозеры и тракторы, автокраны и
скреперы, канавокопатели и бетоновозы. Напротив райкома партии, рядом с
памятником Ленину, застыл бронетранспортер, из которого выглядывал моло-
дой солдат в респираторе. Под пятнистыми маскировочными сетками размести-
лись радиостанции и военные грузовики. А перед райкомом и райисполкомом,
откуда осуществлялось руководство всей операцией, стояли десятки легковых
автомобилей — черные «Волги», «Чайки»,— так, словно здесь шло совещание
на высоком уровне. Часть этих машин, «набравших» радиацию, пришлось по-
том оставить навечно в Зоне... На подступах к Чернобылю работали многочис-
ленные посты дозиметрического контроля, на которых велась суровая проверка
автомобилей и тракторов; на специальных площадках солдаты в зеленых костю-
мах химической защиты дезактивировали технику, вышедшую из Зоны. Поли-
валки беспрерывно и щедро мыли улицы Чернобыля, и стояли многочисленные
регулировщики ГАИ, будто на оживленных киевских магистралях в предпразд-
ничные дни.
Какова же история этого городка, которому довелось войти в летопись
XX века?
Передо мною небольшая и — как бы точнее выразиться? — уютно и старо-
модно изданная книжица, вышедшая более ста лет назад, в 1884 году, под наз-
ванием, весьма привлекательным для современного читателя: «Город Черно-
быль Киевской губернии, описанный отставным военным Л. П.».
Автор со скрупулезностью военного человека, находящегося на досуге и не
знающего, чем бы полезным заняться, изучил географию, историю и экономику
этого заштатного городка, лежащего в ста двадцати верстах на север от Киева.
«Давние историки рассказывают,— пишет Л. П.,— что когда великий князь ки-
евский Мстислаа, сын Мономаха, в 1127 г. послал братьев своих против криви-
чей четырьмя дорогами, то Всеволоду Ольговичу было приказано идти через
Стрежев к г. Борисову. Стрежев считался самым южным городком Полоцкого
княжества, куда Рогвольд около 1160 года посадил Всеволода Глебовича. При
этом князе Стрежев, впоследствии названный Чернобылем, считался удельным
княжеством.
В 1193 г. в летописи Стрежев уже именуется Чернобылем. Записано: «Князь
Вышгородский и Туровский, Ростислав—сын великого князя киевского Рюри-
ка (княжил от 1180 до 1195) «Ъха съ ловомъ отъ Чернобыля въ Торцийский».
Автор подробно живописует сложные пути истории Чернобыля — кто толь-
ко не владел им. В конце XVII века Чернобыль достался польскому магнату
Ходкевичу; вплоть до самой Октябрьской революции Ходкевичам принадлежа-
ло здесь более двадцати тысяч десятин земли.
Странным образом название местечка Чернобыль мелькнуло в истории Ве-
ликой французской революции: в период якобинской диктатуры уроженка Чер-
нобыля, 26-летняя красавица, полька Розалия Любомирская-Ходкевич
30 июня 1794 года была гильотинирована в Париже по приговору революцион-
ного трибунала, будучи обвинена в связях с Марией-Антуанеттой и другими
членами королевской семьи.
Чернобыль 97
Древний Чернобыль дал свое горькое назание («чернобыльник» — полынь
обыкновенная) мощной атомной электростанции, строительство которой нача-
то было в 1971 году. В 1983 году работало четыре энергоблока мощностью
4,0 млн. кВт. Очень многие люди не только за рубежом, но и в нашей стране и
до сих пор, после стольких публикаций в печати и многочисленных телевизион-
ных передач, не совсем ясно или совсем неясно понимают, что Чернобыль,
оставшись скромным райцентром сельского типа, в годы, предшествовавшие
аварии, почти не имел никакого отношения к атомной электростанции. Главной
же столицей энергетиков стал молодой, бурно развивающийся город Припять,
отстоящий от Чернобыля на 18 километров к северо-западу.
В изданном в 1986 году киевским издательством «Мистецтво» фотоальбоме
«Припять» (фото и текст Ю. Евсюкова) говорится:
«Его назвали Припятью по имени полноводной красавицы реки, которая,
причудливо извиваясь голубой лентой, соединяет Белорусское и Украинское
Полесье и несет свои воды седому Днепру. А своим появлением город обязан
сооружению здесь Чернобыльской атомной электростанции имени В. И. Ле-
нина.
Начальные страницы летописи трудовой биографии Припяти написаны
4 февраля 1970 года, когда тут был забит строителями первый колышек и вынут
первый ковш земли. Средний возраст жителей юного города составляет ДВАД-
ЦАТЬ ШЕСТЬ ЛЕТ. Ежегодно здесь рождается более тысячи детей. Только в
Припяти можно увидеть парад колясок, когда вечерами мамы и папы гуляют со
своими малышами... Припять уверенно шагает в будущее. Ее промышленные
предприятия продолжают наращивать производственные мощности. В ближай-
шие годы будут построены энергетический техникум, еще одна средняя школа,
Дворец пионеров, молодежный клуб, торговый центр, крытый рынок, гостиница,
новые здания авто- и железнодорожного вокзалов, стоматологическая полик-
линика, кинотеатр с двумя кинозалами, магазин «Детский мир», универсам и
другие объекты. Въезд в город украсит парк с аттракционами.
По генеральному плану в Припяти будет до восьмидесяти тысяч жи-
телей. Полесский атомоград станет одним из красивейших городов Ук-
раины».
Красочный этот альбом мне подарил в пустом главном административном
здании Припяти, в ее «белом доме», Александр Юрьевич Эсаулов — замести-
тель председателя Припятского горисполкома, один из героев нашей повести.
Мы ходили с ним по безжизненным коридорам, заглядывали в опустевшие ка-
бинеты: сдвинутая мебель, брошенные на пол бумаги, открытые сейфы, кучи
пустых бутылок из-под пепси-колы в помещениях, в которых заседала Прави-
тельственная комиссия (на память я снял с дверей бумажки с торопливыми
надписями — кто где размещается), подшивки газет, раскрытые на дате «25
апреля», засохшие цветы в вазонах... И над всем этим — одуряющий запах де-
зинфекции, чтобы крысы не размножились.
В тот день мы с Эсауловым были единственными жителями покинутого
красавца города. Мы и несколько милиционеров из патрульной служб_ы, охра-
нявших брошенные жителями дома.
А въезд в город украшал не парк с аттракционами, а плотная изгородь из
колючей проволоки, оснащенная системой сигнализации, чтобы непрошеным
мародерам не захотелось проникнуть сюда, в Зону, поживиться радиоактивны-
ми вещами, оставленными в тысячах квартир. Было и такое.
7 Фантом
98
Юрий ЩЕРБАК
ПЕРЕД АВАРИЕЙ
Ровно за месяц до аварии, 27 марта 1986 года, в газете «Литературна Украи-
на» — органе Союза писателей Украины — появилась статья Л. Ковалевской
«Не частное дело». Надо сказать, что газета уже несколько лет вела постоянную
рубрику — «Пост «Литературной Украины» на Чернобыльской атомной», осве-
щая различные события жизни АЭС. Статья, которой суждено было вызвать
такую сенсацию во всем мире (после Чернобыля ее напропалую цитировали
западные средства массовой информации), поначалу не привлекла к себе вни-
мания: киевские писатели готовились тогда к отчетно-выборному собранию, и
большинство из них гораздо больше интересовались готовящимися персональ-
ными изменениями внутри организации, нежели делами на АЭС.
Никакого отношения к эксплуатации четвертого блока Чернобыльской АЭС
статья Л. Ковалевской не имела, хотя многие, знающие о статье лишь понас-
лышке, до сих пор уверены в обратном. Автор сосредоточила огонь критики —
очень профессиональной и бескомпромиссной — на строительстве пятого бло-
ка, сроки сооружения которого были сокращены с трех до двух лет. Л. Ковалев-
ская приводила вопиющие факты безответственности и халтуры: так, в 1985 го-
ду поставщики недодали 2358 тонн металлоконструкций. Да и то, что постави-
ли, чаще всего было бракованное. Далее, 326 тонн щелевого покрытия на храни-
лище отработанного ядерного топлива поступило с браком с Волжского завода
м таллоконструкций. Около 220 тонн бракованных колонн выслал на монтаж
хранилища Кашинский ЗМК.
«Но ведь работать так недопустимо! — заканчивала свою статью Л. Кова-
левская. — Своевременное введение очередного энергоблока не является част-
ным делом строителей Чернобыльской АЭС. Ускорение — это и наша актив-
ность, инициатива, упорство, сознательность, наше отношение ко всему, что
делается в стране».
Честно говоря, когда я прочитал эту статью (а прочитал ее, как и многие,
лишь после аварии), я подумал, что написал ее опытный инженер, эдакая седе-
ющая дама в очках, проевшая зубы на всех этих пресных строительных терми-
нах и нормах. Каково же было мое удивление, когда Любовь Ковалевская ока-
залась молодой женщиной, журналистом припятской газеты «Трибуна энерге-
тика», талантливой поэтессой.
Удивительные у нее глаза — светлые, с жесткими крапинками зрачков; по-
рою кажется, что взгляд ее устремлен куда-то далеко, в прошлое ли? в буду-
щее? — но бывает тогда он очень печален. Голос с хрипотцой — она много ку-
рит.
Итак, Любовь Александровна Ковалевская:
«В чем только меня не обвиняли после того, как вышла та статья в «Литера-
турной Украине». И в некомпетентности, в том, что недоучка (помягче, правда,
выражения выбирали, но смысл таков) и что сор из избы вынесла, что пишу в
киевские газеты, потому что себе делаю имя.
У нас только если что-то из ряда вон выходящее случится — только тогда
люди поверят, поймут.
Мы, наша газета «Трибуна энергетика», большей частью писали о пробле-
мах стройки, а Припятскому горкому партии хотелось, чтобы охватили
необъятное, чтобы писали обо всем, о городе — это ведь была единственная га-
зета в городе. Но нас работало три человека, не было своего транспорта, а при
Чернобыль 99
такой гигантской стройке обегать все этим женщинам бедненьким — как та-
кое возможно? И не просто обегать, айв редакцию вернуться. Не дай бог позво-
нит кто и кого-то нет в редакции — значит, не работают.
Вначале я была редактором, но, когда конфликт обострился, снова ушла на
должность корреспондента, в горкоме вздохнули спокойно. Потому что я всег-
да отстаивала право газеты на самостоятельность мысли, анализа, доводов и
выводов.
Статью для «Литературной Украины» написала за один вечер.
— Скажите, не было ли такой ситуации: журналиста, борющегося за прав-
ду, преследует начальство?
— По отношению к стройке было бы несправедливо так сказать. Но если
брать горком или дирекцию АЭС, то да. Я в горком не бегала, не узнавала
мнение о статье, но слухи шли. Достоверные. Я узнала, что собираются меня на
бюро вызывать. Могли исключить из партии.
Но тут произошла авария...
Я считаю, что одной из причин аварии на Чернобыльской АЭС была ненор-
мальная обстановка, сложившаяся там. «Случайный человек туда попасть не
мог. Даже будь он семи пядей во лбу, специалистом класснейшим. Потому что в
дирекции работали целые династии, семейственность процветала. Там высокая
зарплата, они получали за вредность, были проведены по «грязной сетке». Рабо-
чие даже писали о том, что там полнейшая семейственность. Друзья, знакомые.
Если одного критикуют — все сразу кидаются его защищать, не разбираясь
даже в сути.
Если провинится простой рабочий — его накажут. Но если администрация,
верхушка — им все сходит. Дошло до того, что администрация могла не здоро-
ваться, могла с рабочими разговаривать высокомерно, могла их обижать,
оскорблять. Амбиции росли непомерно. Это было как государство в государстве.
Не учитывали они того, что люди не могут не видеть всего этого... И люди при-
ходили в редакцию, просили* «Не называйте только, вы понимаете, меня вы-
гонят с работы, меня съедят, но вы же можете, вы журналисты, напишите об
этом». Отказать? Но нет такого права у журналиста — быть трусом. И сделать
ничего нельзя, потому что человека нельзя назвать.
Когда я была редактором, я не носила материалы на согласование. Я
не знаю, правильно или неправильно поступала, но не носила. Я отвечала
за свои статьи. Я несу ответственность — и как коммунист, и как журна-
лист.
Я задумала серию статей для «Литературной Украины». Первая была о не-
поладках на стройке. Ну а вторая... а вторая обязательно была бы об экслуата-
ционниках. О нравственном климате на Чернобыльской АЭС. Будем честно го-
ворить: лучшие кадры со стройки уходили в дирекцию. Из-за зарплаты. Ди-
рекция даже переманивала хороших специалистов. Если поставить куратором
опытного строителя, так он же эту стройку знает от и до. Он ценный кадр. Ку-
ратор — это тот, кто проверяет, как ему строят. А на стройке к тому времени
было безденежье. Не зря многие уезжали на шабашку, даже квалифицирован-
ные строители. Ведь как сейчас, во время ликвидации аварии, эти строители
работают? Я в газете прочитала, что они за месяц дали годовой план. Ведь им
цены нет, этим людям. Они могут работать и хотят.
Так вот, многие уходили в дирекцию. Но потом приходили ко мне в редак-
цию и говорили: «Господи, насколько люди честно работают на стройке и на-
7*
100
Юрий ЩЕРБАК
сколько тяжел моральный климат на станции. Будто ты пришел занять чужое
место. Карьеризм, борьба за место, за должность».
— А они много зарабатывали?
— Конечно. Триста рублей и больше. План всегда перевыполняли, «прог-
ресс»... Притом если в «грязной» зоне — там талоны на питание, там пайки,
путевки, все льготы, которых нет почему-то — я не знаю, почему? — на строй-
ке. И квартиры на АЭС давали быстрее, чем на стройке, хотя строители строят,
но объект важный, и соотношение квартир получалось (я не помню точно)
что-то около семидесяти процентов — дирекции и тридцать — строите-
лям.
— Какую основную проблему подняла бы ты в своей статье? Что бы ты в
ней сказала?
— Что люди должны верить. Я подчиненная — я должна верить своему ре-
дактору. Верить. Чтобы я была с ним заодно. Верить в его авторитет, в его ква-
лификацию. В его компетентность. То же самое должно быть и у рабочих. Если
в администрации люди честные, порядочные, принципиальные, то, естественно,
и рабочие стараются соответствовать. Когда же кому-то все позволено, а кому-
то нет, рождается не зависть даже, а душевный дискомфорт. Люди думают:
«Ну сколько же можно жить дурачком, когда рядом живут хорошо — живут
как хотят. Рабочих призывают к труду честному, к энтузиазму, а сами... унита-
зы себе забирают чешские из гостиницы. Ставят там свои, а себе несут эти...»
Ведь городок небольшой, и любой промах, любое нравственное падение руко-
водителя становится известно очень быстро. И все это обсуждается, обсасы-
вается, летят слухи, сплетни» тем более что зажим критики шел капиталь-
ный.
С дисциплиной внешне было все вроде бы хорошо. Каждый боялся — имен-
но боялся — уйти раньше. Но уходил, когда его не видели. Боялся опоздать, но
опаздывал, когда его не видели. Все шло к расшатыванию таких крепеньких
стерженечков в людях, все расшатывалось. И не зря же, когда авария произош-
ла, оказалось, что виновата не только руководство, но и те операторы, кото-
рые...
И вот эта статья, которую я задумала, показала бы, какая связь существует
между дисциплиной и нарушением элементарных правил техники безопасно-
сти. Представляешь — можно было увидеть человека, сидящего на щите управ-
ления. Там, где кнопочки, рычажки.
— Как это можно сидеть на щите управления?
— А вот так. Он взял и присел. Он может присесть на щит управления. Зап-
росто. Сейчас как говорят люди? «Срабатывало то, что системы дублировали
друг друга. Они защищали людей». Все верили в системы. А они не защитили.
И не защитили потому, что мы дожили до того — именно мы, не кто-то там, я
даже не администрацию виню, а мы, люди — дожили до того, что раздвоились.
Одна половина говорит, что нужно так делать, нужно честно трудиться, а вто-
рая: «А зачем, когда другой не делает этого?»
На базе ЧАЭС работала комиссия по атомной энергетике. Я была на заседа-
ниях, часто посещала АЭС. Даже для нашей газеты не было постоянного про-
пуска. Дирекция не давала, чтобы не дай бог, не написали критический матери-
ал. Но если хочешь что-то хорошее написать — тебе все покажут. Только зара-
нее надо было в парткоме сказать, куда идешь, с какой целью.
Были там и остановки по вине персонала. Были и «свищи» в паропроводах.
Чернобыль
101
До чего же психология наша порочная: когда приходит иностранная делега-
ция — они боятся этого. Понимают, что нельзя. А у нас к этому так относятся:
«Ну, свистит, ну и бог с ним!»
После статьи говорили, что я предсказала аварию. Ничего я не предсказыва-
ла, не дай бог быть Кассандрой — предсказательницей таких бед... Но в душе,
если быть честной, я всегда боялась этого. Не было спокойствия. Боялась, по-
тому что говорилось одно, а на самом деле было совсем другое. Говорили об
этом люди, говорили из отдела техники безопасности. Когда я начала бояться?
Как-то раз ко мне подошли, принесли документы, показали цифры, факты и
прочее — то, чего, в общем, я не знала, но писать тогда у меня не хватало сме-
лости. Знала, что такое вообще не будет напечатано.
И боялась. И всегда хотела уехать — честно уже скажу — и увезти ребенка.
У меня дочь десяти лет, она болеет».
АВАРИЯ
В мае 1986 года в одной из киевских больниц познакомился я с этими моло-
дыми людьми: Сергеем Николаевичем Газиным, двадцати восьми лет, старшим
инженером управления турбинами; Николаем Сергеевичем Бондаренко, двадца-
ти девяти лет, аппаратчиком воздухоразделения на азотно-кислородной стан-
ции; Юрием Юрьевичем Бадаевым, тридцати четырех лет, инженером. Всех их
объединяло не только то, что лежали они в одной палате, выходя постепенно
из того тяжелого состояния, в котором поступили в клинику, но и нечто более
существенное, круто разделившее их жизни на две части: до и после аварии. В ту
роковую ночь все они работали на АЭС, находились в непосредственной близо-
сти от аварийного блока.
Ровными голосами, обстоятельно рассказывали они, как все произошло: как
два мощных толчка потрясли здание станции, как «вырубило» свет и все погру-
зилось в клубы пыли и пара — только сполохи коротких замыканий освещали
зал, в котором находился блочный щит — центр всего контроля энергоблока.
Лишь время от аремени их внешне бесстрастные рассказы прерывались глу-
боким вздохом или горестной паузой, когда накатывались воспоминания
ТОЙ НОЧИ.
Привожу один из этих рассказоа.
Юрий Юрьевич Бадаев: работал в ту ночь на информационно-вычислитель-
ном комплексе СКАЛА:
«СКАЛА — мозг, глаза и уши станции. ЭВМ производит необходимые
операции и расчеты и выдает все на блочный щит управления. Если СКАЛА
останавливается — они как слепые котята.
Должность у меня — электрослесарь. Странно? Но это так. По образованию
я инженер-электронщик. Обычно на вычислительных центрах работают элект-
ронщики, но у нас почему-то называется «электрослесарь».
Все происходило очень просто. Был взрыв, я был на смене в сорока метрах
от реактора. Мы знали, что идут испытания. Испытания шли по заранее подго-
товленной программе, мы эту программу отслеживали. Вычислительная маши-
на наша регистрирует все программные отклонения и записывает их на специ-
альную ленту. Отслеживался режим работы реактора. Все было нормально. И
102
Юрий ЩЕРБАК
прошел сигнал, который говорил о том, что старший инженер управления реак-
тором нажал кнопку на полное погашение реактора.
Буквально через пятнадцать секунд — резкий толчок, и еще через несколь-
ко секунд — толчок более мощный. Гаснет свет, и отключается наша машина.
Но подали какое-то аварийное питание, и с этого момента мы начали спасать
оборудование, потому что наша информация нужна всем. Более того — это са-
мое важное, это диагностика развития аварии. Как только подали питание, мы
стали бороться за живучесть машины.
Сразу после взрыва мы абсолютно ничего не почувствовали. Дело в том, что
нашей ЭВМ создаются тепличные условия, поддерживается температура двад-
цать два — двадцать пять градусов, постоянно работает нагнетающая венти-
ляция. Нам удалось запустить машину, удалось прикрыть «шкафы» (то есть
ЭВМ.— Ю. Щ.) err воды, которая в это время стала литься с потолка. Машина
работала, диагностика шла. Что она регистрировала — трудно было понять.
Только тогда мы подумали: что же все-таки произошло? Надо выйти посмот-
реть. И вот когда мы открыли нашу дверь, мы ничего не увидели, кроме пара,
пыли и прочего, прочего... Но в это время где-то отключились «шкафы», контро-
лирующие реактор. Ну, это святая святых, мы обязаны все сделать, чтобы кон-
троль был. И я должен был подняться на двадцать седьмую отметку, где нахо-
дятся «шкафы». Отметка — это вроде бы этаж. Я бросился по обычному пути,
но попасть на отметку уже нельзя было. Лифт был смят и раздавлен, а на лест-
нице валялись железобетонные блоки, баки какие-то, а главное — там не было
освещения. По-прежнему мы не знали ни масштабов аварии, ничего. Я все-таки
хотел туда попасть и даже сбегал за фонарем. Но, когда вернулся с фонариком,
я понял, что не пробьюсь... Вода лилась с девятого этажа, хорошо лилась. Мы
снимали запасные щиты и прикрывали наши ЭВМ, чтобы предохранить, чтобы
работала СКАЛА.
Потом мы узнали о масштабах аварии — мне в этом пришлось убедиться
самому. Буквально за несколько минут до аварии к нам заходил Шашенок. Ну,
это один из тех двух парней, что погибли. Мы разговаривали с ним, как с вами,
он пришел уточнить: «Есть ли у вас связь непосредственно с помещением на
24-й отметке?» Мы сказали: да, связь есть. У них там работы должны были вы-
полняться, это ведь был товарищ из тех, кто выполнял программу испытаний,
снятие характеристик. У них в том помещении свои приборы стояли. Он гово-
рит: «Ребята, если мне нужна будет связь, я через вас буду связываться».— «По-
жалуйста»,— говорим.
И когда оборудование мы уже спасли, начался вызов из того помещения, где
работал Шашенок. Постоянный вызов идет. Мы за трубку — никто не отвеча-
ет. Как потом оказалось, он ответить не мог, его раздавило, у него ребра были
поломаны, позвоночник смят. Я все-таки сделал попытку к нему прорваться,
думаю, может, человеку нужна помощь. Но его уже вынесли. Я видел, как его
несут на носилках».
А город спал.
Была теплая апрельская ночь, одна из лучших ночей года, когда листья зеле-
ным туманом вдруг проступают на деревьях.
Спал город Припять, спала Украина, вся страна спала, еще не ведая об ог-
ромном несчастье, пришедшем на нашу землю.
Чернобыль
103
«ВЕСЬ КАРАУЛ ПОШЕЛ ЗА ПРАВИКОМ»
Первыми сигнал тревоги услышали пожарные.
Леонид Петрович Телятников, Герой Советского Союза, 36 лет, начальник
военно-пожарной части № 2 Чернобыльской атомной станции, майор внутрен-
ней службы *:
«В карауле лейтенанта Правика было семнадцать человек. В ту ночь он де-
журил. Если говорить об этом карауле в целом — в отличие от того, что пишут
в газетах, третий караул не был таким идеальным. И если бы не этот случай,
никогда, конечно, о нем не писали бы. Это был очень своеобразный караул. Это
был караул личностей, так можно сказать. Потому что каждый был сам по
себе. Очень много ветеранов там было, очень много своеобразных ребят.
Володя Правик, пожалуй, был самый молодой — ему 24 года. По натуре
очень добрый, мягкий, ну и подводили они иногда его. Он никогда в просьбах
никому не отказывал. Он считал, что должен идти на уступки. В этом, может,
была какая-то слабость с его стороны — бывали и стычки, а он виноват оставал-
ся, потому что в карауле и нарушения были... тем не менее он придерживался
своей линии.
Он очень увлекающийся был, Володя Правик. Любил радиодело, фотогра-
фию. Он был активный у нас работник, начальник штаба «Комсомольского
прожектора». «Прожектор» был, пожалуй, самой действенной формой борьбы с
недостатками, жестоко хлестал все малейшие даже недостатки. Он и стихи
писал, и рисовал, выполнял эту работу с удовольствием. Ему много помогала
жена. Они очень подходили друг другу. Жена его окончила музыкальное учи-
лище и преподавала музыку в детском садике. Они внешне даже были чем-то
похожи друг на друга, оба мягкие, их взгляды на жизнь, отношение к работе —
очень тесно все переплеталось, было единое. За месяц до аварии у него родилась
дочь. В последнее время он просил, чтобы его инспектором перевели, все согла-
шались, но просто ему не было замены...
Пожалуй, самым старым в карауле по возрасту и сроку службы был Бутри-
менко Иван Алексеевич, водитель. Ему сорок два года. Это один из тех, на ком
все держится. На него все равнялись. И начальник караула, и секретари партий-
ной и комсомольской организаций. Иван Алексеевич был депутатом городского
Совета, вел очень большую депутатскую работу...
Работали еще в нашей части три брата Шаврея, белорусы. Самый млад-
ший — это Петр, он работал инспектором части, а Леонид, самый старший,
и Иван, средний, работали в третьем карауле. Леониду тридцать пять лет, Иван
года на два-три моложе, а Петру тридцать лет. Работали они так: надо, значит,
сделали.
В жизни как бывает? Пока не ткнешь пальцем — никто даже не шевель-
нется. Это не только у нас, это везде так. На занятиях, на учениях кто-то ста-
рается в сторону уйти, отдохнуть, полегче работу взять... Здесь этого не было.
Когда авария случилась, несмотря на какие-то трения в карауле, несмотря ни на
что, весь караул пошел за Правиком, пошел без оглядки... Там битум горел. Ма-
шинный зал — сгораемое покрытие, и основная стоимость, если на рубли пере-
вести,— это машинный зал.
Все чувствовали напряжение, чувствовали ответственность. Только назову,
* Сейчас Л. П. Телятников — подполковник внутренней службы.
104
Юрий ЩЕРБАК
сразу подбегает: «Понял». И даже не слушал до кдоца, пегому что понимал, что
надо делать. Ждал только команды.
И ни один не дрогнул. Чувствовали опасность, но все поняли: нужно. Только
сказал — надо быстро сменить. Бегом. Как до аварии бывало? «Чего я иду? Да
почему?» А здесь — ни слова, ни полслова, и буквально все выполнялось бегом.
Это, собственно, самое главное было. Иначе пожар тушился бы очень долго и
последствия могли быть значительно большими.
Я, когда случился пожар, был в отпуске. У меня отпуск тридцать восемь
дней. Мне по телефону позвонили, ночью диспетчер позвонил. Ну, транспорта
нет, все машины выехали. Я позвонил дежурному горотдела милиции, объяснил
ситуацию, мол, так и так, у них машины всегда есть. Говорю: «На станции по-
жар, кровля машинного зала, пожалуйста, помогите добраться». Он уточнил ад-
рес мой, говорит: «Машина сейчас будет».
Крыша горела наверху в одном месте, другом, третьем. Я, когда поднялся,
увидел, что горит в пяти местах на третьем блоке. Я тогда еще не знал, что тре-
тий блок работает, но раз горит кровля — нужно тушить. Большого труда с точ-
ки зрения пожарного дела это не представляло. В машинном зале посмотрел —
следов пожара нет. Хорошо. В «этажерке», на 10-й отметке, где центральный
блочный щит управления, пожара нет. А какое состояние в кабельных помеще-
ниях? Для нас это самое важное. Нужно было все обойти, посмотреть. Поэтому
я все время бегал — пятую, восьмую отметку посмотрел, десятую отметку пос-
мотрел, заодно у замглавного инженера с оперативным персоналом корректи-
ровал — что важнее, что и как... Они сказали: «Да, действительно, нужно ту-
шить крышу, потому что у нас там третий блок еще работает, а если произойдет
обрушение, хотя бы одна плита упадет на работающий реактор — значит, мо-
жет произойти дополнительная разгерметизация». Мне надо было все эти воп-
росы знать, мест много, станция очень большая, и везде надо было побывать.
С Правиком я тогда так и не успел поговорить. Только когда отправлял в
больницы, только уже в этот момент буквально несколько слов... в 2 часа 25 ми-
нут он уже был отправлен в больницу. Они наверху минут 15—20 находились...
Где-то в половине четвертого мне плохо стало. Я закурил сигарету, по-преж-
нему запыхивался, и постоянный кашель был. Слабость в ногах, хотелось по-
сидеть... Сидеть некогда было. Мы поехали посмотреть посты, я указал, где ма-
шины ставить. Поехали к директору, собственно, мне нужен был телефон —»
доложить обстановку. А на станции неоткуда было позвонить. Многие помеще-
ния были закрыты, никого там не было, а у директора несколько телефонов,
но они были заняты. Говорил директор. В то время он буквально по телефонам
разрывался. Мы оттуда не могли позвонить. Поэтому выехали в часть».
А тревога нарастала.
Тут надо объяснить одну важную деталь. Кроме караула лейтенанта В. Пра-
вика ВПЧ-2, по боевой тревоге был немедленно поднят и караул лейтенанта
В. Кибенка СВПЧ-6. Далеко не все знают, что караул В. Кибенка относился сов-
сем к другому подразделению пожарной охраны — к пожарной части № 6, рас-
положенной в городе Припять. Оно и сейчас стоит — это небольшое зда-
ние СВПЧ-6 на окраине Припяти; за остекленной дверью, в безмолвии, на-
всегда застыла мощная пожарная машина — как памятник подвигу караула
Кибенка.
Л. Телятников: «Наша часть номер два — а в ее составе караул В. Прави-
ка — охраняла атомную станцию. Это была объектовая часть. А городская
Чернобыль
IOS
часть, в которой работал В. Кибенок, охраняла город. Они сразу же узнали о
пожаре. Автоматически у нас при пожарах дается повышенный номер, сразу со-
общается на центральный пункт пожарной связи. Сообщается по радиостанции
или по телефону через городскую часть. Городская часть по отношению к нам
считается главной. Поэтому, получив сообщение, что возник пожар, они автома-
тически знают, что должны выехать.
Как я уже говорил, караул Правика первое время находился на машинном
зале. Там потушили, и отделение оставили на дежурство под его руководством,
потому что машинный зал оставался в опасности. А городская часть, поскольку
она чуть позже прибыла, была направлена на реакторное отделение. Вначале
машинный зал главным был, а потом — реакторное отделение. Ну вот, Правик
потом даже свой караул оставил, побежал на помощь городской части.
Из нашего караула погиб только Правик. Остальные пять человек, что по-
гибли,— это были ребята из шестой городской части. Так получилось, что они
первыми начали тушить на реакторе. Там было наиболее опасно. С точки зрения
радиоактивной опасности, конечно. С точки зрения пожарной — на машинном
зале, поэтому там наш караул и действовал в начальный момент аварии».
А тревога нарастала.
С самого начала аварии В. Правиком был дан сигнал тревоги всем пожарным
частям Киевской области. По этому сигналу в сторону АЭС высылались пожар-
ные подразделения близлежащих населенных пунктов. Срочно готовился ре-
зерв.
Григорий Матвеевич Хмель, 50 лет, водитель пожарного автомобиля Чер-
нобыльской районной пожарной части:
«Я люблю в шахматы играть. В ту ночь дежурил. Играл с шофером. Говорю
ему: «Не то, Миша, робишь, ошибки робишь». Он проигрывал. Часов до двенад-
цати ночи дотянулся этот наш разговор, потом я говорю: «Миша, я пойду, на-
верно, спать». А он говорит: «А я буду еще с Борисом гулять».— «Ну,
гуляй».
У нас там топчаны, я поклал топчан, матрац положил, одеяло взял чистое,
одеяло в шкафчике, так я под голову положил и лег. Не знаю, долго я дремал
или нет, потом слышу что-то: «Да, да, поехали, поехали!» Я открываю глаза и
вижу: Миша стоит, Борис, Гриша. «Поехали».— «Куда?» «Сейчас Володя
снимает сводку». Потом он только принял сводку — ву! ву! — сирена загудела.
Тревогу сделали. Я спрашиваю: «Куда?» — «На Чернобыльскую АЭС».
Миша Головненко, водитель, с ходу уезжает, я вторым выезжаю. Это две
машины, которые в нашей части стоят,— в одной я, в другой — он. Ну, видите,
часто так бывает, что, когда мы уезжаем, дверей не закрываем, а те двери стек-
лянные, и тогда часто бьет нам окна ветер. Так обычно, кто последний уез-
жает, треба, чтобы гараж закрыл. Я с Прищепой закрываем гараж. Я думаю —
Мишу догоню, у меня ЗИЛ-130. Ну и поехали, погнал я так километров восемь-
десят в час. У меня над головой рация трещит — вызывает Иванков, Полес-
ское, нас диспетчер вызывает. Чую, что вызывает по тревоге. Думаю — это что-
то такое не то...
Потом я догнал машину Головненко уже под самой АЭС, чтобы не путаться
по стройке, чтобы сразу две машины шло. Догнал его, сел на хвост ему своей
машиной. Подъезжаем. Только туда, где дирекция АЭС, подъехали, сразу нам
106
Юрий ЩЕРБАК
видно — горит пламя. Как облако — пламя красное. Думаю — ну и работы бу-
дет. Прищепа каже: «Да, дядько Гриша, много работы будет». Приехали мы ту-
да без десяти или без пятнадцати два ночи. Смотрим — ни одной машины на-
шей — ни со второй, ни из шестой части. Что такое? Они, оказывается, постави-
ли с северной части блока. Мы вышли — куды, що? Видим — графит там валя-
ется. Миша каже: «Графит, что такое?» Я его ногой откинул. А боец на той ма-
шине взял его в руки. «Он,— каже,— горячий». Графит. Куски были разные —
большие и маленькие, такие, что в руку взять можно. Их на дорожку вывалило,
все там топтались по нему. Потом вижу — бежит Правик, лейтенант, который
погиб. Я его знал. Вместе два года с ним работал. А мой сын, Петро Григорье-
вич Хмель, начальник караула, такой, как Правик. Лейтенант Правик — на-
чальник третьего караула, а Петро — начальник первого караула. Они вместе
с Правиком училище кончали... А второй сын мой — Хмель Иван — начальник
пожарной инспекции Чернобыльского района.
Да... Значит, бежит Прааик. Я спрашиваю: «Что, Володя?» А он каже: «Да-
вайте ставьте машины на сухотрубы. Давайте сюда». И тут подъезжают маши-
ны со второй и шестой части, вертаются до нас. Наших две и ихних три — цис-
терны и мехлестница. Пять машин с этой стороны. Мы сразу — раз! Подгоня-
ем машины до стенки на сухотрубы. Знаете, что такое сухотрубы? Нет? Это
пустые трубы, в которые подключить треба воду и тащить аж туда на крышу, а
нам треба рукава брать, подсоединять рукава и треба тушить пламя.
Машину мы ставим на сухотрубы, сразу близко подгоняем — это у нас силь-
нейшая машина, Пивавара Пети из шестой части, рядом на гидрант ставим,
моей уже нема куда, нема места. Тогда я с Борисом и Колей Титенком
говорю: «Давайте гидрант!» Ну, там раз-раз, гидрант нашли, это ночью, трудно
найти. Учения когда были, мы знали, что наш гидрант с той стороны по плану, а
оказалось — с этой. Нашли гидрант, подгоняем машину, выкидаем быстренько
рукава, и воны — Титенок и, по-моему, Борис, я не помню — поперли до Ми-
шиной машины. Три рукава по двадцать метров — это шестьдесят метров.
Толком про радиацию мы не знали. А кто работал — тот и понятия не имел.
Машины пустили воду, Миша цистерну водой наполнял, вода идет наверх — и
вот тогда эти пацаны, что погибли, пошли наверх,— и Ващук Коля, и другие, и
цей же Володя Правик. Только Кибенка тогда не бачив. Они по лестнице, кото-
рая приставная, поцарапались туда наверх. Я помогал устанавливать, быстро
все робылося, вот это все сделали, и больше я их не видел.
Ну, работаем мы. Пламя видно — горело оно с жаром, таким облаком. По-
том труба там — устройства я не знаю, что-то квадратное — оттудова тоже
дальше горит. Когда видим — пламя не горит, а уже начинают искры лететь.
Говорю: «Хлопцы, это уже тухнет».
Приходит Леоненко, замначальника второй части. Ну, мы знаем, что Прави-
ка уже повезли, Телятникова повезли — вот тогда мы поняли, что радиация.
Говорят нам — заходьте сюда в столовую, получайте порошки. Только я за-
шел, спрашиваю: «Пети нема?» Петя должен был заступать Правика в 8 утра.
Говорят: «Нема». А его по тревоге подняли. Когда я только вышел, хлопцы ка-
жут: «Дед, Петю Хмеля повезли на подмену туда». Думаю — все, гаплык.
Тут машин прибыло полно, наше руководство прибыло, «Волга» пришла с
управления, поприбывали, поприезжали к нам машины из Розважева, Дымера.
Я бачу — Якубчик из Дымера, мы знакомы, он водитель. «Це ты, Павло?» —
«Я». Сели в машину, поехали к первому корпусу, там нас завели в одну комнату
]ернобыль
107
< начали проверять на радиацию. Все подходят, а он пишет: «Грязный, грязный,
'рязный, грязный». А так ничего не говорят. Это было ночью. Повели нас в ба-
чю — мыться. Гоаорят: «По десять человек раздевайтесь, одежду здесь кидай-
те».
У меня были яловые сапоги, брюки, брезент мне как водителю не поло-
кен, фуфайка, роба, рубашка защитная. Он говорит: «Документы берите с со-
5ой и ключики, и прямо в душ». Хорошо. Помылись мы, выходим на другие
дери, там нам выдали одежду, бахилы. Все серьезно. Я вышел на улицу — гля-
<ул, уже видно было все, светло, бачу — Петя мой идет, в форме, в плаще, пояс
южарный, фуражка, сапоги на нем яловые. «О, ты, сынок, туда же?» — говорю.
Гут на него нашумели, потому что он зашел туда, где мы перемылись, и забрали,
довели, не пустили, короче говоря. Он только сказал: «Ты тут, батьке?» — и его
эабрали.
Потом нас повели в подвал гражданской обороны. Там тишина, койки та-
сие, это было в седьмом часу. Уже восемь, уже девять часов, когда бачу —
Петя идет. Переодетый. Ну, приходит сын, садится, со мною разговаривает,
:вои домашние вопросы, даже об этом ничего. Говорит он: «Я не знаю, батьку,
4то дома робить, что-то мне тошно». Потом: «Я, батька, наверно, пойду в сан-
часть».— «Ну, иди». Он и пошел.
Я его и не спрашивал, что он там наверху делал,— не было когда спра-
шивать.
А Ивана, другого сына моего, тоже по тревоге подняли. Он подчинялся рай-
отделу Чернобыля. Его где-то а шесть часов утра подняли. Послали его в
юзор чи куда, у него «уазик», и он мотался туды-сюды.
А я поначалу вроде ничего себя чувствовал. Но, во-первых, не спавши,
ютом переволновались, потом я напугался, а потрясение такое, понимаете, вот
это все...»
Герой Советского Союза лейтенант Владимир Павлович Правик.
Герой Советского Союза лейтенант Виктор Николаевич Кибенок.
Сержант Николай Васильевич Ващук.
Старший сержант Василий Иванович Игнатенко,
Старший сержант Николай Иванович Титенок.
Сержант Владимир Иванович Тищура.
...Шесть портретов в черных рамках, шестеро прекрасных молодых парней
гмотрят на нас со стены пожарной части Чернобыля, и кажется, что взоры
их скорбны, что застыли в них и горечь, и укоризна, и немой вопрос: как могло
гакое случиться? Но это уже сейчас кажется. А а ту апрельскую ночь, в хаосе
и тревоге пожара, не было в их взглядах ни скорби, ни укоризны. Некогда было.
Они работали. Они спасали атомную станцию, спасали Припять, Чернобыль,
Киев, всех нас.
Был июнь 1986 года, когда я пришел сюда, в святая святых МВД УССР —
пожарную часть Чернобыля, ставшую центром всей противопожарной работы
в Зоне. Неимоверно жаркий день, когда на небе яростно сияло солнце и не было
ни малейшего намека на облачко — и все это происходило не по воле божьей,
а людской: летчики безжалостно уничтожали облака в зоне АЭС, используя
специальные методы химической авиаобработки неба.
Красивое, почти дачного типа здание пожарной части. Посмотрел на те две-
108
Юрий ЩЕРБАК
ри, которые так заботливо закрывал за собою «дед» Хмель, выезжая на пожар.
Стекло уцелело. Два бойца со шлангами в руках мыли заасфальтированный
двор, над которым лениво поднималась парная волна горячего воздуха. Стояли
готовые к выезду, отмытые до блеска красно-белые пожарные машины с номер-
ными знаками Черкасской, Днепропетровской, Полтавской областей. Возле ре-
актора велось круглосуточное дежурство пожарных: можно было ждать чего
угодно. Кроме того, объединенному пожарному отряду, дежурившему в те горя-
чие дни в Чернобыле, пришлось принять участие в борьбе с «обычными» пожа-
рами, которые не редкость для здешних лесистых, болотистых мест, особенно в
засушливые годы: в Зоне горели торфяники. И, как все в Зоне, эти «обычные»
пожары тоже были необычны: вместе с дымом поднимались в воздух радиоак-
тивные аэрозоли, чего никак нельзя было допустить...
Я познакомился здесь с начальником управления пожарной охраны МВД
УССР генерал-майором внутренней службы Филиппом Николаевичем Десят-
никовым и начальником отряда пожарных полковником Евгением Ефимови-
чем Кирюханцеаым. Полковник Кирюханцев — москвич, типичный военный
интеллигент: подтянутый, красивый, точный. Он рассказал мне, что в начале
июня в их части состоялся очень странный, но и очень знаменательный товари-
щеский суд. Судили за то, что два бойца... «схватили на два рентгена больше,
чем имели на то «право», выполняя конкретную операцию (все боевые действия
перед их выполнением тщательно планировались и неоднократно репетирова-
лись с хронометром).
Подумать только!
Еще в мае их, возможно, похвалили бы, объявили героями. А в июне уже на-
казывали. Так стремительно в Зоне изменялись времена, менялось само отно-
шение к этому емкому понятию «героизм».
Лишь отношение к тем, чьи портреты в черных рамках висели на стене Чер-
нобыльской пожарной части, не изменилось и не изменится никогда.
БЕЛОКОНЬ СО «СКОРОЙ»
Валентин Петрович Белоконь, 28 лет; врач «Скорой помощи» медсанчасти
города Припять:
«25 апреля в 20 часов я заступил на дежурство. На Припяти работает одна
бригада «Скорой помощи» — врач и фельдшер. А машин «скорых» у нас всего
шесть.
Когда было много вызовов, мы разделялись: фельдшер гонял на вызовы к
«хроникам» — если надо сделать укол, а врач — на сложные случаи и детские.
В то дежурство работали мы раздельно, вроде бы двумя бригадами: фельдшер
Саша Скачок и я. Диспетчером была Маснецова. И вот с этих восьми часов ве-
чера как-то все поехало, понеслось с удивительной быстротой. Нет, вначале все
спокойно было на атомной станции, но неспокойно по городу. Я ездил все вре-
мя, практически не выходил из машины. Вначале была какая-то пьянка, кто-то
там выбросился из окна, нет, не погиб, абсолютно здоровый, но пьяный в дым...
Потом детские вызовы были, к бабуле одной ездили, и потом где-то вечером, ча-
сам к двенадцати,— я хорошо запомнил, потому что ночь была сумбурная,—
поступил вызов: мальчик тринадцати лет с бронхиальной астмой, затянувшийся
приступ. А затянулся он потому, что звонил сосед и не указал номера квартиры.
Чернобыль
109
Я выехал на проспект Строителей, а уже полночь и домина большой. Посмот-
рел, походил-походил — никого. Что делать? Не будешь же всех будить. Уехал.
Приехал, Маснецова говорит: «Звонили, уже указали номер квартиры». Я
опять туда, приезжаю — на меня сосед ругаться начал, что поздно приехал.
Я говорю: «Так и так, не знал номера». А он: «А вы должны знать». А я честно
не знал, впервые к этому мальчику ездил. Дома этот сосед давил на меня, чуть
ли не лез в драку, я тогда спустил мальчика в салон «рафа» и ввел внутривенно
эуфиллин. А сосед все грозил пожаловаться на меня...
Вот когда мы возвращались к себе в больницу, а ехали мы с водителем
Анатолием Гумаровым, он осетин, ему лет тридцать, мы увидели ТО. Как это
было? Ночью едем, город пустой, спит, я рядом с аодителем. Вижу две вспышки
со стороны Припяти, мы сначала не поняли, что с атомной. Мы ехали по Курча-
това, когда увидели вспышки. Мы подумали, что это зарницы. Потому что кру-
гом дома были, мы атомной станции не видели. Только вспышки. Как молния,
может, чуть больше, чем молния. Грохота мы не услыхали. Мотор работал. По-
том на блоке нам сказали, что жахнуло здорово. И наша диспетчер слыхала
взрыв. Один, а потом второй сразу же. Толя еще сказал: «Зарницы — не зарни-
цы, не пойму». Он сам охотник, поэтому его немножно смутило. Ночь была ти-
хая, звездная, ничего такого...
Когда мы приехали в медсанчасть, диспетчер говорит, что был вызов. Мы
приехали в час тридцать пять минут. Поступил вызов на атомную, и фельдшер
Саша Скачок уехал на АЭС. Я спросил у диспетчера: «Кто звонил, что за по-
жар?» Она толком не сказала ничего — надо мне ехать, не надо. Ну, и решили
от Саши дождаться информации. В час сорок — сорок две перезвонил Саша,
сказал, что пожар, есть обожженные, нужен врач. Он был взволнован, никаких
подробностей, и повесил трубку. Я взял сумку, взял наркотики, потому что есть
обожженные, сказал диспетчеру, чтобы связалась с начальником медсанчасти.
Взял с собой еще две машины пустых, а сам поехал с Гумаровым.
Там хода «рафиком» до атомной — минут семь-десять по прямой.
Мы выехали той дорогой, которая идет на Киев, а потом мы поворачиваем
налево на станцию. Вот там я и встретил Сашу Скачка — он ехал навстречу
нам в медсанчасть, но «рафик» его был с маяком включенным, и я не стал их ос-
танавливать, потому что раз с маяком — случай неординарный. Мы поехали
дальше на станцию.
Ворота, стоит охрана, нас спрашивают: «Куда едете?» — «На пожар».— «А
почему без спецодежды?» — «А я откуда знал, что спецодежда нужна бу-
дет?» Я без информации. В одном халате был, апрельский вечер, тепло
ночью, даже без чепчика, без ничего. Мы заехали, я с Кибенком встретился.
Когда с Кибенком разговаривал, я спросил у него: «Есть обожженные?» Он
говорит: «Обожженных нет. Но ситуация не совсем ясна. Что-то моих хлопцев
немножно подташнивает».
Пожар фактически уже не был виден, он как-то по трубе полз. Перекрытие
рухнуло, кровля...
Мы беседовали с Кибенком прямо у энергоблока, где пожарные стояли.
Правик, Кибенок — они тогда двумя машинами подъехали. Правик выскочил,
но ко мне не подходил, а Кибенок был возбужденный немного, взвинченный.
Саша Скачок уже забрал со станции Шашенка. Его хлопцы вытащили.
Обожженного, на него балка рухнула. Он умер в реанимации двадцать шесто-
го утром.
по
Юрий ЩЕРБАК
Дозиметров у нас не было. Говорили, что есть противогазы, есть защитные
комплекты, но ничего этого не было, не сработали...
Мне надо было по телефону позвонить, Кибенок сказал, что и ему надо свя-
заться с начальством, и тогда я поехал на АБК — административно-бытовой
корпус, метрах в 80 от блока. Машины запарковал на кругу, одна машина чуть
ближе к блоку стояла. А ребятам сказал: «Если нужна помощь — я здесь стою».
Тревогу я ощутил по-настоящему, когда увидел Кибенка, а потом возле ад-
министративного корпуса — ребят из эксплуатации. Они выскакивали из тре-
тьего блока и бежали к административному корпусу — ни у кого толком ниче-
го не узнаешь.
Двери здравпункта были заколочены...
Позвонил в центральный щит управления. Спрашиваю: «Какая обстанов-
ка?» — «Обстановка неясная, оставайтесь на месте, оказывайте помощь, если
надо». Потом позвонил к себе в медсанчасть. Там уже был замначальника Пе-
черица Владимир Александрович.
Я сказал Печерице, что видел пожар, видел обрушенную кровлю на четвер-
том энергоблоке. Это было что-то около двух часов ночи. Сказал, что волну-
юсь — приехал сюда, никакой работы пока не делаю, а город-то весь на мне
висит. Могут же быть срочные вызовы. Еще я сказал Печерице, что пока пора-
женных нет, но пожарные говорят, что подташнивает. Начал вспоминать воен-
ную гигиену, вспоминать институт. Всплыли какие-то знания, хотя казалось,
что все забыл. Ведь как у нас считали? Кому она нужна — радиоактивная гиги-
ена? Хиросима, Нагасаки — все это так далеко от нас.
Печерица сказал: «Оставайся пока на месте, минут через 15—20 перезво-
нишь, мы скажем тебе, что делать. Не волнуйся, мы на город дадим своего вра-
ча, вызовем». И буквально тут же ко мне подошли трое, по-моему, командиро-
ванные, привели парня лет восемнадцати. Парень жаловался на тошноту, рез-
кие головные боли, рвота у него началась. Они работали на третьем блоке и, ка-
жется, зашли на четвертый... Я спрашиваю — что ел, когда, как вечер провел,
мало ли от чего может тошнить? Замерял давление, там 140 или 150 на 90, нем-
ного повышенное, подскочило, и парень немного не в себе, какой-то такой... За-
вел его в салон «скорой». В вестибюле нет ничего, там даже посадить не на что,
только два автомата с газированной водой, а здравпункт закрыт. Завел его в ма-
шину. А он «заплывает» у меня на глазах, хотя и возбужден, и в то же время
такие симптомы — спутанная психика, не может говорить, начал как-то зап-
летаться, вроде принял хорошую дозу спиртного, но ни запаха, ничего... Блед-
ный. А те, что выбежали из блока, только восклицали: «Ужас, ужас!» — психи-
ка у них была уже нарушена. Потом сказали ребята, что приборы зашкаливает.
Но это позже было.
Этому парню сделал я реланиум, аминазин, что-то еще, и сразу же, как толь-
ко я его уколол, буквально еще трое к «скорой помощи» пришли. Трое или чет-
веро из эксплуатации. Все было как по заученному тексту: головная боль с той
же симптоматикой — заложенность в горле, сухость, тошнота, рвота. Я сделал
им реланиум, я один был, без фельдшера,— и сразу их в машину и отправил в
Припять с Толей Гумеровым.
А сам снова звоню Печерице, говорю — так и так. Такая симптоматика.
— А он не сказал, что сейчас же посылает вам помощь?
— Нет. Не сказал он... Как только я этих отправил, ребята привели ко мне
пожарных. В плащах. Несколько человек. Они буквально на ногах не стояли. Я
Чернобыль
111
чисто симптоматическое лечение применял: реланиум, аминазин, чтобы психи-
ку немножко «убрать», боли...
Когда Толя Гумаров вернулся из медсанчасти, он привез мне кучу наркоти-
ков. Я перезвонил и сказал, что делать их не буду. Ведь обожженных не было. А
мне почему-то совали эти наркотики. Потом, когда я приехал утром в медсан-
часть, у меня их никто брать не хотел, потому что начали замерять меня — фон
идет сильно большой. Я наркотики сдавать, а они их не берут. Я тогда вынул
наркотики, положил и говорю: «Что хотите, то и делайте».
Отправив пожарных, я уже попросил, чтобы калий-йод прислали, таблетки,
хотя в здравпункте на АЭС йод, наверно, был. Сначала Печерица спрашивал:
«А почему, а зачем?» — а потом, видно, когда пораженных они увидели, боль-
ше не спрашивали. Собрали калий-йод и прислали. Я начал давать его людям.
Корпус был открыт, но люди на улицу выходили. Их рвало, им неудобно
было. Стеснялись. Я их загоняю всех в корпус, а они — во двор. Я им объясняю,
что нужно садиться в машины и ехать в медсанчасть и обследоваться. А они
говорят: «Да я перекурил, просто переволновался, тут взрыв, тут такое...» И убе-
гают от меня. Народ тоже не полностью себе отдавал отчет.
Позже, в Москве, в 6-й клинике, я лежал в палате с одним дозиметристом.
Он рассказывал, что у них сразу же после взрыва полностью зашкалило стан-
ционные приборы. Они позвонили то ли главному инженеру, то ли инженеру по
технике безопасности, а инженер этот ответил: «Что за паника? Где дежурный
начальник смены? Когда будет начальник смены, пусть он мне перезвонит. А
вы не паникуйте. Доклад не по форме». Ответил и положил трубку. Он в Припя-
ти, дома, был. А они потом выскочили с этими «дэпэшками» (ДП — дозиметри-
ческий прибор.— Ю. Щ.), а с ними к четвертому блоку не подойдешь.
Мои три машины все время циркулировали. Пожарных машин было очень
много, поэтому наши начали светить, чтобы дорогу уступали, сигналы пода-
вать — пи-пи, пап-па.
Правика и Кибенка я не вывозил. Помню — Петр Хмель был, чернявый та-
кой парень. С Петром я лежал сначала в Припяти, койки рядом, потом в Моск-
ве.
В шесть часов и я почувствовал першение в горле, головную боль. Понимал
ли опасность, боялся ли? Понимал. Боялся. Но когда люди видят, что рядом че-
ловек в белом халате, это их успокаивает. Я стоял, как и все, без респиратора,
без средств защиты.
— А почему без респиратора?
— А где его взять? Я было кинулся — нигде ничего нет. Я в медсанчасть
звоню: «Есть у нас «лепестки»?» — «Нет у нас «лепестков». Ну и все. В маске
марлевой работать? Она ничего не дает. В этой ситуации просто нельзя было на
попятную идти.
На блоке, когда рассвело, уже не видно было сполохов. Черный дым был и
черная сажа. Реактор плевался — не все время, а так, дым, дым, а потом —
бух! Выброс. Он коптил, но пламени не было.
Пожарные к тому времени спустились оттуда, и один парень сказал: «Пусть
он горит синим пламенем, больше туда не полезем». Уже всем понятно было,
что с реактором нелады, хотя щит управления так и не дал каких-то конкрет-
ных данных. В начале шестого на пожарной машине приехал дозиметрист —
не помню, кто и откуда. Он приехал с пожарными, они были с топориками и
долбанули дверь какую-то на АБК, забрали что-то в ящиках. Не знаю — то ли
112
Юрий ЩЕРБАК
одежду защитную, то ли оборудование, погрузили в пожарную машину. У дози-
метриста был большой стационарный прибор.
Он говорит: « Как, почему вы здесь стоите без защиты? Тут уровень беше-
ный, что вы делаете?» Я говорю: «Работаю я здесь».
Я вышел из АБК, машин моих уже не было. Я еще спросил того дозимет-
риста: «Куда пошло это облако? На город?» — «Нет,— говорит, - в сторону
Янова, чуть-чуть сторонкой наш край зацепило». Ему лет пятьдесят было, он на
пожарной машине уехал. А я почувствовал себя плохо.
Потом все-таки приехал Толя Гумаров, за что я ему благодарен. Я к тому
времени уже даигался на выход, думал — хоть попрошусь на пожарную маши-
ну, чтоб подвезли, пока еще могу передвигаться. Начальная эйфория (чувство
радостного возбуждения.—Ю. Щ.) прошла, появилась слабость в ногах. Пока я
был в работе — не замечал этого, а тут началось. Состояние упадка, давит, рас-
пирает, был угнетен, и только одна мысль: забиться бы где-то в щель.
Мы с Толей Гумаровым постояли еще минут пять-семь — ждали, может,
кто-то попросит помощи, но никто не обращался. Я сказал пожарным, что еду
на базу, в медсанчасть. В случае необходимости пусть вызывают нас. Там боль-
ше десятка пожарных машин было.
Когда я приехал в медсанчасть, там людей было много. Ребята принесли
стакан спирта, выпей, надо, мол, дали такое указание, что помогает. А я не мо-
гу, меня всего выворачивает. Попросил ребят, чтобы моим, в общежитие, калий-
йод завезли. Но кто был пьян, кто бегал и без конца отмывался. Я тогда взял
машину «Москвич» — не наш был водитель — и поехал домой. Перед этим по-
мылся, переоделся. Отвез своим в общежитие калий-йод. Сказал закрыть окна,
не выпускать детей, сказал все, что мог. Соседям раздал таблетки. И тут за мной
приехал Дьяконов, наш доктор, и забрал меня. В терапию положили, сразу под
капельницу. Я стал заплывать. Начало мне плохеть, и я довольно смутно все
помню. Потом уже ничего не помню...»
...Тем летом я получил из Донецка письмо от своего старого друга, декана
педиатрического факультета Донецкого медицинского института имени
М. Горького, доцента Владимира Васильевича Гаджиева. Когда-то, в пятидеся-
тые годы, мы вместе с Гаджиевым выпускали сатирическую газету Киевского
мединститута «Крокодил в халате», пользовавшуюся популярностью среди сту-
дентов и преподавателей: рисовали карикатуры, писали острые подтекстовки...
В своем письме В. В. Гаджиев рассказал мне о выпускнике педиатрического фа-
культета Валентине Белоконе:
«За годы учебы в институте он был в целом средним, обычным студен-
том... Никогда не пытался производить выгодного впечатления на окружающих,
преподавателей, администрацию и пр. Делал порученные ему дела скромно,
достойно, добротно.
В нем ощущалась надежность. В учебе преодолевал трудности самостоя-
тельно, срывов не было. Шел к намеченной цели (хотел быть детским хирур-
гом) достойно, выполнял все необходимое. Его естественная порядочность,
доброта характера снискали ему стабильное глубокое уважение прежде всего
товарищей по группе и курсу, а также преподавателей. Когда в июне мы узнали
о его достойном поведении двадцать шестого апреля в Чернобыле, то первое,
что говорили — он. Валик, по-другому поступить не мог. Он настоящий чело-
век, надежный, порядочный, к нему тянутся люди».
...С Валентином Белоконем я встретился осенью в Киеве, когда позади у
Чернобыль
113
него остались больница, пребывание в санатории, треволнения с получением
квартиры и устройством на работу в Донецке, разные бюрократические мытар-
ства (сколько сил ему пришлось приложить, чтобы получить причитающуюся
ему зарплату... за апрель, не говоря уже о получении материальной ком-
пенсации, положенной каждому жителю, эвакуированному из Припяти).
Передо мною сидел худощавый, плечистый, застенчивый парень, в каждом
слове и жесте которого были сдержанность и глубокое чувство достоинства —
врачебного и человеческого. Только на третий день я узнал случайно, что его
донимает одышка, хотя до аварии он занимался спортом — тяжелой атлети-
кой — и переносил большие нагрузки. Мы поехали с ним к профессору
Л. П. Киндзельскому на консультацию-
Валентин рассказывал мне о своих детях (он отец двух девочек — пятилет-
ней Тани и совсем маленькой Кати, которой в момент аварии исполнилось пол-
тора месяца), радовался, что наконец-то будет работать по специальности, ко-
торую сознательно избрал себе в жизни: детским хирургом. А я думал о том, как
в ту ночь он, первый врач в мире, работающий на месте катастрофы такого
масштаба, спасал пострадавших, охваченных ужасом, терзаемых радиацией
людей, как вселял в них надежду, потому что в ту ночь это было единственное
его лекарство, посильнее реланиума, аминазина и всех наркотиков мира.
КОЛОННА ОСОБОГО НАЗНАЧЕНИЯ
Александр Юрьевич Эсаулов, 34 года, заместитель председателя гориспол-
кома Припяти:
«Ночью меня подняли, 26-го, где-то в четвертом часу. Звонила Мария
Григорьевна, наш секретарь, сказала: «Авария на атомной станции». Какой-то
ее знакомый работал на станции, он пришел ночью, разбудил ее и рассказал.
Без десяти четыре я был в исполкоме. Председателя уже поставили в из-
вестность, и он поехал на атомную станцию. Я сейчас же позвонил нашему на-
чальнику штаба гражданской обороны, поднял его в ружье. Он жил в общежи-
тии. Прилетел сразу. Потом председатель горисполкома приехал, Волошко Вла-
димир Павлович. Мы собрались все вместе и стали соображать, что делать.
Мы, конечно, не совсем знали, что делать. Это, как говорится, пока жареный
петух не клюнет в темечко.
Я в исполкоме являюсь председателем плановой комиссии, ведаю транспор-
том, медициной, связью, дорогами, бюро трудоустройства, распределением
стройматериалов, пенсионерами. Вообще-то зампредгорисполкома я молодой,
только 18 ноября 1985 года меня избрали. В день моего рождения. Жил в
двухкомнатной квартире. Жены с детьми в момент аварии не было в Припя-
ти — она уехала к своим родителям, потому как была в послеродовом отпуске.
Сын у меня родился в ноябре 85-го. Дочери шесть лет.
Ну вот. Поехал я в наше АТП, решил организовать мойку города. Поз-
вонил в исполком Кононыхину, попросил прислать моечную машину. Пришла.
Это же песня! На весь город у нас было — не поверишь... Четыре поливомоеч-
ные машины! На пятьдесят тысяч жителей! Это несмотря на то, что исполком
и горком — у нас был вообще-то задиристый и тот и другой орган — выходили
на министерство, просили машины. Не предвидя аварии, а просто для того, что-
бы в городе поддерживать чистоту.
8 Фантом
114
Юрий ЩЕРБАК
Приехала машина с баком, где они ее откопали — не знаю. Шофер был не ее
родной и не знал, как насос включить. Вода из шланга лилась только самоте-
ком. Я его погнал обратно, он приехал минут через двадцать, уже научился
включать этот насос. Мы стали мыть дорогу возле заправки. Сейчас я уже пони-
маю задним числом, что это была одна из первых процедур пылеподавления.
Вода шла с мыльным раствором. Потом оказалось, что это как раз было очень
загрязненное место.
В 10 утра было совещание в горкоме, очень короткое, минут на 10—20. Было
не до говорильни. После совещания я сразу пошел в медсанчасть.
Сижу я в медсанчасти. Как сейчас помню: блок как на ладошке. Рядом, пря-
мо перед нами. Три километра от нас. Из блока шел дым. Не то чтобы черный...
такая струйка дыма. Как из погасшего костра, только из погасшего костра
сизая, а эта такая темная. Ну а потом загорелся графит. Это уже ближе к
вечеру, зарево, конечно, было то, что надо. Там графита столько... Не шу-
точка.
После обеда меня пригласил второй секретарь Киевского обкома В. Мало-
муж и поручил мне организовать эвакуацию самых тяжелых больных в Киев, в
аэропорт, для отправки в Москву.
От штаба гражданской обороны страны был Герой Советского Союза гене-
рал-полковник Иванов. Он прилетел на самолете.
Отдал этот самолет на перевозку.
Все это происходило где-то после 17.00 в субботу, 26 апреля.
Сформировать колонну оказалось непросто. Это же не просто погрузить
людей. Надо было подготовить на каждого документы, истории болезней, ре-
зультаты анализов. Основная задержка была именно в оформлении этих лич-
ных дел. Даже такие моменты возникли — печать нужна была, а печать — на
атомной станции. Замяли это дело, отправили без печати.
Мы везли 26 человек — это один автобус, красный междугородный «Ика-
рус». Но я сказал, чтобы дали два автобуса. Мало ли что может быть. Не дай бог,
задержка какая... И «скорая», потому что было двое больных тяжелых, носи-
лочных, с ожогами 30-процентными.
Я просил через центр Киева не ехать. Потому что эти парни в автобу-
сах, они все были в пижамах. Зрелище, конечно, дикое. Но поехали почему-то
через Крещатик, потом налево по Петровской аллее — и погнали на Борисполь.
Приехали. Ворота были закрыты. Это было ночью, часа в три — начале четвер-
того. Гудим, наконец — зрелище, достойное богов. Выходит некто в тапочках,
в галифе, без ремня, и открывает ворота. Мы проехали прямо на поле, к самоле-
ту. Там уже экипаж прогревал мотор.
И еще один эпизод ударил мне прямо в сердце. Подошел ко мне пилот. И
говорит: «Сколько эти ребята получили?» Спрашиваю: «Чего?» — «Рентген».
Я говорю: «Достаточно. А в принципе — в чем дело?» А он мне: «Вот я тоже
хочу жить, я не хочу получать лишние рентгены, у меня жена, у меня дети».
Представляешь?
Улетели они. Попрощался, пожелал скорейшего выздоровления...
Погнали мы на Припять. Пошли уже вторые сутки, как я не спал, и сон меня
не брал. Ночью, когда еще мы ехали в Борисполь, я видел колонны автобусов,
которые шли на Припять. Нам навстречу. Это уже готовилась эвакуация города.
Было утро двадцать седьмого апреля, воскресенье.
Приехали, я позавтракал и зашел к Маломужу. Доложился. Он говорит:
Че рнобыль 115
«Надо эвакуировать всех, кто госпитализирован». В первый раз я вывозил
самых тяжелых, а сейчас надо было всех. За это время, что я отсутствовал,
еще поступили люди. Маломуж сказал, чтобы в двенадцать часов дня я был в
Борисполе. А разговор шел около десяти утра. Это было явно нереально. Надо
было подготовить всех людей, оформить все документы. Притом в первый раз я
вез 26 человек, а сейчас надо было вывезти 106.
Собрали мы всю эту «делегацию», все оформили и выехали аж в двенад-
цать часов дня. Было три автобуса, четвертый резервный, «Икарусы». Тут жены
стоят, прощаются, плачут, хлопцы, все ходячие, в пижамах, я умоляю: «Хлоп-
цы, не расходитесь, чтобы я вас не искал». Один автобус укомплектовал, вто-
рой, третий, вот уже все садятся, я бегу в машину сопровождения, сажусь, жду
5 минут, 10—15 — нет третьего автобуса!
Оказывается, еще трое пораженных поступили, потом еще...
Наконец поехали. Была остановка в Залесье. Договорились, если что — фа-
рами мигать. Едем по Залесью — раз! Водитель резко тормозит. Автобусы ста-
ли. Последний автобус от первых — метрах в восьмидесяти или девяноста. Ос-
тановился последний автобус. Вылетает оттуда медсестра и погнала к первому
автобусу. Получилось так, что во всех автобусах медработники были, но меди-
каменты везли в первом. Подбегает: «Больному плохо!» И вот единственный раз
я тогда видел Белоконя. Правда, тогда еще не знал его фамилии. Мне потом
сказали, что это Белоконь. Сам в пижаме, он побежал с сумкой оказывать
помощь».
В. Белоконь: «Первая партия пораженных уехала 26-го вечером, часов в 11
вечера, прямиком на Киев. Операторов вывезли, Правика, Кибенка, Телятни-
кова. А мы остались на ночь. 27-го утром мой врач говорит: «Ты не волнуйся, по-
летишь в Москву. Получили указание к обеду вывезти». Нас когда на автобусах
везли, я чувствовал себя ничего. Даже останавливались где-то за Чернобылем,
поплохело кому-то, я выбегал еще и пытался помочь медсестре».
А. Эсаулов: «Белоконь побежал, его там за руки хватали. «Куда ж ты, ты
больной». Он же тоже пораженный был... Помчался с сумкой. Причем самое
интересное, что, когда начали копаться в этом мешке, никак не найдут наша-
тырного спирта. Я тут у этих гаишников из сопровождения спрашиваю: «У вас в
аптечке есть нашатырный спирт?» — «Есть». Мы разворачиваемся, к автобусу
подскакиваем, Белоконь тому парню раз ампулу под нос. Легче стало.
И еще один момент в Залесье запомнился. Больные вышли из автобусов —
кто перекурить, кто размяться, тыры-пыры, и вдруг бежит женщина с криком,
гамом, галасом. В этом автобусе едет ее сын. Это же надо? Такая вот стыков-
ка... ты понимаешь?.. Откуда она появилась, я так и не понял. Он ей «мамо»,
«мамо», успокаивает ее.
В Бориспольском аэропорту нас уже ждал самолет. Был начальник аэропор-
та Поливанов. Мы выехали на поле, чтоб подъехать к самолету прямо —
ведь ребята все в пижамах, а это апрель, не жарко. Проехали через ворота, на
поле, а за нами «рафик» желтый дует, ругается, что без разрешения выехали.
Мы сначала не к тому самолету вообще подъехали. «Рафик» нас провел.
И еще такой эпизод. Сидим мы с Поливановым уютно, куча телефонов,
оформляем документы на перевозку больных. Я дал им расписку от имени Чер-
нобыльской атомной станции, гарантийное письмо, что станция заплатит за по-
лет — это был Ту-154. Входит миловидная женщина, кофе предлагает. А глаза
у нее, как у Иисуса Христа, она, видать, уже знала, в чем дело. Смотрит на ме-
8*
116
Юрий ЩЕРБАК
ня как на выходца из Дантова ада. Шли уже вторые сутки, я не спавши, устал
зверски... Приносит кофе. Такая маленькая чашечка. Я эту пиндюрочку выпил
одним залпом. Приносит вторую. Кофе чудный. Мы все дела порешали, я встаю,
а она говорит: «С вас пятьдесят шесть копеек». Я смотрю на нее — ничего не по-
нимаю. Она говорит: «Извините, у нас за деньги эти вещи делаются». Я был
настолько отрешен от денег, от всего этого... Словно из другого мира приехал.
Снова помыли мы автобусы, приняли душ — и на Припять. Выехали из
Борисполя где-то в 16.00. По дороге уже встретили автобусы...
Припятчан вывозили.
Приехали в Припять — уже пустой город».
Было это 27 апреля 1986 года, в воскресенье.
ПЕРЕД ЭВАКУАЦИЕЙ
Л. Ковалевская: «Я жила в третьем микрорайоне. У меня часто бессонница,
я пила снотворное. Двадцать пятого апреля, в пятницу, я как раз закончила поэ-
му «Паганини». Три месяца я сидела над ней каждую ночь. И в эту ночь я реши-
ла отдохнуть Выпила снотворное. Ну, и уснула мертвым сном. Взрывы я не слы-
шала. А у нас, когда выхлопы, то слышно. Даже окна дребезжат. Мама утром
говорит: «То ли на станции что-то грохотало, то ли реактивные самолеты ле-
тали всю ночь». Не придала я этому значения. Суббота как раз. Собираюсь идти
на заседание литобъединения. Я раньше им руководила. «Прометей» оно назы-
вается. Туда ходили и энергетики с атомной, и строители... Выхожу на улицу,
смотрю — все дороги залиты водой и таким белым раствором, все белое, в пене,
все обочины. А я знаю, что когда аварийный выхлоп... Сердце как-то нехорошо
екнуло. Иду дальше. Смотрю — там милиционер, там милиционер — никогда
столько милиции в городе я не видела. Они ничего не делают, но сидят у
объектов — почта, Дворец культуры. Как военное положение. Это сразу реза-
нуло. А люди гуляют, везде детки, такая жара стояла. Люди на пляж едут, на
дачи, на рыбалку, многие уже на дачах были, сидели на речке, возле пруда-
охладителя — это такое искусственное водохранилище возле АЭС... Я не дошла
до литобъединения. Яна, дочь моя, в школу ушла. Я вернулась домой и говорю:
«Мама, я не знаю, что случилось, но ты не выпускай Наташу — племянницу, а
Яна придет из школы — посади сразу дома». А форточки не сказала закрыть
Не дотямила («дотямити» — по-украински «понять», «уразуметь».—Ю. Щ.).
Жара такая. Говорю: «И сама не выходи, и девочек не выпускай сегодня».—
«Да что случилось?» — говорит. «Ничего не знаю, я так чувствую». Пошла сно-
ва туда, на площадь центральную. Идут наши литстудийцы, я с ними встрети-
лась Реактор хорошо был виден, видно, что горит и что разворочена стена. Пла-
мя было над дыркой. Труба вот эта, что между третьим и четвертым блоками,
она была раскалена, такое впечатление огненного стоячего столба. Пламя так
не может стоять, не колышась, а тут огненный столб стоит. Или это пламя из
отверстия — не знаю.
Весь день мы ничего не знали, нигде никто ничего не говорил. Ну, пожар.
Но про радиацию — что идет излучение радиоактивное — не было сказано.
И Яна пришла из школы и говорит: «Мама, была физзарядка почти целый
час на улице». Безумие...»
Чернобыль
117
Анелия Романовна Перковская, секретарь Припятского горкома комсомо-
ла:
«Уже с утра в горком приходили ребята и предлагали помощь. Но мы сами
не знали, что делать. Информации не было никакой. Поползли слухи...
Потушили пожар. Но что с реактором?
Даже велись споры по поводу того — вскрыт реактор или нет. Никто не ве-
рил, что реактор вскрыт. Мы разговаривали с ребятами, которые изучали эти
реакторы. Ведь реактор сам по себе задуман так хорошо, что даже если бы вы
хотели его взорвать, то не смогли бы этого сделать».
Юрий Витальевич Добренко, 27 лет, инструктор Припятского горкома
комсомола: «Рядом со мной, в общежитии завода «Юпитер», жил врач, Вален-
тин Белоконь Работал на «скорой помощи». Я с ним ходил на рыбалку, он хо-
роший парень, вместе спиннинг бросали. Когда случилась эта авария, он дежу-
рил, а потом приехал в общежитие, раздетый, в одном халате белом,— прие-
хал где-то в шесть утра, побудил в блоке соседей, раздал йод, таблетки. Говорит:
«Примите на всякий случай»,— и тут приехала за ним «скорая помощь», и его
забрали. Меня разбудить не успел. Все это мне утром рассказали.
Весь день у нас в горкоме была какая-то неопределенность. Но после шести
вечера мы все снова собрались — появилась конкретная задача...»
А. Перковская: «Часам к четырем дня в субботу, 26 апреля, начали съез-
жаться члены Правительственной комиссии. Возникла идея — грузить песок на
вертолеты и засыпать реактор песком. Чья это идея была — не могу сказать.
Там шли дебаты очень долго. Нужен свинец — не нужен? Борная кислота
нужна — не нужна? Песок нужен — не нужен? Команды очень быстро посту-
пали и отменялись. Понятно, ведь подобной ситуации прежде не было. Надо бы-
ло искать что-то принципиально новое.
Наконец было решено грузить песок. У нас есть кафе «Припять», возле
речного вокзала. Там намывали песок для 6-го и 7-го микрорайонов. Песок
отборный, чистый, без примесей. Грузили песок в мешки. У нас много команди-
рованных в городе было. Прибежали ребята из Ивано-Франковска. И говорят:
«Нужен агитатор!» Это прямо по-военному прозвучало. «Нужен агитатор, там
уже ребята выдыхаются». Ребята там уже долго работали...
Нужны были веревки, чтобы завязывать эти мешки. Они закончились. Я
помню — мы взяли красный материал, кумач, который у нас лежал к праздни-
кам, и начали полосовать его...»
Ю. Добренко: «Так вот, вечером мы все собрались в горкоме, и мне было да-
но первое задание: в район кафе «Припять» привозили лопаты, надо было пойти
и получить эти лопаты, порядка ста пятидесяти штук, а другие наши ребята
пошли по общежитиям — собирать молодежь. Молодежь пришла. Часов в
одиннадцать вечера приехала машина грузовая с пустыми мешками, и мы пош-
ли насыпать в мешки песок.
Одним из первых пришел Сережа Уманский, секретарь комсомольской
организации Припятского монтажного управления. Он работал без дозиметра,
без ничего, ему дали, как сейчас помню, белый костюм, и он ночью работал, по-
том отпустили его поспать, а утром я его опять увидел в горкоме комсомола:
«Что, Сережа?» — «Да,— говорит,— работаю, мешки насыпаем».
Ю. Бадаев: «Всю смену, в ночь на 26-е мы пробыли на станции. Ближе к
восьми часам была команда: всем покинуть рабочие места. Мы ушли в помеще-
ние гражданской обороны. Затем нас увезли домой.
118
Юрий ЩЕРБАК
Я сказал жене, что произошло нечто из рук вон — из нашего окна был
виден разрушенный блок. Я говорю: «Детей желательно никуда не пускать. И
закрыть окна». Жена, к сожалению, не выполнила моей просьбы — ей стало
жалко, что я так натерпелся. Я лег, а она выпустила детей, чтобы не кричали.
Дала мне возможность отдохнуть... Лучше бы я не спал... Команды, чтобы детей
не выпускать, в субботу не было. В воскресенье поступила. Часов в десять бе-
гала женщина и говорила, что детей не выпускать, не выходить из дома и слу-
шать радио. В два часа началась эвакуация.
А спустя несколько месяцев ранним утром, еще в темноте, когда над миром
стоял адский туман, выехали мы с Сашей Эсауловым в Зону. Ехали на «Жигу-
лях-008». Эсаулов отличный водитель, и наш рейд был похож на авторалли.
Дальний свет фар упирался в непроницаемые клубы тумана и ослеплял нас са-
мих, на ближнем свете почти ничего не было видно, особенно там, где не была
нарисована разделительная разметка на асфальте, и время от времени дорога
ускользала от нас, но как-то обошлось. Машина вела себя превосходно. («Вот
что значит передние ведущие колеса!» — восторженно говорил Саша, темно-
глазый румяный крепыш.) На коленях у меня лежал кассетный магнитофон, и
всю эту напряженную и опасную дорогу, поддерживая нас и вселяя уверен-
ность, пели в машине ребята из Ливерпуля, знаменитые «Битлз». Как-то уди-
вительно сочеталась их музыка со стремительной поездкой по Зоне. На автомо-
биле нашем не было обычных номеров, только на капоте и на борту виднелись
большие цифры: 002 — как на гоночных машинах. Изредка встречались нам по
дороге бронетранспортеры с зажженными фарами да кое-где работали подраз-
деления химической защиты: солдаты в черных комбинезонах и специальных
ядовито-зеленых бахилах.
Уже близ самого въезда в Припять мы вдруг увидели по обе стороны дороги
срезанные бульдозерами пески, выкорчеванные пни, а дальше — рыжий, словно
обгоревший сосновый лес. Тот печально знаменитый лес, что уже вошел в леген-
ду Зоны под названием «Рыжий лес». Сюда обрушилась часть выброса из чет-
вертого реактора. За этим лесом начинался город, а рядом с ним шел район так
называемой «Нахаловки», самовольно поставленных «дач» — убогих дощатых
хибарок, небольших садиков. В то воскресенье здесь отдыхали люди.
А. Перковская: «В субботу в 3-й школе был назначен сбор дружины, школа
большая, две с половиной тысячи учащихся, и дружина там — полторы тысячи
ребят. Должны они его были проводить во Дворце культуры. Ну вот, задали на
совещании утром двадцать шестого этот вопрос, а В. Маломуж — второй сек-
ретарь обкома партии— сказал так: все, что у вас запланировано,— проводите.
Директор школы, когда мы вышли после этого совещания, спрашивает: «Ну что
мне делать?» Я говорю: «Проводите в школе, и не обязательно, чтоб все дети
были». И сбор прошел все-таки, но в школьном спортзале.
В субботу прошли все уроки, ничего не отменяли. Но на улице не было
никаких соревнований.
По первой и второй школам, там, где я была, окна были закрыты. Лежали
мокрые тряпки, стояли дежурные у двери, никого не впускали, не выпускали.
О других школах не знаю.
На воскресенье был запланирован пробег Здоровье». Педагоги не знали,
будет он или не будет. Одна из учительниц звонила в горком: «Я утром
Чернобыль
119
детей всех собираю в школу». И когда ей сказали, что уже об эвакуации все
кричат, она воскликнула: «Какая эвакуация, ребята? Ведь у нас сегодня пробег
«Здоровье»!..»
Представьте: до эвакуации остается полтора часа. В кафе нашем детском,
в большом торговом центре, полно родителей с детьми, едят мороженое. Выход-
ной день, все хорошо, все спокойно. С собачками люди прогуливались по городу.
А когда мы подходили и объясняли народу — реакция была бурной и недовер-
чивой: «Это не ваше дело, мол, что я хожу. Хочу — гуляю». И все. Люди так
воспринимали.
Не знаю, верили нам, не верили. В магазинах много всяких продуктов,
праздники на носу, люди закупают продукты на праздники, у каждого свои
планы — тот на дачу едет, тот туда...
Помню, Саша Сергиенко, наш второй секретарь, возмущался: «Видел только
что — ребенок сидит на песке, а папа его СИУР — старший инженер управле-
ния реактором. Ну как он, зная, что авария на атомной станции, мог позволить
ребенку сидеть, ковыряться в песке? А улица градичит с этим леском». Он «Ры-
жий лес» имел в виду...»
ЭВАКУАЦИЯ
Через сорок пять лет после начала Великой Отечественной войны снова в
нашей стране прозвучало это страшное слово: «эвакуация».
Помню Киев сорок первого, охваченный тревогой, смятение на вокзале —
мы жили недалеко от станции. Кто-то уезжал, кто-то оставался, кто-то не ве-
рил, что немцы придут в Киев (мой отец в первый день войны сказал, что через
две недели мы будем в Берлине), кто-то уже заготавливал продукты, готовясь
к оккупации. Никто ничего толком не знал, отчего неуверенность только нарас-
тала. А немецкие самолеты нагло летали над Киевом, и под плексигласовыми
колпаками видны были головы стрелков-радистов, победоносно осматриваю-
щих сверху древнюю столицу Руси, ее сверкающие золотом купола соборов. По
городу ползли зловещие слухи об окружениях, о диверсантах, о парашютных
десантах и танковых немецких прорывах, а мы обреченно сидели дома, никуда
не двигаясь, потому что отец уехал в прифронтовую полосу и ничего не было от
него слышно. Отец — инженер-автодорожник — работал в управлении шос-
сейных дорог НКВД, он был членом партии, и мы могли лишь догадываться о
том, что ждет под оккупацией семью энкавэдиста и большевика. Но в один тре-
вожный жаркий день июля 1941-го к нашему старому двухэтажному дому на
Соломенке подъехала полуторка, из нее выскочил отец и дал нам полчаса на
сборы. Мама металась по квартире, не зная, что брать с собой. Отец говорил, что
это ненадолго, на месяц, максимум на два, до осени, и поэтому теплых вещей
мы не взяли, в суете забыв и самое необходимое. Потом в русскую стужу,
в Саратове, мы вспоминали этот оптимизм отца, воспитанный газетами, радио-
передачами и кинофильмами: перед войной шел распрекрасный кинофильм
«Если завтра война».
С той поры воспринимаю я эвакуацию — любых масштабов — как огромное
несчастье, всегда неожиданное, всегда вызывающее шок и растерянность, не-
зависимо от того, плохо ли, хорошо ли она организована. Какой-то историчес-
кий ураган вырывает человека с корнями из родной почвы, и очень непросто бы-
вает восстановить жизнь в ее привычных формах.
120
Юрий ЩЕРБАК
А. Перковская: «Впервые заговорили о возможности эвакуации в субботу
вечером, часов в 11. А в час ночи нам уже дали задание — за два часа скомп-
лектовать документы для вывозки. Меня оставили и сказали, чтобы готовила
документы к сдаче. Это сильно ударило по нервам — очень напомнило
войну.
И у нас, у всех ребят из горкома, до сих пор так и осталось разграничение:
до войны и после войны. Мы так и говорили: это было до в о й -
н ы . Мы знаем четко, что это было до 26 апреля, а это — после того. Если нуж-
но что-то в памяти восстановить.
Я начала думать: а что нужно вывозить? Понятно, что знамена, печати, учет-
ные карточки. А еще что? В инструкции просто нет слова «эвакуация». Ничего
не предусмотрено на такой случай. А ведь у нас еще три комитета на правах
райкома. А с их документацией что будет? Комитет комсомола строительства
АЭС находится напротив 4-го блока в здании управления. А комитет атомной
станции — немного дальше. Туда тоже нельзя было проехать.
Я вызвала завсектором учета, статистика. Это было ночью. Они быстро
пришли, и мы начали думать — что делать?
Мы собрали всю документацию. Времени считать не было. Сложили в мешки
и опечатали. В секторе работали Света, Миша, ребята им помогали. А мы помо-
гали в горкоме партии. Там работала Правительственная комиссия, у них воз-
никали определенные вопросы, в которых они не ориентировались, и нужен был
местный человек. Кого-то вызвать, кому-то позвонить. Потом мы пошли в ис-
полком, и мне выдали план 5-го микрорайона. Я должна была там проводить
эвакуацию».
Л. Ковалевская: «Ночью с субботы на воскресенье легли спать, вдруг звонок
в дверь. Часа в три ночи. Соседская девочка прилетает: «Тетя Люба, буди всех,
собирайся, эвакуация будет». Я включаю свет, слышу — люди в подъезде пла-
чут, бегают, соседи встали. Мать оделась. Ее трясет. Я говорю: «Видишь, я
радио включила — глухо. Если бы что-то было — говорили бы по радио».—
«Нет, я подожду». Полчаса ждет — нет ничего, час — нет. «Мама,— говорю,—
ложись. Ты видишь, ничего не будет». А там люди встали, слезы, кто-то ночью
уехал в Чернигов, черниговский поезд в 4 часа утра, со станции Янов».
А. Перковская: «В пять утра двадцать седьмого нас отпустили собрать ве-
щи. Пришла я домой. Брат сидит в кресле — не спит. Я сказала брату, чтоб
он хоть что-нибудь собрал. Ну, он собрал документы. Я же знала об эвакуации
раньше и брату сказала. Но поверьте — он взял документы с собой, сменную
сорочку и куртку. И все.
И я то же самое. Уезжала вот с такой сумкой небольшой. Документы
взяла, и все. А потом оказалось... Когда дозиметристы измерили нашу одежду,
надо было ее сменить, оказалось, что не во что переодеться. Меня одевали де-
вочки в Ивановском райкоме. Вообще в спешке ничего не взяли с собой. Тем
более, привыкли верить. Сказали нам — на три дня. Хотя прекрасно понимали,
что это будет не на три дня, а дольше.
Я считаю, очень правильно, что именно так сказали. Иначе мы бы так быстро
и четко эвакуацию не провели.
Когда утром я пришла домой, через полчаса начали соседи приходить. Ус-
покоила их как могла. Я не стала говорить, что не будет эвакуации. И не стала
говорить, что будет. Сказала: «Соберитесь и ждите сообщений». Успела попить
кофе и часов в 6 ушла, опять на работу. Там же более конкретно прозвучало
Чернобыль
121
слово «эвакуация». С нами советовались относительно текста сообщения при-
пятчанам. По памяти могу его примерно восстановить.
«Товарищи, в связи с аварией на Чернобыльской АЭС объявляется эвакуа-
ция города. Иметь при себе документы, необходимые вещи и по возможности
паек на три дня. Начало эвакуации в 14.00».
Четыре раза передали».
Л. Ковалевская: «Я маме говорю: «Раз эвакуация, значит, не на три дня. Та-
кого не бывает». Детям все взяла тепленькое. Две сумки, продукты. А холодиль-
ники забиты, столько денег ахнули, пенсия матери, моя зарплата. Ведь шло
Первое мая, Деаятое мая. Я все выгребла — ив мусор, все продукты, холо-
дильник отключила, все перекрыла, то, что сварила детям,— в сумки. Полсотни
рублей у нас оставалось — взяла с собой. Маме взяла теплую шаль. Себе —
куртку, брюки, и все.
Пока мама сидела и плакала, я сказала: «Подожди, ты меня не тронь, я
соберу сначала все документы». И свои стихи забрала. Черновики — они по
блокнотикам были — все собрала и сложила. У меня был «дипломат» со своим
имуществом.
«А вот теперь,— говорю,— мне ничего не надо».
А. Перковская: «Побежали мы в пятый микрорайон проводить эвакуацию.
От горкома партии был Маринич Александр Федорович, от горкома комсомо-
ла — я.
Тут я хочу отметить одну девочку интересную. Работала у меня старшей во-
жатой Марина Березина, студентка биофака. Муж ее работал на четвертом
блоке именно в эту смену. В субботу она не знала во-о-обще — где ее муж, что
с ним. Его фамилия тоже Березин. И вот в воскресенье я ее встретила. Она
бежит, я говорю: «Что, Марина, прояснилось как-то у тебя с мужем?» Она гово-
рит: «Я уже знаю, что живой, но конкретно еще ничего не знаю».
И говорит: «Вам помогать нужно?» Жила она не в моем микрорайоне.
Я ей рассказала, что нужно делать, и эта девочка проводила с нами всю
основную эвакуацию, даже сама не уехала. Сказала: «Неля Романовна, если
нужно помочь, я буду у себя дома и приду к вам в горком».
* Потом, когда мы провели основную эвакуацию, начали тех, кто укрылся и не
хотел уезжать, находить и вывозить. Ну, Марина мне по телефону звонит и го-
ворит: «Пришли за мной. Я могу уже уехать или не могу?» Вот какая девочка!»
Ю. Добренко: «Я был ответственным за эвакуацию микрорайона. Коорди-
нировал работу милиции, ЖЭКа и транспорта. Боялись чего? Вдруг пробка где-
то возникнет или паника. Я вам скажу так: эвакуация прошла очень и очень ор-
ганизованно.
Люди спокойно вышли с небольшими сумками, как было объявлено по ра-
дио, собрались возле подъездов, начали подаваться автобусы быстренько к каж-
дому подъезду, милиционер переписывает, люди заходят в автобус и уезжают.
У меня в районе было примерно пятнадцать тысяч жителей, мы закончили эва-
куацию за час пятнадцать минут. Какие были проблемы? Мы уговаривали, про-
сили людей не брать детских колясок, но коляски несли, потому что маленький
ребенок — и никто нас не стал слушать. Громоздких вещей никто не выносил.
В среднем брали по две сумки на человека.
Молодежь тоже вела себя организованно.
Какая у меня еще была проблема? За три часа до эвакуации в моем микро-
районе умер человек. Старый человек, долго болел. Жила молодая семья, zjBoe
122
Юрий ЩЕРБАК
детей, этот дед жил с ними. А им надо эвакуироваться. Ну, решили вопрос —
забрали его в морг. От медсанчасти оставались дежурные, они помогли, похо-
ронили его».
А. Перковская: «Мы вывозили свой, пятый, микрорайон последним. Столько
времени люди на улице находились... Жарко очень. А уровень радиации повы-
шается. Вот просишь: «Товарищи, заведите детей в подъезды». Послушали,
завели. Я отошла, через два дома смотрю — снова дети на улице. Говорят мне:
«В подъезде жарко. Попробуйте часами постоять в подъезде».
Эвакуация.
В то солнечное воскресенье двадцать седьмого апреля тысячи киевлян со-
бирались выехать за город — кто на дачу, кто на рыбалку, кто проведать род-
ственников или друзей в пригородных селах. Но что-то, видимо, сломалось в
налаженном транспортном хозяйстве города, потому что ряд маршрутов был
отменен, а на иных курсировали один-два автобуса. На остановках сгрудились
толпы, люди чертыхались, ругали нерадивых распорядителей из автопарков.
В Киеве в тот день еще очень мало кто знал о беде, что стряслась в 148
километрах севернее. Большинство киевлян не знали, что в субботу по тревоге
были подняты автотранспортные предприятия и ночью в сторону Припяти дви-
нулись колонны автобусов из Киева и Киевской области. Были это обычные
городские или пригородные маршрутные автобусы, много желтых «Икарусов»
с прицепом и «гармошкой».
Эвакуация.
Представьте себе колонну в тысячу автобусов с зажженными фарами, иду-
щую по шоссе в два ряда и вывозящую из пораженной зоны многотысячное
население Припяти — женщин, стариков, взрослых людей и новорожденных
младенцев, «обычных» больных и тех, кто пострадал от облучения.
Представьте тех, кто покидал свой чистый, молодой, прекрасный город, ко-
торым гордился, в котором уже пустил корни, родил детей.
Им было дано на сборы жестко ограниченное время, они оставляли свои
дома (как выяснилось позже— навсегда) и уходили в чем были, по-летнему
одетые, захватив лишь самое необходимое. Но оказалось, что как раз самое не-
обходимое чаще всего и было забыто. Понимание того, что для человека самое
необходимое, самое важное, пришло позже. И потом, когда появилась воз-
можность вернуться в свои квартиры и забрать некоторые вещи, подвергаемые
жесткому дозиметрическому контролю, люди, словно прозрев, бросались не к
«престижным» коврам (ворс ковров «набрал» очень много радиации), не к
хрусталю, а к тем вещам, что составляли духовную ценность,— к фотогра-
фиям близких, любимым книгам, давним письмам, каким-то смешным, но па-
мятным безделушкам — к тому, что составляет глубоко личный и очень хруп-
кий мир человека, живущего не только настоящим, но прошлым и будущим.
Все в один голос — и эвакуированные, и врачи, с которыми я вскоре после
эвакуации встретился,— утверждали, что не было паники. Люди были молча-
ливы, сосредоточенны, порою пребывали в шоке и заторможенности, еще не по-
нимая, что произошло, и оттого ощущая странную беззаботность. Я встречал
таких. Почти не было слез, мелких стычек, никто не «качал» права. Только в
глазах застыли боль и тревога.
Чернобыль
123
Колонны эвакуированных двигались на запад, в села Полесского и Иванков-
ского районов, прилежащих к землям района Чернобыльского. Сам Чернобыль-
ский район был эвакуирован позднее — четвертого-пятого мая.
Эвакуация.
Массовый исход тысяч людей с насиженных мест поставил множество
сложнейших проблем — организационных, бытовых, нравственных. Все было
непросто, и одной розовой краской изображать эти события нельзя. Конечно,
газеты тех дней, расписывая радушие, с которым встретили эвакуированных
местные жители, не врали. Это было, это факт. Украинское Полесье, жители
которого именуются «полещуками», проявило свои вековечные традиционные
народные черты — мягкость и доброту, радушие и сострадание, желание по-
мочь человеку, оказавшемуся в беде. Но это лишь половина правды. Ибо каж-
дому должно быть понятно, какая кутерьма и суматоха воцарились в Полесском
и Ивановском районах в начале мая. Родители искали детей, жены мужей, ра-
ботавших в день эвакуации на атомной станции, со всех концов Союза в несу-
ществующее уже отделение почты города Припять летели тревожные телеграм-
мы от родных и близких...
Помню, как в те дни я зашел в Ивановский Дом культуры — и снова больно
кольнуло сердце, снова припомнились дни войны: в комнатах лежали горы спец-
одежды, белой и серой, люди толпились у доски объявлений, занимали очередь
в информационный центр, расспрашивали друг друга о знакомых, жадно прис-
лушивались к объявлениям местного радио. Информация была на вес золота.
Сорвалась с якорей такая ухоженная, спокойная, казавшаяся незыблемой мир-
ная жизнь, понесло ее потоком в неведомом направлении... То же происходило
и в Полесском. Стены райкома партии были превращены в своеобразное спра-
вочное бюро: здесь можно было найти адреса организаций, эвакуированных из
Припяти, адреса знакомых, узнать последние новости.
Л. Ковалевская: «Наш автобус не дошел до Полесского. Разместили нас в
Максимовичах. А потом, когда приехали в Максимовичи, дозиметристы изме-
рили — там оказалась повышенная радиация. Давай срочно вывозить оттуда.
Прошел клич такой — сначала беременных и детей. Представь себе состояние
матери, которая пришла к дозиметристу, а он у ребенка меряет башмачки:
«Грязные». Штанишки — «грязные», волосы — «грязные»... Я когда отправила
свою маму с детьми в Сибирь, мне стало легче.
А восьмого мая, когда приехала в Киев и Сережа Киселев, корреспондент
«Литературной газеты» по Украине, пригласил меня к себе ночевать, я приняла
ванну, включила воду и выплакалась. И за столом плакала. Мне так обидно было
за людей, за неправду. Газеты писали неправду. Может быть, впервые я воочию
столкнулась с этим... Знать реальную суть вещей и читать такие бравурные ста-
тьи — это потрясение страшное, это душу выворачивало...»
А. Перковская: «После эвакуации я еще оставалась в Припяти. Ночью, когда
все уже выехали, вышла из горкома — город затемнен. Он вообще был просто
черный, понимаете. Никакого света нигде не было, окна не светились... На каж-
дом шагу военизированная милиция стоит, проверяет документы. Я как вышла
из горкома, достала удостоверение, так и дошла до своего подъезда. Пришла —
в подъезде тоже света нет, зашла — в темную ночь — на четвертый этаж. У ме-
ня квартира уютная — но уже квартира как не моя. Настолько бьет это страш-
но.
124
Юрий ЩЕРБАК
В понедельник, двадцать восьмого, выехали мы в Варовичи — проводить
партсобрание. Мы там целую ночь провели. Только приехала, мы начали пере-
писывать по сельсоветам людей. Неясностей масса. Собрали наконец комму-
нистов, а потом комсомольцев. А на следующий день я проехала в Полесское,
вернулась в Варовичи, потом меня забрали в Иванков — там организовали
штаб, там были наши люди: от горкома партии Трянова, Антропов, Горбатен-
ко, от исполкома — Эсаулов, от горкома комсомола — я.
Там работала с восьми утра до двенадцати ночи — ив штабе, и по селам
ездила. Толпы людей, одни ищут своих детей, другие — внуков...
Дело в том, что не было никакой схемы вывоза, и мы не знали — в каких се-
лах какие размещены припятские дома или микрорайоны. Я до сих пор не пой-
му: по какой схеме вывозили людей, кто куда выезжал? У нас в Полесском был
списочек детей. Вот я звоню в сельсовет и спрашиваю: «У вас нет таких-то и та-
ких-то родителей? Их дети ищут». А они мне могут сказать: «У нас есть такие-
то и такие-то дети, которые без родителей. Мы вообще не знаем, откуда эти
дети». Сидишь и звонишь по всем сельсоветам. Иногда выяснялось, что в таком-
то селе бабушка добрая сидела с чужим ребенком и никому ничего не говорила...
Надо было детей вывозить в пионерские лагеря, потом — женщин с дош-
кольниками и беременных женщин. Надо было определить их количество, куда
их вывозить. Мы проводили комсомольские собрания, назначали комсоргов,
чтобы хоть реально был человек, на которого можно положиться, с кем можно
связь держать.
Разное было в те дни. Вот мне запомнился один человек. Хотелось бы, что-
бы прочитал эти мои слова тот человек, чтобы совесть в нем заговорила. Это
было Первого мая. Пришла я утром в информационный центр. Еще никого из
наших не было. Стоит мужчина лет сорока восьми и говорит: «Ах, так это вы от
Припятского горкома партии?» — «Да, это я».— «Дайте мне списки погиб-
ших». Я говорю: «Погибло два человека. Шашенок и Ходемчук».— «Неправда».
Я говорю: «На каком основании вы со мной так разговариваете?» А он кри-
чит: «Конечно, вы тут красивая, цветущая (а я стою в чужой одежде), вы такая
спокойная, потому что вывезли все из Припяти. Вы думаете, мы не знаем? Мы
знаем все!»
Мне в этот момент захотелось одного: посадить этого человека в машину,
завезти в мою квартиру и там с ним поговорить...
Его сын работал на атомной станции. Поэтому я говорю: «Судя по всему,
он находится в пионерлагере «Сказочный». А он опять кричит: «Как вы со мной
разговариваете, я шахтер, заслуженный человек со всех сторон». Я его спраши-
ваю: «Откуда вы приехали?» Он отвечает: «Из Одессы».
Дали мы ему машину, он поехал в «Сказочный», нашел там сына, как я
ему и говорила, потом благодарности огромные, но это все уже не воспринима-
лось. Это запомнилось надолго. Меня его поведение так выбило из колеи, что я
пару часов не могла прийти в себя.
Понятно, что много было лишений и трудностей, но я бы сказала, что наши,
припятские, в основном вели себя достойно».
Эвакуация.
Это правда, что проведена она была организованно и четко. Это правда, что
мужество и стойкость проявили большинство эвакуируемых. Все это так. Но
разве только этим ограничиваются уроки эвакуации? Неужели снова начнем се-
Чернобыль
125
бя тешить и успокаивать полуправдой, закрывая глаза на горькие истины, отк-
рывшиеся в те дни? Разве организованностью и дисциплиной удастся закрыть,
заглушить горькие вопросы тысяч людей? Вопросы, обращенные к тем, кто обя-
зан был руководствоваться не холодным равнодушным расчетом трусливого чи-
новника, а горячим сердцем гражданина, патриота, коммуниста, ответственного
за жизнь и здоровье своего народа, за его будущее — детей.
После опубликования одной из моих «чернобыльских» статей в «Литератур-
ной газете» редакция переслала мне письмо. Вот оно:
«Пишут вам рабочие из г. Припяти (сейчас живем в Киеве). Письмо это —
не жалоба, а только отдельные факты, из которых просим сделать выводы. При-
ведем примеры преступной безответственности должностных лиц г. Припяти и
Киева. В первую очередь безответственность была проявлена по отношению ко
всем детям (в тридцатикилометровой зоне), когда целые сутки до эвакуации ни-
чего ие объявляли, ие запрещали детям бегать и играть на улице. Мы, зная уро-
вень радиации по долгу своей работы, позвонили в штаб гражданской обороны
города и спросили: «Почему иет указаний о поведении детей на улице, о необ-
ходимости пребывания их в помещении и т. д.?»
Нам ответили: «Это не ваше дело... Решения принимать будет Москва...» И
только потом (7 мая 1986 г.) все узнали, что решение вывезти, отправить в
Крым детей (своих внуков и их бабушек) Высокое Руководство приняло немед-
ленно, и «избранные» дети были отправлены в крымские санатории 1 мая.
Другой пример безответственности, когда в трудный момент надо было
срочно использовать необходимое имущество, приборы по контролю. Необхо-
димое имущество оказалось непригодно к использованию. Как это расценить?
Почему руководители, занимая большие должности и несколько лет подряд по-
лучая зарплату (незаработанную), ие зиали истинного положения дел — с тем
же имуществом ГО, с другими безобразиями? Почему не контролировали, а
довольствовались бумажками-отчетами о «полном благополучии»?
Просим проверить Госкомиссией все и принять необходимые меры, особен-
но по тем больным вопросам, где вина в непорядочности и в должностной не-
пригодности «больших руководителей».
Наш адрес: Киев. Главпочтамт, до востребования (письмо написано а июне
1986 г., когда у эвакуированных припятчаи еще не было постоянных адре-
сов.—Ю. Щ.}.
Подписи: Никульников С. В., Колесник Д. В., Павленко А. М., Радчук Н. Н.».
Авторы письма затронули наряду с другими один из самых больных вопро-
сов всей чернобыльской эпопеи: о своевременности и качестве мероприятий по
защите людей от последствий аварии. Вопрос этот не перестает волновать мно-
гие тысячи людей, он до сих пор звучит в доверительных разговорах а узком
кругу, в семье, но почему-то стыдливо отсутствует в открытых выступлениях ру-
ководителей городского, областного, республиканского уровней. Мне думается,
что интересы гласности — этого важнейшего фактора перестройки нашего об-
щества в духе решений XXVII съезда партии —требуют принципиального и
открытого обсуждения этой проблемы. Настало время снять с нее покров та-
инственности. Если авторы письма и те, кто согласен с ними (а таких — десят-
ки тысяч), в чем-то не прааы, если все было сделано идеально, то надо это
убедительно доказать и разъяснить. Боюсь, однако, что сделать это трудно, ес-
ли не невозможно.
Я не беру на себя роль судьи или обвинителя — теперь, через много меся-
126
Юрий ЩЕРБАК
цев после аварии легко махать кулаками. Не хочу вставать в позу всеведуще-
го прокурора. Но хочется все-таки понять — что произошло? Многие припятча-
не (вспомним рассказ А. Перковской) никогда не забудут совещание, прове-
денное утром двадцать шестого апреля в Припяти вторым секретарем Киевс-
кого обкома партии В. Маломужем, который дал указание делать все для того,
чтобы продолжалась обычная жизнь города, словно ничего не произошло:
школьники должны учиться, магазины работать, молодежные свадьбы, наме-
ченные на вечер, должны состояться. На все недоуменные вопросы был дан
ответ: так надо.
Кому — «надо»? Во имя чего — «надо»? Давайте спокойно обсудим. От кого
надо было скрывать несчастье? Какими правовыми или этическими соображе-
ниями руководствовались те, кто принимал это более чем сомнительное реше-
ние? Знали ли они подлинные размеры катастрофы? Если знали, то как могли'
отдавать подобное распоряжение? А если не знали — то почему поспешили
взять на себя такую серьезную ответственность? Неужели утром двадцать шес-
того апреля еще неизвестны были уровни радиации, резко возраставшие в ре-
зультате выброса топлива из АЭС? Я вспоминаю, как в одной из киевских боль-
ниц в майские дни довелось увидеть женщину, жительницу Припяти, которая
в роковую субботу, как и тысячи других горожан, работала на приусадебном
участке вблизи «Рыжего леса» — о нем я уже рассказывал. У нее были диагно-
стированы лучевые ожоги на ногах. Кто объяснит ей, во имя чего перенесла
она эти страдания?
А школьники, которые, ничего не ведая, резвились в субботу на переменах?
Неужели нельзя было упрятать их, запретить находиться на улице? Разве кто-
нибудь осудил бы руководителей за такую «перестраховку», даже если бы она
была излишней? Но эти меры не были излишни, они были крайне необходимы.
По иронии судьбы за три дня до аварии в школах Припяти проводились уче-
ния по гражданской обороне. Детей учили, как надо пользоваться средствами
индивидуальной защиты — ватно-марлевыми масками, противогазами, прово-
дить дезактивацию. В день аварии никакие — даже самые простейшие — меры
не были приняты.
Из-за обстановки секретности, воцарившейся в Припяти сразу после ава-
рии, дело дошло до того, что даже ответственные работники горисполкома и
горкома комсомола не знали истинных уровней радиации в течение двух суток.
Довольствовались слухами, ползшими по городу, неясными намеками знако-
мых, многозначительными взглядами дозиметристов... А ведь активу города
приходилось вести работу в тех местах, где уровень радиации был уже недо-
пустимо высок. Удивительно ли, что в такой обстановке полной «заглушки» ин-
формации ряд людей, поддавшись слухам, бросился уходить по той дороге, что
вела через «Рыжий лес». Свидетели рассказывают, как по этой дороге, уже
«светившейся» в полную силу радиации, шли женщины с детскими колясками...
Может, учитывая необычность и неожиданность ситуации, иначе нельзя бы-
ло поступить? Нет. Специалисты говорят, что можно и надо было поступить
иначе: стоило только объявить в городе по местному радио о возможной опас-
ности, мобилизовать актив города на проведение ограничительных мероприя-
тий, не выпускать на улицы тех, кто не был занят на работах по ликвидации ава-
рии, закрыть окна, назначить немедленную йодную профилактику населению.
Почему же это не было сделано?
Видимо, потому, что доктрина всеобщего благополучия и обязательных и
Чернобыль
127
зсенепременных побед, радостей и успехов, въевшаяся за последние десяти-
летия в плоть и кровь ряда руководителей, сыграла здесь роковую роль, приг-
лушила у них и голос совести, и веление профессионального, партийного, граж-
данского долга: спасать людей, делать все, что в человеческих силах, чтобы пре-
дотвратить беду.
Неприглядна в этой ситуации роль бывшего директора АЭС Брюханова, ко-
горый прежде других и лучше других понимал, ЧТО в действительности прои-
зошло на станции и вокруг нее. Степень его вины устанавливают органы пра-
юсудия. Но нельзя на одного Брюханова сваливать грехи других должностных
зиц.
Есть ведь и правосудие моральное: как могло случиться, что припятские
зрачи, руководители медсанчасти В. Леоненко и В. Печерица, одними из пер-
зых узнавшие о крайне неблагополучной радиационной ситуации (ведь к утру
з больницу поступили уже десятки людей с тяжелой формой лучевой болезни),
зе начали бить во все колокола, кричать с трибуны совещания утром в субботу о
задвигающейся беде? Неужели ложно понятые соображения субординации,
зезоговорочного и бездумного выполнения «указаний свыше», следование
зесовершенным и жалким служебным инструкциям заглушили в их душах вер-
зость клятве Гиппократа — клятве, которая для врача является высшим мо-
ральным законом? Впрочем, сказанное относится не только к этим, в общем-то,
рядовым врачам, а и ко многим медикам повыше — упомянем хотя бы бывшего
заместителя министра здравоохранения СССР Е. Воробьева.
Как бы там ни было, но сегодня ясно, что механизм принятия ответствен-
зых решений, связанных с защитой здоровья людей, не выдержал серьезной
зроверки. Он громоздок, многоступенчат, излишне централизован, медлителен,
эюрократичен и неэффективен при стремительно развивающихся событиях.
Бесчисленные согласования и увязки привели к тому, что почти сутки понадоби-
лись, чтобы принять само собою разумеющееся решение об эвакуазщи Припя-
ги.
Эвакуация Чернобыля и сел района была оттянута на еще более долгий
:рок — восемь дней. До второго мая ни один из самых высоких руководителей
республики не побывал на месте аварии.
Почему же люди, облеченные большой властью, большими привилегиями,
зо еще большей моральной ответственностью, привыкшие в дни торжеств и
юбилеев быть на виду,— почему же они не разделили со своим народом его
несчастье, почему такими непреодолимыми оказались для них те немногие ки-
лометры, что отделяют Киев от Чернобыля? Откуда такая нравственная чер-
гтвость по отношению к своим землякам?
Много позже Чернобыля произошло несчастье на одной из шахт Донбасса.
И руководитель республиканского уровня, приехавший туда, выступая по ЦТ,
не нашел в себе простых человеческих сочувственных слов о большом горе, а
дообщил, что шахта работает в «нормальном трудовом ритме»... Что с нами
зроизошло? И когда же мы вновь станем людьми?
Как бы там ни было, но в Москве быстрее, чем в столице Украины, осознали,
зто в Чернобыле происходит что-то очень тревожное и из ряда вон выходящее,
и предприняли решительные, столь необходимые действия.
Только посещение второго мая района Чернобыля Е. К. Лигачевым и
Н. И. Рыжковым сыграло решающую роль в развертывании дополнительных
мероприятий по ограничению и преодолению размероа аварии.
128
Юрий ЩЕРБАК
Мы сегодня много говорим о новом мышлении. Им должны проникнуться не
только избранные, творящие международную политику, но и те, кто находится в
гуще повседневной народной жизни — и власти предержащие всех уровйей, и
рядовые граждане. Воспитывать это новое мышление следует со школьной
скамьи. И в основу его должны быть положены как глубокие специальные
познания, умение быстро оценивать обстановку и оперативно реагировать на
ее изменения, так и твердые нравственные начала, умение отстаивать свои
взгляды, не боясь гнева «вышестоящих».
ОДИН ИЗ «МАЛЕНЬКОЙ ФУТБОЛЬНОЙ КОМАНДЫ»
«На фотографии наша команда «АП stars» выглядит как схема количест-
венного роста человечества со времен Мальтуса и до наших дней. Мы стоим на
мостках над морем, взявшись за руки,— вся команда, от самого маленького до
самого большого. Пераый — Максим, второй — Бонди, третий — Юрек, чет-
вертый — Славко, пятый — Илько, шестой — Леня, седьмой — Ленин отец,
который почему-то затесался в нашу компанию, восьмой и последний — я (180
сантиметров роста, 95 килограммов веса). Мы крепко держимся за руки, слов-
но живая цепь поколений, и, кажется, никакая сила не сможет разорвать и
разъединить нас. Первым стоит маленький Максим, и я удивляюсь, почему на
фотографии у него нет ангельских крыльев? Я сам видел эти белые с золотом
крылья, они висят у него дома на стене; возможно, его отец, боясь, чтобы
Максим не запутался в проводах, которых так много в городе, запрещает
Максиму пользоваться этими крыльями. А может, есть еще какая-то неиз-
вестная мне причина. Во всяком случае, у меня нет сомнений относительно
ангельского происхождения Максима. Худенькое тело и тонкую шейку венчает
большая высоколобая голова; волосы подстрижены под горшок. На лице сияют
огромные серые глаза — сияют всегда доброжелательностью ко всему, что ок-
ружает Максима».
Прошу прощения у читателя за самоцитату, но она просто необходима: это
отрывок из моего рассказа «Маленькая футбольная команда», написанного в
1970 году. Рассказ был посвящен памяти молодого киевского поэта Леонида
Киселева, умершего от острого лейкоза. Почти все герои этого рассказа — ре-
альные люди, хотя и написан он в гротескно-фантастической манере. И малень-
кая футбольная команда была, и Юрек, Бонди, Славко, Илько и, конечно же,
Максим.
Максим Драч. Сын большого поэта Украины Ивана Драча.
Я давно зиаю и люблю Максима и смею уверить читателя, что нисколько не
преувеличивал, когда описывал ангельскую его наружность и черты характера.
Должен сказать, что таким Максим и остался, несмотря на все мутации голоса и
на то, что вымахал в худого и тонкого, как жердь, парня: остался очень добрым
и очень светлым мальчиком, хотя какой же сегодня он мальчик?
В 1974 году Иван Драч опубликовал книгу «Корень и крона», содержащую
цикл стихов, посвященных строителям Чернобыльской атомной электростан-
ции и города Припяти. Основное звучание этих стихов было оптимистическим,
и это естественно: ведь именно Иван Драч вошел — нет, ие вошел, а ракетой
ворвался в украинскую поэзию, как вестник новых времен, ноаых могучих рит-
мов эпохи научно-технической революции. Есть у него стихи о генетике, ки-
Чернобыль
129
бернетике, о физиках-атомщиках; глубинные фольклорные, песенные начала
украинской поэзии каким-то удивительным образом сочетаются в нем с обост-
ренным восприятием того «странного мира», к которому стремительно примча-
лась цивилизация XX века. В стихотворении «Полесская легенда» река Припять
вела диалог с птицами и рыбами, бьющимися в тревоге от атомного соседстаа.
Река объясняла, что Атому «замок из стали строят — и через десяток лет по
всему свету возведут ему непоколебимые атомные троны». Уже в этом, доста-
точно романтическом восприятии строительства Чернобыльской АЭС, сквозь
бодрую тональность стиха проскальзывала едва скрываемая тревога за судьбу
полесской природы, поразившей поэта своей первозданной чистотой. Еще более
тревожным, интуитивно провидческим оказалось другое стихотворение Драча
из того же цикла: «Мария с Украины — № 62276; от Освенцима до Чернобыль-
ской атомной», в котором поэт рассказывал о Марии Яремовне Сердюк,
строительнице Припяти, человеке удивительной судьбы, простой украинской
женщине, прошедшей через ад Освенцима и оставшейся иепоколебленной в
своей доброте и любви к людям. «Маленькая женская судьба, ты фениксом над
Освенцимом взлетела и вспыхнула, чтоб осветить над Припятью Атомоград»,—
так завершал эти стихи поэт. Какие неясные, тревожные гулы рождались в его
душе в те дни, когда в краю речек, песков и сосен лишь намечались первые кон-
туры атомной станции нависшей над Киевским морем и Киевом? Мог ли ду-
мать Иван Драч, что сыну его, Максиму, придется выйти на борьбу с атомной
бедой Чернобыля?
Максим Иванович Драч. 22 года, студент шестого курса лечебного факуль-
тета Киевского медицинского института:
«Об аварии я впервые услыхал утром в воскресенье, двадцать седьмого апре-
ля. Я работаю в реанимационном блоке кардиологического центра в больнице
имени Октябрьской революции. Работаю фельдшером. Старшим, куда пошлют.
Пришел я утром в девять часов на дежурство. В половине десятого одна жен-
щина (ее муж — майор внутренней службы) сказала: «Моего куда-то забреши,
вроде какая-то атомная станция взорвалась, но я думаю, что это шутка». Но в
двенадцать дня нам позвонили и сказали, что в связи с аварией на Чернобыль-
ской АЭС мы вместе с отделением общей реанимации должны развернуть со-
рок коек на четверт м этаже. Наш блок на втором этаже. Пошел я на чет-
вертый — готовить отделение. Больных перевели в другие отделения, поменяли
постели, подготовили все медикаменты — кровезаменители и другое. Никто не
знал с чем нам придется иметь дело.
В шесть часов вечера нам сказали, что на пропускнике уже есть первые боль-
ные из Припяти. Пошли мы их принимать — наши дежурные врачи, из отделе-
ния радиоизотопной диагностики и общей реанимации. Увидели их. Это были в
основном молодые парни — пожарные и работники АЭС. Сначала они .пошли
наверх со своими вещами, а потом прибежал перепуганный врач-дозиметрист и
кричит: «Что вы делаете? Они же «светятся»!»
Спустили всех вниз, измерили и повели их мыть не на пропускник, а в отде-
ление радиоизотопной диагностики, в котором вся вода собирается в контей-
неры и вывозится. Это было мудро, потому что пропускник не загрязнили.
Дети им наши операционные пижамы — ив таком виде повели наверх.
Первых было двадцать шесть человек. Я ходил наверх к ним.
Мы их не очень-то расспрашивали, было не до того. Все они жаловались на
головные боли, слабость. Была такая головная боль, что буквально стоит здоро-
9 Фантом
130
Юрий ЩЕРБАК
вый двухметровый парень, бьется головой о стену холодную, говорит: «Так мне
легче, так меньше болит голова».
Ну, мы сразу начали им делать гемадез, переливать глюкозу. Всех сразу по-
ложили на капельницы, организовали это хорошо. Я бегал между блоком и от-
делением. Поскольку я работаю в больнице уже три года, всех знаю, где что
взять, я ходил за системами, всякие технические дела, то да се. Был там мой
однокурсник, Андрей Савран. Он тоже работает в реанимации, только в общей.
Он в принципе в тот день не работал, просто зашел на кафедру забрать свои фо-
топринадлежности. Ну и остался работать. Раз надо — то надо. Врачей и пер-
сонала было там очень много.
Больные сказали нам, что горит, что взорвался реактор, что песок грузили, а
что там конкретно — не было времени поговорить, да и состояние у них такое,
что не до разговоров.
Дежурил я до утра.
На следующий день пошел, как обычно, на лекции в мединститут. Первого
мая я снова дежурил, но уже в кардиоблоке. Знал, что больных уже больше и
что собираются для них освободить еще один этаж. Восьмой.
Второго мая по телевизору сообщили, что в район Чернобыля прибыли
Е. К. Лигачев и Н. И. Рыжков, и я подумал, что без нас, студентов-медиков, не
обойдется, раз уже на таком уровне дело идет. Чисто аналитически я высчитал,
что намного легче собрать организованных студентов, чем врачей по больницам.
А четвертого мая утром, во время первой лекции, пришел наш замдекана и ска-
зал, чтобы собираться парням, что в одиннадцать часов мы уезжаем. Я пошел
домой, взял куртку, свитер, штаны, кроссовки, рюкзак, шапку, чего-то поесть...
Посадили нас в шикарный автобус, который возит интуристов. Туда хорошо
ехали. А возвращались оттуда сорок человек в автобусе на восемнадцать мест.
Ладно. Переживем.
Собрались мы в мединституте перед отъездом возле кафедры радиологии,
там нас всех измеряли. Объем работ поначалу не был известен. Говорили о ра-
боте в стационарах, госпиталях — вплоть до того, что землю грузить и траншеи
копать. Я взял с собой два операционных костюма и маски на всякий случай.
Сели в автобус, настроение веселое, шутили. Перед отъездом нам дали ка-
лий-йод. Там один приятель на нас накричал: «Когда эти бездельники уже уе-
дут?» — так ему на голову кто-то через окно вылил из мензурки этот калий-йод,
когда автобус отходил. Смеялись страшно.
Приехали в Бородянку, в районную больницу. Нас распределили по селам,
по больницам. Подошел к нам один очень важный медицинский начальник из
Москвы, слегка под газом. Рассказал, чем будем заниматься, мол, что сегодня
начинается эвакуация 30-километровой зоны. Кто-то из наших спрашивает: «А
как насчет сухого закона?» Он говорит: «Ребята! Сухого закона в прилегающих
районах нет. Пейте, сколько выпьете. Лишь бы могли работать. Только помни-
те, что вы студенты-медики, и не падайте лицом в грязь, потому что она радио-
активна».
Нас повезли по селам. Из села в село перевозили, оставляли для усиления
медперсонала. Я попал в Клавдиево. Разместились в больнице, в палате. Мы
вдвоем с приятелем, Мыколою Михалевичем из Дрогобыча. Положили вещи,
это уже было ночью, поехали на дорогу. Стали там, чтобы контролировать ма-
шины, которые ехали из Чернобыльского района. У нас был один дозиметр ста-
ционарный, на кабеле, от машины работал, и два ДП-5 на батарейках было. Но-
Чернобыль
131
чью часов до двух мы простояли, потом главный врач нас забрал, и до шести ут-
ра я поспал. А в шесть часов он говорит: «Хлопцы, кто-то один, пойдем со
мной». Я привык на работе так резко вставать, говорю: «Я поеду». Поехали ку-
да-то далеко, на дорогу. Помню — поле, а в поле стоят дезинфекционные каме-
ры, пожарная машина, стоит стол, на столе стакан и хлеб. И «скорые помо-
щи» — из Полтавы и Житомира.
Там мы проводили дозиметрический контроль — проверяли фон в автобу-
сах, на одежде людей.
Работал я там с семи утра пятого мая до десяти часов утра шестого мая.
Полные сутки с довеском.
Сначала движения особого не было. Летали над нами большие военные
вертолеты, в камуфляже, они очень быстро летают. Летали над головами низко,
уши закладывало. Движение на дороге как-то пульсировало. Большая волна
пошла с десяти часов утра до часу дня. Шли киевские автобусы, в основном
«Икарусы», в колонне по семнадцать-двадцать машин, были автобусы обухов-
ские, новоукраинские — знакомые все места, потому я запомнил.
В автобусах сидели люди. В основном из села Залесье. Это в двенадцати ки-
лометрах от Чернобыля. Тогда еще не все выехали, потому что часть людей
осталась в селе — грузить скот...»
Помню, как в те дни сплошной вереницей навстречу тем, кто ехал в район
аварии, шли грузовики, груженные коровами. Животные безучастно стояли в
кузовах, уныло глядя на цветущие деревья, побеленные к празднику хаты и за-
боры, на ярко-зеленую траву и весенний разлив речушек. Возникли очень слож-
ные проблемы с дезактивацией крупного рогатого скота, так как шерсть «набра-
ла» достаточно радиоактивной пыли. Те же коровы, что успели попастись на
лугах и полакомиться свежей травкой, еще и внутрь приняли радиоактивный
йод и цезий. Таких животных убивали на мясокомбинатах, а их мясо собирали в
специально выделенные для этого хранилища-холодильники, где оно должно
было постепенно освободиться от радиоактивности, определяемой йодом-
131 — изотопом с коротким периодом полураспада.
М. Драч: «В наших бригадах были еще девчата-лаборантки, они сразу брали
у людей кровь на лейкоциты. Много было вещей в автобусах, и мы измеряли
дозиметрами эти вещи.
Сначала образовались пробки, потом мы приспособились так, чтобы в три
ряда пропускать автобусы, чтоб не было столпотворения. Один измеряет сам
автобус, а двое — людей. Люди выходили из автобуса, вставали в очередь и по
одному подходили ко мне. До какого-то уровня мы еще пропускали. Тех, у
кого уровень был выше, посылали на помывку, чтобы вещи от пыли отряхнули.
Был случай, когда у одного деда сапоги «считали» очень много. «Та я мыв чобо-
ты, хлопци»,— говорит он. «Идить, диду, ище потрусыты трэба». Пошел, помыл
сапоги — и у него уже был намного меньший уровень. Его посылали три или че-
тыре раза мыть.
Почти не было людей в возрасте от двадцати до пятидесяти лет. Почему?
Нам говорили, что они или удрали — бывало, что и детей, и родителей
своих оставляли,— или оставались там работать. Поэтому шли в основном ста-
рые, сгорбленные деды и бабы и маленькие дети. Мы детям еще щитовидную
железу измеряли. Мы имели указание, что если щитовидка в два раза больше
9«
132
Юрий ЩЕРБАК
фона считает, то этого ребенка надо госпитализировать. Я таких не видел.
Пройдя контроль, люди снова садились в автобус. Считалось, что они вымы-
ты. Их действительно мыли. Правда, я встречал автобусы с высоким уровнем.
Ребята наши выловили КамАЗ — страшно, что он имел на себе. Он из Припяти
был. Тот КамАЗ отогнали сразу в поле, метров за шестьсот, и бросили.
И вот так весь день шли колонны. Под вечер начали везти имущество людей.
Отдельно везли громоздкие вещи. На тракторах «Ковровец» с прицепами. Мы
поймали десяток очень «грязных» — с запыленными вещами— прицепов. Их
отправили на мойку.
Ночью мы поставили на столе фонарь и в халатах сидели. Шли отдельные
автобусы с людьми, догоняли свои колонны. Запомнил: идет трактор «Бела-
русь», а в кабине рядом с трактористом дед старый, отец его, наверно. Дед везет
курицу и собаку. И говорит еще: «Собаку мою помиряйтэ». Я говорю: «Диду,
вытряхнить собаку добре, колы прыидете .
Был еще один милиционер, парень молодой, на «газике». Говорит: «Кумэ,
помиряй мэни радиацию*. Я говорю: «Кумэ, то вылазь». А он: «Кумэ, нэ можу
вылизты. Я так наиздывся, так ту радиацию навывозывся, що не можу выйти з
кабины. Давай, я тоби ноги выставлю...» Свесил он мне ноги, я померил — мно-
го! — и говорю: «Кумэ, трэба чоботы (сапоги) трусыты».
Потом, когда закончилась эвакуация, мы проводили медосмотры, сопостав-
ляли данные анализов крови с другими данными. Брали на обследование — в
больницу — тех, кто плохо себя чувствовал. Я перевозил этих людей.
Шестого мая привезли нам защитную одежду: черные комбинезоны, шапоч-
ки, сапоги, респираторы. Сказали, что корреспонденты едут.
А восьмого мая нас отправили в Киев. Пришла смена нам — приехали ребя-
та со стоматологического факультета.
Ну, я десятого мая пошел на занятия, как обычно, и вернулся на работу в
Октябрьскую больницу. В мае было много своих больных, инфарктных — ви-
димо, стресс сказался, мы в блоке много работали.
Числа одиннадцатого-двенадцатого мая я заметил, что очень много сплю и
не высыпаюсь. Я обычно сплю пять-шесть часов и высыпаюсь полностью. А тут
сплю по восемь-двенадцать, по четырнадцать часов — и не высыпаюсь. И ка-
кой-то разваренный, ленивый стал. Сделали анализ крови мне и положили на
восьмой этаж в нашем же отделении».
Помню эту палату на восьмом этаже кардиологического корпуса, в которой
лежали на обследовании студенты Киевского медицинского института, рабо-
тавшие на ликвидации последствий аварии: Максим Драч, Дима Пятак, Костя
Лисовой, Костя Дахно и Володя Бульда. С профессором Леонидом Петровичем
Киндзельским мы приезжали в отделение — профессор консультировал сту-
дентов, смотрел их истории болезни, изучал результаты анализов крови. Впос-
ледствии Максиму Драчу довелось познакомиться с доктором Гейлом, посе-
тившим в начале июня Киев.
Сейчас Максим Драч и его друзья здоровы, им ничто не угрожает. Впе-
реди — выпускные экзамены.
В рассказе «Маленькая футбольная команда» я предсказывал маленькому
Максиму Драчу такое будущее: «Думаю, из него вырастет странствующий фи-
лософ, Сковорода XX века».
Я ошибся.
Из Максима, не сомневаюсь, выйдет прекрасный врач-кардиолог, отзыв-
Чернобыль
133
чивый и чуткий, который, как и Сковорода, будет нести добро людям, но добро,
подкрепленное новейшими техническими достижениями медицины XX века. И
будет Максим умудрен уже в самом начале своей медицинской деятельности
уникальным опытом, приобретенным в дни большой народной беды, когда уви-
дел он, как все непросто и противоречиво, как высокое и низкое соседствует в
потоке тревожных событий.
...После консилиума мы вышли с Максимом на просторную террасу-балкон
кардиологического корпуса, стоящего на горе. Отсюда открывался эпический
вид на Киев — вечный город, застывший на приднепровских весенних холмах.
Стояли, смотрели, думали.
Что же происходило в те дни в Киеве?
ВИД НА КИЕВ
Жаркий май 1986 года наложил свои новые приметы на Киев: и без того чи-
стый город был в те дни вымыт, вылизан до непостижимой степени. Непрерыв-
но, целыми днями ходили по городу машины-поливалки, шевеля водяными уса-
ми, смывая с горячего асфальта пыль, хранящую в себе радионуклиды. Всюду
при входе в дома, учреждения, магазины и даже церкви лежали мокрые тряпки,
и бесконечное вытирание обуви стало обязательным признаком хорошего тона.
Все так же полнолюдными оставались улицы города, но, если присмотреться
внимательнее, можно было заметить, что в Киеве резко уменьшилось число де-
тей: в первые дни мая город бросился вывозить своих детей всеми способами —
организованными и неорганизованными, в поездах, самолетах, автобусах и
«Жигулях». На запад, юг и восток двинулись огромные колонны легковых авто-
мобилей с пожитками на крышах. Ехали родители, вывозя детишек, дедушек и
бабушек, ехали к родственникам и знакомым, а многие — куда глаза глядят,
лишь бы подальше от радиации.
В сообщениях печати тех дней подчеркивалось, что Киев и Киевская об-
ласть живут нормальной жизнью. Да, люди не дрогнули перед бедой, люди
боролись с аварией и ее последствиями — и внешний облик города мало в чем
изменился, и внутренняя, самая жизнестойкая сущность его сохранилась, ибо
в нем нормально работали предприятия, транспорт, магазины, институты, уч-
реждения, функционировала (правда, с небольшими перебоями) связь, выхо-
дили газеты.
...Казалось в те дни, что никогда так много не встречалось в городе красивых
девушек, что не было столь чарующей весны в его истории. Никогда не забуду,
как, возвратившись из Чернобыля, я попал в вечерние сумерки, спускавшиеся
на Киев. Все было такое привычное: над станцией метро «Левобережная» тем-
нел силуэт недостроенного гостиничного небоскреба. Напротив, на стоянке,
поблескивали крышами легковые автомобили — словно стая разноцветных рыб
прибилась на ночевку к этим песчаным землям. Поезд метро стремительно
приблизился к мосту, чтобы нырнуть в толщу киевских гор и прогрохотать к
Крещатику. Днепр под метромостом распирало от половодья, его уходящие во
мглу просторы были по-гоголевски огромны и патетичны. На набережной
целовались влюбленные парочки, усталые люди возвращались в свои дома —
и все эти простые, обычно не трогающие нас картины жизни многомиллион-
ного города вдруг потрясли меня до глубины души, словно пришло озарение,
134
Юрнй ЩЕРБАК
понимание какого-то очень важного сдвига, происшедшего в сознании за пос-
ледние дни. Этот мирный вечер показался мне пронзительно прекрасным, будто
я навсегда прощался с весной, с городом и с самой жизнью, и незнакомые
люди стали мне близки, а обыденность Киева предстала в новом свете.
В тревожном свете аварии, что стряслась совсем недалеко — всего в двух
часах ходу на автомобиле,— в дни, когда было обострено до предела чувство
опасности. Потом это прошло.
Днепр, горы, дома и люди - все обыденное казалось мне тогда необычным,
словно сошедшим с экрана научно-фантастического фильма. Особенно часто в
те дни вспоминался фильм Стенли Крамера «На последнем берегу» — о том,
как после третьей и последней в истории человечества атомной войны Австра-
лия обреченно ожидает прихода радиоактивного облака. Самым странным и
неправдоподобным в фильме казалось то, что в критической ситуации люди
живут, как и прежде, не изменяя своим привычкам, сохраняя анешнее спокой-
ствие, существуя словно бы по инерции. Оказалось, что это правда. Привычки у
киевлян остались прежние.
Однако патриархальный, древний город с его золотыми куполами соборов,
хранящих память веков, за каких-то полмесяца всего преобразился непости-
жимо, прочно соединившись с обликом новой, атомной эпохи. Из звонкой ме-
тафоры, всуе повторяемой нами до аварии, зто словосочетание («атомная эпо-
ха») превратилось в суровую действительность: слова «дозиметрический кон-
троль», «радиация», «дезактивация», все эти «миллирентгены», «бэры», «рады»
и тому подобное прочно вошли в лексикон киевлян, а фигура человека в ком-
бинезоне с респиратором на лице и счетчиком Гейгера в руках замелькала
всюду, стала привычной, равно как и скопища автомобилей перед въездами в
Киев: на всех КП был введен дозиметрический контроль машин.
На киевских рынках с прилавков исчезли молоко и молочные продукты,
запрещены были к продаже салат, щавель, шпинат. Другие дары украинской
земли — редиска и клубника, молодая картошка и лук — подвергались дози-
метрическому контролю. «Та, ий-богу, нэмае той радиации»,— божились
крестьянки на Бессарабке, продавая клубнику по баснословно дешевым ценам.
Но мало кто ее брал.
И, как это всегда бывает, непонятную жизнь взрослых стали копировать
дети. И вот на Русановке мне уже довелось увидеть, как дети с палочкой в
руках бегают по кустам, словно дозиметром измеряя фон. Играют в радиацию.
А одна девочка, закутавшись в простыню, ходила по подъезду дома и, сделав
«страшные» глаза, говорила загробным голосом: «У-у, я радиация, прячьтесь
от меня все. Я злая и страшная...»
«В Киеве — деловая, рабочая обстановка»,— утверждали газеты, радио и
телевидение, и это была правда. Древний Киев сохранил свое лицо, свое досто-
инство и перед самим собой, и перед нашей страной, перед всем миром — это
неоднократно подчеркивали с удивлением и уважением гости столицы Украины.
Это так.
Но существовал в те дни и другой Киев, упрятанный от посторонних
взглядов, не привлекший внимания газет и телевидения, и не упомянуть о нем
значило бы утаить часть правды, исказить сложный образ событий. Был город
возбужденных толп перед билетными кассами железной дороги и Аэрофлота.
Были дни, когда трудно было попасть на вокзал даже тем, у кого уже име-
лись билеты,— приходилось вмешиваться милиции. В четырехместных купе
Чернобыль
135
выезжали по восемь-десять человек; за билет в Москву стоимостью пятнадцать
рублей спекулянты требовали до ста рублей. Чуть ли не до слез меня тогда
растрогал, хотя я и не очень сентиментален, кандидат медицинских наук, стар-
ший научный сотрудник Киевского института проблем онкологии Евгений
Львович Иерусалимский, человек, с которым мы познакомились всего за три
дня до всей этой истории. Он пришел ко мне и предложил билет на Москву для
дочери. И хотя билет не понадобился, в те дни такое предложение было знаком
самой верной дружбы... В те дни, как и во время войны, мгновенно изменился
ряд привычных представлений. Особую значимость и ценность вновь приобрели
такие вечные понятия, как верность, порядочность, долг. Во многих киевских
квартирах раздавались в мае телефонные звонки из разных городов Советского
Союза. Звонили друзья, родственники, знакомые — приглашали в гости. Но
были и такие, что не звонили, хотя, казалось, по всем дочернобыльским зако-
нам дружбы обязаны были бы это сделать.
Я долго — целый месяц — ждал звонка из Москвы от одного человека, ко-
торого считал истинным другом, который подолгу, бывало, гостил у меня. Не
дождался. Но зато совершенно неожиданно позвонил из Баку армянский писа-
тель Геворг Михайлович Агаджанян, живущий в столице Азербайджана, с кото-
рым один только раз в жизни я случайно встретился в Киеве,— он предложил
прислать к нему дочь на лето...
Много странных и неожиданных вещей пришлось познать в те дни. Как вы
думаете, за чем выстроились очереди в начале мая в универмаге? За финскими
костюмами, западногерманскими туфлями «Саламандра» или югославскими
дубленками? Нет. За чемоданами и сумками.
Киевские квартиры в те дни буквально вспухали от разговоров и слухов,
от споров и пересудов, от домыслов и реальных фактов. Принимались и отменя-
лись немедленно решения, выдвигались фантастические проекты, пересказыва-
лись анекдоты и правдивые истории. По городу ходили упорные разговоры о
черных «Волгах», подъезжающих к привокзальной площади, о длинных очере-
дях за авиабилетами в кассах, расположенных в некоторых наиболее примет-
ных зданиях столицы...
Да, паники в Киеве не было. Но существовала огромная тревога за здоровье
и детей, и взрослых, и к этому беспокойству тоже стоило прислушаться.
Всем памятны фотографии разрушенного реактора, облетевшие нашу прес-
су. Даже люди, ничего не понимающие в атомной энергетике, были потрясены
противоестественным видом реактора. Специалистам же было ясно, что прои-
зошло нечто беспрецедентное по своим масштабам. Первые выбросы пошли на
северо-запад и запад. 30 апреля ветер поменял направление и задул в сторону
Киева. Радиоактивные аэрозоли понесло в сторону многомиллионного города.
Отчетливо помню тот день — я был в Министерстве здравоохранения Украины.
Помню, как среди врачей нарастали беспокойство и напряженность, как в раз-
говорах в министерских кабинетах и коридорах шла речь о принятии пестрен-
ных предупредительных мер. Раздавались предложения обратиться к населе-
нию со специальным призывом о мерах предосторожности. Но до 6 мая пред-
ложениям этим никто не внял.
Многие, очень многие обвиняют сейчас медиков, почему не предупредили,
почему не выступили раньше? Я не хочу выгораживать своих коллег — на их
совести тоже немало грехов. Но справедливости ради хочу подчеркнуть, что
не медики командуют каналами массовой информации. И самые важные реше-
136
Юрий ЩЕРБАК
ния принимают тоже не медики. А решения были необходимы. Уже в конце
апреля стоило крепко задуматься над целесообразностью проведения празд-
ничных первомайских демонстраций в Киеве и примыкавших к зоне районах —
особенно с участием в них детей. Уверен, что любовь советских людей к Перво-
маю, их патриотические чувства ничуть бы не ослабли в результате отмены
демонстрации. Мне рассказывали, как была отменена в Белоруссии одна из
первых послевоенных первомайских демонстраций... из-за дождя. И что прои-
зошло? Точно так же в 1986 году народ бы правильно понял необходимость
аварийных ограничений и временного отсутствия детей на улицах. Оценил бы с
благодарностью. Потому что не выдерживают сопоставления фотографии раз-
рушенного реактора и улыбающихся детей с цветами в праздничных колоннах.
А разве нельзя было в праздничные дни попросить людей, заполнивших парки,
пляжи и пригородные леса, выехавших на дачи, воздержаться временно от этих
радостей весны? Люди бы поняли это.
Могут возразить: уровни радиации в Киеве не превышали предельно допу-
стимые нормы, из-за чего, мол, огород городить? Но есть еще и предельно до-
пустимые нормы тревоги и беспокойства, превысившие в те дни все мыслимые
уровни.
Нельзя, неправильно было в те дни игнорировать страх, порожденный ради-
ацией, и бороться с ним либо при помощи молчания, либо путем бодро-опти-
мистических заявлении. Ведь в течение десятков лет газеты, радио, телевиде-
ние, научно-популярные журналы сами порождали, воспитывали этот страх,
расписывая ужасы атомной войны, все ее соматические (телесные) и генети-
ческие последствия. И хотя масштабы чернобыльской аварии и атомного взры-
ва просто несопоставимы, тем не менее страх перед радиацией оказался весь-
ма силен. И уменьшить его, смягчить психологические последствия аварии
можно было бы скорейшим объявлением простых профилактических мер —
только не 6 мая, а раньше. Как гласит народная пословица — «береженого бог
бережет».
Я писал в те дни и сейчас могу повторить с еще большей резкостью и опре-
деленностью: один из самых суровых уроков первого (да и последующих то-
же) месяца «чернобыльской эры» был преподан нашим средствам массовой
информации, не сумевшим перестроить свою работу в духе решений XXVII
съезда партии. Стремительное развитие событий резко сократило время, необ-
ходимое на раскачку, на различного рода согласования и увязки. Запомнились
несколько тяжелейших дней в нашей жизни — от 26 апреля до 6 мая,— когда
налицо был дефицит отечественной информации, зато разгулялись на волнах
эфира чужеземные радиостанции, буквально терзавшие души тех, кто бросился
к приемникам. Не будем услаждать себя враньем — таких было много, ибо при-
рода не терпит пустоты, в том числе и информационной. При этом был нанесен
не только идеологический, но и чисто медицинский ущерб. Сейчас уже трудно
подсчитать, сколько людей пребывало в те дни в условиях сильнейшего стресса,
в неведении и страхе за жизнь своих детей и близких, за свое здоровье.
В Киеве появились и «катастрофисты» — распространители всевозможных
панических кривотолков, и бодряки — «оптимисты», твердившие только одно:
«Все хорошо, прекрасная маркиза». В городе, в майскую жару, можно было
встретить странные фигуры, закутанные с ног до головы в старые одеяния, в фу-
ражках, шляпах или косынках, закрывающих чуть ли не пол-лица, в перчатках
и чулках... Это были «ка 1. трофи£1ы», мобилизовавшие все средства индиви-
Чернобыль
137
дуальной защиты. Я их не осуждаю, но после Зоны с ее проблемами все киев-
ские страхи казались просто смешными.
После первых дней молчания, когда информация была чрезмерно скупа,
появились наконец многочисленные статьи в газетах, телевидение начало тран-
слировать выступления специалистов. Но...
В ряде публикаций и телепередач появились этакие фальшиво-бодряческие,
шапкозакидательские нотки, словно речь шла не о великой общечеловеческой
трагедии, не об одном из мрачных событий XX века, а об учебной тревоге или
соревнованиях пожарных на макетах...
Сказалась привычка работать по старым схемам, доставшимся в наследство
от времен всеобщего благодушия, сказалось желание подавать только убаюки-
вающе-спокойную, радостную информацию; чувствовалась боязнь расширения
гласности по некоторым наиболее щекотливым и неприятным вопросам, одним
из которых и стал Чернобыль. Конечно, было бы несправедливым не заметить
и того нового, что появилось в те дни в работе органов массовой информации.
Взять хотя бы интересный опыт Украинского телевидения: ежедневно начиная
с мая редакторы и операторы популярной информационной программы — «Ак-
туальная камера»,— люди не только талантливые, но и смелые (согласитесь —
непросто снимать сюжеты в Зоне, под обстрелом радиации), подробно знако-
мили телезрителей Украины с происходящим на АЭС и вокруг нее.
Но все это было позже.
А между третьим и шестым мая по Киеву поползли черные слухи: говори-
ли, что вот-вот на станции произойдет взрыв, потому что температура в реакто-
ре повысилась до крайних пределов и пылающая сердцевина реактора, пройдя
сквозь бетонную оболочку, может встретиться с водой, накопившейся под чет-
вертым блоком, и тогда... Одни уверяли (это были «катастрофисты»), что про-
изойдет водородный взрыв (физики это начисто отрицали), другие («оптими-
сты») — что только паровой. И в том и в другом варианте веселого было мало.
Говорили, что готовится эвакуация Киева, и еще многое, разное говорили...
«ОПАСНОСТЬ ВЗРЫВА ЛИКВИДИРОВАНА»
Самое удивительное, что на этот раз слухи имели под собой, веские основа-
ния.
Из сообщений прессы:
«Академик Е. Велихов рассказывал:
— Реактор поврежден. Его сердце — раскаленная активная зона, она как
бы «висит». Реактор перекрыт сверху слоем из песка, свинца, бора, глины, а это
дополнительная нагрузка на конструкции. Внизу, в специальном резервуаре,
может быть вода... Как поведет себя раскаленный кристалл реактора? Удастся
ли его удержать или он уйдет в землю? Никогда и никто в мире не находился в
таком сложном положении: надо очень точно оценивать ситуацию и не сделать
ни единой ошибки...
Дальнейшее развитие событий показало, что направление борьбы с разбу-
шевавшимся реактором было выбрано верно» («Правда», 13 мая 1986 г.).
Из статьи В. Ф. Арапова, генерал-лейтенанта, члена Военного совета, на-
чальника Политического управления Краснознаменного Киевского военного
округа:
138
Юрий ЩЕРБАК
«...Представитель Правительственной комиссии поставил задачу командиру
отличной механизированной роты коммунисту капитану Зборовскому Петру
Павловичу:
— На аварийном реакторе создалась критическая ситуация. В специальном
резервуаре под ним, возможно, вода. Если не выдержит бетонное основание,
может случиться непоправимое. Вам предстоит в кратчайший срок найти пра-
вильное решение и организовать откачку воды.
...Бронетранспортер доставил капитана Зборовского и даух добровольцев —
младшего сержанта П. Авдеева и ефрейтора Ю. Коршунова к месту, где пред-
стояло проникнуть в помещение, ведущее к резервуару. Приборы радиационной
разведки показывали, что безопасное пребывание у бетонной стены может быть
не более двадцати минут. Смельчаки начали работу, сменяя друг друга. Но вот
отверстие проделано, и капитан Зборовский шагнул навстречу неизвестности.
Вскоре он предложил Правительственной комиссии надежный вариант откачки
воды, который был утвержден» (журнал «Радуга», № 10, 1986 г.).
Николай Михайлович Акимов, 30 лет, капитан: «Оказалось, что нам придет-
ся работать в Зоне очень высокой радиации. Поэтому совместно с капитаном
Зборовским (с ним был еще лейтенант Злобин) мы приняли решение в первую
очередь взять добровольцев. Когда мы объявили, что нужно восемь доброволь-
цев, весь личный состав, находившийся в строю,— все сделали шаг вперед. Выб-
рали восемь человек. Среди них — старшие сержанты Нанава и Олейник.
Работали мы ночью, при свете фонарей. Работали в защитных костюмах. Не
совсем удобно, правда, но другого выхода у нас не было. Вы эти костюмы ви-
дели — такого зеленого цвета. ОЗК называются: общевойсковой защитный
костюм. Обстановка, которая сложилась на станции, говорила о том, что надо
действовать быстро и решительно. Личный состав воспринял поставленную за-
дачу как полагается, и уже на станции не было лишних указаний, добавлений,
только работа.
Работали мы в Зоне всего двадцать четыре минуты. За это время было про-
ложено около полутора километров трубопровода, установлена насосная стан-
ция и начата откачка воды. Все вроде хорошо, воду откачиваем. Но, как гово-
рят, беда одна не приходит.
Не успели мы проложить трубопровод и начать откачку воды, как в ночной
темноте чья-то машина на гусеничном ходу подавила нам рукава. Они делали
какие-то промеры и в темноте не заметили рукавов. Несогласованность вышла
такая. Все это произошло в зоне высоких уровней радиации. Делать нечего.
Оделись и пошли вновь туда. Пошли с другим составом солдат-добровольцев
нашей роты. Вода шла под давлением, и трубы не выдерживали большого напо-
ра, давали течь. А вода была радиоактивная. Этот разлив воды на маршрутах ра-
боты создавал дополнительные опасности. Надо было срочно устранять течи,
зажимать рукава там, где вода фонтанирует. В общей сложности было подавле-
но много течей на рукавах.
Что я хочу сказать о ребятах? В нашей жизни бывает всякое. Как
говорится, службы без нарушений не бывает. А вот когда мы прибыли туда,
глянули... Нет, поначалу страха никакого не было: ну, зашли — ничего. Даже
птицы летают. А потом, когда начался отсчет облучения — у нас у каждого был
индивидуальный дозиметр,— когда мы поняли, что наш организм начал прини-
мать рентгены, тогда уже у солдат появилось совсем другое отношение. Не буду
скрывать: когда дозиметры начали отсчет, появился страх. Но тем не менее ни
Чернобыль
139
один из солдат, находившихся на станции, не подал признаков слабости, все
выполняли задачу мужественно, с высоким профессиональным мастерством.
Трусов среди нас не оказалось.
Задача ставилась вне Зоны. Когда в Зону входили, там командовать некогда
было: во-первых, неудобно — на нас респираторы, а во-вторых, здорово не по-
командуешь — надо дело быстро делать. Не было у ребят колебаний, не заме-
тил. Все знали, что у них уже рентгены набраны, но каждый выполнял свою за-
дачу.
Кроме того, техника есть техника. Насосная станция стояла в Зоне очень
высоких уровней радиации, работала в закрытом помещении, и находиться там
практически было невозможно. Но в результате нехватки воздуха и за азован-
ности машина глохла. Поэтому время от времени, а это время составляло
где-то в пределах 25—30 минут, мы входили в Зону, проветривали помещение,
заводили машину, и все повторялось сначала.
И так в течение суток. Всю эту работу выполняли мы в ночь с 6 на 7 мая.
Затем была произведена замена насосной станции.
— Вы понимали, что это одна из важнейших операций во всей черно-
быльской эпопее?
— Да, мы понимали. Особенно офицеры. Мы понимали, что, попади вода в
кипящую массу,— это или взрыв, или по крайней мере испарение... Мы все
понимали. Это были полностью сознательные действия, мы знали, на что шли.
— Вы не жале те, что выбрали профессию пожарника?
— Нет. Я сам родом из Ростовской области, поселок Орловский, это
родина Буденного. Сальские степи. Я окончил Харьковское пожарно-техни-
ческое училище МВД, был отличником. Попал в армию, служу в Киеве уже
шесть лет. Так что, считайте, я киевлянин. О профессии своей не жалею, я ее
сознательно выбрал.
— Весь Киев жил в те дни страшными слухами. Было у вас сознание, что вы
совершили нечто из ряда вон выходящее?
— Знаете, облегчение было, что мы выполнили работу. Когда смогли до-
ложить: «Опасность взрыва ликвидирована». Не было у нас мысли, что у нас по-
том будут брать интервью. О другом думали: «У этого солдата столько-то рент-
ген. Он должен подождать. Сначала пойдут эти. Они меньше набрали».
Мы берегли друг друга.
А потом вдруг оказалось, что мы вроде как герои. Я думаю, что все, кто ра-
ботает в Чернобыле, делают нужное дело. Все без исключения. Если бы не мы,
так кто-нибудь другой был бы на нашем месте. Мы просто как специалисты
пошли туда».
Бесик Давыдович Нанава, 19 лет, старший сержант: «Я родился в Грузии, в
городе Цхакая, вырос там же. Отец инженер, мать бухгалтер. Служу полтора
года.
Как дело было? Сидим в клубе, смотрим фильм. Поступила команда: «По-
жарной роте — тревога!» Сразу все собрались, и командир роты, капитан Аки-
мов, говорит: «Ребята, собирайтесь и настраивайтесь на работу». Проинструкти-
ровал о мерах безопасности.
Когда я все это услыхал, дом свой вспомнил, все. Но знаете, я чувствовал,
что надо, необходимо делать такое. Раз нас вызвали, значит, мы там требуемся.
Пятого мая мы прибыли в Чернобыль, прибыли утром. Простояли там весь
день. Шестого приехал генерал-майор А. Ф. Суятинов, и поступила такая
140
Юрий ЩЕРБАК
команда: наша оперспецгруппа уже должна быть на станции. Роту построили
полностью, и капитан Акимов сказал: «Добровольцы — шаг вперед». Ну, там
без этих... Четко все шаг вперед сделали. Ну, и выбрали самых здоровых, физи-
чески подготовленных. А я спортом занимался, борьбой дзюдо. Мы подготовили
машины, рукавные линии проверили и 6 мая в девять вечера были на станции.
На «бэтээрах» приехали. Там было четыре офицера — капитан Зборовский,
лейтенант Злобин, капитан Акимов, майор Котин и генерал-майор Суятинов. И
нас восемь человек — сержантов и солдат.
Генерал-майор, когда мы приехали, говорит: «Начнем сразу или переку-
рим?» Ну, обсудили это дело: «Начнем сразу». Не выходя из машин, мы сразу
направились в район работы. Заехали туда. Устанавливаем насосы и начинаем
протягивать рукава. В половине третьего ночи работу закончили, приходим, де-
зактивацию провели, помылись, легли отдыхать в бункере. А в пять утра посту-
пила команда — опять туда. Мол, какая-то разведка на гусеничном ходу прош-
ла и рукава эти перерезала. И зараженная вода пошла... все это дело... Подня-
лись, переоделись, приезжаем на место аварии, поменяли рукава — и обратно.
Это все длилось минут 25. Прошло три часа, а там постоянно вертолет дежурит,
и с вертолета сообщили, что фонтан образовался, дырка в рукаве — устранить
срочно. Опять нас подняли. Мы сразу туда. Зажали, и все. Нас сразу заменили,
направили в госпиталь на обследование.
Сейчас чувствую себя орошо. Родителям я не писал об этом. Но знаете, как
было? Мне предоставили отпуск, я приехал, а отец посмотрел военный билет,
где записана доза облучения. Он меня спрашивает: «Сынок, откуда, что это?»
Ну, я конкретно так не объяснял ничего, но он в этом разбирается, он сразу до-
гадался. Говорит: «Расскажи, как было». Ну, я пытался облегчить. Не хотел
рассказывать в натуральном виде, как оно было. Но они все узнали».
...Ночь с 6 на 7 мая 1986 года навсегда войдет в историю как одна из самых
значительных побед над аварийным реактором. Я не хочу выискивать слащавую
символику и увлекаться торжественными сравнениями. Наувлекались уже, хва-
тит. Но символика напрашивается: произошло это накануне Дня Победы. И те-
перь для меня эти две даты прочно связались в один узел. Сколько отмерено бу-
дет жизни, всегда «майскими короткими ночами» буду вспоминать май 1945-го,
разрушенный, сожженный, но ликующий Киев — «студебеккеры» на улицах,
зенитные батареи в парке Шевченко, готовящиеся к грандиозному салюту, сле-
зы на глазах взрослых; и рядом — май 1986 года: бронетранспортеры, мчащие-
ся в Зону, и слова одного офицера, пришедшего к нам в больницу: «Ребята, с по-
бедой вас! Взрыва не будет!»
В коллективе, выполнившем это ответственное задание Правительственной
комиссии, мне довелось побывать вместе с ветеранами Великой Отечественной
войны. Встречу организовал Станислав Антонович Шалацкий — интересней-
ший человек, опытный журналист, полковник Советской Армии и одновремен-
но Войска Польского. В конце 1941 года он был редактором газеры Первой тан-
ковой дивизии Войска Польского «Панцерни»: именно в этой дивизии слу-
жили ставите такими популярными герои телефильма «Четыре танкиста и
собака».
На эту встречу пришли Герои Советского Союза, летчик-ас, полковник Ге-
оргий Гордеевич Голубев, бывший в годы войны ведомым у легендарного Пок-
Чернобыль
141
рышкина, и прославленный разведчик, спасший древний Краков от уничтоже-
ния гитлеровцами,— Евгений Степанович Березняк, известный всей стране под
именем «майор Вихрь».
Полковник Голубев очень ярко и правдиво рассказывал о нелегкой работе
летчика-истребителя, именно о конкретной работе, а не о «героических под-
вигах» вообще: о физических перегрузках, выпадавших на долю асов, о разных
технически: хитростях, применяемых пилотами на войне. Если ты не собьешь
врага, то собьет он тебя. А Березняк поведал о работе разведчиков во вражеском
тылу, когда человек пребывает в постоянном напряжении, испытывая гнетущее
чувство опасности. Выживают в таких условиях самые смелые, самые спокой-
ные и находчивые.
Я смотрел на молодых, 18—19-летних стриженых парней с красными пого-
нами на плечах, видел, как внимательно слушают они рассказы ветеранов. По-
думал: лет через сорок эти ребята, убеленные сединами, вот точно так будут
ассказывать о горячих днях Чернобыля; и точно так, затаив дыхание, будут
слушать их дети XXI века.
Но если бы я сказал об этом солдатам, они бы не поверили, засмеялись. По-
тому что сегодня не могут они представить себя стариками.
ПОЛЕТ НАД РЕАКТОРОМ
С первых дней аварии была взята под контроль ситуация вокруг аварийного
реактора.
Для этого использовались все возможные в то время пути — наземные и
воздушные.
Николай Андреевич Волкозуб, 54 года, старший инспектор, летчик ВВС Ки-
евского военного округа, военный летчик-снаипер, полковник, мастер вертолет-
ного спорта СССР:
«27 апреля утром мне сообщили по телефону: явиться в штаб со всеми инди-
видуальными средствами защиты. Это было в воскресенье. Подъехала машина,
я быстро собрался, приехал в штаб и узнал о случившемся.
Мне дали команду вылететь в город Припять. Когда я пролетал мимо стан-
ции — хотел или не хотел,— но зашел сбоку и увидел эту картину. Места эти я
знал, я часто летал там. Включили на вертолете бортовой измеритель доз и уже
при подходе к АЭС заметили, что уровни радиации увеличиваются. Я увидел
вентиляционную трубу, разрушенный четвертый энергоблок. Был дым, и внутри
было заметно пламя в развале реактора. Дым был серый.
Пришел на Припять, услышал голос руководителя. Там уже был наш руко-
водитель, генерал-майор Николай Трофимович Антошкин. Я сел на стадион. Ко
мне подъехала машина. Я спрашиваю: «А где еще есть плокцадка?» Отвечают:
«Возле клумбы, возле горисполкома». Я взлетел и сел у клумбы. Прибыл в При-
пять где-то в 16.00. Город уже был эвакуирован. Только перед горисполкомом
стояли машины. Город был пуст. Это было очень необычно.
Пошел в штаб, к генерал-майору Антошкину. В это время подошли еще два
вертолета Ми-8, которые уже начали выполнять выброску груза. Бросали в ре-
актор песок, борную кислоту в мешках.
Грузили мешки возле речного вокзала, а возили прямо туда, на площадь
центральную. Оттуда вертолеты шли к реактору. Вначале мешки не цепляли
142
Юрий ЩЕРБАК
снаружи, а закладывали внутрь вертолета. При подходе к реактору открывали
дверь и просто выпихивали мешки.
27-го наши вертолетчики бросали мешки до темноты. Доложили на Пра-
вительственной комиссии, что выбросили — сейчас точно не помню,— кажется,
восемьдесят с чем-то мешков. Председатель комиссии Борис Евдокимович
Щербина сказал, что это мизер, капля в море. Очень мало. Туда надо тонны.
Мы полетели на базу и начали думать: что делать? Вынесли на обсуждение
всего состава — летного и технического. Вручную сбрасывать мешки — это и
производительность низка, и небезопасно. Один борттехник — ну сколько он
выбросит? И в ночь с 27 на 28 апреля все думали: как это получше сделать?
Ведь в принципе на внешней подвеске Ми-8 может взять две с половиной тон-
ны. И в ту ночь пришла идея — подвешивать на внешнюю подвеску груз. Класть
мешки в тормозные парашюты истребителей — они очень прочные — и подве-
шивать. У нас есть специальное устройство на вертолетах, позволяющее отцеп-
лять груз. Кнопку нажал — и отпускает. И пошло. Сначала работали на Ми-8,
потом подключили более мощные машины.
Наш командный пункт был оборудован на гостинице «Полесье» в центре
Припяти. Оттуда станция видна как на ладони. Было видно, как вертолеты,
взлетавшие с площадки, заходят на боевой курс для сбрасывания внешней под-
вески, той горы мешков, которые болтались под машиной. Отрабатывая методи-
ку полетов, мы установили, что экипаж должен выдерживать высоту полета 200
метров. Ниже нельзя было из-за радиации, и, кроме того, вентиляционная труба
там высотой метров 140—150. Это было впритирку. Идти надо было на трубу.
Она была основным ориентиром. Она мне видится... На всю жизнь, наверно,
останется в памяти. Я даже знаю, какие осколки где лежали на ней — еще их
никто не видел, а я рассмотрел. На трубе были площадки.
Скорость выдерживали 80 километров. А руководитель следил за полетами с
теодолитом. Наметили точку. И когда вертолет был в той точке, давали коман-
ду: «Сброс!» И отработали так, что все попадало в развал реактора. Потом повы-
ше мы устанавливали вертолет, который контролировал точность попадания.
Проводили фотосъемку и к исходу дня видели, какова точность попадания.
Затем мы еще одно усовершенствование придумали: сделали так, чтобы па-
рашют оставался, а мешки шли вниз. Отцепляли даа конца парашюта. Потом,
когда на более мощных вертолетах работали и бросали болванки свинцовые,
сбрасывали их на грузовых транспортных парашютах, предназначенных для де-
сантирования боевой техники.
Через пару дней мы организовали площадку в селе Копачи. Тоже недалеко
от АЭС, а уровни радиации были ниже.
То, что радиация не имеет ни вкуса, ни цвета, ни запаха, поначалу притупля-
ло чувство опасности. Никто на это не смотрел — ни на пыль, ни на что. Рабо-
тали изо всех сил. Респираторы были, но, смотришь, солдаты, что грузили меш-
ки, респираторы на лоб подняли, словно очки, и работают...
Позднее, когда разобрались, начались инструктажи, медицина в бой пошла,
стали наказывать.
Потом, когда ветер повернул на Копачи и резко повысились уровни радиа-
ции, поменяли площадку и ушли в Чернобыль.
В этих полетах я готовил экипажи, разъяснял им методику сбрасывания. К
нам на помощь начали прибывать экипажи из других частей. Опыт у нас уже оп-
ределенный накопился, и каждый экипаж, прибывавший к нам, мы сначала го-
Чернобыль
143
товили. Разработали схемы, как подвешивать, как выполнять полет, как
бросать. Все полностью. Проводишь инструктаж, контроль готовности и са-
дишься вторым пилотом, еще проводишь один заход, а потом они уже сами на-
чинают летать.
После полетов велась санитарная обработка и дезактивация вертолетов.
7 мая мы прекратили забрасывание реактора. И вот только прекратили — на
одном из заседаний Правительственной комиссии ученые, специалисты приня-
ли решение: для того чтобы наметить дальнейшие-мероприятия по ликвидации
аварии, необходимо узнать температуру в реакторе и состав выходящих газов.
К этому моменту еще подойти или подъехать к реактору вплотную было невоз-
можно, потому что уровни радиации были еще очень высокие. Один из ученых
порекомендовал выполнить эту задачу с вертолета. Это был академик Легасов.
Такую задачу никто никогда не выполнял. Сложность заключалась в чем?
Вертолет по своим аэродинамическим качествам может висеть над землей или
на высоте до 10 метров (это называется висение в безопасной зоне), или выше
500 метров. От 10 до 200 метров — запретная зона. С чем это связано? Вертолет
вообще-то безопасная машина. Я на них летаю с 1960 года. Это как велосипед
для меня. В любом случае при отказе двигателей я сяду всегда. Но вот если вер-
толет висит до 200 метров и если отказывает двигатель, то летчик — какой бы
высочайшей квалификации он ни был,— не посадит машину, ибо винт не успеет
перейти на режим авторотации, то есть планирования. Но это только когда он
висит. Если он горизонтально летит, тогда ничего. На режим авторотации вер-
толет может перейти лишь за высотой 500 метров.
Поэтому одна из опасностей — висение выше 10 метров. Это было запре-
щено. Только по особым соображениям можно его допустить. Второе — выде-
ление тепла из реактора. Никто не знал тепловых характеристик реактора. А в
зоне повышенного тепла мощность двигателей падает. Ну и повышенные уровни
радиации. И еще одно: экипаж не видит, что под ним происходит.
Все понимали эти сложности. Но другого выхода не было. Все шло по мер-
кам военного времени. И делать замеры надо было. Задача состояла в том, что-
бы активную часть прибора, измеряющего температуру — так называемой тер-
мопары,— опустить в реактор.
Прилетел к нам командующий ВВС, поставил задачу. Говорит: «Задача
очень сложная. Но делать надо. Как можно это сделать?»
Меня спрашивает. Я говорю: «Конечно, сложно, но надо попробовать.
Будем тренироваться». У меня опыт большой, летаю я на всех типах вертолетов,
поэтому, по всей вероятности, у них и возникла идея меня назначить.
Началась подготовка. Сразу продумал план — как это все делать. Я был тог-
да полностью отключен от всего вокруг. Только сконцентрировался на этом
полете. Со мной, кроме второго пилота и борттехника, должен был лететь док-
тор технических наук Евгений Петрович Рязанцев, заместитель директора Ин-
ститута атомной энергии имени И. В. Курчатова. Евгений Петрович объяснил
мне, что термопара — это трубка металлическая на тросе. Еще с нами должен
был лететь начальник смены дозиметристов Цикало Александр Степанович.
Запоминаются те люди, с которыми пришлось вместе работать в трудных усло-
виях.
Надо было думать, как ее опустить, эту термопару, в реактор. Я пошел к на-
шим инженерам, говорю: «Включите инженерную вашу мысль, давайте думать».
Хотя и у меня уже тоже идеи были.
144
Юрий ЩЕРБАК
Взяли трос 300 метров длиной. Вы знаете, это нехороший стимул — ава-
рия,— но если бы мы так жили и работали в обычное время, как тогда, с такой
оперативностью, без волокиты, каждый старался изо всех сил, у нас бы другая
жизнь была... Буквально чере: полчаса трос приготовили.
Провод от термопары оплели вокруг троса. Повесили груз на конец троса.
Разложили трос на аэродроме. Вертолет я сам себе подобрал, чтобы помощнее
был, двигатели опробовал. Задачу поставил экипажу. Восторга, правда, у них
не увидел, но — надо. Расчет сделал, сколько топлива взять. Лишнего не нуж-
но, поэтому слил маленько лишнее. Запустил и подлетел к тросу. Подцепил его
и прямо с места пошел. Поднял его. Из парашютов сделали на земле круг радиу-
сом примерно как у реактора, метров двенадцать-четырнадцать. Начал имити-
ровать полет. Груз весом килограммов двести висел на конце. Плавно захожу,
зависаю, гашу скорость, потихоньку подхожу к этому кругу. Руководитель кор-
ректирует. Завис. И он мне дает команду: «Висите точно над этим». Я намечаю
себе ориентир, чтобы точно висеть, привязался, но интуитивно чувствую, что
точно вишу. Придерживаю вертолет. Но он говорит: «Вы висите точно, но груз
ходит, как маятник». Висел я на высоте 350 метров, а груз раскачивался.
Я вишу пять минут — он ходит, вишу десять минут — ходит. Не успокаива-
ется. Я вишу — а мысли: «Что делать?» Тренировка тоже достаточно опасная,
но морально спокойнее: нет радиации и температуры повышенной. А с точки
зрения аэродинамической — опасно. Но об этом не думаешь в полете.
Вижу, что ничего не получается. Захожу на посадку и трос кладу на площад-
ку. Отцепил. Сел.
И вот пришла такая идея: а что, если по всей длине троса через равные про-
межутки подвесить грузы? Он должен быть устойчив. Чушки свинцовые наниза-
ли на трос. Инженеры наши оперативно все сделали.
Это все делали ночью 7 мая.
На следующий день я вылетел на тренировку с этим тросом. Трос натянут
отлично. Начал опускать. Только коснулся концом земли (слышу команду: «Ка-
сание!») — я ушел, а трос стоит как столб. Тут уже нужна ювелирная техника
пилотирования... Еще один заход сделал, убедился в том, что можно. Вид у нас
был после этого полета — вы бы видели... Вообще полет с внешней подвеской
^читается одним из сложнейших... Потом еще несколько заходов выполнил.
Восьмого числа привезли нам термопару. Как проволока. Конец является
датчиком. Увязали все, трос разложили в Чернобыле на площадке.
И 9 мая подъехали Евгений Петрович Рязанцев и Цикало Александр Степа-
нович. Установили аппаратуру в вертолете. Перед полетом мы сами, экипаж, из
листов свинца сделали защиту: положили на сиденья, на пол. Только там, где
педали, где ноги,— там нельзя было. Закрылись хорошо. Дали нам жилеты
свинцовые. Мы объяснили своим пассажирам, как будем лететь, закрыли их
плитами тоже, договорились о взаимодействии. Наблюдал за полетом мой кол-
лега, полковник Мимка Любомир Владимирович. Он разместился в Припяти на
гостинице «Полесье».
Ну, все сели в вертолет, поднялись из Чернобыля без всяких проблем. Конец
троса — чтобы лучше было видно — обозначили оранжевым кольцом.
Я подошел на высоте 350 метров. Надо было узнать, как темпера ура там,
как мощность двигателей. Вертолет висел стабильно.
Руководитель полета мне говорил: «До здания пятьдесят метров... Сорок...
двадцать...» По высоте и удалению он мне подсказывал. Но, когда я стоял над
Чернобыль
145
самим реактором, ни я, ни руководитель уже не видели — попал я или нет. Поэ-
тому послали еще один вертолет, Ми-26. Полковник Чичков пилотировал. Он за-
вис на удалении двух-трех километров сзади меня и все видел. Я должен был
зависнуть возле трубы...
А Евгений Петрович Рязанцев сам в люк смотрел. И он показывал жестами:
«Над реактором». Замеры температуры делали на высоте 50 метров над реакто-
ром, 40, 20 и в самом реакторе. Евгений Петрович все видел. А аппаратура пи-
шет. Когда все сделали, я отошел.
За Припятью было намечено специальное место, и трос я сбросил в песок.
Трос был радиоактивен.
От момента зависания все это заняло 6 минут 20 секунд. А показалось —
вечность.
Это была победа.
На следующий день, 10 мая, нам снова поставили задачу: определить состав
выходящих газов. Опять все то же, такой же трос, только не термопара была на
конце, а контейнер. Тут задача была попроще — надо было не висеть, а плавно
пройти. 12 мая все надо было повторить с термопарой. Появился и опыт, и ма-
ленько спокойствие. Еще полетели. И несмотря на то, что опыт, казалось бы,
уже был, но менее шести минут провисеть никак не удавалось.
Пока подойдешь, пока успокоишь трос, затем начинаешь снижаться, произ-
водить замеры. Как себя чувствовал? С 27-го числа у нас ни одной спокойной
ночи не было, спали по два-три часа. А летали с рассвета и до ночи. Мне часто за-
дают вопрос: «Как радиация действует?» Да я не знаю, что действует и как, но
усталость была очень сильная, а отчего она? Или от радиации, или от недосы-
пания, от физических перегрузок или от морально-психологического напряже-
ния? Все-таки напряжение как-никак было — ответственность большая.
После этих трех полетов еще летал, чтобы провести радиационную разведку.
А всего в общей сложности над реактором я провисел 19 минут 40 се-
кунд».
Из сообщений прессы:
«В целях сокращения радиоактивного выхода над активной зоной создается
защита из песка, глины, бора, доломита, известняка, свинца. Верхняя часть ре-
актора засыпана слоем, состоящим из более четырех тысяч тонн этих защитных
материалов».
(Из выступления председателя Правительственной комиссии, заместителя
Председателя Совета Министров СССР Б. Е. Щербины на пресс-конференции
для советских и иностранных журналистов, состоявшейся 6 мая 1986 г. «Прав-
да», 7 мая 1986 г.)
«Позитивно отозвался профессор М. Розен (директор отдела ядернои безо-
пасности МАГАТЭ) о примененной советскими специалистами методике пог-
лощения излучения с помощью щита, состоящего из песка, бора, глины, доло-
мита, свинца... Продолжаются работы под поврежденным блоком, чтобы полно-
стью нейтрализовать очаг излучения и, как говорят физики, «захоронить» его в
толщу бетона» («Правда», 10 мая 1986 г.).
♦От Совета Министров СССР. В течение 10 мая на Чернобыльской АЭС про-
должались работы по ликвидации последствий аварии. В результате принятых
мер существенно снизилась температура внутри реактора. По мнению ученых и
специалистов, это свидетельствует о практическом прекращении процесса горе-
ния реакторного графита».
10 Фантом
146
Юрий ЩЕРБАК
ДОКТОР ХАММЕР, ДОКТОР ГЕЙЛ
Из сообщения прессы:
«15 мая М. С. Горбачев принял в Кремле видного американского предприни-
мателя и общественного деятеля А. Хаммера и доктора Р. Гейла. Он выразил
глубокую признательность за проявленное ими сочувствие, понимание и быст-
рую конкретную помощь в связи с постигшей советских людей бедой — аварией
на Чернобыльской АЭС... В поступке А. Хаммера и Р. Гейла, подчеркнул
М. С. Горбачев, советские люди видят пример того, как должны были бы строи-
ться отношения между двумя великими народами при наличии политической
мудрости и воли у руководства обеих стран» («Правда», 16 мая 1986 г.).
Утром 28 июля в Борис польском аэропорту Киева приземлился белый «Бо-
инг-727» с флагом Соединенных Штатов на фюзеляже, иссиня-красной надпи-
сью на киле: «№ IOXV» — что означает: первый номер в компании «Оксидентал
Петролеум Корпорейшн», президентом которой является Арманд Хаммер. Не-
утомимый 88-летний бизнесмен ежегодно «накручивает» на этом самолете, обо-
рудованном всем необходимым — от рабочего кабинета до ванной комнаты,—
сотни тысяч километров, руководя сложным и многопрофильным хозяйством
компании «Оксидентал».
В Киев прибыли Арманд Хаммер, его жена, а также доктор Роберт Гейл с
женой и тремя детьми.
Сразу же по приезде А. Хаммер и его свита отправились в кардиологический
корпус киевской клинической больницы № 14 имени Октябрьской революции.
В тот самый, где в реанимационном блоке работает Максим Драч. Надев белос-
нежный халат и вспомнив свою медицинскую молодость (ведь он по образова-
нию врач), доктор Хаммер совершил обход отделения, в котором после аварии
на Чернобыльской АЭС находилось на обследовании свыше двухсот человек,
побывавших в опасной зоне. Все они уже выздоровели и были выписаны. В отде-
лении в тот день находилось лишь пять человек, вызванных врачами для прове-
дения планового повторного обследования.
Доктор Хаммер участливо интересовался самочувствием каждого из них.
Ему ассистировал доктор Гейл, который, будучи раньше в Киеве, уже осматри-
вал этих больных.
В тот же день А. Хаммер и Р. Гейл совершили облет четвертого реактора на
вертолете. Мне довелось полететь вместе с ними, и теперь меня во сне и наяву
часто преследует это воспоминание: полет над четвертым реактором, парение
над огромным белым, безжизненным строением АЭС, уходящим в сумерки, над
полосатой бело-красной трубой, над поблескивающим пространством мертвого
пруда-охладителя, извилистым течением Припяти, фантасмагорическим переп-
летением проводов, опор, скоплениями подсобных строений, брошенной техни-
кой. Как в любом уходящем в глубь времени воспоминании, реальные формы
постепенно искажаются, многое теряет четкие очертания, но чувство тревоги и
боли остается неизменным, таким, каким оно было в тот летний предвечерний
час. Прильнув к иллюминаторам, мы, пассажиры Ми-8, напряженно вглядыва-
лись в магическую, приковывающую взгляд картину: черное сопло четвертого
реактора, разрушенные конструкции, их обломки у подножия.
После облета четвертого реактора, стоя перед кино- и телекамерами, Ар-
манд Хаммер сказал:
— Я только что вернулся из Чернобыля. Это произвело на меня такое впе-
Чернобыль
147
чатление, что мне трудно говорить. Я видел целый город — пятьдесят тысяч на-
селения — и ни одного человека. Все пустое. Здания, большие здания — все
пустое. Там даже белье висит, они не имели времени снять свое белье. Я видел
работы, которые ведутся по спасению реактора, чтобы больше не было с ним
проблем. Я бы хотел, чтобы каждый человек побывал здесь, чтобы увидел то, что
я увидел. Тогда никто бы не говорил о ядерном оружии. Тогда бы все узнали,
что это самоубийство всего мира, и все бы поняли, что мы должны уничтожить
ядерное оружие. Я надеюсь, что, когда мистер Горбачев встретится с мистером
Рейганом, он Рейгану все расскажет и покажет фильм о Чернобыле. А потом, в
будущем, когда Рейган приедет в Россию, я бы хотел, чтобы он приехал в Киев и
Чернобыль. Пусть он увидит то, что увидел я. Тогда, я думаю, он никогда не бу-
дет говорить о ядерном оружии.
Удивительный это человек, Арманд Хаммер. Возможно, секрет его неувя-
дающей бодрости заключается в том, что он умеет мгновенно расслабляться.
После того как наш вертолет поднялся над Киевом, он немедленно погрузился в
дремоту. Доктор Гейл заботливо прикрыл его белым плащом. Но как только
прозвучало слово «Чернобыль», этот старый, мудрый человек словно преобра-
зился, зорко вглядываясь в расстилавшийся под нами зеленый пейзаж, по ко-
торому мирно ползла тень нашего вертолета, словно призрачная сенокосилка.
Все заметил: даже шестнадцатиэтажные дома в Припяти, даже белье на бал-
конах — все застывшее и противоестественное. И на обратном пути снова зас-
нул.
Вечером того же дня Армацд Хаммер вылетел из Киева в Лос-Анд-
желес.
А доктор Гейл с семьей остался на несколько дней, чтобы встретиться с ки-
евскими коллегами, отдохнуть в нашем городе, познакомиться с его памятника-
ми и музеями. Ведь во время его первого визита в Киев 3 июня доктору Гейлу
было не до этого: надо было проконсультировать группу больных, находивших-
ся на излечении в Киевском рентгенорадиологическом н онкологическом инсти-
туте, в отделении профессора Л. П. Киндзельского.
Мне довелось сопровождать доктора Гейла во время его первого визита в
КРРОИ. Доктор Роберт-Питер Гейл выглядит моложе своих сорока лет, он
спортивен (по утрам час обязательного «джоггинга» — бега трусцой), смугл,
сосредоточен, немногословен, взгляд его серых глаз внимательно и испытую-
ще останавливается на собеседнике. Несмотря на внешнюю сухость и типично
американскую деловитость, он очень симпатичен и общение с ним доставляет
собеседнику радость — так уважительно, толково н терпеливо отвечает он на
многочисленные вопросы корреспондентов. И еще он элегантен. На нем — не-
изменный темно-синий блейзер с золотыми пуговицами, темно-красный гал-
стук, серые брюки. И как-то очень смешно н трогательно поначалу выглядели
его босые пятки: он носит туфли без задников. Оказывается, это лос-ацджелес-
ская привычка — ходить босиком: на родине Гейла всегда тепло.
Перед входом мы все — гость и его сопровождение — переоделись в белые
халаты, надели шапочки и маски, завязали на ногах бахилы. И вдруг стали уди-
вительно похожи друг на друга: не разберешь, кто американец, кто москвич, кто
киевлянин. Семья врачей, объединенная общими интересами спасения чело-
вечества.
Я вндел, как внимательно осматривал доктор Гейл больных, как задавал воп-
росы пострадавшим и врачам, вдумчиво изучал графики с данными анализов,
ю*
148
Юрий ЩЕРБАК
расспрашивал о тонкостях примененных киевскими врачами методик. Особенно
его интересовали случаи пересадки костного мозга.
Это и неудивительно. Ведь Р. Гейл — известный специалист в области пере-
садки костного мозга, профессор Калифорнийского университета, руководитель
клиники, председатель Международной организации по пересадке костного
мозга. Киевлянин профессор Ю. А. Гриневич напомнил Гейлу, как был у него в
гостях в калифорнинской клинике: Гейл, выслушав тогда ассистентов, показав-
ших ему больного, после некоторых раздумий четко и уверенно продиктовал
схему лечения и, подняв вверх руки, произнес: «И да поможет нам бог». Гейл
улыбается, вспоминая ту встречу, и его суровое лицо вдруг становится по-маль-
чишески задорным. И, видя киевских больных, выведенных из тяжелого состо-
яния, он суеверно стучит пальцем по дереву: если не поможет, то и не поме-
шает.
Позднее на мой вопрос — во что он верит? — доктор Гейл очень серьезно
ответил:
— В бога. И в науку.
Тогда, в тревожные дни июня, визит его в Киев был очень короток и считан-
ные минуты отводились на разговоры с прессой. Значительно свободнее чувст-
вовал себя доктор Гейл в июле: на следующий день после отъезда А. Хаммера
американский доктор вместе с женой Тамар, трехлетним сыном Иланом и доче-
рьми — семилетней Шир и девятилетней Тал — поехал в Киевский институт
педиатрии, акушерства и гинекологии, где гостей встретила директор института
академик АМН СССР Е. М. Лукьянова — председатель Украинского отделения
международной организации «Врачи мира за предотвращение ядерной войны».
Здесь, в этом, пожалуй, самом важном месте на Земле, месте, где рождается
человеческая жизнь, где ведется борьба за продолжение рода человеческого, де-
ти доктора Гейла очень быстро познакомились с маленькими пациентами, не
ощущая никаких языковых или идеологических барьеров, обменялись подарка-
ми, вместе спели песню «Пусть всегда будет солнце», затем маленькая Тал иг-
рала на скрипке, а голубоглазая Шир жалела, что нет фортепиано, она бы тоже
показала свое искусство...
А доктор Гейл в это время вел профессиональные беседы с педиатрами, аку-
шерами и кардиохирургами. В реанимационном отделении мы долго стояли
над пластиковыми кувезами, подключенными к сложной технике: здесь лежали
крохотные создания, будущие люди века XXI, еще не ведающие никаких атом-
ных тревог, волнующих нас сегодня.
Музей Великой Отечественной войны, Музей народной архитектуры и быта
УССР в селе Пирогове, Музей В. И. Ленина — киевские маршруты Р. Гейла.
Разные этапы нашей истории, разные грани нашей жизни...
В Музее В. И. Ленина внимание доктора Гейла привлекла символическая
скульптура: обезьянка, сидя на книге Дарвина «Происхождение видов», рас-
сматривает человеческий череп. Интересна история этой скульптуры. Во время
своего второго посещения Москвы Арманд Хаммер передал В. И. Ленину эту
купленную в Лондоне скульптуру. Рассказывают, что Владимир Ильич, прини-
мая подарок, сказал: «Вот что может случиться с человечеством, если оно будет
продолжать совершенствовать и наращивать орудия уничтожения. На Земле ос-
танутся одни обезьяны».
Таково было провидческое предупреждение вождя.
У меня сохраняется много записей бесед с доктором Гейлом, который.
Чернобыль
149
кстати, живо интересуется литературой и сам является автором публицистичес-
кой книги. Я постарался выбрать из этих записей самое главное:
— Доктор Гейл, что привело вас в медицину? Это случайность или сознате-
льный выбор?
— Вначале я хотел изучать физику высоких энергий и ядерную физику. В
какой-то мере это ирония судьбы, ибо впоследствии мне как врачу пришлось
столкнуться с влиянием ядерной энергии на организм человека. Но позже, уже в
колледже, я подумал, что хочу больше общаться с людьми нежели заниматься
теоретической физикой.
— Это решени) зависело от особенностей вашего характера?
— Я принял решение осознанно. В нашем обществе профессия врача — од-
на из самых уважаемых. Я хотел стать врачом.
— Сколько лет вам было, когда вы приняли это решение?
— Я поступил в колледж в шестнадцать лет.
— Была ли медицина традиционной профессией для вашей семьи?
— Нет. В моей семье не было медиков. Отец — бизнесмен.
— Довольны ли вы выбором врачебной профессии?
— Многие спрашивают меня: «Теперь, когда вы достигли признания во всем
мире, что вы собираетесь изменить в своей жизни?» Я всегда отвечаю, что я пол-
ностью был удовлетворен своей жизнью и до того, как стал известен, и не соби-
раюсь ничего менять!
— Доктор Гейл, я знаком со многими онкологами и гематологами и знаю,
что психологически это очень тяжелая профессия. Ведь врач все время видит
смерть и несчастья. Как к этому вы относитесь?
— Отчасти вы правы, доктор Щербак. Психологически это тяжелая про-
фессия. Но с другой стороны — это же и привлекает меня. Ведь это вызов. Он-
кологу и гематологу приходится очень часто решать сложнейшие вопросы, бы-
вать в трудных ситуациях — зачастую оттого, что наши знания в этой области
ограничены. Мне кажется поэтому, что именно в области онкологии существуе
огромный простор для медицинского творчества. Мы в колледже часто спори-
ли: «Что лучше? Писать музыку или играть музыку?» Если занимаешься кар-
диологией — там ты «играешь музыку». А вот в онкологии «пишется музыка».
Там все ново и все неизведано.
Кроме того, я подготовлен и как научный работник, и как врач. Именно в он-
кологии и гематологии очень легко увязывать результаты лабораторных иссле-
дований с работой в больницах, с реальным лечением больного человека. Ведь
не случайно первыми заболеваниями, при которых была осознана их генетиче-
ская природа, явились именно заболевания крови — нарушения синтеза гемог-
лобина, скажем. И вы знаете, что большинство нобелевских премий в области
медицины было в последние годы присуждено именно за разработку этих вопро-
сов.
— В связи со сказанным вами: кем вы себя в большей мере чувствуете? Вра-
чом? Или ученым? Или вы — за синтез?
— Быть хорошим врачом, лечить людей — это работа, которая должна за-
нимать все время. Даже больше чем все время. Быть настоящим ученым — это
тоже больше чем на всю жизнь. Иногда мне кажется, что никто не может зани-
маться и тем и другим параллельно. Особенно в наше время, когда и медицина,
и наука стали настолько технологичны, техникоемки, что ли. Но в то же время я
сознаю, что нам именно не хватает людей, которые бы объединили эти два заня-
ISO
Юрий ЩЕРБАК
тия. Это очень важно. По-моему, должен быть синтез. Именно в этом я чувствую
свой долг — слить воедино в себе врача и ученого.
— Как распределяется ваше время в обычных условиях работы в калифор-
нийской клинике?
— Как руководитель клиники я трачу большую часть времени на обходы,
осмотры больных и разговоры с ними. У моих больных часто бывают довольно
обычные формы рака, например — рак легких. И я забочусь о своих больных
как обычный врач. Некоторую часть времени трачу на управление небольшим
исследовательским учреждением, которое занимается сбором статистических
данных по результатам применения новых методов лечения лейкозов (белокро-
вия), пересадок костного мозга и других данных. И наконец, очень важное де-
ло, которым я занимаюсь,— моя собственная лаборатория, где проводятся ос-
новные исследования по изучению молекулярных механизмов возникновения
лейкозов.
Понимаю, это звучит так, словно я распыляюсь, но я с этим не согласен. Я
сосредоточен на этих трех направлениях, поскольку перед нами стоит сверх-
важная цель: мы хотим добиться эффективного излечения лейкоза. И мы дума-
ем, что первые результаты будут получены в лаборатории.
К чему мы идем? Какова основная идея наших исследований? Ни один ребе-
нок не должен погибать от лейкоза. Мы должны для этого делать все, что в на-
ших силах.
— Есть ли случаи излечения в вашей клинике? Удается ли вам переводить
острые лейкозы в хронические?
— В 1986 году нам удалось излечить примерно 70 процентов детей, у кото-
рых развился лейкоз. И около 30 процентов взрослых. Если посчитать в об-
щем, то получится, что ровно половину больны нам удается излечить.
— Это феноменальный результат!
— К сожалению, большинство населения очень мало понимает, как далеко
мы продвинулись в лечении лейкоза. Но половина больных — это же недоста-
точно. Ведь вторая половина умирает. Например, в этом году двести тысяч аме-
риканцев умрут от рака...
— В прессе были сообщения о том, что вы имеете степень доктора филосо-
фии. Какую проблему вы разрабатывали в своей диссертации?
— Моя тема — жизнь и смерть. Единство жизни и смерти в философском
плане. В моей биографии, опубликованной в США, я касаюсь этой темы.
— Доктор Гейл, что говорите вы своим больным, когда ставите диагноз?
— Я всегда говорю своим пациентам всю правду, сообщаю все факты. Я не
знаю — хорошо это или плохо, но мы исповедуем философию, согласно кото-
рой человек должен иметь всю информацию. Дело в том, что самые главные ре-
шения по лечению должны приниматься самим больным. А для этого им нужна
достоверная информация. Не всегда это «работает» лучшим образом, но иного
выхода у нас просто нет.
— Имели ли вы дело с лучевой болезнью перед тем, как приехали в Москву
и начали лечить пациентов, пострадавших во время аварии на Чернобыльской
атомной станции?
— Да, определенный опыт у нас имелся. В ряде случаев заболевания лейко-
зом бывает необходима пересадка костного мозга. И тогда мы сознательно под-
вергаем пациентов огромным дозам радиации, иногда на грани смертельных
доз. У нас достаточно большой опыт лечения больных, получивших огромные
Чернобыль
151
дозы радиации порядка несколько сотен бэр (биологический эквивалент рент-
гена).
— Совпал ли ааш прогноз по поводу лечения больных в Москве с фактичес-
кими результатами?
— В общем, да, если говорить об общей закономерности, о статистическом
прогнозе. Но в каждом индивидуальном случае очень сложно давать верный
прогноз. Вообще это очень сложная этическая проблема и тяжелое бремя: да-
вать прогноз. Я в данном случае говорю не о лечении чернобыльских больных,
а о лечении больных лейкозами в моей клинике. Допустим, я знаю, что из ста
пациентов, которым необходима пересадка костного мозга, пятьдесят процен-
тов выживут, излечатся. Но для тех пятидесяти процентов, которые умрут,—
это утешение слабое. Их жизнь мы укорачиваем своим лечением. И потому каж-
дый раз, когда у нас умирает больной, чья жизнь была сокращена в результате
лечения, я чувствую свою личную ответственность. Мне приходится нести эту
ответственность за их смерть, но у меня нет иного выбора.
Самым простым решением было бы вообще не делать пересадок. Но тогда мы
будем отказывать абсолютному большинству больных в праве на жизнь.
— Доктор Гейл, кто из больных в Москве вам наиболее запомнился?
— Сразу хочу сказать, что я помню каждого из них — помню как человека,
как индивидуальность. Но некоторые люди оставили наиболее глубокий след.
Особенно запомнились трое больных.
Первый — врач, который работал у реактора, помогал пораженным. Как врач,
он осознавал всю опасность создавшейся ситуации, он все понимал, но держал-
ся мужественно. Второй больной — пожарный. Когда я впервые выехал в Киев
из Москвы,— помните, в начале июня? — меня не было в клинике три дня. И
когда я вернулся из Киева, он был очень зол и спросил меня: «Где ты был? По-
чему уехал?» И третий, тоже пожарный. Может быть, он не понимал, что над
ним нависла опасность, может быть, понимал, а может быть, специально все де-
лал для того, чтобы не обращать внимания на угрозу жизни. Очень трогательно
он себя вел — во время обходов он все время меня спрашивал: «Как ваши дела,
доктор, как вы себя чувствуете?»
Двое из этих больных умерли, один выжил...
— Какими чувствами вы руководствовались, когда решили поехать в Совет-
ский Союз?
— Прежде всего я врач, и я знаю о возможных последствиях такой ааарии.
Поэтому я счел нужным предложить свою помощь. Меня, как представителя
медицинской профессии, политические разногласия не касаются. Наша первая
обязанность — спасать людей, помогать им. Кроме того, аналогичные аварии
могут произойти не только в СССР, но и в США и других странах. И естествен-
но, что мы сможем ожидать такого же сочувствия и такой же помощи со сторо-
ны советских людей.
— Как вы думаете, можно ли провести аналогию между визитом доктора
Хаммера в нашу страну в 1921 году и вашей поездкой сейчас?
— В каком-то смысле да. Правда, Хаммер занимался тогда проблемами бо-
рьбы с сыпным тифом, а мы — борьбой с атомной угрозой. Обстоятельства со-
вершенно разные, но суть одна и та же. Врачи разных стран помогают друг дру-
гу. В этом смысле ничего не изменилось. Но ситуации, конечно, абсолютно не-
сопоставимые. Подумайте только: насколько сама идея аварии атомного реак-
тора в 1921 году была абсолютно невообразима, настолько сейчас невозможно
152
Юрий ЩЕРБАК
себе представить эпидемию ыпного тифа таких масштабов, как в 1921 году. Че-
ловечество научилось преодолевать все ситуации, возникающие на его пути...
— Но при этом само создает новые проблемы.
— Так будет всегда (доктор Гейл смеется). И сегодня нам трудно предста-
вить, какие проблемы будут волновать человечество через шестьдесят лет.
— В этот свой приезд вы взяли с собой своих детей. Означает ли это, что их
пребывание здесь безопасно?
— Многие в мире думают, что Киев полностью покинут жителями или что
дети полностью эвакуированы. И одной из причин, которая заставила меня при-
ехать сюда с моей семьей,— желание еще раз подчеркнуть, что ситуация пол-
ностью контролируется, а пациенты получили необходимую помощь. У меня не
было никаких сомнений в безопасности моего приезда в Киев. Ни в коем слу-
чае я бы не привез своих детей, если бы существовала малейшая потенциальная
опасность. Мне думается, что людям такой поступок легче понять, чем целый
ряд медицинских заявлений и сложных обобщений.
— Считаете ли вы, что ситуация в Киеве улучшается?
— Конечно. Уровни радиации будут постоянно снижаться. Кое-что требу-
ет особого внимания. Например, проблемы защиты воды. Но предпринимаются
все меры, чтобы город Киев был защищен. К примеру, пробурены артезианские
скважины, определены альтернативные источники водоснабжения, я считаю,
что ситуация полностью контролируется. В этих вопросах полностью полагаюсь
на моих советских коллег. Не верю, что они подвергли бы своих детей и себя
воздействию радиации, которую считали бы неприемлемой.
— Удовлетворены ли вы полученной информацией?
— Со времени моего первого приезда в Советский Союз, и в частности в Ки-
ев, меня поражало, как искренне и открыто мы ведем дела с моими советскими
коллегами. Особо должен подчеркнуть, что на многих из нас глубокое впечатле-
ние произвело сообщение Политбюро ЦК КПСС о расследовании причин ава-
рии на Чернобыльской АЭС. Я считаю, что оценка аварии была в высшей степе-
ни искренней. Пожалуй, она была даже более прямой и открытой, чем мы пред-
полагали, и меня это глубоко радует. Я надеюсь, более того, я уверен, что ващ
анализ медицинской информации будет таким же полным и откровенным, как и
анализ физических причин аварии.
— Вам хотелось бы еще побывать в Киеве?
— Я не только хочу, но и буду в Киеве. Я вернусь в ваш город в октябре, ког-
да откроется выставка работ из коллекции доктора Хаммера.
Роберт Гейл сдержал свое слово. Была осень, был тот же аэропорт, был аме-
риканский самолет — только поменьше «боинга» и на киле его значился номер
«2 ОХУ». Вместе с доктором Гейлом приехал популярный американский певец
и композитор Джон Денвер, исполняющий свои баллады в стиле «кантри». По
поручению Арманда Хаммера доктор Гейл открыл выставку «Шедевры пяти ве-
ков». Выступая на церемонии открытия, он сказал:
— Чернобыль стал для всех нас напоминанием о том, что мир должен на-
всегда покончить с любой возможностью возникновения ядерной войны.
...Потом, вечером того же дня, был концерт во дворце «Украина», все средст-
ва от которого шли в фонд помощи Чернобылю. Очень искренне и взволнован-
но звучали слова Джона Денвера о Пискаревском кладбище в Ленинграде: пос-
ле посещения кладбища он написал песню, в которой воспел силу, смелость со-
ветских людей, их любовь к своей земле... С огромной симпатией слушал зал
Чернобыль
153
чистый голос этого рыжеватого парня из Колорадо. «Я хочу, чтобы все знали,
что я уважаю и люблю советских людей,— сказал Джон Денвер.— Для меня
очень важно быть здесь, в Советском Союзе, и петь для вас, и не просто петь, а
делиться с вами моей музыкой. Я хочу, чтобы все знали, что я испытываю ог-
ромное уважение к жителям Киева и жителям Чернобыля — я уважаю их сме-
лость, их мужество». Джону Денверу аплодировали не только тысячи киевлян,
но и доктор Гейл и его жена. А потом был прощальный ужин — немного печа-
льный, как всегда, когда расстаешься с добрыми друзьями. А потом, когда была
уже ночь, мы вышли все вместе на берег Днепра и спели американским друзьям
нашу народную песню «Реве та стогне Дншр широкий». И Гейл, и Денвер вни-
мательно слушали, а потом Денвер задумчиво спросил: «Где Чернобыль?»
Мы указали на север, в темноту, туда, откуда нес свои осенние воды Днепр.
«НА ЧЕМ ПРОВЕРЯЮТСЯ ЛЮДИ...»
Слушая мелодичные и очень человечные песни Джона Денвера, я думал о
Владимире Высоцком. В памяти всплыл осенний день 1968 года в Киеве. Осы-
пались листья с яблонь знаменитого сада Александра Довженко — на киносту-
дии, носящей его имя. Я прогуливался возле «Щорсовского» павильона, ожи-
дая Высоцкого. Я видел его в кинофильме «Вертикаль», и мне казалось, что я,
конечно же, сразу узнаю его. Но когда появился невысокий, безбородый, щуп-
лый шатен в кожаной куртке, выглядевший значительно моложе героя «Верти-
кали», я лишь в последний миг догадался, что это он. Догадался по тому, что за
спиной его висела гитара. В те дни по моему сценарию снимался фильм «Каран-
тин», рассказывающий о том, как группа врачей научно-исследовательской ла-
боратории заразилась вирусом опасной инфекции; в фильме мы пытались
исследовать характеры людей, смоделировать их поведение в экстремальной
ситуации. Сюжет фильма во многом был условен, почти фантастичен, но харак-
теры врачей были списаны с натуры. Высоцкий согласился написать песню к на-
шему фильму, а режиссер С. Цыбульник, которой не было в те дни в Киеве, по-
ручила мне заняться этой песней.
Мы перекинулись несколькими словами и пошли в павильон, где все было
готово для записи. И, когда Высоцкий начал петь свою песню, я вдруг понял,
почему его в обычной жизни трудно узнать: ощущение монументальности, ко-
торой отмечены его экранные герои, создавал его знаменитый голос с хрипот-
цой, его яростный темперамент. Чудо преображения произошло буквально на
глазах, как только зазвучали первые аккорды гитары. Песня мне очень понрави-
лась, и мы сразу взяли ее в фильм. Исполнял ее прекрасный актер и певец Юра
Каморный, впоследствии трагически погибший... А запись Владимира Высоц-
кого хранится в моей кассете. Вот эта песня:
Давно смолкли залпы орудий,
Над нами лишь солнечный свет.
На чем проверяются люди,
Если войны уже нет?
Приходится слышать нередко
Сейчас, как тогда:
«Ты бы пошел с ним в разведку?
Нет или да?»
154
Юрий ЩЕРБАК
Не ухнет уже бронебойный,
Не быть похоронной под дверь.
И кажется — все так спокойно.
И негде раскрыться теперь.
Приходится слышать нередко
Сейчас, как тогда:
«Ты бы пошел с ним в разведку?
Нет или да?»
Покой только снится, я знаю.
Готовься, держись и дерись.
Есть мирная передовая,
Беда, и опасность, и риск.
Приходится слышать нередко
Сейчас, как тогда:
«Ты бы пошел с ним в разведку?
Нет или да?»
В полях обезврежены мины,
Но мы не на поле цветов.
Вы поиски звезд и глубины
Не сбрасывайте со счетов.
Поэтому слышим нередко.
Если приходит беда:
«Ты бы пошел с ним в разведку?
Нет или да?»
В дни чернобыльских событий я часто вспоминал эту мужественную песню и
вопрос, поставленный в ней: «На чем проверяются люди, если войны уже нет?»
Л. Ковалевская: «8 мая мы выехали из села в Полесском районе в Киев, на
Бориспольский аэродром. Маму я отправила с детьми в Тюмень. Денег у меня
уже мало было, да и те, что остались, я все раздала в аэропорту нашим припят-
чанам. Кому трешку, кому два рубля. Женщины с детьми плакали, жалко было.
Себе рубль оставила, чтобы доехать до Киева. 80 копеек билет от Борисполя до
Киева стоит, у меня осталось в кармане 20 копеек. Я вся «грязная», брюки «фо-
нят». Стою на остановке такси, звоню знакомым; того нет, тот уехал. Остался
один адрес. Думаю: возьму такси, поеду, скажу таксисту, что друзья за меня
заплатят. А если их не будет, запишу его координаты и позже рассчитаюсь.
Стою. Подходит ко мне человек, занимает за мною очередь и спрашивает: «Ко-
торый час?» Знаешь, как обычно подходят мужики и спрашивают, чтобы поз-
накомиться. Я стою злая, страшная, грязная, немытая, нечесаная... Я смотрю
на его руку — есть ли у него часы? Нету. Тогда говорю ему, который час. Не
знаю почему, но нас сразу все отгадывали, что мы из Чернобыля. Припять-то
люди мало знали, все говорили и говорят: «Чернобыль». Или по глазам, или по
одежде, не знаю по чему. Но без ошибки угадывали. И тот парень, что занял за
мной очередь, спрашивает: «Вы что, из Чернобыля?» А я сердито ему: «Что, за-
метно?» — «Да, заметно. А вы куда едете?» А я отвечаю: «Не знаю, боюсь, что
бесполезно туда ехать». А он спрашивает: «Что, вам ночевать негде?» — «Нег-
де». Он берет меня под руку и говорит: «Пошли».— «Никуда я с вами не пой-
ду»,— говорю. Знаешь, думаю — мужик приведет меня к себе и все такое про-
чее... Знаю я эти штучки. Нет. Он садится со мной в такси и везет в гостиницу
«Москва». Платит за такси, платит за гостиницу. Потом везет меня к себе на ра-
Чернобыль
155
боту, там дежурная какая-то бабушка, накормил — и привез обратно. Я при-
вела себя в порядок, вымылась, а потом уже узнала его фамилию: Славута
Александр Сергеевич. Он в республиканском обществе книголюбов рабо-
тает .
А. Перковская: «В начале мая мы начали вывозить детей в пионерлагеря. С
чем только я тут не столкнулась! Знали, что путевки будут в «Артек» и в «Моло-
дую гвардию». Стали приходить родители. Нажимать на меня, чтобы его чадо
обязательно в «Артек» отправили. Ну, я жестко говорила с такими родителями,
не скрываю этого. Часто и мне приходилось брать грех на душу. Установка была
такая: забирать в лагеря тех детей, кто окончил второй класс и по девятый класс
включительно. Вот приходят ко мне и говорят: «А десятиклассники — они не
дети? А первый класс куда девать?» Вот представьте: приходит мама, она одна,
мужа у нее нет, она на вахте и ребенок шести лет. Он что, должен второй класс
обязательно окончить? Что она с ним будет делать? Естественно, я беру и пишу
без зазрения совести другой год рождения этому ребенку. Потом, когда я поеха-
ла в пионерлагеря, я услышала много упреков в свой адрес. Но, извините, у меня
не было другого выхода.
В общем, составили мы эти списки, потом начались такие дела. Киевляне
звонили и просили взять их детей в лагеря. И так далее. Я когда начала просмат-
ривать списки, понаходила в них всякую липу. Пришлось объявить по радио,
чтобы родители пришли с паспортами и предъявили припятскую прописку...
В августе я поехала в «Артек» и «Молодую гвардию» — везла детей. И вот,
представляете? Обнаруживаю почти взрослую девочку из другого города. К
Припяти она никакого отношения не имеет. Нашла даже девочку из Полтавской
области. Как попали эти дети в «Артек» и «Молодую гвардию» — я не знаю. Но
они, как и все, по две смены отдыхали...
Когда в начале мая я привезла в Белую Церковь беременных женщин, выш-
ла вельможа — третий секретать горкома партии — и говорит: «Надо мыслить
по-государственному». А сами женщин наших встречали в костюмах противо-
чумных, противогазах, дозиметрию на улице проводили. И детей в той же Белой
Церкви до вечера не принимали, так как не было дозиметриста.
А когда отдыхала после больницы в Алуште, меня подруга предупредила:
«Не говори, откуда ты. Говори, что из Ставрополя. Так лучше будет». Я ей не по-
верила. Кроме того, это ниже моего достоинства — скрывать, кто я, откуда.
Подсели за мой стол две девушки, из Тулы и Харькова. Спросили: «Откуда?» —
«Из Припяти». Те сразу же сбежали. Потом ко мне подсадили «друзей по нес-
частью» — женщин из Чернигова».
А. Эсаулов: «У нас в городе, на узле связи, 29 апреля телефонистка Надя
Мискевич упала в обморок от перенапряжения. Она все время сидела на связи.
А начальник узла связи Людмила Петровна Серенко тоже молодчина. Она пер-
вая в городе организовала вахты. Еще был такой случай, когда один псих выру-
бил электроэнергию на подстанции. Говорит: «У меня признаки лучевой болез-
ни. Вывозите меня, иначе я выключу электроэнергию». Взял и выключил. Так
Людмила Петровна сразу же перешла на аварийное питание. Это Женщина с
большой буквы.
И еще такой случай. Приходит ко мне замдиректора атомной станции по бы-
ту и социальным вопросам Иван Николаевич Царенко и говорит: «Помоги,
Александр Юрьевич. Нам надо похоронить Шашенка — того оператора, что по-
гиб на четвертом блоке. Его надо положить в гроб и похоронить, но Варивода из
строительного управления не дает автобус. Он у него единственный». Ну, тут тя-
156
Юрий ЩЕРБАК
жело рассудить, кто прав, кто виноват. У него единственный автобус, и он был
нужен живым для решения каких-то сверхсмертельно важных вопросов.
Пошли мы к Вариводе. Я говорю: «Слушай, чего ты дурью маешься? Надо
человеку долг последний отдать. Давай автобус». А он говорит: «Не дам». Я го-
ворю: «Ты что, паразит, Советской власти не слушаешься?» А он говорит: «Не
дам все равно. Режьте меня, ешьте — не дам».
Ну, я тогда выхожу на дорогу, останавливаю первый попавшийся автобус,
отдаю его Вариводе, а его автобус беру на похороны...»
Ю. Добренко: «После эвакуации в Припяти осталось порядка пяти тысяч
жителей — люди, которые были оставлены по указанию различных организа-
ций для проведения работ. Но были и такие, которые не согласились на эвакуа-
цию и остались в городе вроде бы нелегально. Преимущественно это были пен-
сионеры. С ними было трудно, их долго еще вывозили. Я вывозил пенсионера
20 мая. Дед, имеющий награды, участник Сталинградской битвы. Как он жил?
Он спустился к военным, взял у них респираторы, несколько штук, и даже спал
в них. Света не зажигал, чтобы не заметили ночью. У него были сухари, водою
он запасся. Когда я его вывозил, в городе уже воду отключили, она была нужна
для дезактивации. Электроэнергия была, и он смотрел телевизор.
А нашли его так. Пришел его сын, эвакуированный, и говорит: «У меня ос-
тался в городе отец. Я долго молчал, но я знаю, что в городе уже нет. воды, а он
сидит. Давайте поедем, заберем». Мы приехали, и он говорит: «Ну ладно, воды
нет, поеду». Надел респиратор и захватил с собой немного гречневой крупы, так
что мог еще суп какой-то сварить. По селам тоже много было таких бабуль и де-
дов, которые ни в какую не хотели покидать свои дома. Мы их «партизанами»
называли. Правда, среди них разные были. Были и такие, которых д<ти просто
забыли. Не взяли с собой. Или с легкостью согласились — мол, сидите здесь,
дом и вещи сторожите».
София Федоровна Горская — директор школы № 5 Припяти: «Не все учи-
теля выдержали испытание, выпавшее на нашу долю. Не все. Потому что не
каждый оказался педагогом. Будучи уже в эвакуации, некоторые оставили клас-
сы, оставили своих детей. Ребята прореагировали на это очень болезненно. Осо-
бенно старшеклассники, выпускники. Их очень огорчило, что пришли другие
учителя. Педагоги, которые ушли, бросили детей, объясняют это тем, что нео-
пытны, что не знали, как поступить в подобной ситуации, что делать. После то-
го, как по телевидению услышали, что все нормализовалось, появились. Бо-
льшой урок для нас при подготовке будущих педагогов. Тех, кого мы отбираем
из ребят и готовим два года для поступления в пединституты. Были среди педа-
гогов «активисты», которые громче всех выступали на собраниях, а потом смы-
лись. Да, были».
Валерий Вуколович Голубенко, военный руководитель средней школы № 4
Припяти: «Когда произведена была эвакуация, мы ни журналов школьных, ни-
чего не вывезли. Ведь мы на короткое время выезжали, надеялись сразу же вер-
нуться а город. Ну а потом, когда кончался учебный год надо было десятиклас-
сникам выписывать аттестаты зрелости. Журналов все еще не было, и мы пред-
ложили им самим поставить свои оценки. Сказали: «Вы же помните собствен-
ные отметки». Когда посмотрели - ни один не завысил оценки, а некоторые да-
же занизили».
Мария Кирилловна Голубенко, директор средней школы № 4 При-
пяти:
Чернобыль
157
«Уже когда мы были в эвакуации, здесь, в Полесском, меня назначили чле-
ном комиссии по посылкам при нашем Припятском горисполкоме. Что меня со-
вершенно потрясло — это доброта нашего народа, которую мы ощущаем бук-
вально физически, распечатывая посылки, сортируя подарки, читая письма.
Часть вещей мы передаем в пансионаты для престарелых, туда, где сейчас на-
ходятся одинокие припятские старики, часть — в Дома матери и ребенка,
часть — в пионерлагеря, в частности одежду для малышей. Много книг посту-
пает — мы их передаем в библиотечки для вахт строителей и эксплуатационни-
ков АЭС. Вот здесь, в комнате рядом, находится около 200 посылок и еще
300 посылок лежит в Киеве на почтамте. Очень много приходит ребячьих писем.
Ленинградские дети прислали много посылок с книгами, детской одеждой, кук-
лами, канцелярскими принадлежностями, в каждой посылке — письмо, а в каж-
дом письме — тревога и забота. Хотя эти дети — третьеклассники, второклас-
сники — находятся далеко от места аварии, они поняли, какое это горе. Много
посылок из Узбекистана, Казахстана — дарят инжир, сухофрукты, земляные
орехи, сахар домашний, чай, пенсионеры присылают мыло, полотенца, постель-
ное белье, дети чаще всего кладут книжки, куклы, игры».
Но я прошу читателя не слишком предаваться благостно-умиленным чувст-
вам, вспыхнувшим, быть может, под воздействием рассказа о посылках и пись-
мах добрых, порядочных и искренних людей. Не надо расслабляться. Ибо чер-
нобыльские события рождали и иное: осмеянные еще Салтыковым-Щедриным
традиционные шедевры отечественного ту помысли я и бюрократизма.
Приведу один из них:
«Ялтинский городской Совет народных депутатов Крымской области.
16.10.86. Председателю исполкома Припятского городского Совета народных
депутатов товарищу Волошко В. И.
В соответствии с направлением Министерства здравоохранения СССР
№ 110 от 6 сентября 1986 г. исполком Ялтинского городского Совета народных
депутатов принял решение от 26.09.86 № 362 (1) о предоставлении квартиры
в Крымской области гражданину Мирошниченко Н. М. на семью 4 человека (он,
жена, два сына), эвакуированных из зоны Чернобыльской АЭС. Просим выс-
лать в наш адрес справку о сдаче гр-ном Мирошниченко Н. М. трехкомнатной
благоустроенной квартиры № 68 жилой площадью 41,4 кв. м в доме № 7 по
ул. Героев Сталинграда города Припяти местным органам.
Зам. председателя горисполкома П. Г. Роман».
Не остроумно ли? Вся страна знает, КАК и КОМУ «сдавали» свои благоуст-
роенные квартиры жители Припяти (см. главу «Эвакуация»). И только в сол-
нечной Ялте думают, что в брошенную гр-ном Мирошниченко Н. М. 27 апреля
1986 года квартиру площадью 41,4 кв. м немедленно, в обход установленного
порядка, существующих положений и повышенной радиации заселились некие
злоумышленники или родственники означенного гражданина.
Воистину — «на чем проверяются люди»?
Вспышка над Чернобыльской атомной ослепительным светом своим высве-
тила добро и зло, ум и глупость, искренность и фарисейство, сочувствие и зло-
радство, правду и ложь, бескорыстие и алчность — все человеческие доброде-
тели и пороки, упрятанные в душах как наших соотечественников, так и тех, кто
пребывал далеко за рубежами нашей страны.
158
Юрии ЩЕРБАК
Вспоминаю майские номера популярных американских журналов «Ю. С.
ньюс энд Уорлд рипорт» и «Ньюсуик»: зловещие багровые цвета обложек, серп
и молот, знак атома — и черный дым над всем миром. Крикливые заголовки:
«Ночной кошмар в России»; «Смертоносный выброс из Чернобыля»; «Чернобы-
льское облако. Как Кремль рассказывал об этом и каков действительный риск»;
«Чернобыль: новые волнения по поводу здоровья. Опасный ознакомительный
тур по Киеву». И первые апокалипсически-торжествующие слова репортажей:
«Это был невиданный кошмар XX столетия...» Допускаю, что сенсационные за-
головки и истеричность тона — традиция прессы США, стремящейся любой це-
ной пробиться к читателю, завлечь его. Все это так. Но при всех скидках нельзя
было в этих материалах обнаружить простое человеческое сочувствие тем, кто
пострадал от аварии, а за зловещими медико-генетическими предсказаниями
не ощущалось и тени тревоги за жизнь и здоровье детей Припяти и Чернобыля.
Особенно поразил меня холодно-политиканский тон статьи Фелисити Берин-
гер в газете «Нью-Йорк тайме» от 5 июня 1986 года: эта женщина (женщина!),
с заданностью робота манипулируя пером, будто скальпелем режа по живому,
вела репортаж из пионерского лагеря «Артек», где находились в то время дети
из Припяти. Не было в ее словах извечного женского, материнского милосер-
дия — одно лишь ненавидящее пропагандистское неприятие всего, что говори-
ли ей одиннадцати-двенадцатилетние дети, ошеломленные происшедшим, тос-
кующие по своим домам, куда им уже не вернуться...
Но потом в иностранной редакции Киевского радио меня познакомили с де-
сятками писем, пришедших в те дни из США и Великобритании. И я подумал,
насколько обычные люди как в этих странах, так и у нас стоят выше примитив-
ных пропагандистских стереотипов.
В июле 1986 года в пожарную часть Чернобыльского района, туда, где в ап-
реле работал «дед» Хмель и его товарищи, из США был привезен необычный по-
дарок: мемориальная доска с посланием 28-го отделения пожарных города Ске-
нектади от имени ста семидесяти тысяч членов ассоциации пожарных США и
Канады. Вот оно:
«Пожарный. Часто он первым приходит туда, где возникает опасность. Так
было и в Чернобыле 26 апреля 1986 года. Мы, пожарные города Скенектади,
штат Нью-Йорк, восхищены отвагой наших братьев в Чернобыле и глубоко
скорбим по поводу потерь, которые они понесли. Особое братство существует
между пожарными всего мира, людьми, отвечающими на зов долга с исключи-
тельным мужеством и смелостью».
Передавая это послание советским представителям в Нью-Йорке, вице-пре-
зидент Международной ассоциации пожарных Джеймс Макгован из Нью-Йор-
ка и капитан Арманд Капуло из города Скенектади от имени всех честных аме-
риканцев — а таких большинство, подчеркнули они,— с высоким уважением
отозвались о наших людях. Они напомнили принцип, исповедуемый порядоч-
ными людьми всего мира: тем, кто попал в беду, сочувствуют, помогают, делают
все, чтобы быстрее отвести несчастье.
...На вопрос Владимира Высоцкого: «На чем проверяются люди, если войны
уже нет?» — в 1986 году можно было ответить однозначно: люди проверяются
на своем отношении к Чернобылю.
Как жаль, что уже не было с нами Владимира Высоцкого, не родились его
скорбные и мужественные песни о Чернобыле. О тех, кто пошел в огонь. Высоц-
кий был очень нужен там, в Зоне.
Чернобыль
159
ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ
Ровно 100 лет тому назад, 2 июня 1887 года, пребывая в Рославльском уезде
Смоленской губернии, где-то километрах в 300 от Чернобыля, Владимир Ивано-
вич Вернадский, впоследствии выдающийся советский ученый, академик, пер-
вый президент Академии наук Украины, писал жене:
«Наблюдения Эрстеда, Ампера, Ленца положили начало учению об электро-
магнетизме, невыразимо сильно увеличившем силы человека и в будущем обе-
щающем совершенно изменить строй его жизни. Все это исходило из наблюде-
ний над особыми свойствами магнитного железняка... И у меня является воп-
рос: нет ли подобных свойств у других минералов... и если есть, то не откроет
ли это нам целый ряд новых сил, не даст ли нам возможности новых приложе-
ний, не удесятерит ли силы людей?.. Нельзя ли вызвать неведомые, страшные
силы в разных телах...»
Эта цитата взята из интереснейшей статьи И. И. Мочалова «Первые предуп-
реждения об угрозе ядерного омницида: Пьер Кюри и В. И. Вернадский», напе-
чатанной в 3-м номере журнала «Вопросы истории естествознания и техники»
за 1983 год. Омницид — это сравнительно новый термин, обозначающий всеоб-
щее убийство людей.
В письме молодого 24-летнего выпускника физико-математического фа-
культета Петербургского университета за 10 лет до открытия радиоактивности
А. Беккерелем содержалось, пожалуй, первое в истории человечества предуп-
реждение о надвигающейся новой эре, той, которая сегодня так больно задела
нас в Чернобыле, суля полное уничтожение человечества (омницид) в случае
военного использования ядерной энергии.
Всю жизнь В. И. Вернадского волновала поначалу неясная, а потом все бо-
лее и более осязаемая перспектива использования этой страшной силы:
«Мы, дети XIX века, на каждом шагу свыклись с силой пара и электричест-
ва, мы знаем, как глубоко они изменили и изменяют всю социальную структуру
человеческого общества. А теперь перед нами открываются в явлении радиоак-
тивности источники атомной энергии, в миллионы раз превышающие все те ис-
точники сил, какие рисовались человеческому воображению. Невольно с трепе-
том и ожиданием обращаем мы наши взоры к новой силе, раскрывающейся пе-
ред человеческим сознанием. Что сулит она нам в своем грядущем развитии?..
С надеждой и опасением всматриваемся мы в нового защитника и союзника»
(1910).
«Радий есть источник энергии, он могучим и мало для нас еще ясным обра-
зом действует на организм, вызывая кругом нас и в нас самих какие-то непонят-
ные, но поразительные по результатам изменения... Странное чувство испыты-
ваешь, когда видишь эти новые формы материи, добытые гением человека из
недр Земли. Это первые зернышки силы будущего. Что будет, когда будем по-
лучать их в любом количестве?» (1911).
И вот в дни, когда по Киеву еще ходили дозиметристы и всерьез обсуждал-
ся вопрос о проведении сплошной дефолиации (освобождение от листвы) зна-
менитых киевских каштанов и тополей, я пришел в дом, в котором в 1919—1921
годах работал Владимир Иванович Вернадский. На здании Президиума Акаде-
"мии наук УССР висит мемориальная доска в память этого гениального челове-
ка: казалось, он подошел к окну президентского кабинета и пытливо глядит на
нас из глубины киевского прошлого, когда извозчики цокали мимо этого дома
160
Юрий ЩЕРБАК
по брусчатке и мало кто еще в мире слышал это слово: радиация. И уж вовсе
никто всерьез не относился к пророчествам ученых.
Я пришел к вице-президенту АН УССР, видному советскому ботанику и эко-
логу, академику Константину Меркурьевичу Сытнику. Вот что он сказал:
«Это трагедия, большая трагедия народов, которая коснулась непосредст-
венно сотен тысяч людей. Возник новый экологический фактор. Я бы не преуве-
личивал его, но еще хуже — его недооценивать. Конечно, нельзя допустить, что-
бы мы, увлекшись обсуждением чернобыльской проблемы, забыли о том, что
сегодня продолжают дымить заводы Украины, что продолжается загрязнение
Днепровского водного бассейна химическими и металлургическими предприя-
тиями. Однако новый фактор, связанный с аварией, существует, и это фактор
отрицательного свойства.
Люди очень обеспокоены его существованием, и это естественно. Большин-
ство населения никогда не интересовалось, каковы предельно допустимые нор-
мы окисла азота или сернистого ангидрида. Зато их очень интересует сегодня
уровень гамма-, бета- и альфа-излучения. Это объясняется тем, что мы годами
говорили о трагедии Хиросимы и Нагасаки, мы подробно рассказывали об ог-
ромной опасности для человечества, связанной с радиоактивным излучением.
Люди постепенно все это накопили в своем сознании и относятся к радиоактив-
ности как к фактору большого риска. Тут существует некий психологический
феномен, некий разрыв между эмоциями и знаниями. Все знают, что в резуль-
тате промышленных выбросов в окружающую среду попадают канцерогены, но
это не вызывает особых эмоций.
Иное дело радиоактивность. Настрой у людей весьма тревожный — ведь
люди боятся за своих детей, внуков, потому что мы много говорили о генетичес-
ких, отдаленных последствиях. С этим надо считаться и ученым, и средствам
массовой информации.
Мы должны объективно и трезво разъяснять существующую ситуацию, не
отмахиваясь от тревожных вопросов людей. Мы не должны бояться вызвать па-
нику, ибо причина паники в дефиците информации. А мы твердим, как попугаи,
только одно — что пища чистая, что она проверяется и т. д. Но если у меня са-
мого нет в этом уверенности, если я несколько месяцев сам не пью молока —
как же я буду уверять людей в безопасности продуктов! Пойдите на вокзал и
посмотрите, что люди везут из Москвы? Полные сумки продуктов. Большинство
из них с недоверием относится к тому, что мы пишем.
Скажем: медики все время в своих сверхоптимистических передачах тверди-
ли в июне — июле, что купаться в Днепре в районе Киева можно. Я же тогда
считал, что купаться нельзя ни в коем случае. Потому что в прибрежной части,
в илах, в то время накопилось определенное количество радионуклидов. Ничего
бы не случилось с киевлянами, если бы они один год воздержались от купания
цли не пошли бы в лес за грибами.
В то же время, конечно, нельзя эту проблему и утяжелять. Почему? Да по-
тому, что в природе идет могучий процесс разбавления, рассеивания радионук-
лидов — и это спасает нас. Вновь, в который раз, матушка-природа стала нашей
спасительницей. Говорю о деревьях, земле и о водах Киевского моря, приняв-
ших, вобравших в себя основной выброс радиоактивности. Сколько мы с вами
проклинали Киевское море, нависшее над нашим городом, а в этой ситуации оно
оказалось очень полезным накопителем, вобрав в илы часть радионуклидов, ко-
торые затем осели на дно. Море оказалось радиоемким, оно поглотило некото-
Чернобыль
161
рую часть частиц, и мы надеемся, что в конечном счете произойдет разбавление
радионуклидов до незначительных концентраций.
Вопрос о воде мне нвиболее близок, так как я председатель рабочей группы
по мониторингу (слежению.— Ю.Щ.) за состоянием воды в Днепровском бас-
сейне. Днепр — важный элемент всех наших забот, может быть, даже важней-
ший. Ведь водой Днепровского бассейна пользуется 35 миллионов населения
Украины. Сразу же после аварии был проведен ряд срочных мероприятий по ох-
ране источников водопользования, и я могу сказать, что население Украины по-
лучает доброкачественную питьевую воду. Это я заявляю с полной ответствен-
ностью
Вместе с тем мы должны быть готовы к любым неожиданностям. Для этого
мы совместно с Институтом кибернетики имени В. М. Глушкова создали мате-
матическую модель изучения и прогнозирования состояния воды в Днепровс-
ком бассейне. В этой модели предусмотрели разные — вплоть до самых экстре-
мальных — возможные ситуации, разработали на случай их возникновения це-
лый комплекс специальных мер. Но пока экстремальные ситуации не возника-
ли...
Каковы уроки Чернобыля? Недавно у нас состоялась типичная научная кон-
ференция по проблемам Чернобыля и его последствий. Собралось не менее ста
человек, с цифрами, графиками, выкладками. Физики, биологи, генетики. Были
там интересные доклады, и среди них очень оптимистические. И это не был тот
наигранный оптимизм, о котором писал Чингиз Айтматов. Помните, в «Плахе»:
«До каких пор мы будем уверять, что даже катастрофы у нас самые лучшие?»
Нет, в своей среде мы очень откровенны. Ряд объективных данных настраива-
ет нас все-таки оптимистически. Но об этом нужно уметь рассказать так, чтобы
люди поверили. Надо найти таких ученых, чтобы говорили убедительно, с фак-
тами и цифрами, чтобы вызывали доверие слушателей или телезрителей.
И, конечно, один из основных уроков — урок нравственный. В связи с авари-
ей в Чернобыле резко усилились горечь, разочарование наукой. Ведь вы тоже об
этом говорили на съезде писателей Украины?
— Говорил.
— Но дело не столько в самой науке, сколько в моральных качествах отде-
льных ученых. Очень часто бывает такая ситуация: есть два-три ученых пример-
но в равных чипах и званиях. Один из них говорит категорически «нет», а
двое других — «да!». Что делать тем, кто принимает решения? Они, естествен-
но, выбирают тот ответ, который им больше по душе. К сожалению, не всегда
даже тот ученый, который говорит «нет», пытается затем отстаивать свою точку
зрения, драться за истину, выступать на высоких форумах и т. д. Даже он не хо-
чет иметь дискомфорт душевный, входить в конфликт с могущественными лю-
дьми и ведомствами.
Пожалуй, главный урок Чернобыля состоит в том, что любой, даже самый
малый моральный изъян ученого, любые уступки совести должны жестко нака-
зываться. А мы ведь забыли о том, что когда-то непорядочному человеку руки не
подавали. Когда-то. Но ведь сейчас в тысячи раз возросла ответственность уче-
ных за их собственные открытия и за экспертизу огромных строек. Ученый дол-
жен в огонь идти за свои идеи, свои убеждения. Но часто ли такое уви-
дишь?»
Вот какие разговоры велись в здании, освященном именем В. И. Вернадско-
го, сказавшего в 1922 году:
11 Фантом
162
Юрий ЩЕРБАК
«Ученый не машина и не солдат армии, исполняющий приказания, не рас-
суждая и не понимая, к чему приводят и для чего эти приказания делаются...
Для работы над атомной энергией необходимо сознание ответственности за
найденное. Я хотел бы, чтобы в научной работе, такой, казалось, далекой от ду-
ховных элементов человеческой личности, как вопрос об атомах, этот мораль-
ный элемент был осознан».
Чернобыльские маршруты привели меня и в Москву, туда, где 40 лет тому
назад, 25 декабря 1946 года, начал работать первый в Европе уран-графитовыи
атомный реактор Ф-1 — «физический первый». Тогда это была окраина Моск-
вы, Покровское-Стрешнево, и стоял здесь густой сосновый бор. Впрочем, сосны
и сейчас есть. Теперь здесь раскинулась территория Института атомной энергии
имени И. В. Курчатова.
Я пришел к Валерию Алексеевичу Легасову, академику, члену Президиума
АН СССР, первому заместителю директора и начальнику отделения ин-
ститута, лауреату Ленинской и Государственной премий СССР. Основные на-
учные интересы Валерия Алексеевича связаны с ядерной технологией и водо-
родной энергетикой, химией плазмы и синтезом соединений благородных газов.
Но в 1986 году имя академика Легасова звучало на весь мир в связи с ликвида-
цией аварии в Чернобыле. Валерий Алексеевич приехал в Припять в первый же
день аварии, был назначен членом Правительственной комиссии.
Я познакомился с академиком Легасовым задолго до того, как встретился с
ним. Работая над научно-публицистическим кинофильмом «Внедрение» (кино-
студия «Киевнаучфильм»), я, сидя в монтажной, десятки раз прогонял пленку с
интервью Валерия Алексеевича, данным съемочной группе. Мне особенно запа-
ли в душу такие слова:
«Я бы хотел обратить внимание на то, что многие годы эта болезнь — недо-
статочное внимание к новому, неумение новое осветить — стала застарелой бо-
лезнью, и вылечить ее не так просто. Стала она застарелой потому, что с детских
лет не очень-то учат ценить новое, отличать новое от старого. Если прийти в лю-
бой класс, послушать, как идет урок, то независимо от того — гуманитарный
зто предмет или естественный,— как правило, вы столкнетесь с тем, что детям
объясняют — какая это хорошая книжка, какое это точное уравнение, какой
хороший это эксперимент. Но ни разу вы не услышите вопроса: «А Ток бы ты
сделал лучше, а чем плох этот эксперимент или чем неудачна эта книжка?»
Но ведь с отрицания того, что кажется хорошим и идеальным, начинается
творчество, стремление сделать все как-то лучше. Наша школа учит скорее
пользоваться тем, что есть, а не отрицать достигнутое и не создавать новое».
Мне показалась очень важной эта мысль, вскрывающая одну из причин
многих наших бед, в том числе и чернобыльской. Потому что наша школа все
свои силы бросает лишь на воспитание послушных, благонравных, исполнитель-
ных мальчиков и девочек, маленьких соглашателей, не воспитывая в них духа
критицизма и объективного, с учетом всех «за» и «против» подхода к явлениям
природы и социальной действительности. Прививает нормативное мышление, а
критицизму (а чаще неверию и цинизму) учат молодого человека улица, иногда
родные, знакомые, книги. Но ко всему этому школьнику зачастую приходится
пробиваться самому.
Очень интересно было поговорить с Валерием Алексеевичем Легасовым об
уроках аварии на Чернобыльской АЭС:
«Так получилось, что еще до чернобыльской аварии мне пришлось зани-
Чернобыль
163
мяться вопросами промышленной безопасности, и в частности безопасности
атомных электростанций. В связи с бомбардировкой Израилем центра ядерных
исследований в Ираке не только в научных, но и в более широких кругах обсуж-
дались последствия возможного нападения на АЭС. Этому была посвящена на-
ша статья в журнале «Природа» (В. А. Легасов, Л. П. Феоктистов, И. И. Кузь-
мин: «Ядерная энергетика и международная безопасность», «Природа», 1985,
№ 6). Уже тогда, рассматривая этот вопрос, мы пришли к выводу, что воевать
при достаточно высокой плотности атомных электростанций безумие. Слишком
большие регионы надолго оказались бы радиационно пораженными.
Но для любого здравомыслящего человека возникал другой вопрос: а если
атомную энергетику исключить? И вместо нее поставить какие-то энергетиче-
ские эквиваленты в виде газовых, угольных или мазутных электростанций? И
вот мы стали рассуждать — я повторяю, еще до чернобыльских событий: допу-
стим, бомба попадает в ядерную электростанцию. Это плохо. А если она попа-
дет не в атомную станцию, а в сооруженную вместо нее тепловую? И мы увиде-
ли, что будет тоже плохо. Взрывы, пожары, образование ядовитых соединений
погубят большее количество людей и выведут из пользования заметные регио-
ны, хотя на меньший срок.
И вот после этих оценок приходишь к такой точке зрения: дело сейчас зак-
лючается не в роде техники, а в ее масштабах и концентрации. Уровень кон-
центрирования мощностей промышленных объектов сегодня таков, что разру-
шение этих объектов, случайное или преднамеренное, приводит к очень серьез-
ным последствиям. Человечество в своем развитии создало такую плотность
различных энергоносителей, различных потенциально опасных компонентов —
биологические ли они, химические или ядерные,— что их сознательное или слу-
чайное разрушение приводит сегодня к крупным неприятностям.
Сегодня проблемой стало тиражирование различных объектов и концентра-
ция больших мощностей. В свое время было введено в строй ограниченное
число ядерных объектов, надежность которых обеспечивалась высочайшим
уровнем квалификации персонала, тщательным соблюдением всех технологи-
ческих регламентов. Вот здесь, за окном, работает первый отечественный реак-
тор и надежно работает. Но потом, когда надежные технические решения себя
зарекомендовали хорошо, их начали тиражировать, одновременно увеличивая
мощности объектов. А подход к малому числу таких объектов и к большому чис-
лу их с высоким уровнем мощности должен быть совершенно разный.
Произошел некий качественный скачок: этих объектов стало больше, они
стали гораздо мощнее, а отношение к эксплуатации этих объектов ухудшилось.
— А почему это произошло?
— Думаю, был очень силен инерционный момент. Потребность в электро-
энергии велика. Нужно было быстро вводить и осваивать новые мощности. А
быстро — значит, не менять принципиально ранее сделанных проектов. Стре-
мительно возрастало число людей, занятых изготовлением оборудования, эксп-
луатацией его. А методы обучения, тренажа уже не поспевали за темпом разви-
тия.
Было бы относительно просто, если бы можно было врага определять,
скажем, в виде ядерного реактора или в виде ядерной энергетики. Но это не так.
И даже если мы откажемся от этого технического способа и заменим его дру-
гим — то не будет о'кэй. Будет хуже. Вот ведь какая вещь. Потому что враг не в
технике. Не в типе самолета, не в типе реактора атомного, не в виде энергетики.
п»
164
Юрий ЩЕРБАК
Если крупномасштабно смотреть на эту проблему, основной враг — это сам
способ создания и проведения энергетических или технических процессов, а-
висящий от человека. Самое важное — человеческий фактор. Если раньше мы
смотрели на технику безопасности как на способ защиты человека от возмож-
ного воздействия на него машин или каких-то вредных факторов, то сегодня
возникла другая ситуация.
СЕГОДНЯ НУЖНО ТЕХНИКУ ЗАЩИЩАТЬ ОТ ЧЕЛОВЕКА. В самом
деле — от человека, в руках которого сосредоточены потрясающие мощности.
Защищать от человека в любом смысле: от ошибок конструктора, от ошибок
проектанта, от ошибок оператора, ведущего этот процесс. А это уже совсем
иная философия.
Сейчас какие мировые тенденции прослеживаются? Число аварий — если
брать удельный вес на 1000 человек или по другим показателям — сокращает-
ся. Но уж если она при меньшей вероятности все же случается, то масштабы ее
возрастают.
— Это как самолет: раньше в авиакатастрофе погибало четырнадцать чело-
век, сегодня — триста.
— Совершенно верно. И вот первый вывод: Чернобыль проявил то, что че-
ловечество не очень торопилось с изменением подхода к безопасности, филосо-
фии безопасности. Надо сказать, что это есть не только отставание отечествен-
ное. Это мировое отставание. Отсюда эхопальская, чернобыльская, базельская
трагедии.
Невозможно, неправильно и глупо отказываться от достижений человече-
ского гения. Отказываться от развития атомной энергетики, химической про-
мышленности или еще от чего-то. Это не нужно. А нужно сделать две вещи:
во-первых, правильно понимать аоздействие таких серьезных новых машин и
видов техники на окружающую среду и, во-вторых, разработать систему взаи-
модействия человека с машиной. Это проблема не лично человека, работающе-
го с такой машиной, а это гораздо более общая и важная проблема. Ведь при
таком взаимодействии могут возникнуть серьезные катастрофы, неприятности
от недосмотра, глупости, от неправильных действий. Неважно, кто неправильно
поступил: начальник станции или оператор.
Сейчас нам нужно искать оптимум системы. Оптимум в автоматизации,
оптимум в человеческом вмешательстве в процессы, оптимум при решении всех
организационных и технических вопросов, связанных с такими сложными
технологическими системами. При этом надо создавать защитные барьеры, на-
сколько это возможно, и на случай, когда и человек будет ошибаться, и машины
окажутся ненад; жными.
Вот тут я вам впервые, пожалуй, хочу высказать одну, может быть, необыч-
ную мысль. Пока мы обсуждали известное. Так вот. Все мы видим, как говорит-
ся, невооруженным глазом, что на всех этапах создания техники у нас есть не-
которая недоработанность, неряшливость, что ли. На всех этапах — от созда-
ния до эксплуатации. Это общеизвестные факты, они изложены в решении По-
литбюро ЦК КПСС о причинах аварии на Чернобыльской АЭС. Я все время
думал: почему же это происходит?
И ;наете, прихожу к парадоксальному выводу: не знаю, согласятся ли со
мной мои коллеги или будут камни в меня бросать, но я прихожу к заключению,
что это оттого, что мы сильно увлеклись техникой. Прагматически. Голой тех-
никой. Это охватывает многие вопросы, не только безопасности. Давайте заду-
Чернобыль
163
маемся: почему в те времена, когда мы были гораздо беднее и была гораздо
более сложная обстановка, почему сумели за исторически ничтожный срок —
в 30-е, 40-е, 50-е годы — поразить весь мир темпом создания новых видов тех-
ники и качеством славились? Ведь Ту-104, когда он появился,— это был ка-
чественный самолет. Атомная станция, которую создал Игорь Васильевич Кур-
чатов, его соратники,— это было и пионерское и хорошее решение.
Что же случилось, почему?
Первая попытка — объяснить это какими-то субъективными, организаци-
онными факторами. Но это це очень серьезно. Мы могучий народ, и огромный у
нас потенциал заложен. И каждый руководитель, и каждая организационная
система на каком-то историческом отрезке использовали и удачные решения, и
менее удачные, но не могли же они так крупно повлиять.
И я пришел примерно к такому парадоксальному выводу: та техника, кото-
рой наш народ гордится, которая финишировала полетом Гагарина, была соз-
дана людьми, стоявшими на плечах Толстого и Достоевского...
— Это потрясающий вывод в устах технического специалиста.
— Но мне кажется, что это так. Люди, создававшие тогда технику, были
воспитаны на величайших гуманитарных идеях. На прекрасной литературе.
На высоком искусстве. На прекрасном и правильном нравственном чувстве. И
на яркой политической идее построения нового общества, на той идее, что это
общество является самым передовым. Это высокое нравственное чувство было
заложено во всем: в отношениях друг с другом, отношении к человеку, к техни-
ке, к своим обязанностям. Все это было заложено в воспитании тех людей. А
техника была для них лишь способом выражения нравственных качеств, зало-
женных в них.
Они выражали свою мораль в технике. Относились к создаваемой и эксплу-
атируемой технике так, как их учили относиться ко всему в жизни Пушкин,
Толстой, Чехов.
А вот в следующих поколениях, пришедших на смену, многие инженеры
стоят на плечах «технарей», видят только техническую сторону дела. Но если
кто-то воспитан только на технических идеях, он может лишь тиражировать
технику, совершенствовать ее, но не может создавать нечто качественно новое,
ответственное.
Мне кажется, что общим ключом ко всему происходящему является то,
что долгое время игнорировалась роль нравственного начала — роль истории
нашей, культуры, а ведь все это одна цепочка. Все это, собственно, и привело к
тому, что часть людей на своих постах могла поступать недостаточно ответ-
ственно. Но даже один, плохо работая, создает в цепочке слабое место, и она
рвется.
Кстати говоря, если послушать непосредственных виновников аварии, то, в
общем, цели у них были самые благие. Выполнить поручение, выполнить задачу.
— Валерий Алексеевич, а они понимали вообще, что они делают?
— Они считали, что делают все правильно и хорошо. И нарушают правила
во имя того, чтобы сделать все лучше. Мне так кажется.
— Но все-таки они понимали, что нарушают все правила эксплуатации
реактора?
— Они не могли этого не понимать. Не могли. Потому что нарушали основ-
ные, как говорится, заповеди. Но кто-то считал, что это неопасно, кто-то — что
делать так даже лучше, чем написано в инструкции, потому что, видите ли, цель
165
166
Юрий ЩЕРБАК
у них была достойная, что ли: собраться и обязательно сделать то, что им пору-
чено, в эту единственную ночь, сделать любой ценой. Любой ценой.
Правда, это не относится к тем, кто крайне безответственно разрешил испы-
тания и утвердил программу их проведения. Смысл эксперимента заключался
вот в чем. На случай прекращения подачи пара в турбоагрегат — это аварий-
ная ситуация — на станциях должны включаться в работу дизель-генераторы.
Они набирают необходимые параметры для обеспечения блока электроэнер-
гией не сразу, а через десятки секунд. В это время генерирование электро-
энергии должна обеспечить турбина, потерявшая пар, но еще вращающаяся по
инерции. Нужно было проверить, хватает ли времени выбега турбины до выхо-
да на нужные параметры дизель-генераторов. Программа этой проверки была
составлена крайне небрежно, не согласована ни с физиками станции, ни с кон-
структором реактора, ни с проектантом, ни с представителями Госатомэнерго-
надзора. Тем не менее она была утверждена главным инженером и затем им
лично не контролировалась и изменялась и нарушалась в процессе исполнения.
Низкий технический уровень, низкий уровень ответственности этих лю-
дей — это не причина, а следствие. Следствие их низкого нравственного уровня.
Обычно понимают так: ага, безнравственный человек — это тот, который
позволяет себе брать взятки, например. Но это крайний случай. А разве нравст-
вен человек, который не хочет свой чертеж сделать лучше, не хочет сидеть по
ночам, мучиться, не хочет искать более совершенные решения? Человек, кото-
рый говорит: «Зачем напрягаться, если можно сделать такое решение, которое
профессионально вроде бы кажется нормальным, хотя не является оптималь-
ным, не является наилучшим»? И вот начался процесс распространения техни-
ческой отсталости. Мы ни с чем не справимся, если не восстановим нравствен-
ного отношения к выполняемой работе, какой бы она ни была: медицинская, или
химическая, или реакторная работа, или биологическая.
— А как его восстановить, это нравственное отношение?
После вздоха и долгой паузы:
— Ну... здесь я не могу быть пророком.
— И все-таки, Валерий Алексеевич. Представьте, что вы — министр прос-
вещения или человек, решающий судьбы школьников. Что бы вы сделали?
— Частично я уже говорил: надо восстановить чувство ответственности,
критичности, чувство нового. Был такой период времени, когда некоторые внеш-
ние условия этому мешали. Но вот сегодня у нас самый благоприятный период.
Пожалуйста — нам ничто не мешает восстановлению самых лучших отечест-
венных или национальных в нашей многонациональной стране традиций. Никто
не мешает. А как это делать? Увеличивать или уменьшать долю тех или иных
предметов? Я не знаю. Но я уверен, что в школу нужно приводить интересных
людей. Ведь Россия всегда была сильна тем, что учитель — это человек, кото-
рый в нравственном отношении чаще всего являлся идеалом для своих учени-
ков.
И еще хочу сказать о неделимости общей и технической культуры. Это неде-
лимые вещи. Если вы кусок какой-то изымаете, связанный с историей нашего
Отечества или с нашей литературой, если вы к чему-нибудь ослабили внима-
ние — это обязательно бумерангом вернется в силу неделимости культуры. В
равной степени нельзя все отдать литературе и искусству и забыть про технику.
Мы тогда станем беспомощным обществом. Возникает естественный вопрос:
вопрос гармонии.
Чернобыль
167
— Вернемся к Чернобылю. Как вы пережили это событие как человек и как
специалист? Не было ли у вас комплекса вины, не личной вины, а вины физи-
ков за случившееся?
— Я бы так сказал: было чувство злости. И досады на то, что здесь, в этом
институте, где специалистами высказывались все необходимые опасения и
предложения, мы оказались недостаточно сильными и вооруженными для того,
чтобы провести в жизнь нужную точку зрения. И отчеты писали, и выступали
многие, и чувствовали опасность усложнения технологических систем без из-
менения философии их построения. Были и готовые рекомендации. Ну, напри-
мер: важнейшим упреждающим элементом было бы создание диагностических
систем. У нас ратовали за эти диагностические системы, испытывали некото-
рые из них, требовали их развития, везде объясняли опасность того, что у нас не
хватает вычислительных мощностей для построения нужных моделей и оцен-
ки ситуации, для обучения персонала на тренажерах. Но, выходит, мало требо-
вали, плохо объясняли. Вот в этом смысле было чувство злости, что ли. Сер-
диться же на физиков или тем более на физику — это все равно что бить пал
кой гуттаперчевую копию начальника, как это кое-где делается в Японии. Физи-
ка — это лидирующая в технике наука, она не может быть в чем-то виновной.
Виновны могут быть люди, плохо ее использующие.
А как человек что я пережил? Меня в субботу 26 апреля сняли с актива, я
как был «при параде», так и вылетел туда. Никто из нас не ожидал аварии таких
масштабов. Со станции неправильно нас в Москве информировали. Мы получи-
ли противоречивую информацию. По одной информации — вроде там все при-
сутствует — и ядерная авария, и радиационная опасность, и пожар, в общем,
все виды опасности там обозначены. А потом стали информировать, что пыта-
ются вести охлаждение, то есть пытаются управлять реактором. Раз пытаются
управлять реактором -значит, он существует, и тогда особых проблем нет. Но
вот когда мы подъехали, дело было вечером, в субботу, и я увидел зарево крас-
ное — это, конечно, поразило и сразу показало серьезность дела. А потом уже
времени на эмоции не было — надо было изобретать на месте, что, чем и как из-
мерять, что предпринимать и так далее. В тот вечер мы только оценили радиа-
ционную обстановку, причем самым активным «дозиметристом» был профессор
Абагян Армен Артаваздович. А на следующий день, когда я в бронетранспор-
тере подъехал к развалу реактора, вот тогда и появилось это чувство злости, о
котором я вам говорил. И еще ощущение того, что к такой ситуации оказались
неподготовленными. Не было заранее предусмотренных решений и техниче-
ских средств. Ведь что произошло? Всегда говорилось, что вероятность ядерной
аварии крайне мала. И проекты станции действительно обеспечивали эту малую
вероятность. Но ведь все-таки вероятность не была нулевой. Из нее следовало,
что такая авария может произойти раз в тысячу лет. Но кто сказал, что этот
раз не придется на наш с вами год? На 1986 год? Тем не менее возможность ава-
рийных действий до того, как происходит это маловероятное событие, не была
предусмотрена.
Правда, спустя некоторое время, когда мне пришлось поехать в Вену, на за-
седание в МАГАТЭ, я убедился, что вся мировая наука и техника, как показала
практика, не очень-то к такого рода авариям была подготовлена...
И еще скажу такую вот вещь. Может, это звучит парадоксально, но как толь-
ко отпустила острота тревоги, я стал получать удовлетворение от выполняемой
работы. По-моему, я неодинок, очень неодинок в этих своих эмоциях. Потому
168
Юрий ЩЕРБАК
что были созданы такие условия, при которых шла настоящая работа — без бу-
маг, без волокиты, без согласований. На плечи Правительственной комиссии
легла колоссальная ответственность. Особенно в первые дни. Это уже потом
стали появляться всякие согласования, когда ситуация была более спокойная.
Но в тот момент было так: все нам помогали, все было в нашем распоряжении,
но вся ответственность за принятые решения ложилась на плечи людей, кото-
рые туда приехали, и особенно на плечи Б. Е. Щербины. И это оказалось очень
полезным. Ситуация драматичная, но в условиях предоставленной самостоя-
тельности, сопряженной с ответственностью, удалось организованными уси-
лиями множества людей и ограничить число пострадавших, и сравнительно
быстро локализовать масштабы аварии.
Пришлось решать там и научные задачи. Первая задача — локализация
аварии. У нас не было алгоритма поведения в таких ситуациях. И единственное
поле активных действий — в небе, на высоте не ниже двухсот метров над реак-
тором. Как поступать? Первое, в чем мы убедились, что реактор не работает.
Датчики нейтронов в этих гамма-полях не работали, все нейтронные каналы
были неработоспособны. Значит, нужно было по соотношению короткоживу-
щих изотопов и по активности их выделения определить, что новой наработки
быстро распадающихся изотопов нет. Убедились, что новой наработки нет.
Реактор не работает. Но горит графит и выделяется тепло. Раз горит графит,
значит, снизу идет подсос воздуха и идет некое охлаждение. Значит, можно бы-
ло стабилизировать процесс в естественном состоянии, ничего не предприни-
мать и ждать естественного охлаждения реактора. Правда, ждать очень долго.
Чем это хорошо? Это хорошо тем, что опасность прохода а низ Зоны, опасность
проплавления днища, загрязн* ния подпочвенных вод — она бы ликвидирова-
лась автоматически. И проблем бы не было.
Но тогда по воздушному бассейну с аэрозольными продуктами горения,
с повышением температуры активность реактора выходила бы существенно
дальше и масштабы и интенсивность загрязнения были бы очень большими.
Закрывать сверху остатки реактора — это значит уменьшить опасность заг-
рязнения по воздуху, но ухудшить теплоотвод, то есть создать опасность разог-
рева и движения массы топлива вниз. Надо было принимать решение. Тогда
решили сделать так: засыпать реактор сверху материалами, которые бы и
фильтровали, но в то же время и стабилизировали температуру. Отсюда легкоп-
лавкий металл (пока он плавится, температура не повышается), осуществляю-
щий и защиту от излучения, и карбонаты, забирающие тепло реактора на свое
разложение и выделяющие углекислый газ при разложении, что помогло прек-
ратить горение графита.
Решалась беспрецедентная в мировой истории проблема.
Традиционные приборы, как правило, не были пригодны либо из-за недо-
ступности точек измерения, либо из-за высоких температурных и радиацион-
ных полей. Многим специалистам и организациям пришлось в кратчайшие сро-
ки изобретать и новые методы, и новые технические средства для измерений,
для закрепления активных частиц на местах, чтобы их не уносило ветром, для
строительства и дезактивации. Очень многое было сделано и, как теперь мы уже
можем наблюдать, с достижением цели. Западные эксперты потом назовут эти
методы новаторскими и эффективными. Остается горько сожалеть, что все
это было создано быстро не до того, а после. А в первые дни работать прихо-
дилось интуитивно.
Чернобыль
169
И последнее, что я хочу сказать,— о молодых людях. Конечно, приходилось
сталкиваться с разными ситуациями, иногда и не очень приятными. Но среди
них были такие, которые вызывали только восхищение. Вот у нас писали о ге-
роизме пожарных. Некоторые, читая, ругались, что они слишком долго и нап-
расно находились на отметках и зря переоблучались. Но это действительно ге-
роизм, причем оправданный, потому что в машинном зале — там же был и водо-
род, и масла... Они не допустили развития пожара, который мог бы привести к
разрушению соседнего блока. Первый локализационный шаг был сделан вер-
ный.
А как работали военные летчики! Это действительно подвиг. Они безуко-
ризненно работали, и профессионально, и как угодно. В химических подразде-
лениях было очень много молодых парней. На их плечи легла разведка. Они
действовали совершенно бесстрашно и точно.
Вы знаете, там все было гармонично. Я не могу сказать, что молодежь там
работала больше, чем другие, но то, что молодежь вела себя достойно,— это
факт. И физики — и московские и киевские — лезли в самое пекло. Я бы ска-
зал, что молодые люди работали там, проявляя высокие человеческие и профес-
сиональные качества».
Владимир Степанович Губарев, писатель, журналист, лауреат Государствен-
ной премии СССР, автор пьесы «Саркофаг»:
«Все, что происходило в Чернобыле и вокруг него, для меня очень горько. Я
считаю, что а истории нашей страны это третье событие по своему значению.
Первое — татаро-монгольское иго. Мы прикрыли собою Европу от орд и
варварства. Второе — фашизм. Мы спасли Европу от фашизма. И сейчас мы
обеспечиваем будущее человечества очень дорогой ценой.
Трагедия Чернобыля — в этом ее особенность — заключается в том, что мы
столкнулись с проявлением атомной энергии именно а форме так называемого
«мирного атома». Таких катастроф больше не будет. Это я могу сказать совер-
шенно определенно. И будущее цивилизации невозможно без атомной энергии.
гНо есть Чернобыль. Поэтому, когда мы будем строить это будущее, мы должны
учитывать уроки Чернобыля. До Чернобыля мы подходили к этому очень легко.
Поэтому действительно мы очень дорогой ценой прокладываем путь к цивилиза-
ции будущего.
Я был бы очень примитивным человеком, если бы описывал в художествен-
ной форме документальные события. Естественно, очень многое из того, что
легло в основу пьесы, родилось в Чернобыле, где я работал в качестве коррес-
пондента газеты «Правда». Но я могу совершенно четко сказать, что я не имел
конкретно ни одного человека в виду. Я пытался создать типичные образы».
Из пьесы «Саркофаг» (журнал «Знамя», № 9, 1986 г.):
«Сергеев. Там долго не могли сообразить, что произошло, а потому на
всякий случай в Москву не сообщали. Ждали чего-то...
Бессмертный. Мне кажется, очень серьезная авария. По радио поче-
му-то ничего не говорят.
Сергеев. Все-таки взрыв?
Птицына. Конечно. Просто некоторым ох как не нужно, чтобы он был,
и они доказывают, что реактор развалился без взрыва. Пожар. Просто пожар».
В. С. Губарев:
«Когда я взялся писать «Саркофаг» — было естественное желание осмыс-
лить это событие философски. Я хотел показать, что мы живем в совершенно
170
Юрнй ЩЕРБАК
другое время, чем себе представляем. Что мы живем в атомно-космический век,
что у него есть свои законы, своя философия, своя ответственность людей за
поступки и их последствия».
Из пьесы «Саркофаг»:
«Бессмертный. Но какая, извините за нелитературное словечко, сво-
лочь отключила аварийную систему?! Я хотел сказать, что это — убийство. Не
самоубийство, а убийство!..
Физик. ...Главное для вас: выяснить, кто снял аварийную защиту.
Бессмертный. Кто снял? Кто снял? Аварийную систему отключила
система. Система безответственности.
Оператор. А мы все спешим, торопимся, обязательства берем, мол, на
три месяца раньше срока, на двое суток, а он четыре раза просил о счетчиках,
никто не поторопился там, наверху. Зато просьбы начальства мы выполняем...
Отчего же так? Их просят — молчок, а нас — сразу ура! — и вперед!.. А все ра-
ди рапорта, премии... Кому такое ускорение нужно? Это то же самое, что маши-
ны по городу со скоростью сто километров в час пустить, пусть всех давят, глав-
ное — побыстрее... Пообещали сразу после праздников на полную мощность
вывести. На двое суток раньше срока. Везде же обязательства берут... А мы
что — рыжие?
Физик. Вот поэтому и сняли защиту».
В. С. Губарев:
«В «Саркофаге» есть три основные идеи. Первая: если человек поступается
своими убеждениями, своими взглядами, если он уходит от ответственности —
то этот человек живет в саркофаге.
Вторая идея: если люди, каждый человек и общество в целом — не делают
выводов из трагедии, то они оказываются в саркофаге.
И третья идея: в пьесе постоянно, как рефрен, повторяются слова из инст-
рукций по гражданской обороне — как модель атомной войны. Я хотел сказать,
что, если человечество не учтет уроков трагедии, оно будет в саркофаге.
Эта пьеса написана за неделю. Это было в июле — с 19 по 26 июля. Когда я
начал ее писать, я не мог спать, не мог разговаривать, я спал по три часа в сутки.
Просто иначе не мог. Понимаете, я сейчас оцениваю людей всех — где бы они
ни жили, чем бы они ни занимались, какие бы посты они ни занимали,— по их
отношению к Чернобылю. Если он равнодушен, если его не тронула эта траге-
дия — такой человек, с моей точки зрения, пропащий. Потому что есть такие
национальные трагедии — а это национальная трагедия,— когда каждый чело-
век должен высказать свое отношение к этому событию. Я хочу посмотреть в
глаза тем людям, которые говорят, что пьеса не нужна, что она преждевремен-
на. Потому что если мы не будем бить в набат, не будем кричать, предупреж-
дать, то наши пьесы, наши литературные произведения некому будет смотреть,
некому будет читать».
Из пьесы «Саркофаг»:
«Ф и з и к. Главное в этой трагедии — ее уроки. Мы не имеем права не
извлечь их... В истории человечества еще не было такого опыта. Взрыв реактора
и его последствия. Не исключено, что это единственный случай. Вернее, первый.
Надо, чтобы он стал последним. Для этого изучение по всем параметрам. Науч-
ным, техническим, психологическим».
В. С. Губарев:
«И самое главное, чтобы эти уроки не прошли даром для нашей молодежи.
Чернобыль
171
Ведь те, кто родился после 1961 года, после полета Юрия Гагарина, они естест-
венно воспринимают, что родились в атомно-космический век. Они привыкли к
стартам ракет. Но они должны понять одну вещь: раз они жиаут в
таком веке, уровень их знаний и образования должен быть намного выше, чем
у их отцоа. Потому что они приходят к управлению принципиально новой тех-
никой. А завтра будут ее создавать. А они иногда все это воспринимают как
должное, как некую данность. Как автомобиль на улице. Или как телевизор. Но
это же сложнейшая техника. И очень опасная. Она требует от человека нового
уровня и мышления, и знаний, а самое главное — отношения к этому».
Роберт Гейл:
«Есть много уроков Чернобыля. Один из них — необходимость научиться
сосуществовать с ядерной энергией. У нас нет другого выхода. Мы живем в
ядерный век и должны с ним хорошо ладить. В США мы получаем почти 17%
электроэнергии за счет атомных электростанций. В некоторых странах Запад-
ной Европы эта цифра достигает 60 или 65%. К 1990 году на Земле будет около
500 ядерных реакторов. Иными словами, вопрос не стоит — вступать или не
вступать нам в ядерный век. Мы уже а нем. Поэтому необходима высокая сте-
пень ответственности, точности и осторожности при использовании атомной
энергии. Если проанализировать причины всех аварий, имевших место в США и
СССР, то они возникли не от самой ядерной энергии, а из-за человеческих оши-
бок.
Еще один урок заключается в том, что аварии, подобные чернобыльской,
атрагивают не только ту страну, в которой они произошли, но и ряд соседних
стран. Поэтому помощь при таких авариях должна осуществляться не только
на национальном, но и на международном уровне. Мы должны понять, что за-
висим друг от друга тем более что атомная энергетика, ядерное оружие расши-
ряют свою географию.
И, наконец, последний, пожалуй, самый главный урок. По сравнению с соз-
нательным применением атомного оружия Чернобыль можно квалифицировать
как незначительный инцидент. Но если сравнительно небольшая авария стоила
бесценных человеческих жизней, серьезных совместных усилий врачей и двух
миллиардов рублей, то что же можно сказать о военном применении ядерного
оружия? Мы, врачи, будем тогда бессильны помочь людям.
Об этом никогда нельзя забывать.
Чернобыль — последнее предупреждение человечеству».
Холодным ноябрьским утром, когда мокрый снег падал на глинистую землю,
пришел я на подмосковное кладбище Митино. Невдалеке от входа, слева от
главной аллеи, тянулись аккуратные ряды одинаковых могил. Белые мрамор-
ные доски, золотые надписи. Даты рождения разные, даты смерти почти все
обозначены маем 1986 года.
Герои Чернобыля. Жертвы Чернобыля. Возможно, были среди них и ви-
новники Чернобыля. Смерть всех уравняла, дав нам, живым, право лишь на
одно чувство: безмерной скорби от утраты этих молодых человеческих жиз-
ней.
Я поклонился их праху (пришлось при этом, правда, предъявить свое писа-
тельское удостоверение постовому милиционеру, словно было в моем поступке
что-то подозрительное) и уехал с тяжелой думой о времени, пережитом нами
172
Юрий ЩЕРБАК
после Чернобыля. Авария эта своими беспощадными рентгеновскими лучами
моментально высветила наш народный, государственный механизм. На суровом
экране Чернобыля отчетливее, чем когда-либо, проявились и наши анутренние
огромные силы и резераы (ведь можем, когда захотим, решить любую пробле-
му!), и наши серьезные застарелые болезни, которые никак не уложить в бла-
годушную формулу прошлых лет «отдельные нетипичные недостатки».
Прав доктор Гейл! Чернобыль грянул как последнее предупреждение: чело-
вечеству, стране, каждому из нас — молодому или старому, начальствующему
или подчиненному, ученому или рабочему.
Всем.
Последнее предупреждение.
Я не хочу больше никого комментировать, не хочу доказывать, разъяснять,
убеждать, кричать и предупреждать — потому что кричат и предупреждают
они, такие разные, незнакомые друг с другом люди — русские, украинцы, грузи-
ны, поляки, американцы: и золотоволосая хрупкая Анелия Перковская, кото-
рая, отправив припятских детей а пионерлагеря, 11 мая свалилась без сознания
и была отправлена в больницу в тяжелом состоянии; и Леонид Петрович Телят-
ников, с которым довелось разговаривать в одной из киевских больниц: к тому
времени он уже лучше себя почувствовал, и голова его покрылась красивыми
темно-рыжими короткими волосами, но все равно он признался, что по ночам
плохо спит и что преследуют его видения пожара; и «человек 1986 года Соеди-
ненных Штатов» — блистательный доктор Роберт Гейл, прикоснувшийся к на-
шей жизни и к нашей беде; и будущий врач-кардиолог Максим Драч, на много
лет повзрослевший а мае 86-го; и академик Валерий Алексеевич Легасов, произ-
несший такие горькие и беспощадные слова о нравственных причинах всех на-
ших несчастий.
Они все сказали, и их слова не требуют пространных комментариев.
И если их голоса, их правда не будут услышаны, если все останется по-ста-
рому, если мы будем учиться «чему-нибудь и как-нибудь», если будем рабо-
тать, как и работали, спустя рукава, на халтуру, если карьеру в нашем обществе
будут делать верноподданные, циничные и безграмотные угодники, а не умные
порядочные люди со своими самостоятельными взглядами и убеждениями, если
высшей доблестью на разных иерархических ступенях государства будет по-
прежнему считаться лишь беспрекословное подчинение приказам, а не твор-
ческое сопоставление разных, саободно выражаемых мнений, то это будет
означать, что мы ничему не научились и что уроки Чернобыля прошли пона-
прасну. И тогда последуют новые Чернобыли, новые «Адмиралы Нахимовы»,
новые горькие потрясения нашей жизни.
Предупреждение Чернобыля. Случилось так, что телевизионный фильм
«Предупреждение», показанный в феврале 1987 года по ЦТ, я смотрел в одной
из киевских больниц аместе с теми, кто работал а Зоне, а теперь пребывает на
обследовании. На телеаизор сбежалось все отделение, и хотя это были разные,
незнакомые друг с другом люди, но в тот вечер всех объединил телевизионный
экран, тяжкие воспоминания пережитого. В моей памяти всплыли воспомина-
ния детства — как в истопленном кинозале 1942 года в Саратове голодные, ус-
талые люди смотрели документальный фильм «Разгром немецко-фашистских
войск под Москвой». Смотрели с болью и надеждой, скорбью и верой.
Изменились времена, изменились исторические обстоятельства, изменились
люди, только выражение лиц осталось то же: те же боль и надежда. Рядом со
Чернобыль
173
мною сидели молодые парни в больничных пижамах — операторы Украинского
телевидения Юрий Коляда, Сергей Лосеа, Михаил Лебедев, режиссер Игорь
Кобрин, комментатор Геннадий Душейко. Они напряженно всматривались в
кадры хроники чернобыльских событий. Уж кто-кто, а они знали, какой ценой
добываются эти кадры. Юра Коляда был первым телевизионным оператором в
мире, которому довелось в мае 1986 года снимать развал реактора. Каждый
шаг приближения к объекту «стоил» в те дни десятков рентген. Люди, окру-
жавшие меня, знали цену Чернобыля: а одном только Гостелерадио УССР бо-
лее полусотни сотрудников — телеоператоры, радиожурналисты, комментато-
ры, звукооператоры, водители — вынуждены были пройти медицинское обсле-
дование, а некоторым пришлось выехать на санаторное лечение.
Один из ведущих и самых бесстрашных операторов Украинского ТВ 49-лет-
ний Валентин Юрченко умер внезапно осенью 1986 года. И хотя причина смер-
ти (сердечный приступ) внешне не связана с чернобыльским облучением, но
кто может отрицать роль стресса, нервных перегрузок, перенесенных этим му-
жественным человеком в жаркие дни лета 1986-го? Вот какой ценой добыва-
лась правда о Чернобыле, правда, сама по себе ставшая серьезнейшим преду-
преждением всем нам.
Чернобыль начал особый отсчет времени для человечества.
Предупреждение Чернобыля — как вполне реальный образ того, что может
ожидать человечество в случае ядерной войны,— должно быть услышано не
только профессиональными политиками всего мира и военными, держащими
пальцы на ракетных кнопках, а каждым без исключения человеком, независимо
от его возраста и социального положения.
«Предотвращение ядерного омницида — самая неотложная задача челове-
чества в наши дни. Однако огромному большинству людей все это еще недоста-
точно ясно. Иными словами, многие из тех, кто говорит, что знает об опасно-
сти, в действительности не верят а ее реальность» (Квасил Б., Фукс Г., Ржи-
ман Й„ Сомервиль Дж., Гайко В. «Говорят ученые: ядерные омницид — угро-
за асему жиаому». В кн.: «Кто и как может отстоять мир». Прага, «Мир и
социализм», 1981).
Хочется верить, что после Чернобыля человечество яснее поймет, что может
с ним произойти, если начнется обмен ударами ядерной дубинки.
...В опустевшей Припяти мы зашли в центральный пункт охраны города.
Дежурный офицер милиции сидел за пультом сигнализации. В соседней ком-
нате начальник патруля распекал за что-то сержанта. Все было так обыденно.
На фанерном щите перед дежурным висели связки ключей. Название улицы —
и желтая связка входных ключей от домов. По количеству ключей можно было
понять, на какой улице побольше домов, на какой поменьше.
Так вот, я не хотел бы, чтобы на центральном пункте марсианской охраны
Земли (милицейском или полицейском — неважно) висели саязки ключей от
опустевших и покинутых навсегда стран. Не хочу, чтобы где-то в общей связке
под названием «Европа» поблескивал ключик от моей земли, от Украины.
Как символ того дикого мира, в котором мы побывали в прошлом году, висит
в моем гараже белый комбинезон, подаренный мне в Чернобыле. По правилам,
наверное, надо бы выбросить его, ведь я ходил в нем в Зоне, но не могу: он до-
рог как память и зловещ как предупреждение. И когда вечером я, включая фа-
ры, въезжаю в гараж, передо мною появляется ослепительно-белый призрак —
призрак, что бродит нынче по чернобыльским полям и киевским квартирам...
174
Хватит об этом!
Поэтому хочу закончить свою поаесть одним идиллическим воспоминанием:
после всего того, что увидел в Зоне и вокруг нее, после мертвого молчания
брошенных сел (не знаю почему, но особенно тронули меня сельские кладбища,
эти «тени забытых предков», куда не придут больше живые), после больнич-
ных палат и взглядов тех, кто лежал под капельницами, после скачков стрелок
на дозиметрах, после опасности, притаившейся в траве, воде, деревьях, я в кон-
це мая выехал на два дня из Киева. Мчал на восток по опустевшему шоссе Ки-
ев — Харьков, останавливаясь лишь на заставах, чтобы пройти дозиметриче-
ский контроль.
Я ехал в Миргород — повидать дочь и внучку. Тот самый Миргород, о ко-
тором писал Николай Васильевич Гоголь.
«Чудный город Миргород! Каких а нем нет строений! И под соломенною,
и под очеретяною, даже под деревянною крышею; направо улица, налево улица,
везде прекрасный плетень; по нем вьется хмель, на нем висят горшки, из-за
него подсолнечник выказывает свою солнцеобразную голову, краснеет мак,
мелькают толстые тыквы... Роскошь!»
Как давно это было! Из какого наивного и безмятежного времени пришли
эти слова! Но и в мае 1986 года Миргород был прекрасен. Прекрасен тем, что
никакой радиации — ну хоть чуть-чуть повышенной — здесь не было. И никто
не рекомендовал здесь закрывать окна.
Начиналось майское предвечерье, когда воздух в Миргороде напоен лени-
выми ароматами разомлевшей за день земли. Я вышел на берег небольшой
речки Хорол, лег в траву, прикрыл глаза. Услышал рядом любовные трели лягу-
шек, ощутил свежесть травы и близость воды. На противоположном берегу мы-
чали коровы, ожидая, когда отдадут свое горячее молоко жестяным ведрам. И
вдруг я понял, что такое счастье.
Это трава, в которую можно лечь, не боясь радиации. Это теплая река, в
которой можно искупаться. Это коровы, молоко от которых можно свободно
пить. И провинциальный городок, жиаущий размеренной жизнью, и санаторий,
по аллеям которого медленно прогуливаются отдыхающие, покупают билеты
летний кинотеатр и заводят знакомства — это тоже счастье. Только не все это
понимают.
Я ощутил себя космонавтом, возвратившимся на Землю из далекого и опас-
ного путешествия в антимир.
В эту минуту меня позвала одна моя знакомая и дала какое-то растение,
вырванное с корнем. Ничего примечательного — грубые темно-зеленые листья
и толстый ствол, словно бы подкрашенный фиолетовыми чернилами. Это расте-
ние называлось «чернобыль». Горек был его привкус.
Декабрь 198 — январь 1987 гг.
Иван Пгашников
ЛЬВЫ
РАССКАЗ
I
Миколе Метлицкиму посвящаю
I
Джуки было плохо.
Ему выворачивало нутро, и у него вываливался язык — становился длин-
ным, не вмещался в пасти, багровел, как огонь, стлался по траве и желтым, в
цвету, мягким одуванчиком, и по нему текла зеленая слюна — пеной. Когда
немного отпускало, сразу начинал раздирать кашель — сухой, резкий, глубо-
кий, от кашля перехватывало дыхание, спирало в узкой, молодой еще собачьей
груди,— Джуки не было и двух лет,— и он задыхался от сухого жара, который
жег в горле и остро пахнул растоптанной полынью и йодом.
Он бежал тогда со двора, бежал улицей из Бабчина на лог, изрезанный
еще на исходе зимы черными коровьими тропами с оспинами от копыт, искал
животом холодный клок земли, ложился недвижно, ткнувшись своей черной,
как смоль, с белым пятнышком возле носа мордой в кочку — в густую темную
межиперстницу, на которой весь день, жарко ли, холодно, висели крупные, по
ягоде, капли росы. Тогда отпускало, можно было перевести дух. Язык темнел,
делался лиловым, не лез обратно в рот,— лежал на кочке, растянутый и одере-
веневший, не хотел даже слизывать росу. По языку сразу начинали ползать
муравьи. Маленькие, худенькие, рыжие и желто-выцветшие, они облепливали
его и жгли, как крапивой или черт знает чем... И тогда Джуки чувствовал, что
он еще живой... Поднимал с кочки свою длинную черную с пятнышком морду и
открывал слипшиеся больные глаза. Их резало от песка, пыли, дыма, смрада, и
они были мокрыми от горячих слез. Он тер их согнутой кривой правой лапой —
срослась черт-те как после того, как он сунул ее возле магазина под машину;
когда опускал лапу — в глазах становилось желто от одуванчиков. Они росли,
и стоймя и склонившись, на кочке, на тропе, поодаль на логу, усыпали поле
насколько хватало его больных глаз, перебегали за серый асфальт и пропадали
под самым лесом у Великой Пели — болотца. От них вся земля, весь Бабчин и
даже затянутое густой туманной заволочью синее небо кровенились какой-то
противной вспенившейся красноватой желтизной... Казалось, что весь мир жел-
тый... Хотя бы солнце наверху не было желтым. А то и оно кроваво-желтое и,
поднявшись над лесом и над дорогой, крутится и крутится, как огромный со-
бачий глаз... Из-за него начинает кружиться внизу земля вместе с полем,
Бабчином, серым шоссе, далеким лесом, - если б и захотел, не удержал бы ее
под собою своими искалеченными хилыми собачьими лапами... Как ни старай-
ся...
И вновь подступает тошнота... Так дергает, что, кажется, голову сорвет и
забросит за желтую кочку...
12 Фантом
178
Иван ПТАШНИКОВ
Приступы начались недели две назад, когда с ночи выпал синий иней. Джу-
ки тогда сорвался с привязи — оторвал два кольца от цепи, они и теперь, если
он бежит, звякают, бывает, на ошейнике на груди, там, где спирает кашель. Он
бежал в то утро улицей, а над нею висел густой, какими-то желто-бурыми клу-
бами — от восходящего солнца, что ли? — туман. Ни хат, ни заборов не было
видно. Улицу он чуял только нюхом — пахло пылью и полынью, что росла у
оград из жердей и частоколов. Туман был теплый, как пар, и отдавал каким-то
противным мазутом, перегаром, жженой резиной, гнилой вораанью, от которой
выворачиаало нутро, и... йодом. Джуки бежал за деревню, отыскивая в рыжем
тумане хоть какой-нибудь обмежек с притоптанной влажной кашкой, куда
можно было бы сунуть нос. Сперва он дышал полынью. Потом и полынь начала
смердеть бензином, гнилой ворванью и... йодом. Ни у колхозного колодца, ни
на обмежках, ни во дворе у фермы не было спасения...
Выбежав за дереаню на лог, Джуки увидел, что повсюду на траве лежит си-
ний дробненький иней — насыпался, будто осенью. Иней лез в нос, ничем не
пахнул, может, чуть-чуть сухим торфом, но от него хотелось перхать. Из-за
перхоты шершааый, как опилки, иней пер в грудь, и тогда ее разрывал кашель.
Через какой-то час начало тошнить — вырвало на желтые одуванчики все, что
Джуки подобрал накануне вечером во даоре а курином корыте, и погнало зеле-
ную пену... У же ничто не помогало: ни полынь на межах, ни зверобой, ни лебеда
на огороде, ни желтые одуванчики, которые он медленно жевал зубами,— оду-
ванчики цвели таким буйным цветом, какого Джуки отродясь не аидел. Не спа-
сали ни густой пырей, ни кашка, ни жичкв у хлевчика, ни малинник в палисад-
нике у колодца, в котором Джуки долго катался. Куда только он не тыкался но-
сом... Нигде не было спасу. Помогала лишь межиперстница — росла, стелясь
своими широкими, жеваными, как мехи гармошки, листьями по самой земле.
Ее прикрывали сверху от инея и пыли буйная трава и одуванчики, межиперст-
ница была холодная, как лед, и на ней висела роса.
На другой день Джуки искал носом одну лишь межиперстницу...
2
После межиперстницы отпустило, Джуки мог дышать всей своей надорван-
ной за эти дни грудью, и, поднявшись из ложбинки возле кочки, он потрусил,
чмыхая от пыли и задирая морду, назад в Бабчин — на саой двор, где со вче-
рашнего оставались распахнутыми настежь и большие ворота, в которые хо-
зяин заезжал на тракторе и на грузовой машине, и маленькие воротца, через
которые всегда ходили к ним во двор по воду соседи. Джуки на соседей никогда
не брехал; лениво глядел и на кур, что бежали во двор со всего этого конца де-
ревни и лезли в корыто к саиньям. Их гоняла сама молодая хозяйка — голи-
ком, держа на другой руке младенца.
Во дворе было пусто, двери в хату и в хлев закрыты. В хлеву, слышно было,
стучала рогами в стену короаа и хрюкали свиньи. Куры, выклевав грязь в коры-
те, уселись на крыльце и крутили головами. В хате кричало во все горло ра-
дио — не выключили.
Джуки, прибежав с лога, как и накануне утром, искал молодого хозяина:
становился на задние лапы и передними драл дверь в хату, скулил и повизги-
вал. Никто не открывал. Тогда он доставал лапами до окна и царапал когтями
по стеклу. В хате было пусто Джуки видел в стекле только свою черную ост-
Львы
179
рую морду с белым пятнышком на носу и длинный красный язык — вытянул-
ся за эти дни, никак не помещается в пасти. Если б его можно было хоть спря-
тать за зубами, а то болтается, ловя пыль, песок, мух и мурааьев, делается к ве-
черу шершавым, как терка. Мягчел язык лишь после приступов тошноты — от
зеленой пены.
Джуки смотрел через окно в хату, где были разбросаны по полу ложки и
красные детские игрушки, и ждал. Вот выйдет на крыльцо молодой хозяин, вы-
сокий, стройный, черно-кучерявый, в черных брюках и белой рубашке. Джуки
подхватится с земли, положит ему на плечи передние лапы и лизнет языком са-
мый кончик носа, осторожно, деликатно — и все: молодой хозяин не любил,
чтоб водили по его щекам мокрым языком, будто тряпкой, это молодую хозяйку
можно было лизать, никогда не закрывалась,— и тогда молодой хозяин пустит
в хату, откроет шкафчик и отрежет ему кусочек колбасы, что принес из мага-
зина. Джуки ее очень любил.
Джуки легко клал молодому хозяину лапы на плечи — был в свои неполные
два года рослым: были длинными лапы; длинный телом — когда ложился под
дверью, занимал все крыльцо; с длинным хвостом — хвост черным тяжелым ра-
зогнутым серпом тянулся за ним аж по земле. Сам Джуки, видать, был непоро-
дистым, вислоухим дворнягой, только что ни говори,— умный и ко всему про-
чему черный, как бог знает чем покрашенный, и блестящий, прямо лоснился.
Маленького его звали Бимом, потом, когда подрос и уже гонял кур, стали звать
Жуком. А прошлой осенью на целый месяц приезжал домой их сосед — таксист
из Киева. Высокий, выше молодого хозяина, тонкий, тоньше хозяина, с длин-
ными, длиннее, чем у молодого хозяина — аж спадают на плечи — вьющимися
волосами, с черными усами, большими, чем у хозяина, ходил он всегда в белых
штанах, в красной рубашке, при черном, как у него, Джуки, хвост, длинном
галстуке и в черных, таких блестящих туфлях, что на них невозможно было
смотреть — слепли собачьи глаза. Он звал его не Жук, а Джуки — на загранич-
ный манер. И перекрестил со своей легкой руки. Раз и навсегда.
За окном все еще звенело радио и муха билась в стекло. Хозяин не вышел
ни из хаты, ни из хлева. Тогда Джуки прыгнул в сад — в угол к колодцу. В два
прыжка, с крыльца через частокол... Закачались только вверху ветки яблони, и
посыпался на стежку под лапы поздний белый цвет... Джуки не видел еще, что-
бы так цвел их сад — был весь белый от цвета, как от пены, сделался каким-то
прозрачным, словно стекло, и тянулся ввысь — казалось, в эти дни он полыхал
в небо одним лишь белым цветом. И трава в саду буйствовала так, что в ней
скрывалась дежечка с водой, которая стояла под яблоней...
В саду было тихо — хоть бы муха где зазвенела. Джуки, не найдя и тут хо-
зяина, побежал от колодца белой от цвета тропинкой во двор и чувствовал, что
ступает лапами по мертвым пчелам... Ему вдруг почудилось, что а хате заплака-
ли маленькие хозяйские дети. Он остановился у крыльца и задрал вверх голо-
ву — а синем небе над деревней ныли самолеты, таща за собой белые, как цвет
на яблонях, пенистые дорожки,— их было целых четыре,— и за стеной в хате
звенело радио...
И Джуки, как и накануне, не найдя дома молодого хозяина, аыбежал на
улицу и пустился в конец деревни к школе, у которой он видел его последний
раз. Выбежав на улицу, он остановился было — хотел повернуть на шоссе, чтоб
бежать в лес к свинокомплексу, где обычно и день и ночь пропадали его
молодой хозяин и молодая хозяйка и где в десяти длинных и высоких ка-
12'
180
Иван ПТАШНИКОВ
менных постройках было столько свиней, что, доведись обрехать каждую из
них всего лишь раз, не хватило бы собачьей жизни... Но он уже бегал туда вче-
ра. Молодого хозяина там не было. Одни только голодные свиньи визжали так,
что, чудилось, шерсть у него встает дыбом...
И Джуки побежал в конец Бабчина под Стреличево.
Потянув носом густую пыль с полынью и мазутом, Джуки уже издали понял,
что его молодого хозяина нету в этой толпе. Но он все равно бежал, по-прежне-
му нюхая пыль и форская носом, к толпе у школы под конец деревни. Повсюду
пахло полынью и соляркой, истоптанной травой, дымом от папирос и против-
ным винным перегаром, как от киевского таксиста, а он, Джуки, тянул и тянул
носом пыль: не у школы, так у магазина хозяин отыщется — мало ли, что он
в то утро сел с молодой хозяйкой — у нее на руках были двое маленьких, а
сам он волок два больших чемодана — в битком набитый автобус. Перед тем
хозяин пустил его в хату и долго гладил по голове, глядя а глаза. Потом сам
лизнул его, Джуки, в нос и заплакал. Джуки бежал сзади за автобусом аж за
Стреличеао, немного не добежав до Хойников. Джуки не раз бывал в Хойниках,
знал, что молодой хозяин мог пересесть там а огромный красный автобус и пое-
хать дальше — в Гомель. Ну и что?.. И прежде случалось: поедет — приедет...
В толпе во дворе у школы как-то особенно пронзительно и неприятно звене-
ли голоса и ведра — ну и что? Разве и так не бывало?.. Завели трактор, за-
стрекотал мотоцикл, взревели тяжелые крытые брезентом машины, пуская,
синий дым выше крыш. Возле магазина стояли в ряд большие красные авто-
бусы...
Джуки сразу сунулся в толпу — под ноги: ему вдруг померещилось, что он
почуял знакомый запах хозяина — запах саиней со свинокомплекса, солярки,
вареной картошки и еще чего-то резкого — похоже пахли двое маленьких детей
у хозяина на руках: молоком и сиками. Этот запах витал где-то близко, и у
Джуки аж сперло горло. Он бегал, отираясь у босых, мокрых от росы и обрыз-
ганных грязью ног, у голенищ запыленных кирзачей и заляпанных навозом ре-
зиновых сапог, у ноаых беленьких кед, кроссовок, туфелек, ботинок и босоно-
жек... Он гонял взад-вперед, задыхаясь от пыли, ему наступили каблуком на
больную правую лапу, и он захромал... Хромал, покуда не изнемог окончательно
от пыли и усталости. Подумал тогда, что и сапоги, и босые ноги, и брюки, и
юбки — все пахнет сегодня хозяином: свиным хлевом, гарью и детскими сика-
ми, сбивая его с панталыку.
Мычала где-то скотина, кричали и плакали люди, лаяли собаки, лопотал
поблизости трактор, но Джуки и ухом не повел — подобное бывало и возле
школы, и возле магазина тоже не раз. И даже похлестче — когда здесь
сходилась по вечерам шоферня и среди них маячил киевский таксист.
Но сегодня над всем этим — над деревней, над толпой, над длинными красными
автобусами и большими бортовыми машинами, крытыми брезентом, в кабинах
которых сидели военные, висела необъяснимая гнетущая людская тревога, ко-
торую Джуки улоаил уже давно. Она отличалась от обычной собачьей тревоги, и
ее Джуки никак не мог понять своим молодым еще умом... Потом она аылилась
в одну каплю, чистую и прозрачную, как роса на межиперстнице: он никогда
не увидит больше саоего молодого хозяина с маленькими детьми на ру-
ках...
Над деревней зависло раскаленное солнце — жгло с затянутого дымкой
желтого неба — и плач. Детей отделили от толпы и посадили в большие крас-
Львы
181
ные автобусы — сажали люди в белых шапочках на головах. От них на версту
разило йодом — аж воротило нос.
В автобусах плотно позакрывали окна.
Оставшиеся люди, стуча и шлепая кирзовыми и резиновыми сапогами и
загребая босоножками и туфельками песок, сели в крытые брезентом машины.
Не сели у школы лишь несколько человек из деревни — пустились бежать за
машинами. Джуки обогнал их и помчался впереди. Бежал за самое Стре-
личево, пока язык от пыли, что поднимали машины, не стал шершавым, как
старая кора...
Тогда его снова вырвало...
Обессилевший, Джуки сидел на взгорке у шоссе под Стреличево и глядел на
юг, где неумолчно гудели в небе самолеты и далеко, видать, уже над Украиной,
разрастаясь, стояло, как и все эти последние дни, густое бурое облако. Он не
знал почему, но ему внезапно захотелось завыть, и он, задрав вверх голову и
глядя на рыжее облако, над которым кружили дробные черные мушки — само-
леты, завыл, как волк. Раз, другой, тянул подолгу, словно выливая из души и
страх, и горе и выплакивая собачьи слезы по хозяину, которого преданно лю-
бил, и самому ему от этого воя делалось жутко — поднималась на загривке
шерсть...
В Бабчине начали отзываться собаки.
Они и атаковали его, когда он сбежал со взгорка от Стреличева на простор-
ный лог с осушительными канавами, в которых блестела на сблнце вода. Баб-
чин разросся, пошел полукругом к шоссе и к лесу, охватив широкой, длинной,
обсаженной тополями улицей из двух сотен хат лог, где еще совсем недавно
плескалось озеро. По нему плавали на челнах за травой, там ловили карасей и
стреляли уток.
Они собрались со всего Бабчина на логу у каиавы. Вода в ней была вровень с
берегами. На берегу стоял красный трактор — качал воду в два больших, из цел-
лофановой пленки душа: один и поодаль — другой. За пленкой были различимы
силуэты голых людей; ухо улавливало холодный боязливый смех. К душам —
одному и другому — вытянулись длинные очереди людей, как, случалось, к ма-
газину; снаружи у целлофановой стенки поднималась высоко вверх мыльная пе-
на, и ее разносил горячий ветер, который дул с самого утра от горы — с Украи-
ны. Возле душевых, у трактора и крытых брезентом машин суетились люди в бе-
лых халатах, с белыми шапочками на головах и с белыми повязками на ли-
цах...
Атаковали они его с этой стороны, где были люди в белых шапочках. Джуки
заметил еще издали, с горы, как они, сбежавшись, крутились под ногами у лю-
дей в белых шапочках, перебегали от трактора к канаве и обратно, лежали кто
как на траве, кашляли, перхали, их рвало, и они подползали к душу и лизали бе-
лую пену. Были злые, рычали на людей и друг на друга.
Джуки узнал их всех сразу: легли, заметив его, на берегу канавы на истоп-
танную траву в один ряд и насторожили уши в его сторону, даже хвостами не
шевелили — ждали.
С самого края лежала, вытянув передние лапы и положив на них морду, суч-
ка Брынза. Была она старая, худая, длинная, костистая и желтая с головы до
пят — и глаза у нее были желтые. Жила на том конце Бабчина, под свиноком-
плексом, в старой будке с дырявой желтой, как сама она, ржавой жестяной кры-
шей у хлева у такой же старой хозяйки. У Брынзы был отпрыск — Тузик, тоже
182
Иван ПТАШНИКОВ
желтый, лохматый, только недоросток. Лежал он сейчас за нею, позади, и тере-
бил ногой за ухом.
Поодаль от Брынзы, повернув к ней голову, кашлял Рудой. Дворняжка с вы-
битым глазом. Неизвестно чей. Отирался возле всех свиных корыт в Бабчине и
вдобавок крал куриные яйца из гнезд и ел.
За Рудым никак не мог улежать на месте — все судорожно дергался и кру-
тил по сторонам головой — Полковник, высокий, когда становился на ноги, ры-
жий, стройный гончак-мешанец. Жил через улицу напротив старой сучки Брын-
зы. Хозяин его, придя некогда без ноги с войны, кричал, напившись: «Я — пол-
ковник!» Хозяин так и стал в деревне Полковником, а теперь и его кобель. Пол-
ковник-кобель был всегда ухожен, накормлен. Роскошествовал в просторной
новой, покрашенной красной краской, как крыша на хлеве, будке и каждый раз
бросался из нее на Джуки и хватал сразу за горло, если тот забегал во
двор.
За Полковником лежали рядышком Пушок и Чапа-Чапковский. Пу-
шок — маленький, рыженький, пушистенький. Домашний. Жил посередине де-
ревни в крохотной хатенке у одинокой хозяйки. Чапа-Чапковский — был
черный, приземистый, длинноухий — ушами мел землю. Никогда не задирал го-
лову, любил детей, бегал за ними по деревне, и они таскали его за уши. Хозяина
его Джуки не знал.
За ними подхватились вдруг с земли и принялись обнюхиваться два Бима —
Большой Бим и Малый Бим. Оба черные, в белых пятнах. Ровесники Джуки. Из
нового поселка под Стреличевом. Жили они на разукрашенных верандах, будок
у них не было.
Прыгнув вперед, подбежали и легли ближе всех к нему, Джуки, Вермут —
коричневый, как спелый каштан, широкогрудый крепыш, смахивающий на ов-
чарку, и сучка Вилия — такая же коричневая и такая же овчарка — десятая во-
да на киселе. Эти жили на околице у школы. Ни будок у них не было, ни жизни
сносной. Привез их когда-то обоих из Стреличева пьяница-тракторист беспо-
мощными щенками и бросил на улице... Они и теперь обычно лежали где-либо
на песке рядом, с торчащими лопатками, голодные, и куры клевали их
хвосты.
Дальше возился в траве, словно рыл себе яму, черненький маленький Мар-
киз в белой манишке на груди и стоячими ушками. Этого Джуки знал плохо —
привезла его фельдшерица из Гомеля и редко выпускала из хаты.
Была здесь и сучка Молекула, бурая, голенастая. Жила у учителя возле са-
мой школы в хитроумной конуре под шифером. Душила кур.
Последний в этой собачьей стае, которая часто сбивалась вечерами у Бабчи-
на на логу, у школы, на ферме, а то и на шоссе под свинокомплексом и редко
расходилась с миром живая и невредимая, был Мирон — черная нескладная
борзятина. Жил Мирон во дворе председателя колхоза. Сидел обычно или на
цепи у будки, или в легковой машине рядом с хозяином.
Он первым и бросился на него, Джуки, подскочив как мячик... И в эти коро-
тенькие доли мгновения, пока Мирон зависал над землей, Джуки заметил, что
тот облез... Был серый, словно вывалялся в золе. Длинная черная кудлатая
шерсть осталась у него только на шее и на конце хвоста, как у льва... До сих пор
Джуки видел львов лишь по телевизору, когда хозяин был добрый и пускал его
по вечерам в хату... От неожиданности он чуть-чуть замешкался на месте —
иначе отпрянул бы в сторону! — тут его и сбил с ног Мирон, покатив по траве...
Львы
183
Катясь вниз под берег, Джуки успел заметить, что все они, начиная с желтой
Брынзы и кончая ненасытной Молекулой и Бимами, Чапами и Маркизами —
несчастной мелюзгой, один на один — всего на зуб с кишками в придачу, рас-
пластались в воздухе в безумном прыжке. И вновь Джуки резануло по глазам —
все они облезли: и Брынза, и Молекула, и оба Бима... Кто снизу, с живота, кто
сверху, со спины. Желтая Брынза была совсем голая...
Его сбил с ног Мирон, Мирон его и спас. В тот момент, когда желтоголо-се-
рая беспородная свора, сплетаясь еще в воздухе в разъяренный, ощеренный
клубок, исторгая жар, хакая и рыча, упала на него сверху — она попала на спи-
ну Мирона, который, навалившись на перевернутого вверх ногами Джуки, пыта-
лся схватить клыками его за горло. Мирон зашелся во весь свой перхотный,
хриплый голос; под ним расползлись ноги, и он придавил собой — со всей стаей,
которую не удержал на спине,— Джуки к земле... Джуки почувствовал, что у не-
го полезли глаза на лоб... Потом этот колючий, раскаленный, взбешенный об-
лезлый клубок подхватил его острыми когтями с земли и, содрав ошейник, пока-
тил по берегу, изрытому кротами, по липкой траве, забрызганной пеной, слю-
ной, мочой и кровью. Он слышал, как ему рвали зубами спину, бока, хвост... и
сам выпустил когти и пустил в ход зубы, ощущая в пасти песок, шерсть, которая
еще оставалась кое-где... на боках облезшей своры, и соленую кровь, от которой
он зверел... Но их, облезших, было много... А он был один... И они катили его бе-
регом к красному трактору, потом людям под ноги на мокрую траву и мыльную
пену. Катали и рвали зубами... Когда его выкатили на чистое место на черный
торф и серый песок, он почувствовал, что вот-вот задохнется от пыли, не выдер-
жит... Схватил кашель, и подступила тошнота... Как каждое утро... Улучив мо-
мент, когда его опять распластали на спине, он собрал в искусанных лапах всю
свою собачью силу, напрягся, отшвырнул от себя разгоряченный, пропыленный
зубастый клубок и... остался лежать на земле... на спине... Разгоряченный клы-
кастый клубок впопыхах позабыл про него и покатился дальше, рыча, форская
и заходясь от лая, серым песчаным логом, подымая над землею пыль, шерсть,
комки торфа, траву и желтые одуванчики...
Джуки лежал на мокрой от крови траве на спине, не в силах подняться сра-
зу. Напрягшись снова, он задрал голову и глядел на пыльный облезлый львиный
клубок, который словно горячим ветром гнало на шоссе под Стрели-
чево...
Поблизости где-то рокотал трактор, гремели ведра и кричали люди.
Они и подошли к нему немного погодя — двое, в белых шапочках и с бе-
лыми повязками на лицах. Склонились, подсунули руки и поставили на
ноги...
Он не дался погладить себя по голове.
3
Он провел эту ночь на крыльце под дверью. Растянулся на дощатом краше-
ном полу, положил голову на лапы и глядел всю ночь напролет на улицу через
раскрытые ворота. Всю ночь было тихо в деревне, как в яме; только с вечера да-
леко на шоссе под свинокомплексом приглушенно прошумели машины, мигая
подслеповатыми фарами, допоздна ныло за окном в хате радио, а после подали
всполошенные голос куры у хлева, будто их перепугала шкодливая Молекула.
Затем все стихло, словно вымерло. Лишь капала в колодец откуда-то сверху ао-
184
Иван ПТАШНИКОВ
да — наверное, из дырявого ведра иа цепи — монотонно, раз за разом и не да-
вала смежить глаза. Джуки так и не уснул до самого утра — на животе и на зад-
них лапах болела кожа, остро, точно посыпанная горячей золой. Когда он шеве-
лился, то чувствовал, что под ним мокро и липко — из живота, из раны сочилась
сукровица.
Всю ночь он глядел на улицу и всю ночь думал: почему на него напали соба-
ки? Раньше ничего подобного не случалось: боялись. Рычали, хватали, бывало,
в своре за бока, огрызался, хватал и он того, кто лез на рожон или смердел та-
кой паскудной гнилой псиной, что лучше б ему, такому, издыхать в будке, чем
соваться обнюхивать, раззявив паскудную пасть...
Возможно, напали потому, что он завыл по-волчьи днем на горе под Стрели-
чевом, вселил жуть в собачьи души? Собаки воют редко, может, лишь предчув-
ствуя смерть, и не любят этого.
Потом в его напряженном мозгу мелькнула догадка, в которую он и сам не
хотел поверить: напали оттого, что он не облез... Они облезли, а он нет. У него
только высыпалась шерстка из маленького белого пятнышка на носу. Он не
знал, что это была за беда, но она его обминула, а их нет. Что беда пришла, он
это чувствовал: не знал, не понимал своим собачьим умом, какая она, эта беда,
но чувствовал — хотелось выть. Лежал всю ночь головой к распахнутым на пус-
тынную улицу воротам, и ему хотелось выть — хоть сдохни. Он пробовал выть
ночью, но от натуги болел израненный живот и густо текла на крыльцо сукрови-
ца.
Сомкнул он глаза под утро, в то время, когда все живое млеет и пускает по
губам сладкую слюну, и тут же пробудился от грохота. Спать ему не да-
ли.
Еще не поднимая головы с лап, он уже увидел, что от шоссе — от свиноком-
плекса — ползут сюда, в деревню, машины. Низенькие, зеленые, крытые зеле-
ным брезентом, они лязгали сверкающими гусеницами, как тракторы. Взошло
солнце за свинокомплексом и стекало по блестящим гусеницам кровавым золо-
том. За низенькими машинами шли высокие, носастые, будто аисты, за ними по-
рожние бортовые; их, казалось, подпихивали красные тракторы, толкавшие по
земле перед собой огромные металлические бурые лемеха. Джуки вздрогнул,
почуяв нечто недоброе. А убегать ему сегодня никуда не хотелось: болел ране-
ный живот. С лога с ветром принесло гарь — вновь подкатила под горло тошно-
та, как и каждое утро. Но на лог, где межиперстница, не побежишь: там зеленые
машины...
Повременив, Джуки разобрал, что в деревню они пока не пойдут: съехав с
дороги, принялись ссовывать в кучи землю, и на дороге и на поле поднимать ее
ковшами вверх, высыпать в кузова и отвозить в сторону свинокомплекса. Над
полем и над дорогой поднялась пыль, заслонив рыжей постилкой солнце. От
грохота сотрясалось крыльцо. Ну и что? Джуки и такое видывал и слышал и
весной и осенью. И не раз.
Тошнота прошла. Захотелось внезапно есть. Накануне целый день мутило,
перла охапками слюна, и во рту не побывало даже маковой росинки. Джуки
знал, где еда: вчера вечером, когда люди в белых шапочках, выгнав из хлевов ко-
ров и свиней, завернули их на выгон, на котором сейчас ревут машины, а оттуда
вместе со всем деревенским стадом погнали в лес под свинокомплекс, соседка
выпустила из их хлева во двор кур и насыпала им в корыто вареной картошки.
Джуки подумал, что в деревне остались теперь одни лишь куры...
Львы
185
Поднявшись на лапы — едва отлипла от досок мокрая от сукровицы шкура
на животе,— Джуки осторожно потянулся, зевнул во всю свою собачью пасть,
не сумев после этого спрятать за зубами обвислый язык — потрескался за ночь,
и из него начала сочиться кровь,— сошел помалу с крыльца и поковылял к ко-
лодцу — к дежечке с водой, что стояла под яблоней — пить хотелось больше,
чем есть: во рту было сухо и горячо.
Вернувшись от колодца, он не удержался, чтоб не высунуть голову на
улицу...
Ему сразу заложило уши...
Он лежал до этой поры на крыльце, за двумя стенами, и ему казалось, что
грохочет только на логу у шоссе...
Своего конца деревни он не узнал...
Улица была застлана пылью. Такие же носастые, как аисты, машины разры-
вали улицу, сдирали с нее песок и ссыпали в кузова. Машины, полные черного
песка, с тяжелым ревом ползли огородами под синий лес к свинокомплексу. И
нигде не было видать людей... Лишь из кабин показывались головы, на месте
глаз у них сверкало стекло. Под стеклом болтались жеваные трубки, словно
кишки...
Джуки осмелел и высунулся целиком на улицу — поджал только под себя,
меж ног с вой длинный, израненный после вчерашнего хвост. Теперь он хорошо
видел, что землю свозили не только с улицы: забирали ее и с огородов. Рубили
топорами яблони — с них сыпался на черную разрытую землю белый цвет,
как снег. Ломали тракторами заборы из жердей и частоколы от улицы, грузили
на машины и отвозили. Раскрывали крыши на хатах, снимали гонт, солому,
жесть. Хаты сразу накрывали чем-то серым...
Пахло глиной, торфом, навозом, полынью, паленой шерстью и дымом... И в
этом грохоте и смраде Джуки вдруг явственно почуял запах своего хозяина:
резкий дух свинокомплекса и детских сиков... Джуки не мог ошибиться: столь
резкий дух он ии с чем бы не спутал...
Он рванул туда, откуда исходил этот дух — вдоль разрытой улицы: огорода-
ми у поваленных заборов. Втягивая носом пыль, он пробежал до самого мага-
зина. Возле магазина было тише. Земля с улицы тут была уже срыта, зияла
лишь неглубокая желтая впадина, и в нее один за другим зеленые самосвалы
ссыпали серый комковатый песок вперемешку с мелкими камешками. Полива-
ли его водой и трамбовали сверху тяжелым катком, как на дороге под свиноком-
плексом — и на такое Джуки уже насмотрелся.
Он подбежал к одной машине, другой, откуда густо доносило хозяином... Он
и к третьей подбежал... Не мог уловить лишь своим собачьим умом — почему
все расступаются перед ним и уступают дорогу. Стоят, опершись на лопаты, по-
срывали с лиц белые повязки...
Джуки хотел подбежать и к четвертой машине: ее он заметил лишь теперь...
Она стояла поодаль, у самой двери магазина. Здесь Джуки внезапно потерял
запах хозяина и потянул глубоко носом... Он не разглядел издали, что было в
кузове четвертой машины — самосвала, старого, сношенного, мятого, заляпан-
ного белой известкой, но своим собачьим нюхом почуял вчерашний горький и
противный запах кислой псины — львиного клубка с лога... Он дернулся сразу
назад, словно его рванули за хвост, развернулся мигом и увидел, что стоит один
на чистой широкой проплешине, а его окружают со всех сторон люди... Они на-
рочно пропускали его от машины к машине, не прогоняли — заманивали... Их
18ft
Иван ПТАШНИКОВ
много, и стоят они плотно — плечом к плечу. Он чихал на их уловки, не в таких
переплетах бывал... Хоть и ноет рана на брюхе, он прыгнет на того, низенького,
что маячит с лопатой в руках и утирается от пота. Лапами в грудь — и лови его
за хвост... Но ему вдруг сделалось горько-горько — где же хозяин?
Прыгнуть ему не дал выстрел — громыхнул аккурат оттуда, куда он намере-
вался сигануть — из-за хилого человека с лопатой. Пуля просвистела возле уха
и шлепнулась под ним, под задними лапами, взметнув пыль. Выстрел был ядре-
ный, густой — из ружья. Джуки слышал подобные выстрелы. Их ловило ухо и
сегодня поутру. Ловило и пропускало мимо. Стреляют — ну и пусть стреляют...
Джуки ошибся... Он знал, как отстреливают собак. В прошлом году по нему
стреляли на шоссе. Но тогда он шмыгнул в картошку и лег в борозде. Побежала
по шоссе сучка Ванда, которая была с ним. Раздался выстрел, и она, подскочив,
упала и закрутилась на асфальте. Потом затихла, и ее проволочной петлей за-
бросили в крытый железный фургон...
Джуки все равно бы прыгнул на того ледащего с лопатой в руках, когда бы не
заметил неожиданно милиционера: тот, появившись из-за спины хилого челове-
ка, шел прямо на него, наставив ружье. Джуки метнулся к машинам, что стояли
на дороге — и там торчал, расставив ноги, милиционер с ружьем... Тогда Джу-
ки рванулся к магазину, где стоял самосвал, от которого несло кислой псиной...
Рядом с магазином — ворота... Забор... Джуки знал тут все подаоротни...
Но и возле старого самосвала его ожидал человек в клетчатой рубашке с за-
катанными рукавами, в белой шапочке на голове и с ружьем в руках.
Джуки заметался по песчаной проплешине и закрутил хвостом. Потом на-
чал делать большие круги, отыскивая у магазина подворотню, в которую можно
было бы улизнуть. Но подворотня была заставлена ящиками. За старым само-
свалом белела длинная кирпичная стена магазина. Оставалось только рва-
нуть на улицу, но и оттуда преградили дорогу рабочие и два милиционера с
ружьями — водили вслед за ним долгими черными стволами. Он не хотел совать
нос под стволы. Не хотел и бежать: помнил, как побежала однажды сучка Ван-
да...
Он кружил взад-вперед, прижимаясь к людям. Люди при людях опасаются
стрелять собак — боятся поранить себя.
Он кружил все быстрее и быстрее, аж в глазах пошли круги. Черные круги,
как дома лаз в будку, потом круги из беленькой тесьмы, которые, казалось, сами
лезут ему на шею и тащат в воду на дно. Кольцо из беленькой тесьмы внезапно
соскользнуло с его головы, и он, маленький еще, только-только увидел свет сво-
ими подслеповатыми глазами, выплыл наверх, на поверхность воды. По воде
шли круги, и он никак не мог в тот раз вырваться из них, чтоб доплыть до берега,
до пира.
Долго описывать круги он теперь уже не мог: упадет от изнеможения на пе-
сок и его после выстрела, взяв за лапы, забросят, как Ванду, в кузов, откуда пах-
нет кислой псиной...
Он начал делать все меньшие и меньшие круги по песку, теснясь к машине
под магазин. Кабина с открытыми обвислыми, заляпанными известкой дверца-
ми подвигалась все ближе и ближе. Слышно было уже, как из нее пахнет мазу-
том и хлебом...
Сейчас грохнет выстрел: милиционеры поднесли к глазам ружья...
Джуки рванулся вперед, покатившись по песку к самосвалу, и... прыгнул в
кабину...
Львы
187
Услышал после, как за ним хлопнула дверца, будто выстрел из ружья.
Когда он осмотрелся, то увидел, что в кабине уже сидел за рулем мужчина в бе-
лой шапочке и клетчатой рубашке с закатанными рукавами и говорил — что-то
хорошее, незлобивое, словно его молодой хозяин.
Если б Джуки мог понять, что он говорил!..
— Живи, мать твою так!..— выругался мужчина в клетчатой рубашке, выти-
раясь от пота.— Живи, дорогой мой... Если уж ты из такой передряги от мили-
ции вырвался, то живи-и... Тут уже я сам не дам тебя застрелить. Это ж поду-
мать... Он ко мне в кабину. Спасаться. И правильно сделал: жизнь твоя висела
на волоске. Правильно, брат, сделал... Живи! Глянул я на тебя, а ты с лапки на
лапку переступаешь, глаза такие покорные и такая в них тоска, будто это ты
один виноват во всем, что мы натворили. Будто это ты сам натворил... Стою, и
руки мои с моей пушкой сами по себе опустились. Не могу выстрелить, и все...
Аж под грудь подкатило. Аж голову мою повело... Нагляделся я за день на ва-
шего брата через мушку... А он что, ваш брат, виноват? Живи, мать твою бара-
бан... Только убирайся из Зоны к чертовой матери... Это тебе я говорю. Вывезу
на шоссе под свинокомплекс, и дуй на север, на мою Витебщину...— Джуки чу-
вствовал, что они едут по чему-то неровному: швыряло машину.— Я, брат, с Ви-
тебщины. После войны меня маленького сюда судьбина занесла. Иди, брат, на
север. Добирайся. Там, говорят, чисто, нету этой заразы. Я умных ценю. А ты не
глупы-ый... Ко мне в кабину... Это ж подумать... Живи, брат, коль удалось вык-
рутиться. Так-о-о-е свалилось на наши головы... Никто и не ждал. Ветер, брат,
подул на нас с тобой из Чернобыля. Далеко ли тут до него? Поднимись на гору
у Стреличева — видно, как над ним висит рыжая туча. А ты не глу-упый... Это
ж подумать... В кабину. Рассказать кому — не поверят. И умудрился — не об-
лез. Они все,— кивнул он на оконце в задней стенке кабины,— облезли, а ты —
нет. А ты знаешь, какую дозу они хапанули? Не знаешь. А я знаю. Поверь. Всем
им все равно был бы конец... А сколько бы они успели этой заразы еще разнес-
ти... Да спрячь ты свой дурной язык. Вывалил аж на пол... Надо было бы и тебе
провериться. Хотя, если не облез до сих пор... Может, и выживешь. Я, брат, и
сам спасаюсь, как и ты. Йод пью, а вдобавок и белую и серую. Одним словом, не
жизнь, а каберне. Да и кто скажет, чем все это кончится. Такие дозы... И скоти-
на, и собаки... зашкаливают. А ваш брат шустрый, на месте не сидит — разносит
все это. Вот и спустили на нас приказ. Всех до единого в Зоне... Подчистую. Но
тебя я... Живи, брат, может, и выживешь. Чего не сидится? Скребешься на си-
денье? Залазь. Да спрячь ты свой собачий язык, опух он у тебя, что ли? Смот-
реть не могу... Живи, может, и выживешь... Что? Не веришь мне? Погляди в
оконце. Там такие, брат, как ты-ы... Отвезут в лес за свинокомплекс, и... Как по-
росят. В огонь... Или же под бетон. Им уже один хрен. Такой, брат, при-
каз...
Мотор стрелял, как ружье. В кабине пахло гарью, бензином, бедой и, чуди-
лось, молодым хозяином.
Мужчина в клетчатой рубашке заговорил снова, ласково, как, бывало, моло-
дой хозяин, воротясь домой после работы и открывая шкафчик, но тут машину
начало бросать из стороны в сторону на рытвинах, и Джуки почувствовал, что
вновь подступает тошнота. По телу пошли судороги, он стал на задние лапы и
поскреб когтями по стеклу в дверце, просясь на волю. Стекло наглухо загоражи-
вало от всего света. Тогда он вскочил на сиденье и высунул, насколько смог, го-
лову в заднее оконце, в котором было выбито стекло.
188
Чтоб хоть немножко дохнуть... В кузове лежали львы. Голые, с длинными
гривами на шее. Он их хорошо видел.
Сверху были вчерашние — он узнал,— все, кто катался на логу в диком
клубке: Молекула, Полковник, Брынза, оба Бима, Чапа, Рудой, Вермут и Ви-
лия... Поодаль, у заднего борта,— Маркиз и Мирон...
Джуки сполз с сиденья и завыл иа всю кабину...
Мужчина в клетчатой рубашке умолк и затормозил. Потом перегнулся и от-
крыл возле него, Джуки, дверцу:
— Убирайся с глаз к чертовой матери!.. Иди! Может, и выживешь. Не хочу
на тебя глядеть, волчье лыко. Иди! И спрячь свой дурацкий язык...
Джуки спрыгнул на асфальт.
Старый самосвал рванул с места и начал подниматься по шоссе в гору.
В кузове лежали львы.
Авторизованный перевод с белорусского
Владимира КУ ДИНОВА
Владимир Гуинв |
САРКОФАГ
ТРАГЕДИЯ /1
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Птицына Лидия Степановна, профессор.
Анна Петровна, кандидат наук.
Сергеев Лев Иванович, директор института.
Вера -л
Надежда к. молодые врачи, практиканты
Любовь J
Прокурор.
Кайл, американский профессор.
Бокс № 1. Велосипедист.
Бокс N° 2. Тетя Клава.
Бокс N° 3. Пожарный.
Бокс Nv 4 Шофер.
Бокс N° 5. Начальник АЭС.
Бокс N° 6. Дозиметрист
Бокс № 7. Оператор.
Бокс №8. Генерал МВД.
Бокс № 9 Физик.
Бокс N° 10. Бессмертный, он же Кролик.
Сотрудники института.
Действие происходит, к сожалению, в наши дни
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Экспериментальный отдел Института радиационной безопасности Большой холл, в котором стоят
мягкие, удобные кресла,— обычно здесь проводятся утренние оперативные совещания. Справа, за
легкой прозрачной ширмой, стол дежурного. На столе телефон, закрытый стеклянным колпаком,
настольная лампа» В глубине сцены расположены боксы. На каждой из полупрозрачных дверей
написан номер»
1
Свет горит лишь в боксе No 10, в остальных темно. Из бокса появляется Бессмертный, осмат-
ривается, крадется к столику дежурного. Пытается открыть колпак, но нужен ключ, иначе до теле-
фона не доберешься. Входит Анна Петровна, наблюдает за Бессмертным.
Анна Петровна. Ключ у меня. Да и кому звонить?
Бессмертный. Страсти наши сильнее нас... Звонить? Скучно одному-
то... А разве у вас, Анна Петровна, уже отпуск кончился? По моим подсчетам,
еще три дня гулять.
Анна Петровна. Сергеев просил раньше выйти. Через две недели кон-
192
Владимир ГУБАРЕВ
ференция, он будет выступать. (Проходит в холл, садится в кресло.) Устала за
отпуск.
Бессмертный. Я же вам советовал на юг, в санаторий. На даче разве
отдохнешь? Грядки разные, морковочка, черешня...
Анна Петровна. До черешни еще недели три.
Бессмертный. В общем, забот на даче хватает. Впрочем, дачи у меня
никогда не было, но я так думаю... А вот на юг ездил, в Алупку. Из профсоюзов
путевку выделили... Лет десять назад, но запомнил юг хорошо... Не купался,
правда, холодно уже было — то ли декабрь, то ли январь, но, помню, очень
хотелось искупаться. С ребятами однажды «заправились» и пошли на море.
Начали раздеваться, а тут как раз пограничники...
Анна Петровна. Ну какие же пограничники в Алупке?!
Бессмертный. Нет? Ну, значит, милиция. Не дали, в общем, окунуть-
ся. Жаль! Так в своей жизни ни разу в море и не искупался... А это хорошо, что
у вас отпуск кончился. Тут все временные дежурные, боязливые. Маску наде-
нут и не снимают... Я пытался уговаривать, но куда там... Боятся меня как про-
каженного...
Анна Петровна. Ты уже в десятый переехал?
Бессмертный. В прежнем надоело. Поживу в десятом немного, потом
в пятый поеду — он все-таки в середине. Или, может быть, с первого на-
чать?
Анна Петровна. Как хочешь... Я кроссворды собрала. Из всех газет.
(Протягивает вырезки.)
Бессмертный. Не забывали, значит. Спасибо, спасибо... Я без вас ску-
чал. Все-таки с интеллигентным человеком совсем иное дело общаться.
Анна Петровна. В институте новые практиканты появились. Молодые
врачи, работают на атомных станциях. Если не возражаешь, я тебя им пред-
ставлю.
Бессмертный. Разве я способен вам отказать, Анна Петровна? Ваша
просьба — для меня закон. Раз нужно медицине — готов служить!
Анна Петровна подходит к столу дежурного, ключом открывает колпак, набирает номер.
Анна Петровна (в трубку). Мы ждем... Трое?.. Да-да, Лидия Степа-
новна, я все расскажу им подробно. Понимаю, что им необходимо знать...
Ждем...
Бессмертный. Идут?
Анна Петровна. Они в оранжерее.
Бессмертный. Я там был — на экскурсии. Лев Иванович разрешил.
Интересно. А какие беленькие! Я даже предложил вырастить гриб величиной...
ну, в эту комнату! Чтобы сразу на всю семью из четырех человек. И суп, и жаре-
во, и даже грибной соус можно сделать апрок. Там такая симпатичная... ну,
очень смешливая лаборанточка... она мне в ответ: «Вы забыли о стронции и це-
зии?» И смеется. Это я-то забыл?! Так что, любезная Анна Петровна, учитесь
очищать белые грибы от радиации, и мы с вами завалим страну боровиками...
А? Перспективка?
Анна Петровна (улыбается). Ты у нас фантазер...
Бессмертный. Тем и живу, раз уж к науке вашей прикован. Извиня-
юсь, сейчас гости подойдут, надо принять соответствующий вид. Пусть немного
подождут. (Уходит в бокс № 10.)
Саркофаг
193
Появляются Вера, Надежда, Любовь.
Вера. По-моему, нам именно сюда.
Надежда. Красиво здесь. Совсем не так, как внизу.
Анна Петровна. Проходите... Здравствуйте. Мы ждем вас.
Любовь. Странное помещение...
Анна Петровна. Это специальные боксы. Для тех, у кого четвертая
стадия...
Надежда. Но они — пустые!
Анна Петровна. К счастью, да. Пока всего один пациент.
Вера. Но почему же тогда?..
Анна Петровна. Когда институт создавался, думали, что они пусто-
вать не будут. Но подчеркиваю: к счастью, пациентов у нас мало...
Любовь. И задерживаются, наверное, недолго?
Анна Петровна. Чаще всего — да. Но есть исключение. И именно его
я и хочу представить...
Вера показывает на светящийся бокс № 10.
(Утвердительно кивает.) Вам понравилось внизу?
Надежда. Второй этаж... Страшно. И жалко. Особенно собачонок.
Любовь. Как будто все понимают...
Вера. Не надо.
Анна Петровна. Жестоко, конечно, но надо.
Вера. Я попрошусь на второй этаж.
Любовь. Ая — на первый: там растения, они не глядят в глаза, как соба-
ки и кошки.
Вера. Но мы им можем облегчить страдания. Хоть чуть-чуть...
Надежда. Я все-таки с Любой.
Анна Петровна. Это решает Сергеев. А Лев Иванович, хотя и прислу-
шивается к просьбам, решает по-своему.
Любовь. Мне он показался мягким, добрым...
Появляется Бессмертный. На нем элегантный костюм, белая рубашка, синяя
«бабочка».
Бессмертный. А вот и я.
Анна Петровна. У меня нет слов!
Бессмертный. С тех пор как сменил фамилию, изменил весь образ
своей жизни, Анна Петровна!
Вера. Простите, как — сменил фамилию?
Бессмертный. Просто: взял и сменил!.. Итак, я в полном вашем распо-
ряжении. С чего начнем? Может быть, если согласна наша очаровательная
Анна Петровна, я сделаю небольшое вступление, а затем с удовольствием отве-
чу на ваши вопросы, мои дорогие гостьи.
Анна Петровна. Поработаю. В случае необходимости я здесь.
Направляется за ширму к столу дежурного.
Бессмертный. Располагайтесь. Прошу... (Подхватывает Надежду под
руку, та инстинктивно отшатывается.) О, не беспокойтесь: для вас я не пред-
ставляю никакой опасности, совсем иное — вы для меня. Но я решил побороть
13 Фантом
194
Владимир ГУБАРЕВ
свой внутренний страх, потому что беспредельно предан науке, я ее раб, и это
сознание помогает мне побеждать слабости, столь присущие человеку, его душе
и его организму...
Анна Петровна. Может быть, не следует так возвышещю...
Вера. Но почему же... Товарищ...
Бессмертный. В данный момент моя фамилия — Бессмертный. Я ее
сам выбрал. Не правда ли, звучит оптимистически?
Вера. Да... конечно...
Надежда. А какая была прежде?
Бессмертный. Кролик!.. Да-да, тот самый кролик, только с большой
буквы! А те, что на втором этаже,— все с маленькой. Вы понимаете меня?
Вера. Но почему?
Бессмертный. Я — человек эмоций. Тогда у меня было ужасное на-
строение, потому что я был в конфликте с Лидией Степановной. Она посвятила
мне всего шесть страниц диссертации, я был расстроен и не скрывал этого от
нее. Но теперь, когда опубликованы три статьи Сергеева и Птицыной, я понял,
что был не прав в отношении Лидии Степановны. Она работает, она ценит... И я
решил взять фамилию Бессмертный, но если... в общем, если что-то случится,
я могу вернуть прежнюю...
Надежда (растерянно). Ничего не понимаю!
Бессмертный. Это не так просто. Поэтому начнем. Итак, мое вступи-
тельное слово... Я мог бы его, конечно, зачитать, как это делают на всех поря-
дочных пресс-конференциях,— текст у меня в боксе, но, думаю, наша встреча
располагает к приватному, интимному разговору, а потому начинаю на-
изусть!..
Задняя часть сцены начинает светлеть.
Я нахожусь здесь четыреста восемьдесят седьмой день. Сам по себе этот факт
в мировой медицине единственный. Так что считайте, что вам, мои очарователь-
ные гостьи, очень повезло. Я прекрасно понимаю, что в столь невероятном,
почти фантастическом факте моя заслуга не столь значительна, главное, конеч-
но, в знаниях и мастерстве профессоров Птицыной, Сергеева и, конечно же,
Анны Петровны, но и свой вклад в науку я не хотел бы приуменьшать! Все-таки
выдержать шестнадцать операций... из них семь — по пересадке костного моз-
га, три — на легких и уже шесть — на печени... Кстати, Анна Петровна, нам
потребуются еще три-четыре?
Анна Петровна. Думаю, не более трех!
Бессмертный. Благодарю... Итак, выдержать шестнадцать опера-
ций — это не каждый сможет... Что же удалось выяснить за время столь уни-
кального — подчеркиваю, единственного в мире — эксперимента? Прежде все-
го мы еще недостаточно хорошо знаем возможности человеческого организма
при поражении его лучевой болезнью. Причем, заметьте, четвертой стадии!
Вера. Это невозможно.
Бессмертный. Абсолютно согласен с вами — человек погибает в тече-
ние нескольких дней! А я, как видите, жив и даже беседую с вами. История
моего эксперимента на нынешний день изложена в четырнадцати научных
статьях, подготовленных и опубликованных сотрудниками института, две из
них скоро появятся в печати, обо мне также докладывалось на трех крупных
международных конференциях, куда выезжал наш директор — Сергеев Лев
Саркофаг ___________________________________________________195
Иванович. В двух докторских диссертациях рассматривается один из аспектов
эксперимента, а именно особенности пересадки и адаптации моего костного
мозга. Анна Петровна работает над диссертацией по моей печени... Список опу-
бликованных по мне работ я готов вам представить, если вы с ними не знакоми-
лись...
Надежда. Я читала и, честно говоря, не верила. Значит, «пациент К.» —
это вы?
Бессмертный. Первая буква прежней фамилии — Кролик.
Любовь. А какая же... настоящая?
Бессмертный. Считайте, что я забыл...
Анна Петровна. Об этом не спрашивайте. Здесь нет фамилий, сюда
не имеет права приходить никто...
Любовь. Простите. Я знаю. Сорвалось.
Бессмертный. Все справки о наших пациентах можно получить в
Минздраве. Если... если есть кому справляться.
Вера. Что вы имеете в виду?
Зарево в задней части сцены постепенно становится все отчетливее.
Бессмертный. Обо мне — некому... О, это весьма романтическая исто-
рия. (Оживляется.) Я был влюблен и любим. Она белоснежная красавица — я
всегда обожал блондинок! Но однажды она встретила другого, жгучего брюне-
та. Таких часто показывают по телевидению. И не смогла победить вспыхнув-
шую страсть... Вам, наверное, это знакомо?
Любовь. Бывает.
Бессмертный. И эта страсть, конечно же, погубила ее и меня. Я стра-
дал, мучился. Жизнь стала невыносимой, и однажды, в припадке безумия, я
похитил из лаборатории изотопов ампулу с плутонием — а вы, безусловно,
знаете, что это самый сильный источник радиации,— и проглотил ее. Я хотел
погибнуть так, чтобы она навсегда запомнила меня и чтобы этот черный зло-
дей...
Анна Петровна. Гмм. (Кашляет.)
Бессмертный. Ну, Анна Петровна, не могу же я сейчас, после указа
и всеобщей борьбы с этим... недостатком, говорить об алкоголе...
Анна Петровна. Им можно.
Бессмертный. Но мне все же стыдно... Поймите: три очаровательные
женщины — и алкоголь. Нет, я не могу.
Анна Петровна. В состоянии сильного опьянения наш подопечный
заснул рядом с установкой. К сожалению, этого никто не заметил. Опыт про-
должался около трех часов. Общая доза радиации составила свыше шестисот
рентген. К нам он был доставлен без сознания...
Бессмертный. Это сомнительная версия! Но с вами, Анна Петровна,
я не могу спорить, хотя история с блондинкой и брюнетом, на мой взгляд, имеет
и воспитательное значение, а молодежь мы с вами должны воспитывать.
Вера. И вы больше года не покидали этот бокс?
Бессмертный. Четыреста восемьдесят семь суток... Правда, у меня
было три экскурсии. Дважды — на первый этаж и один раз — на второй. Но
мне нельзя за ультрафиолетовый занавес. Иммунная система не восстанавли-
вается... Я не могу жить в мире микробов, вот почему все, кого сюда допускают,
проходят через спецтамбур. Но Анна Петровна надеется...
13»
196
Владимир ГУБАРЕВ
Анна Петровна. Многое не ясно.
Вера. И так будет всегда?
Анна Петровна. Пока.
Бессмертный. Но я прекрасно себя чувствую здесь.
Надежда. Простите, но в это трудно поверить... Ведь, наверное, у вас
есть жена, дети, родные...
Бессмертный. У меня нет прошлого. Я забыл все... Все!.. Я не знаю,
что такое жена и родные! Мои родные — вокруг. Анна Петровна, охрана, все,
кто работает здесь. А за этими ничего нет! Понимаете, ничего!
Анна Петровна. Спокойно... (Надежде.) Не надо об этом спраши-
вать.
Надежда. Но как же?
Анна Петровна. Сюда попадают только те, у кого доза облучения пре-
вышает четвертую стадию... Намного превышает. А значит, отсюда лишь один
путь... Ну, как вам объяснить? Жестоко? Нет, напротив — гуманно... С нашими
пациентами нельзя встречаться родным, они не могут быть рядом с ними... Вы
представляете, что такое отсутствие иммунитета? Не теоретически, а на прак-
тике? Малейшая царапина — инфекция. Прыщик — инфекция. За пределами
ультрафиолетовой защиты каждый микроб — гибель... И даже хороним в защи-
те, потому что тела излучают...
Вера. Так зачем же все это? (Показывает вокруг.)
Анна Петровна. Чтобы понять, как преодолеть эти самые шестьсот
рентген, которые несут смерть. И он (показывает на Бессмертного) сделал пер-
вый шаг. Именно благодаря ему мы кое-что начинаем понимать. Это подвиг,
что он живет, помогает нам, хотя и лишился прошлого. Вынужден был лишить
себя. Со стороны это кажется непостижимым.
Любовь. А все остальные...
Анна Петровна. Их было немного, всего несколько человек, но их уже
нет среди нас.
Бессмертный. Анна Петровна, кого же выберем из троих?
Анна Петровна. А кто больше нравится?
Зарево на заднем плане становится ярче.
Бессмертный. Я не способен неволить. Девушки, кто из вас любит
разгадывать кроссворды?
Вера. Если не возражаете, я попрошусь сюда.
Бессмертный. Благодарю вас, красавица! Честно говоря, я тут отчаян-
но скучаю. По телевизору вообще смотреть нечего, все до невероятного очевид-
но... Я человек свободный, особенно во второй половине дня, утром все-таки
директор оперативку проводит... Поболтаем, обсудим последние достижения
радиационной медицины...
Анна Петровна. Наш коллега весьма подкован в этой области. Что
греха таить, мы к нему частенько за справками обращаемся.
Бессмертный. Две статьи подготовил для «Медицинской энциклопе-
дии». Анна Петровна говорит, что их в редакции приняли.
Вера (улыбается). К кому же гонорар?
Б е с с м е р т н ы й. О, об этом я не подумал! Может быть, на нужды здраво-
охранения, а?.. Или выпишу из Чехословакии журнал с кроссвордами, говорят,
там сразу штук сто печатают. Кроссворды — это моя страсть. Вы знаете, в на-
Саркофаг
197
шей голове огромное количество разнообразных сведений, но они не система-
тизированы. Я придумал стройную систему, чтобы нужное слово мгновенно
возникало в памяти. Для этого нужно миллиарды нейронов расположить в
определенном порядке... Только и всего! Известны люди, способные умножать
или делить шестизначные цифры. Так вот, создаем специальную таблицу...
Сигнал тревоги. Ярко вспыхивают красные лампы, вдали слышен звук сирены.
Вера. Что-то случилось?
Надежда. Что это?
Любовь. Война? Ой, мамочка!
Бессмертный. Не волнуйтесь. Это учебная тревога. Здесь это бы-
вает.
Анна Петровна. Странно. Обычно гражданская оборона тренируется
по утрам или в воскресенье.
Бессмертный. Наверное, новый начальник назначен. Вот и старается.
Резко звонит телефон.
Анна Петровна. Слушаю... Да, это я... Не может быть!.. Сколько?..
Невероятно!.. Мы думали, что учебная тревога... Да, все трое здесь... Хорошо!..
Успеют!.. (Медленно выходит в холл. Молчит. Внимательно осматривает при-
сутствующих.) Авария на четвертом блоке атомной станции. Сильный пожар.
Пострадалс несколько десятков человек. Некоторые получили лучевые ожоги.
Через несколько минут они будут здесь. Вы (Вере, Наде и Любе) мобилизова-
ны, спецодежда в соседнем помещении. Быстро переодеться — и сюда. Вы
(Бессмертному) побудьте у себя. Пока не выходите.
Вера. Но мы...
Анна Петровна (перебивает). Выполняйте приказ. И без обсужде-
ний!
Вера. Наверное, мы не сможем...
Анна Петровна, Сможете! Других у нас нет.
Вера пытается что-то сказать. Анна Петровна, не обращая на нее внимания, идет к телефону.
Д е в у ш к и выходят.
(Говорит в трубку.) Приготовьте систему контроля. Дозы не определены, будь-
те внимательней. Нас пока четверо, но скоро будут Сергеев и Птицына. Вместе
с пациентами. И проверить готовность операционных. Возможно, сразу же при-
дется... В общем, тревога номер один!.. Да нет, не война... Взрыв атомного реак-
тора... Да нет же! Не ядерный взрыв, взрыв водорода в реакторе.
Входят Вера, Надежда, Любовь. Они в спецхалатах синего цвета.
Надежда. Мы готовы. А что делать?
Анна Петровна. Пока ждать.
Надежда. А потом?
Анна Петровна. Ничего особенного. Если нужно, обезболивание, ка-
пельница... в общем, обычный уход.
Бессмертный (осторожно открывает дверь своего бокса, выгляды-
вает). Никого нет?
Анна Петровна. Я же просила...
198
Владими > ГУБАРЕВ
Бессмертный. Восемь букв... могильный камень... Ничего не припоми-
наю... Вторая — «а»...
Анна Петровна. Памятник.
Бессмертный. Действительно... Может подойти... А я не думал, что
памятник — могильный камень.
Анна Петровна. У Даля посмотри.
Бессмертный. Спасибо. (Скрывается в своем боксе.)
Вера. Тревожно... Как-то не по себе.
Анна Петровна. В нашем деле, пожалуйста, без эмоций. Трезво, вы-
держанно, и помните о нашей специальности. На первый взгляд они абсолютно
здоровы. Особенно если нет боли... Но она появляется внезапно... В каждом
боксе есть все необходимые препараты.
Красный фон разгорается все сильнее. Решительно входит Сергеев.
За ним — два сотрудника в синих халатах с носилками. На них лежит мужчина.
Сергеев. В пятый бокс. (Анне Петровне.) Он без сознания. Первую по-
мощь оказал, все необходимое сделано.
Дверь бокса № 5 закрывается, в нем загорается свет. Входит шофер Рядом с ним — сотруд-
ник института
Бокс номер четыре.
Сотрудник протягивает Сергееву карточку, тот рассматривает ее.
Шофер. Товарища генерала оставили там. (Показывает на дверь.) Может
быть, подождать?
Сергеев. Как вы себя чувствуете?
Шофер. Нормально.
Сергеев. Головокружение?
Шофер. Сразу прошло... Всего минута какая-нибудь... Так, показалось...
Что я должен делать?
Анна Петровна. Верочка, проводите, пожалуйста, товарища. Пусть
отдохнет. И смените одежду... (Шоферу.) Вам некоторое время придется по-
быть у нас. Обследуем пока.
Вера. Прошу вас. (Берет шофера под руку, они уходят в бокс № 4.)
Анна Петровна. Легкое раздражение на лице. Сколько?
Сергеев. Не могу сказать. Ждал своего начальника — он генерал
МВД — у четвертого блока. Три часа ждал. А там местами более пятисот рент-
ген в час... Но, учитывая, что из машины не выходил... В общем, не могу пока
определить. Знаю, что много.
Надежда. Зачем он там стоял?
Сергеев. Ждал начальство. Так принято.
Надежда. Но там же радиация?
Сергеев. Она, милая, ни запаха, ни цвета не имеет! А начальство привык-
ло быть в гуще событий — так-то, милая.
Надежда. Но...
Сергеев. Вот именно — «но». На черной «Волге» — и прямо к реактору!
Любовь. Но, может быть, он не знал?
Сергеев. Ему положено знать!..
Саркофаг
199
Открывается бокс № 5. Выходят сотрудники, один несет целлофановый мешок
с одеждой пациента.
Уходят. Появляется Вера.
Вера. Спит.
Анна Петровна. Приглядывайте за ним. Проснется — осмотрим его
вместе.
Сергеев. Пока хирургического вмешательства не требуется.
Анна Петровна. Общее число пострадавших?
Сергеев. Около двухсот человек. Это те, у кого свыше ста рентген. Ну а
наших — несколько, пока не могу сказать точно. Пятнадцать человек отправи-
ли в онкологический центр, часть оставили в местных клиниках... Я прилетел
поздно. Там долго не могли сообразить, что именно произошло, а потому на
всякий случай в Москву не сообщали. Ждали чего-то...
Анна Петровна. Надеюсь, Лев Иванович, что вы сами...
С е р г е е в. Я, милая Анна Петровна, слишком много знаю о радиации, что-
бы лезть к ней в гости.
Анна Петровна. Но все-таки?
Сергеев. Чуть больше годовой дозы. Нормально. К нашему приезду ра-
диационная обстановка прояснилась.
Бессмертный (он подслушивал, теперь высунулся из бокса). Что же
все-таки произошло?
Дверь бокса № 4 открывается. Сотрудники выносят целлофановый мешок с одеждой.
Сергеев (Бессмертному). Вы все-таки поосторожней. Обработку па-
циентов проводим, но поберегитесь.
Бессмертный. Сознаю... Наверное, нечто ужасное?
Сергеев. К сожалению, у нас неужасного не бывает.
Входит генерал.
Генерал (оборачиваясь). Не нужны мне сопровождающие! (Сергееву.)
Что это у вас за порядки — самостоятельно ступить не дают?! Всю задницу
(замечает женщин), извините, ради бога, изрешетили...
Анна Петровна. Вы, наверное, жаловались на боли в пояснице?
Генерал. Поболело и перестало! В общем, раз-два дообследовали — и
на волю!
Сергеев. Приказ знаете?
Генерал. Наш министр погорячился! Не знаю, что вы ему там наговори-
ли... Но приказ есть приказ... А шофер мой здесь?
Сергеев. Да.
Генерал. Неловко с ним получилось... Но, надеюсь, ничего серьезного?
Сергеев. Вам нужно пройти в бокс номер восемь. Прежде всего — пере-
одеться...
Генерал. Мне там ваш, ну черненький такой, курчавенький, сказал: фор-
ма подлежит уничтожению. Что за глупость!
Сергеев. Ну, форма — это не проблема... (Любе.) Проводите, пожалуй-
ста, товарища генерала. Покажите, во что ему следует переодеться... Ну а за
формой я прослежу... (Анне Петровне.) Займитесь, пожалуйста, больным.
Г е н е р а л. Да здоровый я! Здоровый! Смотрите. (Нагибается, берет стул
за ножку, начинает поднимать. И в этот момент теряет сознание.)
200
Владимир ГУБАРЕВ
Сергеев. Срочно!.. Ко мне!..
Появляются два сотрудника, подхватывают Генерала и уносят в бокс № 8. Там же
остаются Анна Петровна и Любовь.
Бессмертный (высовывается). Лев Иванович, и все же, что произо-
шло? Мне кажется, очень серьезная авария. По радио почему-то ничего не гово-
рят...
Сергеев. Сейчас передадут. Обязательно передадут. Слушайте.
Бессмертный. Я понимаю, что сейчас вам не до меня... Однако свой-
ственное каждому человеку любопытство, которое заставляет меня обращаться
к вам, столь естественно, что я не могу не спросить: неужели у них больше, чем
у меня?
Сергеев. Намного.
Бессмертный. В таком случае можете на меня положиться: я не буду
мешать. Но тем не менее хотелось бы быть в курсе событий. Все-таки скучно.
Сергеев (мрачно). Развлечения я вам гарантирую. С избытком. И ждать
недолго — всего несколько часов.
Бессмертный. Значит, у некоторых за тысячу?
Сергеев. Даже Лидия Степановна не может точно определить... Все-таки
поосторожней — без контактов. И в то же время на вашу помощь я рассчиты-
ваю. Ваш пример — лучшее лекарство. Может быть, единственное для них.
Бессмертный. На меня можете положиться. Вы же помните, как я
работал с тем, который с опытной установки. Он надеялся жить здесь со мной,
и если бы не поврежденный пищевод... Кстати, вы обратили внимание на
информацию в последнем вестнике — американский профессор Кайл сообщил,
что пересадка костного мозга помогает и при повреждении пищевого тракта:
мол, восстанавливаются капилляры и так далее... Информация не совсем ква-
лифицированно написана, но об этом самом Кайле я читал уже седьмой раз.
Головастый, видно, мужик! Молодой, ему еще и сорока нет, а провел серию опе-
раций по пересадке, и все удачно. Между прочим, миллионер. А вы сколько та-
ких операций сделали?
Сергеев. Десятка три. Но, к сожалению, далеко не все удачные. А Кайл
действительно очень хороший хирург.
Бессмертный. Наша Лидия Степановна, наверное, давно бы уже мил-
лиардершей была! У нее сто шестьдесят две операции... А живет в двухкомнат-
ной квартире блочного дома, Лев Иванович. И я уже четвертый раз намекаю
вам, что пора позаботиться.
Сергеев. Она не обращается. Одна живет, ей не нужно.
Бессмертный. В блочном доме, Лев Иванович, зимой холодно, ле-
том — жарко. А должно быть наоборот. Поэтому Лидия Степановна очень
часто ночует здесь, а вам, как руководителю, выгодно, чтобы она пропадала на
работе. Но это несправедливо, поэтому я...
Из бокса № 4 выходит Вера.
Сергеев. Ну что там?
Вера. Читает. Пульс чуть завышен. Давление — почти норма. Легкая сер-
дечная аритмия. Жалоб нет. Мне кажется, вы ошиблись...
Сергеев. Я — мог, но не профессор Птицына. Она осматривала вашего
пациента.
Саркофаг
201
Бессмертный (Вере). Легкое недомогание — это как раз и самое
опасное!
Вера. Мне нужно к нему идти?
С е р г е е а. Без необходимости вам в боксах делать нечего...
Бессмертный. Не забывайте, что каждый из них излучает...
Сергеев (перебивает). Не пугайте... (Вере.) Особой опасности нет, фон
небольшой, однако в боксы заходите по вызовам. Вся информация будет выве-
дена на пульт...
Из бокса № 8 выходят Анна Петровна и сотрудники, один несет пакет с одеждой.
Анна Петровна. Уснул. Люба немного побудет с ним.
Вера. Но там же радиация!
Анна Петроана. Девочка, здесь радиация везде.
Сергеев. Можно аключать пульт.
Анна Петроана. Он уже работает. Я только не подняла ширму. Сей-
час... (Подходит к столу дежурного.)
Ширма медленно поднимается вверх. Пульт управления боксами. Синие, зеленые, голубые лампоч-
ки показывают необходимые данные о состоянии больного — сюда выводится вся информация из
боксов Красные лампы не горят. Они вспыхивают лишь в крайнем случае.
(Смотрит на пульт.) Радиационная обстановка в восьмом боксе повышена не-
значительно. В пределах наших медицинских норм. (Вере.) И, пожалуйста, без
эмоций — я же просила вас...
Входит Птицына.
Птицына. Ну почему же без эмоций? Улыбайтесь, дочки... Плачьте, но
улыбайтесь.
Сергеев. Наконец-то. Ну как там?
Птицына. Наших около пятидесяти. Я взяла самых тяжелых. И проку-
рора.
Анна Петровна. А его-то зачем?
Птицына. Попросился. Ему сейчас больше всех надо...
Входит прокурор.
Прокурор. У меня простое, но очень важное дело. Нужны объяснитель-
ные записки. От каждого, кто может писать. Как, где был, что делал. Особенно
в первые минуты аварии.
Сергеев. Я распоряжусь.
Прокурор. И поподробнее, пожалуйста. Ведь с каждым не смогу пере-
говорить.
Сергеев. Сделаем.
Прокурор. Я завтра зайду. Тороплюсь. Мне еще в двух клиниках надо
побывать.
Сергеев. До завтра. Все сделаем.
Бессмертный (выглядывает). Вы считате, что диверсия?
П о к у р о р. Все возможно... До свидания. (Уходит.)
Бессмертный. Лидия Степаноана, я приветствую вас.
Птицына. Рада видеть тебя, малыш, в добром здравии. Ты уж прости
202
Владимир ГУБАРЕВ
меня, старуху, три дня не могла к тебе заглянуть, а потом вот улететь при-
шлось... Беда-то, сам аидишь, какая стряслась... Большая беда.
Бессмертный. Я не в обиде. Чуть освободитесь — заглядывайте, буду
ждать. Переговорить надо... А тяжелых-то многовато...
Птицына. Большая беда, большая. Такой и не видывала. А ведь с самого
начала. С Курчатовым еще, с Щелкиным... Со всеми. Не верится даже, что такая
беда... Идут сынки...
Входят Велосипедист, тетя Клава, Пожарный, Дозиметрист, Оператор,
Физик. Оглядываются.
Велосипедист. Сюда, что ли? Ишь ты, душевых понастроили... А
кормежка-то ничего будет?
Птицына. Кормежка, сынок, хорошая. А пока по номерам расселяйтесь.
В те, что свободны.
Велосипед ис т. Хотель... Лучше «Хилтона».
Сергеев. Эрудицию свою потом продемонстрируете, а сейчас — переоде-
ваться!
Пациенты расходятся по боксам.
Птицына.И всем успокаивающее. Пусть поспят немного. И поакккурат-
нее, дочки, помягче и поласковей — им еще боли-то хватит...
Вера, Надежда и Любовь вместе сАнной Петровной переходят из бокса в бокс.
Сотрудники института выносят мешки с одеждой, Птицына устало опускается в кресло
Сергеев. Лидия Степановна, аы уж меня извините. В вашем возрасте —
и такие перелеты, нагрузки, но распоряжение пришло сверху — обязательно
аас просили...
Птицына. И правильно просили!.. Медиков-то много туда понаехало, а
растерялись. Сами пооблучались... Опыта нет, а головы горячие. Ну и, конечно,
с классификацией запутались. Да и немудрено! Попадались такие, что и меня
запутали: мол, тошнота, головокружение, слабость... Ну, хоть в гроб клади, а на
самом деле — пустяк. От мнительности все. А те, которых отобрала, в общем-
то, и не жаловались, тихо себя вели... Двое погибли сразу.
Сергеев. Знаю. Один — от обычных ожогов.
Птицына. И лучевой в придачу. Мгновенно погиб во время взрыва.
Сергеев. Все-таки взрыв?
Птицына. Конечно. Просто некоторым ох как не нужно, чтобы он был,
и они доказывают, что реактор развалился без взрыва. Пожар. Просто пожар.
Сергеев. А разве разница столь велика?
Птицына. Слишком велика, сынок! Взрыв — это преступление, а по-
жар — всего лишь служебная халатность. Вот так-то! И мера ответственности
разная... Вот почему прокурор к нам сразу же явился. Впрочем, для них (кивает
в сторону боксов) это уже не имеет значения.
Затемнение. Боксы освещены, а позади них яркое зарево. Так горит графит.
Женский голос по радио. Дорогие радиослушатели. Продолжаем
цикл передач «Это должен знать каждый». У микрофона — начальник граж-
данской обороны райрна товарищ Нестеров.
Саркофаг
203
Мужской голос по радио. Взрыв ядерной бомбы сопровождается
ослепительной вспышкой и резким звуком, напоминающим раскат грома. Вслед
за вспышкой образуется огненный шар. Яркая вспышка обычно аидна на десят-
ки и даже сотни километров, откуда ударная волна может и не дойти до аас, но
меры защиты все-таки примите... (Постепенно голос становится тише.)
2
Поздний вечер. В дежурной комнате — Анна Петровна и Вера.
Анна Петровна. Видите, какая вам практика предстоит. Надеялись
побродить по городу, погулять.
Вера. Мне завидовали. Тут жара, а у нас еще снег лежит. Заполярье.
Анна Петроана. Завербовалась?
В е р а. У меня отец военный. Он на Севере десять лет. Приаыкла. При рас-
пределении сама попросилась.
Анна Петровна. Замужем?
Вера (смеется). Не берут... Сейчас парни не торопятся жениться. Выби-
рают долго.
Анна Петровна. Яв восемнадцать аыскочила. В девятнадцать родила
Машу. Через два года — сына Андрея. Маша уже замужем, Андрей служит а
ракетных войсках. Внукоа пока нет, но Маша сейчас за границей с мужем, в
Чехословакии, думаю, оттуда привезут внука. Андрей ухаживал за одной, хоро-
шая, но потом раздумал, наверное, или поссорились. Ничего о ней не пишет...
Вера (кивает в сторону боксов). В третьем — совсем молоденький. По-
жарный. Из армии, наверное, только пришел. И вот теперь здесь. Неужели?..
Анна Петроана (перебивает). Не надо об этом, Верочка, не надо...
Дверь бокса № 6 приоткрывается, оттуда появляется Дозиметрист. Крадется к боксу N° 7.
Вера. Глядите. Я выйду...
Анна Петровна. Не надо. Ничего страшного... Пусть бродит...
Дозиметрист стучит в дверь. Выглядывает Оператор.
Оператор. Чего?
Дозиметрист. Не спишь?
Оператор. Тут заснешь!..
Дозиметрист. Не виноват я, не виноват... Сам видишь — здесь, с
тобой! Зашкалило, понимаешь, приборы зашкалило!
Оператор (передразнивая). У него зашкалило! Попался бы ты мне а
другое время и в другом месте — я тебя зашкалил бы так, чтобы асю жизнь
помнил!..
Захлопывает дверь бокса.
Дозиметрист устало опускается в кресло.
Анна Петроана. Сердитый у вас приятель.
Дозиметрист. Да нет, он добрый. Когда это случилось, у меня всю
аппаратуру зашкалило. На сто рентген она рассчитана, всего на сто... А я поду-
мал — что-то там не ладится... В голову не приходило, что такое может слу-
читься... Он подбегает и спрашивает: сколько? А я возьми и ляпни: десятка два,
204
Владимир ГУБАРЕВ
не больше... Он мне: «ясно» — и к блоку. Там вся энергетика полетела. Он сра-
зу — кабели ремонтировать, чтобы еще не жахнуло... Кабели-то сделал, пере-
мычки поставил, а сам... Ну откуда я знал, что там не двадцать, а двести?!
Бессмертный (подслушивал). Незнание законов не освобождает от
наказания. А начальство на что? Надо требоаать, добиваться! «Зашкалило...»
Еще великий Сократ — это мудрец древности — предупреждал, что все беды
от невежества.
Анна Петровна. Режим нарушаете. Не похоже на вас.
Бессмертный. Не спится. Размышляю о случившемся. Слышали, по
радио об аварии объявили? Значит, умолчать нельзя было.
Вера. Теперь гласность во всем.
Бессмертный. Иногда лучше и промолчать. Чтобы народ не волновать.
Я, к примеру, когдв размышлять начинаю, то такая чушь в голову приходит. А
оттого и волнение, беспокойство. Это потому, что много знаю. Вот он (по-
казывает на Дозиметриста) не размышлял, не беспокоился, аот и «зашка-
лил».
Дозиметрист. Ау Оператора четверо детей... Передовик, вся станция
его знала... В прошлом году орден Ленина получил. На АЭС с первого колышка.
Строил ее, потом работать остался. (Анне Петровне.) Я действительно не знал,
что двести. Даже подумать не мог.
Анна Петровна. Я аерю.
Бессмертный (высовывается). А я нет. Слишком вы, Анна Петровна,
мягкосердечная. Он же человека знаменитого загубил, а вы его оправдываете.
Еще великий врач древности Гиппократ...
Анна Петровна. Перестаньте!
Дозиметрист. Он прав. Загубил человека... загубил...
Из бокса № 1 появляется Велосипедист.
Велосипедист (Анне Петровне). Слушай, врачиха, доставай-ка бу-
тыль со спиртом. Ему грамм сто и мне стаканчик. Он, как девица, расхныкался,
сейчас реветь начнет. А меня колотит. Неси.
Анна Петровна. Нет спирта!
Велосипедист. Ты мне не заливай! Все вы, лекаришки, по домам
спирт таскаете, знаю. Неси, нам положено — после этой самой радиации, черт
ее побери!
Велосипедист осматривает холл, входит в дежурную комнату, пытается открыть ящики.
Вера. Ведите себя прилично!
Велосипедист. Не возникай, старуха! Молоко на губах не обсохло, а
потому не возникай... Я нынче очень нервный... Могу прибить... Ну-ка встань!..
Зайдешь ко мне, когда позову...
Вера. Вы... аы...
Велосипедист. Ну я, и что? (Анне Петровне.) Дааай спирт. По-хоро-
шему прошу.
Дозиметрист (устало). Не надо так.
Велосипедист. Плачь... Хныкай... О тебе, хлюпик, забочусь.
Анна Петроана. Сейчас... (Направляется к первому боксу.) Минуту
подождите.
Саркофаг
205
Велосипедист. Это другой разговор. Жду. (Хлопает Веру ниже поя-
са.) Ничего... пружинистая...
Вера. Перестаньте!
Велосипедист (ухмыляется). Дуреха, порадовать хочу. Благодарить
будешь.
Появляется Анна Петровна.В руках склянка, две мензурки. Наливает в одну из них. Протя-
гивает Велосипедисту.
Анна Петровна. Пожалуйста. Слегка разведен.
Велосипедист (принюхивается). Без обмана... А разводила зря.
(Выпивает, крякает от удовольствия.) Вот теперь другое дело!
Анна Петровна (наливает Дозиметристу). Выпейте.
Дозиметрист. Не хочу.
Анна Петровна. Это успокаивает. Пожалуйста.
Дозиметрист выпивает. Велосипедист начинает зевать.
Велосипедист. Ишь как сразу достало... Хорош у тебя продукт ара
чиха. Добааь!
Анна Петровна. Хватит до утра.
Велосипедист (зевая, Вере). Проводишь, старушка?
Анна Петровна. Идите, идите...
Велосипедист. Пожалуй. Приморился что-то. Ну, пока. А где это
(кивает на склянку) стоит? Я все облазил, не нашел.
Анна Петровна. Плохо искали... Идите...
Велосипедист. Вздремну. (Уходит.)
Анна Петровна. И вам тоже пора. Сейчас заснете крепко.
Дозиметрист согласно кивает, медленно приподнимается
и отправляется в свой бокс. I
Вера. Разве можно алкоголь?
Анна Петровна. Это успокаивающее. Плюс капля спирта. Иногда
приходится и обманывать. А агрессивность — это один из признаков...
Бессмертный (высовывается). Бывает, и с ума сходят... А то тихий-
тихий — и сразу же буйствовать начинает... Анна Петровна этот феномен под-
робно описала в своей диссертации и очень убедительные примеры привела. Я
помню, и у американского профессора описан аналогичный случай...
Анна Петровна. Может быть, все-таки поспите? Завтра тяжелый
день. Может быть, и вам? (Показывает на склянку.)
Бессмертный. Нет, это вредно действует на мои почки. Вы же знаете...
Из бокса № 3 высовывается Пожарный.
Пожарный. Простите, можно выйти?
Анна Петровна. Зачем?
Пожарный. Я написал рапорт. Как просили. Хотел бы передать.
Вера. Как вы себя чувствуете?
Пожарный. Выспался, отдохнул. Спасибо вам.
В дежурной комнате раздается телефонный звонок. Анна Петровна берет трубку.
206
Владимир ГУБАРЕВ
Анна Петровна. Нет, Лидия Степаноана, все спокойно... Плазму и
кроаь авели всем... Теперь утром... Не все спят, но это естественно: новое
место, не привыкли... Пока нормально... Обязательно позвоню... Спокойной
ночи...
Пожарный (Вере). Можно, я с вами посижу? И почитайте, вдруг я не
так написал. (Протягивает листки.)
Вера. Я и сама не знаю, как надо... (Читает. Удивленно смотрит на По-
жарного.) Так вы все видели?
Пожарный. Сначала хлопок, а затем азрыв. И сразу огонь на крыше
машинного зала. Я передал сигнал тревоги, а сам полез наверх. Это метров
тридцать... Крыша уже полыхает. Смотрю а реакторный зал, а там яркий,
ослепляющий такой огонь. А чему гореть-то? Нечему... Вот я и понял, что это
актианая зона реактора. Мигом слетел с крыши — и сразу дежурному откры-
тым текстом: мол, не пожар это, а взрыа!.. И опять полез наверх, а там уже
наши. Песком стали забрасывать огонь на крыше, чтобы он на другие блоки не
пошел...
Вера. Неужели аам было не страшно?
Пожарный. Там? Нет... Потом, конечно... Да, честно говоря, и сейчас
страшно... Совсем как в Афганистане.
Вера. Вы и туда успели?
Пожарный. На срочной. Я же в десантниках служил... Страшно в охра-
нении. Особенно на рассвете. И мулла начинает кричать... Страшно потому, что
незнакомое все. Язык, бычаи, люди. Горы тоже. Ничего там нашего нет. Не-
привычно, а значит, и страшно.
Подходит Анна Петровна.
Анна Петровна. Девушка у тебя есть? Утром сменюсь — могу позво-
нить.
Пожарный. Нет девушки. Мама.
Анна Петроана. Она все в клинике узнает. В справочном столе. Мы
туда все сообщаем. Родственники думают, что аы там...
Бессмертный. Эй, Пожарный, а ты в шашки играешь?
Пожарный. Умею.
Анна Петровна. Я же предупреждала: без контактов! И откуда такая
прыть? Раньше не замечала...
Бессмертный. Так теперь общество... Общаться хочется. Заскучал.
Пожарный. Кто такой?
Вера. Бессмертный.
Пожарный. Не понял...
Анна Петровна. Наш пациент. Второй год здесь.
Бессмертный. Четыреста восемьдесят восьмой день!
Пожарный. Значит, можно жить...
Бессмертный (Анне Петровне). Всего две-три партии. Для гимна-
стики ума. Кстати, о кроссворде: «памятник» не подходит. Там третья буква
«р»...
Пожарный. Я готов.
Анна Петровна. Поосторожней.
Бессмертный. Он обработан дважды. Там, на реакторе, и а ультрафио-
летовой прихожей... Так что чище меня. У него все микробы убиты намертво,
Саркофаг
207
не опасно. Я кое-что посмотрел по литературе: судя по расстоянию, у него пол-
ный набор, включая нейтроны и...
Анна Петровна. Слишком образованным стал! Против шашек не воз-
ражаю...
Бессмертный исчезает в своем боксе.
Анна Петровна (Пожарному). И не любил даже... Не успел?
Пожарный. Пока не научился.
Анна Петроана. Учись. Смотри, какая у нас Верочка красивая.
Пожарный. Правда, красивая! (Улыбается.) И как начинать?
Анна Петровна. Уже начал. Теперь продолжай.
Пожарный. Девушке цветы дарить надо, а я сейчас...
Анна Петроана. В следующий раз.
Вера. Без меня меня женили...
Пожарный. А вы замужем?
Вера. Пока нет.
Пожарный. Ну что же, начинаю... Вы очень симпатичная, приятная и
ласковая...
Анна Петроана. Это правильно. Это вы почувствовали, когда она вам
плазму вводила. И кровь.
Пожарный. Даже синяка нет.
Появляется Бессмертный с шашечной доской.
Бессмертный. Если без синяков — это высший класс! Я через столько
женских рук прошел, что и не сосчитать. Тут талант нужен, чтобы без синяков...
(Пожарному.) Я привык играть белыми, не возражаете?
Они устраиваются у столика. Свет в боксе № 7 начинает мигать. Сразу же на пульте дежурного
загорается красная лампа и слышен зуммер.
Анна Петроана (Вере). За мной! Сильная аритмия...
Они бросаются к боксу № 7.
Пожарный. Что там?
Бессмертный. Ничего особенного. Обычная аритмия. Ваш ход...
Пожарный. Ему плохо.
Бессмертный. А кому сейчас хорошо?.. Раз, два — ив дамки... Нет,
так не получается... Да будете вы играть?! Ничего страшного!.. «Лучевка» берет
исподтишка, а если так явно — аритмия там или тошнота,— то врачи справля-
ются. Они у меня тут высший класс!
Пожарный. Странно... Я ничего не чувствую!
Бессмертный. Ну и радуйтесь!.. (Напевает.) «И миг прекрасный я
прожил...»
Из бокса № 9 появляется Физик.
Физик. Не откажите в любезности подсказать, откуда можно позвонить?
Бессмертный (напевает). «На центральном телеграфе, на Арбате и
вокзале...».
Физик. Простите великодушно, не понял.
208
Владимир ГУБАРЕВ
Бессмертный. Прощаю столь же великодушно... Ваш ход, маэстро. И
не зевайте!.. (Напевает.) «Тронул пешку и ходи...»
Физик. Извините, что отвлекаю, но мне совершенно необходимо. Я про-
извел кое-какие расчеты...
Пожарный. Отсюда нельзя звонить. Разве вы не поняли, где находи-
тесь?
Физик. Благодарю. Конечно же, понимаю, но не кажется ли вам, что
столь сильная изоляция — это слишком?
Бессмертный. Нет, не кажется. Советую вам, маэстро, сдаться.
Физик (заглядывает на доску). Рано еще. Вы не будете возражать, если
я подскажу?..
Бессмертный. Буду! Если хотите, записывайтесь на вылет.
Физик. Куда?
Бессмертный. В очередь, в очередь... Лучше о расчетиках ваших про-
информируйте.
Физик. Вас это интересует?
Бессмертный. Нас интересует абсолютно все! Ведь мы концентри-
руем а себе достижения человечества. Каждый индивидуум — и сразу
все!
Физик. Дело гораздо проще, чем может показаться. В неустойчивом ре-
жиме — а реактор останавливали в это время — произошел местный пере-
грев... есть такая зона. Так как аварийная система была отключена, то нараста-
ние температуры и привело к первому, небольшому взрыву, который повредил
охлаждающую систему... И тут начался весьма любопытный процесс: давление
возрастало, вода превратилась в пар...
Пожарный. Я видел его выброс. Но такое случалось и раньше.
Физик. Вы абсолютно верно заметили. Но раньше регулировала аварий-
ная система. Теперь же — нет. И поэтому процесс нарастал стремительно.
Одновременно с подъемом температуры практически вся охлаждающая вода
разлагалась на кислород и водород, и а конце концов...
Бессмертный. Реактор разлетелся к чертовой матери!..
Физик. Вы абсолютно точно подметили — «разлетелся», а точнее, разва-
лился а сторону машинного зала и а диаметрально противоположном направ-
лении. Характер разрушения также объясним. Эту модель необходимо про-
играть на вычислительных машинах. Поэтому я и должен позвонить.
Пожарный. Всех просили написать рапорты... Впрочем, я не знаю, как
у вас это называется, у нас — рапорты...
Бессмертный. У них это называется «научное исследование ... Но
какая, извините за малолитературное словечко, сволочь отключила аварийную
систему?!
Ф и з и к. На этот вопрос я затрудняюсь вам ответить. Никакими регламен-
тами это не предусмотрено.
Бессмертный. А поехать на машине в часы «пик» через Москву, если
не работают тормоза, предусмотрено?
Физик. Простите, не понял.
Пожарный. Он хотел сказать, что это — самоубийство.
Бессмертный. Я совсем не это хотел сказать. Я хотел сказать, что
это - убийство! Не самоубийство, а убийство!.. Вы выиграли, маэстро. (Физи-
ку.) Ваша очередь.
Саркофаг
209
Физик. Благодарю. Но, если позволите, я пойду а свой номер, поработаю.
Надо подробнее объяснить, если уж нельзя связаться по телефону.
Бессмертный. Это справедливо. Все-таки шашки предложил я. И не
буду скрывать, мне хочется отыграться...
Свет в боксе № 7 горит ровно, ие мигая.
Выходит Айна Петровна, за ней — Вера.
Анна Петровна (Вере). Через два часа еще ампулу сердечного.
Утром начнем готовить к операции... (Бессмертному.) Не пора ли? Поиграли, и
хватит.
Бессмертный. Заключительная партия. Реванш. Как в матче Кар-
пов — Каспароа...
Анна Петроана. Игральный зал тут устроили, будто в парке культуры.
Бессмертный. На Западе есть клубы для избранных. Миллионероа
разных. Там общаются, политику делают. Почему бы и нам не создать такой
клуб? И название удачное подобрать, к примеру, клуб бессмертных!
Начинает сигналить бокс № 1. Работает сигнализация на пульте дежурного.
Анна Петровна (Вере). Антишоковые мероприятия... Быстро!
Вбегают в бокс.
Пожарный. Там тоже?
Бессмертный. Нет, это посложнее. Но тоже привычное дело... В
общем, разбегаемся. Поиграть нам больше не дадут. Благодарю за доставлен-
ное удовольствие. До завтра. (Направляется к своему боксу, останавливается.)
Ты, парень, иди к себе и лежи. Вставай, если уж невмоготу лежать. Лежи и ни
о чем не думай. Сейчас тебе думать вредно... А когда Вера освободится, ухажи-
вай за ней. Строй планы. Любые. Даже о совместной с ней жизни. Самые луч-
шие планы строй, самые красивые. Не скупись и не сдерживай себя... Захочешь
сыграть — постучи. Не бойся, я давно уже не сплю, разучился... И мне даже
приятно, когда беспокоят,— значит, кому-то еще нужен...
Сигналит бокс №4. Анна Петровна выходит из первого бокса, направляется к столу
дежурного.
Сигналит бокс №6. Анна Петровна открывает телефон, набирает номер.
Анна Петровна. Общий сбор... Кажется, началось!.. Я и сама не дума-
ла, что так быстро... Но мы с Верой уже не справляемся...
Сигналит бокс № 5, затем № 8 и № 2. Сцена постепенно погружается в темноту, а на заднем плане
ярко-красная заря разгорается все сильнее.
Мужской голос по радио. Вы должны знать, что проникающая
радиация поражает людей только на расстоянии, не превышающем двух-трех
километров от ядерного взрыва. После того как увидите яркую вспышку, удар-
ная волна настигает вас через несколько секунд. Этого времени достаточно,
чтобы занять находящееся рядом укрытие или а крайнем случае лечь на зем-
лю...
Утро следующего дня. Идет пятиминутка. В холле — Сергеев, Птицына, Анна Пет-
ровна, Вера и Любовь. Бессмертный, как всегда, подслушивает из своего бокса.
14 Фантом
210
Владимир ГУБАРЕВ
Сергеев. Все ясно, но тем не менее принятый распорядок менять не бу-
дем. Вам слово, Анна Петроана.
Анна Петроана. Номер первый — удовлетворительное состояние,
температура нормальная, пульс устойчивый... Номер второй...
Птицына. Остааь, Аннушка. Неожиданностей нет — и это главное.
Справились, Леа Иванович. Справились. Повторное перелиаание плюс интен-
сивная терапия...
Сергеев. Вы не устали, Лидия Степаноана? Все-таки почти всю ночь на
ногах... Может быть, подменить?
Птицына. Кем? Из «растительности» пришлешь? Так они пока на кле-
точном уровне работают...
С е р г е е а. Но, Лидия Степаноана, зачем аы так?
Птицына. Даано тебе говорю: думай о будущем, думай. Штат у тебя рас-
толстел, разбух, как на дрожжах, а на третьем экономишь. Сколько раз я тебе
говорила: не забыаай нас. Мы тихие лишь до поры до времени... Так вот оно...
Теперь ты нам ботаникоа сюда пришлешь? Так у них нервишки не те, они покой
любят.
Сергеев. Но мы же сейчас, Лидия Степаноана, не на собрании.
Птицына. Я тебя и там достану. И на пенсию не спроаадишь, это я тебе
прямо говорю... Не получится!
С е р г е е а. Да и в помыслах даже не было...
Птицына. Вы, начальство, народ хитрый. Ласково гоаорите, а дела-то
любите между собой тихохонько обделывать... шур-шур-шур, а потом — мол,
коллективное мнение. Кто у меня в прошлом году две ставки оттяпал?! Успо-
каивали: мол, все хорошо, ваше мнение учтем, а сами двух старших на первый
этаж... Знаю, чью дочку ты пристраивал. Поздно, к сожалению, узнала...
С е р г е е а. Ну, грешен. Каюсь.
Птицына. Этим и берешь меня — люблю, когда каются. Хитер ты, Лев
Иваноаич. Но спасает тебя другое — руки золотые. Цены бы тебе не было, если
бы в начальники не рвался. Тут, на третьем этаже, твое место. И академиком
уже был бы, да голову забиваешь не наукой, а азаимоотношениями с разными
чинами. А их ох как много! Да и сменяются быстро.
С е р г е е а. Что-то вас на философию потянуло.
Птицына. Притомилась, а потому ворчливой становлюсь.
Анна Петровна. Так я останусь... Я не очень устала.
Птицына. Справлюсь. Отдыхайте. Да и девочки мне помогут. Кстати, их
три было... Где же еще одна?
Л ю б о а ь. Надежды нет. Уехала.
Сергеев. Как — уехала?
Любовь. Ночью собралась. Сказала: «Не могу!» — и на вокзал.
Птицына. Облучения, что ли, испугалась?
Любовь. Да, говорит, мне еще рожать, а тут...
Птицына. А ты чего же? Рожать не будешь, что ли?
Любовь. Буду.
Птицына. Почему же осталась?
Любовь. Надо кому-то.
Сергеев. С этой Надеждой я разберусь. У меня все ее документы. Напи-
шу ее начальству.
Птицына. «На-пи-шу»! Не хватило у деачонки мужества. Хорошо, что
Саркофаг
211
уехала. Раз уж испугалась... Жизнь не порти ей... Страх — он, как ржавчина,
разъедает быстро. (Вере и Любе.) Так что, дочки, если боитесь, поезжайте.
Справимся и без вас. (Сергееву.) И держать, а тем более грозить им не надо.
Радиация-то — штука действительно страшная. Кого хочешь напугает. Меня,
да и тебя тоже пугала, но мы об этом забыли, а потому и работаем здесь... Пой-
му вас, дочки, если сбежите.
Бессмертный (высовывается). Надежда сбежала... исчезла... испари-
лась... оставила нас... Как же нам без надежды?!
Птицына. Ку-ку, малыш. Как спалось?
Бессмертный. Обошлось без сновидений. Нынешней ночью — они
наяву.
Птицына. Я на тебя рассчитываю. В плане морально-политической об-
становки в коллективе. Ты наше г авное лекарство.
Бессмертный. Можете положиться. Первый матч по шашкам провел.
Птицына. Есть еще домино, шахматы, кроссворды. ну еще что там?
Бессмертный. Соловьи-разбойники!
Птицына. Все! Стоп! Закройте, пожалуйста, дверь. Вы, малыш, начи-
наете уже все преаращать в спектакль...
Бессмертный. Вам, Лидия Степановна, я привык подч сняться безого-
ворочно... (Скрывается за дверью.)
В е р а. Я побуду здесь. В городе у меня никого нет, там делать нечего. По-
сплю пару часикоа в комнате отдыха и помогу вам.
Птицына. Спасибо.
Сергеев. И еще одно дело на сегодня. В двенадцать приедет прокурор...
(Видит недоуменный взгляд Птицыной.) Дело такое — впервые авария реакто-
ра. Прокурор торопится. Во-первых, прямые наблюдения нужны. Ну и, во-вто-
рых, боится опоздать... Отказать ему не могу.
Птицына. Но я разрешу говорить только с теми...
Сергеев. Конечно, конечно... Он все понимает... Прощаюсь... (Направ-
ляется к двери.) Зайду в двенадцать... К этому времени получу данные из банка
по пересадке мозга. По каждому пациенту. Надо еще связаться с донорами.
Птицына. Буду ждать. Надо уже поторапливаться. Седьмой и четвертый
меня очень беспокоят.
Сергеев. По их донорам доложу в двенадцать. Тогда на завтра назначу
операции. Вы мне будете ассистировать или я вам?
Птицына. Начнете вы. Люблю красивую работу и в операционной всегда
любуюсь вами. Ну а следующую серию я сама...
Любовь (испуганно). Следующую?
Птицына. Теперь, дочка, мы каждый день будем оперировать. Без вы-
ходных. Такая уж у нас служба.
Сергеев уходит.
Из бокса появляется тетя Клава.
Тетя Клава. Мне до хаты надо... Дашка не доена.
Любовь. Не волнуйтесь. Там присмотрят.
Тетя Клава. Птица не кормлена.
Любовь. Вы разве одна живете?
Тетя Клааа. С Дашкой. А она не доена. Мне пользы тут...
Любовь. Все будет хорошо, идемте, отдохните.
Саркофщ
213
Пожарный. Слушаюсь, товарищ генерал.
Появляется Шофер.
Шофер (потягиваясь). Кажется, впервые в жизни так выспался...
Свет в боксе № 2 начинает гаснуть. И сразу же красный сигнал на пульте и зуммер.
Птицына (Любе). Пошли... Перебои сердечные...
Обе заходят во второй бокс. Выходит из своего бокса Дозиметрист.
Г е н е р а л. Беспокойная у них служба.
Ш о ф е р. А у вас разве нет? То плитку кто-то не выключил, то самовозго-
рание, то леса начинают гореть...
Г е н е р а л. Леса — это беда! Знаешь, сколько миллионов убытка ежеднев-
но? Огромная цифра получается... Так что ты прав: опасней и мужественней
нашей профессии нет. Всегда как на войне.
Свет в боксе № 2 продолжает гаснуть. Появляется Физик.
Физик. Простите, пожалуйста, а товарищ за объяснительными записками
не приходил?
Пожарный. Пока нет.
Ф и з и к. Если я отлучусь... забудусь... то, пожалуйста, напомните ему о
моих расчетах. Они на столике в боксе.
Пожарный. Сами передадите...
Из своего бокса появляется Бессмертный. Он в выходном костюме, с «бабочкой», в шляпе.
В руках какая-то палочка, напоминающая трость. Ни на кого не обращая внимания, начинает про-
гуливаться по холлу. Все некоторое время недоуменно смотрят на него. Бессмертный дово-
лен произведенным впечатлением.
Генерал. Это что за... птица?
Ш о ф е р. Местный старожил. Он асе тут знает.
Генерал (Бессмертному). Извините, пожалуйста, как вы считаете, мы
здесь надолго?
Бессмертный. Лично я — четыреста восемьдесят восьмой день...
Ш о ф е р. А почему вы... не а форме?
Бессмертный. Провожу политико-воспитательную работу.
Генерал. С кем?
Бессмертный. С коллективом. Жаль, не все а сборе.
Выходит Велосипедист.
Велосипедист. Где краля тут была с завитушками... и бабенка, что
постарше, врачиха?
Бессмертный. Врач Анна Петровна и практикантка Вера сейчас отды-
хают после трудовой смены.
Велосипедист (бесцеремонно разглядывает Бессмертного). А это
что за петух?
Бессмертный. На нахальство и бестактность нужно реагировать вы-
держанно и спокойно. Я его просто не замечаю.
214
Владимир ГУБАРЕВ
Велосипедист. Врежу разок по шее — сразу заметишь.
Генерал. Не грубить! Что-то мне ваше лицо знакомо. Где мы встреча-
лись?
Ш о ф е р. И я его знаю. Видел.
Велосипедист (с опаской). Ошибаетесь, граждане. Я не здешний. В
вашей компании случайный человек. (Отступает к своему боксу.)
Свет в боксе № 2 гаснет. Там темно. Появляется Птицына, устало проходит в дежурку, садится
за стол, пишет. Бессмертный идет за ней.
Бессмертный. Что, Лидия Степановна, плохо?
Птицына. Все.
Бессмертный снимает шляпу. Выходит Любовь. Она плачет.
Дозиметрист (кричит). Не хо-чу! (Бросается к своему боксу.)
Птицына. Любушка, дайте ему успокаивающего...
Любовь вытирает слезы. Идет в бокс № 6.
Генерал (физику). Это все вы, физики. Атомная энергия — будущее
цивилизации... Атомные бомбы, реакторы, станции. Напридумывали!
Физик. Но почему же мы?.. Реактор — это совершенство, это чудо! Но
с ним аедь нельзя так...
Генерал. Как?
Физик. Простите, пожалуйста, но с реактором нельзя обращаться... не-
брежно. Он не все вытерпеть может. Многое, но не все. Как и человек.
Г е н е р а л. Что вы имеете в виду?
Физик. Я, конечно, могу и ошибаться, но, судя по расчетам, аварийная
система защиты была отключена. Значит, был человек, которьш отдал приказ
ее отключить.
Г е н е р а л. Кто?
Физик. К сожалению, я затрудняюсь ответить...
Шофер. Какой-нибудь начальник...
Физик. Начальник? Возможно, вы и правы. К примеру, ни один оператор
не позволит себе принять такое решение.
Бессмертный. Наверное, начальник станции?
Физик. При такой высокой должности можно отдать приказ, но надо по-
нимать, к чему он может привести...
Дверь бокса № 5 распахивается. Выходит Начальник АЭС.
Начальник АЭС. Я — начальник АЭС. И такого приказа не отдавал!
Постепенно сцена погружается в темноту. А позади яркое пламя разгорается все сильнее.
Мужской голос по радио. Запомните, что уровень радиации,
установившийся через час после ядерного взрыва: через два часа уменьшится
почти вдвое, спустя три часа — а четыре раза. Через двое суток уровень радиа-
ции, а также степень заражения продовольствия и воды снижаются в сто раз.
Занавес
Саркофаг 215
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
4
Возвращение к последним минутам первого действия.
Бессмертный. Наверное, начальник станции?
Физик. При такой должности можно отдать приказ, но надо понимать,
к чему он может привести...
Дверь бокса № 5 распахивается. Выходит Начальник ЛЭ С.
Начальник АЭС. Я — начальник АЭС. И такого приказа не отдавал!
Физик. Но, извините, кто-то распорядился отключить аварийную защиту?
Начальник АЭС. Яне могу отвечать за действия каждого сумасшед-
шего!.. И оставьте меня в покое — я болен, очень болен!
Бессмертный. Можно подумать, что у каждого из нас идеальное здо-
ровье.
Все молчат.
Шофер. Клубника скоро поспеет.
Генерал. Какая клубника?
Шофер. Ранние сорта. Сладкая, крупная. По пять рублей килограмм.
Г е н е р а л. При чем здесь это?
Ш о ф е р. Жена продает. С нашего огорода. Рублей на шестьсот-семьсот...
Генерал. Ничего не понимаю.
Ш о ф е р. Кто же теперь клубнику брать будет? Даже по полтиннику? Нет,
не возьмут.
Бессмертный. Это точно: погорели «клубничные короли». И не только
вокруг станции — по всей округе. Голод и холод им грозит...
Ш о ф е р. Они-то аывезут. На Север или в Сибирь. А нам не продать.
Г е н е р а л. Тебе что, не хватает?
Шофер. Разве на сто тридцать проживешь с двумя детьми-то?..
Генерал. А премии?
Шофер. Больше десятки в месяц не получается.
Г е н е р а л. Что же ты молчал?
Шофер. Клубника была. Да три яблони, две сливы, а груша... самая круп
ная... не залеживалась.
Ф и з и к. Я с большим состраданием отношусь к вашей беде. Однако дол-
жен заметить, что клубника, оаощи, фрукты, а также молоко...
Любовь. Дашка у нее была...
Ф и з и к. С молоком надо поосторожней. Во всей зоне заражения. Радио-
активная «грязь» попадет — ну, съест коровка ее вместе с травой.. Нет, очень
серьезно с молоком. Если подсчитать, то на полгода минимум.
Г е н е р а л. Все ваши прогнозы, товарищи ученые, гроша ломаного не
стоят!
Физик. Простите, пожалуйста, но с таким выводом мне трудно согла-
ситься.
Начальник АЭС (выходит из оцепенения). Прав он. (Показывает на
Генерала.) Сколько твердили: «Атомные станции самые безопасные». «Атом-
216
Владимир ГУБАРЕВ
ные станции — это полная надежность»! Эх, чего только не говорили вы, фи-
зики!
Физик. Извините, но от вас это слышать...
Начальник АЭС. От меня или кого-то другого, к примеру от него.
(Кивает на Генерала.) Какая разница?!
Г е н е р а л. Ну нет уж, вы на других не кивайте! Вы — начальник станции,
вам и ответ держать!
Начальник АЭС. А вам — нет?
Г е н е р а л. Мне? Я свои обязанности знаю...
Физик. Простите, пожалуйста, но, к сожалению, не знаем мы многого...
Вот уже новое поколение родилось, аыросло оно, когда люди а космос летают
постоянно и атомные станции строят. Они привыкли к ним. А мы, старшие, не
внушили им, что это опасно очень опасно...
Ш о ф е р. Дьявол притаился. Тихо сидел, ждал, а теперь и вылез. Вот,
мол, я!
Г е н е р а л. Порочные, не наши азгляды! Удивляюсь я...
Шофер. Чем разум сильнее, тем душа слабее.
Г е н е р а л. Философия вредная!
Выходит Любовь.
Любовь. Успокоился. Но не спит.
Птицына (заканчивает писать, выходит в холл; начальнику АЭС). Не
беспокойтесь, я узнавала...
Начальник АЭС. Много?
Птицына. К сожалению, да, но не смертельно. К счастью, они из маши-
ны не выходили. Так?
Начальник АЭС. Все время внутри... Я один.
Птицына. Это и спасло. Месяца через два-три все нормализуется.
Начальник АЭС. А потом?
Птицына. Не знаю. И никто этого не знает... пока. Но думаю, что у них
все будет нормально.
Начальник АЭС. Спасибо. Большое спасибо вам!
Птицына. Себя благодарите. Что из машины их не выпустили.
Начальник АЭС Нелепо получилось... Нелепо!
Генерал (читает листки, лежащие на столе; Пожарному). Молодец!
Прекрасно себя вел... Но здесь есть неточность.
Пожарный. Как было, так и писал.
Генерал. О взрыве неправильно. Этого ты не передавал.
Пожарный. Я сказал дежурному по городу, сказал открытым текстом,
что вижу активную зону реактора: мол, она оголена. Еще передал, чтобы сооб-
щили куда следует. Я инструкции знаю
Генерал. Почему это ты решил, что был именно взрыв?
Пожарный. Над машинным залом образовался черный шар, он ушел
вверх.
Г е н е р а л. Так то над машинным залом, а не над реактором.
Начальник АЭС (устало). Какое это имеет значение...
Физик. Простите, пожалуйста, но это свидетельство чрезвычайно важное.
Птицына. Ая была на первом взрыве... Самом первом... Молодая еще
была, совсем молодая... Даже удивительно, что меня послали, доверили, хотя
Саркофаг
217
были врачи и поопытней... В бункере была. Курчатов, Щелкин, Харитон... В
общем, все... И Берия тоже... Он от Сталина отвечал за бомбу... В бункере одна
дверь, по другую сторону от взрыва. Чуть приоткрыта, чтобы видно было... Ну,
когда вспышка, потом гул, Юлий Борисович, Харитон то есть, к двери бросился,
чтобы закрыть — ведь ударная волна шла... А Берия его схватил, обнимать на-
чал, целовать... Харитон рвется к двери, а тот не отпускает... Все так и замерли.
Но он аырвался, успел закрыть... О, господи, какая чушь вспоминается!
Бессмертный. Лидия Степановна, это история.
Птицына. Так давно это было, так давно, что уже кажется — и не со
мной.
Физик. Курчатов, Щелкин... Простите, неужели вы таких великих людей
знали?
Птицына. Лечила даже. Некоторых из них. К сожалению, не всегда
удачно. Прошу всех вернуться в боксы. Сейчас мы с Любочкой начнем. К сожа-
лению, кое-кому из вас нужно еще раз сделать переливание. Надеюсь, не бои-
тесь?
Г е н е р а л. Раз надо...
Пожарный. Верочка скоро вернется. Я ее подожду?
Птицына. Не асегда есть время, чтобы ждать.
Постепенно сцена погружается в темноту. По-прежнему яркое зарево вдали.
Мужской голос по радио. Об угрозе ядерного нападения сразу
же будет объявлено по радио, телевидению и через печать. Где бы вы ни жили,
в городе или деревне, услышав это сообщение, немедленно примите меры защи-
ты. Помните! В этих условиях дорога каждая минута! Прежде всего обеспечьте
себя и свою семью индивидуальными средствами защиты. Подготовьте неболь-
шой запас продуктов, воды и домашнюю аптечку, в которой должны быть гра-
дусник, нашатырный спирт, йод, бинты, вата, различные антибиотики и другие
медикаменты...
5
Полдень. Бокс № 6 сигналит В холле никого нет Появляется Анна Петровна. Подходит
к третьему боксу, стучит. Выглядывает Пожарный.
Анна Петровна. Как вы и просили, одна роза. Алая.
Пожарный. Спасибо большое. Я обязательно рассчитаюсь...
Анна Петроана. Перестаньте...
Пожарный. А Вера?
Анна Петровна. Скоро придет. Она на телеграф забежала. Сообщить
своим, что задерживается.
Пожарный. А она... она обязательно вернется? Может, как Надежда?
Анна Петровна. Отсюда сбегают сразу или... никогда. Женщины, ко-
нечно. Мужчины, к сожалению, не аыдерживают.
Пожарный. Я выдержу. Как он. (Кивает в сторону бокса Бессмертно-
го.) Даю слово, что выдержу.
Анна Петровна. Верю.
Бессмертный (высовывается). А я, Анна Петровна, уже по вас соску-
чился. Так и знайте, что теперь я буду по вас тосковать! Беру пример с молодого
поколения: они влюбляются, а я, что же, не могу разве?
218
Владимир ГУБАРЕВ
Анна Петроана. Спасибо, родной. Поверь, мне это очень приятно.
Бессмертный. Теперь будем говорить друг другу только ласковые сло-
ва. Как Тристан и Изольда!
Анна Петровна. Покоряюсь, мой Ромео!.. Но прежде всего давай-ка
я тебя посмотрю и послушаю. Что-то о тебе мы совсем забыли...
Бессмертный. У нас еще хватит времени.
Анна Петровна. Не спорьте, быстро в бокс, раздевайтесь.
Бессмертный. Так сразу? Я же только начал влюбляться, пока первый
этап, любовь придет позже, а вы сразу, раздевайтесь...
Анна Петровна. Совсем тут бесстыдником стал! Для профилактики,
да и чтоб дурь не лезла, сейчас организую пару укольчиков...
Бессмертный. Повинуюсь, моя неповторимая! Только тех, успокаива-
ющих мою натуру, не надо. Пусть горит!
Анна Петровна (идет к боксу). Сейчас остужу...
Входят Сергеев и Прокурор.
Сергеев. По возможности прошу деликатно... У них сейчас все обостре-
но, сами понимаете.
Прокурор. Только самое необходимое.
Появляется Птицына.
Птицына. Их записки на столе. Из девятого бокса много написал.
Прокурор. Я тут в сторонке посмотрю. Не обращайте внимания.
Птицына. Из первого, пятого, восьмого — не писали. А из второго не
успела, да и не могла, наверное...
Прокурор. Ничего, достаточно. (Берет листки, читает.)
Свет в боксе № 3 начинает гаснуть. Птицына долго смотрит на пульт, вздыхает н медленно
идет к боксу Пожарного.
Сергеев. По пересадке... почти всем подобрали доноров. Кроме пятого...
Птицына. Потом. (Скрывается в боксе.)
Появляется Любовь.
Прокурор. Можно переговорить с Оператором?
Сергеев вопросительно смотрит на Л ю б у.
Любовь. С седьмым можно. Зову.
Выглядывает Дозиметрист. Замечает, что Люба направляется к его соседу.
Дозиметрист. Выйдет?
Любовь. Лежит, молчит, смотрит в стену.
Дозиметрист. Вызови, милая. Я ему сказать должен, что не знал,
сколько именно. Думал — меньше, а там двести...
Прокурор. Где двести?
Дозиметрист (оживляясь). У трансформаторов. Но всю аппаратуру
зашкалило. Думал — двадцать, не больше.
Прокурор. У вас дублирующей аппаратуры не было?
Саркофаг
219
Дозиметрист. Приборов-то? Откуда... Те, что были, чиненые-перечи-
неные, да и лет тридцать им...
Прокурор. Станция-то новая, десять лет всего ей.
Дозиметрист. Мы тут ни при чем... Наше имущество где-нибудь на
складах пролежало. Чтобы не списывать — нам и прислали.
Сергеев. Не верится что-то.
Дозиметрист. Справлялись, пока беды не было. Подлатаем и считаем.
Спешки-то не было. А порядок у нас был! Сколько раз комиссии из самой Моск-
вы приезжали, для проверки. У нас всегда порядок. Ни одного случая переобл , -
чения, потому что проверяли... Не думали, что жахнуть может...
Прокурор. Значит, и вы считаете, что взрыв? А сами-то видели?
Дозиметрист. Говорят так. Сам не видел.
Появляются Оператор и Любовь.
Оператор. А я видел!
Дозиметрист. Не знал я, зашкалило...
Оператор. Да отстань ты со своими счетчиками! Ты не знал, я знал. Гра-
фит раскаленный видел. Куски на полу реакторного зала. Ярко-синие такие и
светятся. (Дозиметристу.) И без твоих счетчикоа ясно, что не двадцать и не
двести, а под тысячу будет!
Дозиметрист. Видел, знал и пошел?
Оператор. Все перемычки у трансформаторов полетели. А без энер-
гии — швах! Никак его не охладишь. Вот и пошел. Пацанам своим сказал, что-
бы не совались...
Дозиметрист. (Прокурору). У него ученики. Ребята из ПТУ. Он с
ними всегда возился. Перевоспитывал.
Оператор. Разгалделись они. Пришлось цыкнуть. В общем, выгнал я их
домой.
Прокурор. Значит, знали...
Оператор. Как не знать? Я а атомной энергетике с первого колышка.
Сам строил станцию. Потом остался на четвертом блоке. Многие так... Хоро-
ший блок был... очень хороший...
Появляется Физик.
Физик. Но аварийную защиту сняли!
Оператор. Не аидел. Не мое дело. (Прокурору.) А этот очкарик (пока-
зывает на Физика) тоже сам сидел, у реактора. Я ему: беги...
Физик. Извините, но вы сами...
Оператор. У меня трансформаторы сдохли. Я должен был их пустить.
Физик. Простите, но и я не мог уйти. Измерял температуру. Я понимал,
что никто не меряет, только я. Реактор греться начал, важно проследить дина-
мику процесса... Как же я мог уйти?
Прокурор. Ушли же...
Физик. Простите, но я этого не помню. Мне потом сказали, что меня унес-
ли. Я там упал. Без сознания. Простите.
Прокурор (Оператору). А вы?
Оператор. Сам ушел. Подключил трансформаторы и ушел. Больше там
мне делать было нечего.
220
Владимир ГУБАРЕВ
Свет в боксе № 3 гаснет. Оттуда появляется усталая П т н ц ы н а. Как-то странно смотрит на всех,
на нее никто не обращает внимания. Она приближается к Сергееву, берет его за локоть. Тот
сразу все понимает. Оба уходят в комнату дежурного.
Прокурор (Физику). Я посмотрел ваши расчеты, но, честно признаюсь,
не очень в них разобрался.
Физик. Вы передайте их специалистам. Там все просто и понятно... Глав-
ное для вас — выяснить, кто снял аварийную защиту.
Бессмертный (высовывается, подслушивал). Кто снял? Кто снял?
Аварийную систему отключила система. Система безответственно ти.
Прокурор. Разберемся... (Физику.) Не задерживаю больше.
Оператор. Можно спросить? Когда эвакуировали город?
Прокурор. В воскресенье днем. Очень быстро. Всего за два с половиной
часа. Тысячу автобусов подогнали и всех увезли.
Оператор. А почему сразу не объявили по радио? За час все пешком бы
ушли...
Прокурор. Ждали приезда Правительственной комиссии.
Оператор. Зачем? Она что, иначе могла решить? Зачем ждать-то?
Прокурор. Никто не мог решиться.
Оператор. Не мог или не хотел?
Прокурор. Не решился...
Оператор. А вы спросите, почему они не решились? Чего нас-то рас-
спрашивать?
Прокурор. Спросим. Обязательно спросим.
Оператор. Жаль, ответа не услышу... Пойду к себе, раз не нужен. (До-
зиметристу.) А ты ему, прокурору, расскажи, сколько просил, чтобы аппарату-
ру новую дали.
Дозиметрист. Четыре раза.
Оператор. А мы все спешим, торопимся, обязательства берем: мол, на
три месяца раньше срока, на двое суток, а он четыре раза просил о счетчиках —
никто не поторопился там, наверху. Зато просьбы начальства мы всегда выпол-
няем... Отчего же так? Их просят — молчок, а нас — сразу «ура!» — и вперед!
Прокурор. На три месяца? Вы имеете в виду пуск блока?
Оператор. Именно. Вот теперь будут аварию ликвидировать — разо-
браться не смогут, что там с реактором. Строители оттуда, из котлована, выле-
тели, как на ракете, чтоб, значит, пораньше сдать. Там, под реактором, не толь-
ко бетонные глыбы лежат, но если поискать, то и парочку экскаваторов найти
можно. А все ради рапорта, премии... Разве нам такое ускорение нужно? Это то
же самое, что машины по городу со скоростью сто километров в час пустить —
пусть всех давят, главное — побыстрее...
Прокурор. Двое суток? Это вы о реакторе?
Оператор. Пообещали сразу после праздников на полную мощность
вывести. На двое суток раньше срока. Везде же обязательства берут... А мы что,
рыжие?
Физик. Вот поэтому и сняли защиту.
Оператор. Чего не знаю — того не знаю. А за четвертый блок действи-
тельно обидно; хорошая машина была. А ведь ударило как раз по ней... Авария
на химическом заводе — сотни людей гибнут, самолет >i разбиваются — тоже,
а землетрясения? Целые города — в развалинах... Даже космические корабли
взрываются при старте... В век космоса, атома и химии...
Саркофаг
221
Бессмертный (высовывается). Это не век атома, а век катастроф!
Оператор. Жаль, но теперь все так считать будут. Жаль!.. Ну я пойду,
что-то не по себе...
Прокурор. Спасибо вам. Разберемся и спросим с тех, кто виновен.
Оператор. Дай бог. А если нет — задарма загибаемся.
Уходит.
Бессмертный (как всегда, подслушивает; выходит). Микеланджело...
Леонардо... Рафаэль...
Прокурор. Что с вами? Вам плохо?
Бессмертный. Строители пирамид... Гробниц фараонов...
Прокурор. Не понимаю!
Бессмертный. Судить надо на десятки лет вперед. Из будущего. Толь-
ко представьте: нас не будет, наших внуков, наших прапрапра... и так далее...
праануков... Даже пирамиды рассыплются в прах — им-то всего пять тысяч...
А пирамида, в которой будет похоронен этот реактор, будет стоять. Миллионы
лет... миллионы! Такие памятники мы оставляем потомкам... Вот такие «Рафаэ-
ли», «Микеланджелы» и «Леонарды» рождаются в двадцатом веке... (Уходит
в свой бокс.)
Физик. Простите, пожалуйста, но я должен решительно поддержать мне-
ние товарища! Главное в этой трагедии — ее уроки. Мы не имеем права не из-
влечь их. Нераз} мно. Экспе|>иментальный материал огромен — по всем направ-
лениям.
Выходит из бокса Г е н е р а л. Прислушивается к разговору.
Прокурор. Экспериментальный?
Физик. Извините, я, возможно, не так аыразился. Но а истории человече-
ства еще не было такого опыта. Взрыв реактора и его последствия. Не исключе-
но, что это единственный случай. Вернее, пераый. Надо, чтобы он стал послед-
ним. Для этого — изучение по всем параметрам. Научным, техническим, психо-
логическим. Комплексное исследование. Не формальное, а глубокое, всесто-
роннее.
Прокурор. А Хиросима и Нагасаки? Было ведь нечто подобное...
Физик. Нельзя, простите, сравнивать. Там все погибло. Сразу. От ударной
волны и светового поражения... А по радиобиологии американцы до сих пор не
все данные опубликовали. Они сразу же засекретили работы... Здесь иное... Тут
говорили: атомный дьявол вылез. Предстааьте, это так! Казалось, мы, физики,
знаем о нем все, но, простите, ошиблись. А значит, изучать надо. Поверьте, опыт
бесценен. Да, страшен, да, жесток, но бесценен.
Прокурор. Еще один аопрос. Насколько мне известно, вы не числитесь
среди сотрудников станции?
Физик. Я из Москаы. Из научно-исследовательского института реакто-
ров. На станции был в командировке. При постаноаке реактора на ремонт надо
было проверить измерительную аппаратуру...
Прокурор. И остались после взрыва?
Физик. Простите, что я вынужден повторяться, но надо было знать харак-
тер подъема температуры. Потом ведь реактор начнет остывать практически по
той же схеме. Кроме меня, никого не было... Как же я мог уйти?
222 Владимир ГУБАРЕВ
Г е н е р а л. Уходили. Я видел.
Прокурор. Бежали даже... не оглядываясь.
Физик. Наверное, они были там не нужны. Вот и все.
К Физику подходит Птицына.
Птицына. Я забираю его.
Прокурор. Спасибо. И счастливо вам!
Физик. Расчеты мои обязательно передайте. Я знаю, они пригодятся...
Прокурор. Сегодня же...
Физик. Спасибо большое. (Птицыной.) Решились?
Птицына. Вместе со Львом Ивановичем и Любочкой немного поколдуем
над вами. Донор великолепный, кровь с молоком...
Физик. Спасибо... И еще: моим, то есть жене и сыну, пока ничего не сооб-
щайте. Они физики, сразу все поймут. Жена — в нашем институте, а сын — на
атомной лодке... Они не знают, что я там был...
Птицына. Но...
Физик. Пусть узнают позже, потом... Обо всем, что случилось. И о моих
расчетах. Они будут гордиться... Я их сделал впервые в истории физики. Им
будет не так горько...
Птицына. Вы ошибаетесь...
Физик. Извините меня, пожалуйста, но я все-таки настаиваю на своей
просьбе... (Уходит в бокс № 9.)
Г е н е р а л. Разговор все время идет о взрыве, а я, представьте, сомнева-
юсь, что он был. Сильный пожар — это другое дело...
Прокурор. Но вот и ваш подчиненный написал: «Увидел активную
зону».
Г е н е р а л. Сильное эмоциональное возбуждение. Всегда нужно делать
поправку на стрессовое состояние...
Прокурор. Именно поэтому вы и не сообщили о взрыве?
Г е н е р а л. Что вы имеете в виду?
Прокурор. Вашу первую информацию в Совет Министров республики...
И вторую тоже...
Генерал. Я должен объяснить...
Прокурор. Об этом я и хотел просить вас.
Дверь распахивается. Двое сотрудников вводят Велосипедиста.
Сотрудник. Возвращаем. Пытался сбежать.
Велосипедист. Руки вывернули. Изверги!
Из своего блока выглядывает Шофер.
Генерал (Шоферу). Иди сюда. Будем вместе давать показания. (Про-
курору.) Он все время рядом был. Подтвердит.
Прокурор. Я и вам верю. (Велосипедисту.) Почему вы пытались бе-
жать?
Велосипедист. Если тебе тут нравится, оставайся. А я предпочитаю
быть там. (Показывает куда-то в сторону.) Но тут охрана почище, чем в тюряге.
С электроникой. Понапихали приборов, звенят на каждом углу...
Появляется Анна Петровна, подходит к Велосипедисту, щупает пульс.
Саркофаг
223
...Норма. До первого этажа спустился. И если бы ие этот звон... Может быть,
того снадобья дашь, а? Гадость, но коль другого ие вырвешь...
Анна Петровна. Сейчас нельзя. Вечером угощу. (Сотрудникам.)
Оставьте его, идите. Больше не побежит.
Велосипедист. Это еще посмотрим...
Прокурор (Генералу). Первое. Ваша подпись стоит на акте приемки
четвертого блока.
Г е н е р а л. Не только четвертого. Всех. Я здесь пятнадцать лет работаю.
Прокурор. Да. И иа акте приемки машинного зала тоже?
Из своего блока выходит Начальник АЭС. Садится рядом, внимательно
следит за разговором.
Г е н е р а л. Естественно.
Прокурор. И вас никто не вынуждал подписывать акт о приемке?
Г е н е р а л. Несерьезный вопрос. Раз подписал — значит, согласен.
Прокурор. Случай с пожаром на ткацкой фабрике в Бухаре двенадцать
лет назад вам известен?
Г е н е р а л. Хрестоматийный пример...
Прокурор. Да или нет?
Г е и е р а л. Конечно, известен.
Прокурор. А завода иа БАМе? И в Бухаре и на БАМе кровля была сде-
лана из легковоспламеняющихся материалов. Оба объекта сгорели в течение
шести-семи минут. Виновные были осуждены...
Г е и е р а л. Да, но...
Прокурор. Почему же вы подписали акт о приемке машинного зала,
хотя кровля его была сделана из того же самого материала и вам прекрасно
было известно, что он запрещен к использованию на промышленных объектах?
Генерал. Я возражал... Информировал руководство министерства.
Прокурор. И подписали?
Г е н е р а л. Но вы же знаете, на каком уровне принималась станция. Моя
подпись — чистая формальность! (Показывает на Начальника АЭС.) Кстати,
и его тоже. Все подписали. Это же бумажка! Формальность, и только!
Прокурор. Но машинный зал горел не формально. Как порох горел.
Кровля плавилась, ноги утопали, пожарные рисковали жизнью, чтобы погасить
эту кровлю. Ту самую кровлю, которую уже двенадцать лет ставить запрещено.
(Начальнику АЭС.) Почему она оказалась здесь?
Начальник АЭС. На складах этого материала много... А у нас был
прорыв. Станцию ведь строители сдавали на три месяца раньше срока.
Прокурор. Так, ясно...
Генерал. Что ясно? Что наша подпись значит?.. Я ие подпишу — другой
подпишет. Вы что, первый день как на свет родились? Или всегда подписываете
то, за что совесть спокойна?..
Прокурор. Хорошо, оставим это... Вы через час приехали на площадку.
Г е н е р а л. Через сорок минут после получения информации.
Прокурор. Зачем?
Г е и е р а л. Как — зачем?.. Чтобы на месте определить... тактику и страте-
гию тушения пожара... чтобы обеспечить...
Прокурор. Вы же получили информацию, что не только пожар, но и
взрыв?
224
Владимир ГУБАРЕВ
Генерал. В это трудно было поверить сразу... Да и кто мог предполо-
жить?
Начальник АЭС. Действительно, никто...
Прокурор. Вы передали информацию о взрыве кому следует? Да или
нет?
Г енерал. Я позвонил в Совмин республики. Мне так и сказали: «У страха
глаза велики. Занимайся своим делом, а твое дело — тушить пожары... И обес-
печь, чтобы пожар был потушен как можно быстрее...» Я и обеспечивал.
Прокурор. Вы через три часа сообщили, что пожар потушен?
Г енерал. Да, сообщил... Впрочем, какое вы имеете право меня допраши-
вать? Интересуйтесь у тех, кому я докладывал... А я докладывал!.. Докладывал!..
Прокурор. Вы приехали на машине к самому корпусу реактора. Пони-
мали или не понимали, что с точки зрения радиационной безопасности это не-
допустимо?
Генерал молчит.
Понимали или не понимали?
Шофер. Товарищ генерал мне сказал, что тут безопасно. Если реактор и
развалился, то вся радиация внутри, а сквозь бетонные стены не пройдет. Так и
сказал.
Прокурор. Поговорим о другом. Почему у пожарных не было защитной
одежды? Ни у одного! По инструкции те, кто работает в пожарной части стан-
ции, ею обязаны быть обеспечены.
Генерал молчит.
Начальник АЭС. Считалось маловероятным, точнее, совершенно не-
возможным, что она потребуется.
Прокурор. Значит, на одежде экономили?
Генерал. Не хочу и не буду вам отвечать! Не буду! Вы ие имеете права
меня допрашивать!..
Велосипедист подходит к Прокурору.
Велосипедист. Я тот самый «Велосипедист».
Прокурор. Ну и что?
Шофер. Вспомнил! Разыскивается опасный преступник. Вор. На место
преступления и после совершения кражи... в общем, любит скрываться на вело-
сипеде.
Велосипедист. Точно, это я. В молодости хорошо гонял на велике,
кандидатом в мастера спорта был, а потом ногу сломал... И жизнь свою сломал
вместе с ней... Я тот самый «Велосипедист»! В городке две квартиры накрыл...
Деньжат немного — три сотни, ну и сережек пару... Не густо... На велике по
мосту ехал, когда та штуковина, ну атомная, полыхала... С той стороны меня и
хватанули... Раздели до ииточки, все забрали — так что улик нету...
Прокурор. Зачем вы это? Чистосердечное признание?
Велосипедист. Так вот, гражданин прокурор, можете меня брать, но
мои полкуска на двух квартирах — крохи по сравнению с тем (показывает на
Генерала), что этот натворил. Моя статья — моя, а его по какрй судить бу-
дешь, а?
Саркофаг
225
Г е н е р а л. Молчать, уголовник... (Поворачивается, уходит в свой бокс.)
Велосипедист (Прокурору). Бери... (Протягивает перед собой руки.)
Или цепочкой не запасся?.. А ведь зиал, к кому шел, хоть попугал бы...
Начинает медленно оседать. Анна Петровна подхватывает его.
Анна Петровна. Помогите...
Вместе с Шофером и Прокурором затаскивают Велосипедиста в бокс. Про-
курор и Шофер возвращаются.
Прокурор (вытирает пот с лица). Уф, накладочка...
Шофер. Вы зря так на товарища генерала напустились. Он добрый. По-
могает, если попрошу... Дочку мою в больницу устроил... Наверное, не он вино-
ват. Как все жил.
Прокурор. Он жизнь твою... (подыскивает слово) поставил в опасность,
а ты...
Шофер. Мне кажется, товарищ генерал очень мучается. Ну... из-за того,
что ничего не знал об этой самой радиации... Я ведь тоже не знал. Не учился...
Может, книжки надо было читать, умные книжки, а я про шпионов, детективы
разные... Товарищ генерал — больше про любовь. «Блеск и нищета куртизанок»
или там «Три возраста Окини-сан»... А надо было не про любовь, а про радиа-
цию. Но разве знаещь, где кирпич на тебя упадет? Он и себя не жа-
лел...
Прокурор. Добренькие мы. А жаль.
Начальник АЭС. Разве доброта — это плохо?
Прокурор. Смотря какая...
Входит Вера. Осматривается. А потом осторожно открывает дверь бокса № 3
и заходит туда.
Начальник АЭС. Моя очередь... Допрашивайте!
Прокурор. Всего несколько вопросов. Мне и так все ясно с вами. Вы же
не были на станции, верно?
Начальник АЭС. Не успел. Но в самом начале был там.
Прокурор. Сразу поняли, что случилось?
Начальник АЭС. Почти. В общих чертах.
Прокурор. И ушли?
Начальник АЭС. Отлучился... Понимаете...
Прокурор. Внуки дома одни. Знаю.
Начальник АЭС. Работа на блоке шла. Я видел... Тут по соседству,
в восьми километрах, теща. Думаю, доскочу до деревни, оставлю внуков — и
сразу назад.
Прокурор. А почему город ие подняли? Пусть бы все доскочили до де-
ревни... Даже поближе, всего километров пять. Пешком бы ушли... Надо было
только объявить по радио, i ообщить всем... И сутки до официальной эвакуации
ие надо было ждать.
Начальник АЭС. Это не так просто.
Прокурор. Сесть в свои «Жигули», посадить внуков и уехать... проще?
Вы же лучше других понимали, что случилось... А ведь утром дети в городе в
футбол играли. Да и свежие огурцы завезли, на улицах торговали...
15 Фантом
226
Владимир ГУБАРЕВ
Начальник АЭС. Не смог я вернуться. Вы же знаете, что случилось.
Вам, наверное, рассказывали...
Прокурор. Нелепость, конечно. Машина с асфальта соскочила и забук-
совала. Минут пятнадцать не могли тронуться с места. К счастью, внуки не вы-
ходили... Да, знаю. А на обратном пути вас медики и проверили.
Начальник АЭС. В самую «грязь» попал... Под выброс.
Входит Анна Петровна. Замечает приоткрытую дверь в третий бокс Заходит туда.
Прокурор. О другом хочу спросить. Я анкету вашу посмотрел. Школа,
институт. Кстати, там в физтехе особых успехов не было — так, середнячок.
Но тем не менее единственный из группы — начальник станции. Остальные не
пробились. Чем вы это можете объяснить?
Начальник АЭС. Я не рвался. Работал. Наверное, лучше других, по-
этому и выдвигали. Не беспокойтесь — «руки» нет. Папа — ие министр,
тесть — рабочий. Никто не тащил. Сам.
Прокурор. Сам, значит... А почему прежнего начальника станции убра-
ли, не знаете?
Начальник АЭС. Это известно всем — скандалист. Плюс четыре вы-
говора за срыв правительственных заданий.
Прокурор. На станции о нем говорят с уважением. С любовью даже.
Начальник АЭС. Знаю, что неуживчивым его считали...
Прокурор. Конечно, ведь далеко не все приказы выполнял! Оспаривал...
Кстати, по поводу пуска этого самого четвертого блока. Категорически был
против!
Начальник АЭС. Это пусть начальство разбирается. Там, в министер-
стве, не неучи сидят. Знают положение везде, и у нас иа станции тоже.
Прокурор. Почему вы никогда не возражали? Или поводов не было?
Начальник АЭС. Почему именно «возражали»? Просил... писал... в
общем, работал, как положено!
Прокурор. И без выговоров?
Начальник АЭС. Да, без выговоров. Это разве плохо?
Прокурор. У вашего предшественника четыре — и ни одного происше-
ствия серьезного. У вас ни единого выговора — и авария...
Начальник АЭС. Вот оно что! Значит, козла отпущения ищете? Не
получится.
Прокурор. Действительно, не ухватишь... выскальзываете...
Начальник АЭС. Напрасно пытаетесь меня обвинить. Я и сам думаю:
почему такое случилось? Не нахожу ответа... Случайность, и только. Поезжай-
те на другие станции, посмотрите — неужели у нас хуже? Нет, авторитетно
могу сказать — я ведь бывал на многих,— лучше... Вот и переходящее знамя
министерства получали трижды, и с планом нормально... Так что не у нас вино-
ватых ищите! Не у нас... Объясните, почему за десять лет качество оборудова-
ния для АЭС ухудшилось? Почему, наконец, заявки на ремонты, к примеру, тех
же выключателей три месяца до министерства идут и столько же обратно? Та-
ких «почему» я вам десятки выложу, да разве только я? У гидроэнергетиков
спросите или у тепловиков — у них то же самое. Да и у машиностроителей или
электронщиков не лучше. Болячка на нашей АЭС вылезла — другим повезло,
тут уж просто несчастный случай... Вот вы, прокурор, слыхали, как директоров
магазинов в Москве назначали? Нет? Ну я вам расскажу... Значит, утверждали
Саркофаг
227
директора и говорили: знаем, что воровать будешь, мы тебя не тронем, но не
обессудь, если посадим — у нас по плану одного директора в год под суд надо
отдать, чтобы пар у общественности выпустить... Так что воруй до тех пор, пока
тюремная очередь до тебя дойдет... Вот и воровали, чтобы семью свою иа время
отсидки обеспечить и чтобы потом на жизнь хватило...
Прокурор. Как же с такой философией вы руководили станцией?
Начальник АЭС. А что, разве ко мне еще неделю назад претензии
были? Нет, только самые добрые отзывы... Можете проверить.
Прокурор. И тем не менее директор соседней АЭС поднял всех по
тревоге, когда уровень радиации повысился! Он подумал, что у него слу-
чилось...
Начальник АЭС. Сами мои слова и подтверждаете! Он подумал, что
у него. Ну а я не подумал, что у меня!.. Вот и все. До свидания. Кстати, думаю,
что оно не состоится...
Прокурор. И все-таки я желаю вам...
Начальник АЭС. Нет, я имел в виду не это. (Показывает на боксы.)
Если выйду отсюда, все равно не встретимся. С работы снимут — это ясно, ио
под суд?! Слишком многих надо судить за эту аварию... Цепная реакция начнет-
ся, и еще неизвестно, можно ли ее остановить. Так что до свидания!.. Да, и луч-
ше побыстрее об этой аварии забыть... Для всех лучше... Так и будет. Многим,
не только мне, ох как не нужна эта авария!.. И так жизнь беспокойная пошла,
а тут реактор взрывается! Будто специально... как диверсия...
Бессмертный (высовывается). На акул империализма легче всего
списывать грехи!
Начальник АЭС (Прокурору). Вот с ним (кивает в сторону Бес-
смертного) и побеседуйте. Он все знает. Прощайте! У меня есть право не отве-
чать на ваши вопросы — подождите, пока выйду отсюда... (Уходит в свой
бокс.)
Бессмертный (Прокурору). У меня всего один вопрос: вы действи-
тельно хотели бы устроить процесс над ним (показывает в сторону бокса на-
чальника АЭС) и остальными? Или так, попугали?
Прокурор. Считаю, что такой процесс необходим. Причем открытый
процесс!
Бессмертный. Добьетесь?
Прокурор. Не знаю. Но постараюсь.
Бессмертный. У вас всегда получалось то, чего вы хотели?
Прокурор. Не всегда, но часто.
Бессмертный. Тогда благословляю вас.
Прокурор (улыбается). Но не все в наших силах...
Бессмертный. Так кажется, если так хочется.
Прокурор. Начальство ваше задерживается...
Бессмертный. Операция... Трудно сказать, когда она закончится. И
заходите почаще. Тут еще многое можно выяснить...
Прокурор. У меня еще две встречи в больнице. Там много свидетелей.
Надо порасспросить...
Бессмертный. Чтобы восстать из пепла, надо пройти сквозь все круги
ада. Только тогда войдешь в чистилище.
Прокурор уходит. Из третьего бокса появляются Анна Петровна и Вера. Вера
плачет.
15«
228
Владимир ГУБАРЕВ
Анна Петровна. Успокойся! Слезы уже не помогут.
Вера (всхлипывая). Роза на груди лежит. Бережно ее прижал к себе.
Анна Петровна. Это для тебя. Он хотел подарить.
В е р а. На телеграф бегала. Заказала междугородный. С его мамой хотела
поговорить, но никто не ответил. Хотела сказать, что у него все нормально.
Анна Петровна. Хорошо, что ие дозвонилась...
Вера. Простите, Анна Петровна, а можно, я еще у него побуду, посмотрю...
Лицо спокойное, будто...
Анна Петровна. Его уже опустили. И никто не увидит теперь его лица.
Свинцовый гроб и бетонный саркофаг... Иначе нельзя... Нельзя... Даже тела
излучают...
Начинает сигналить бокс № 8.
Быстро! И вытри слезы!.. В бокс нужно входить с улыбкой. Они ждут твою
улыбку, ждут... Пойдем, девочка...
Мигают восьмой, шестой, четвертый боксы. Яркая заря позади сцены — по-прежнему горит графит.
Мужской голос по радио. Решение о начале и порядке эвакуации
населения будет объявлено по радио, телевидению, опубликовано в печати и
доведено до вас по месту работы или жительства. Органами гражданской обо-
роны будут приняты меры к организации питания эвакуируемых, ио, если у вас
дома окажется небольшой запас продуктов, возьмите его с собой... Помните:
в случае вдерного нападения надо проявлять максимальную осторожность и
быть дисциплинированными...
6
Вторая половина этого же дня. Свет в боксе № 9 не горит. Сергеев, Птицына, Анна Пет-
ровна, Вера и Любовь в холле. Бессмертный, как всегда, подслушивает.
Сергеев. Депрессия. У всех.
Птицына. Они же все видят, да и время пришло. Боль навалилась.
(Любе.) Всем сделали обезболивание?
Любовь. Да.
Вера. Молчат. Ни единого слова.
Сергеев. Депрессия... Помните, Лидия Степаиовиа, того, нашего перво-
го? У меня, как и тогда, чувство обреченности...
Птицына. Возьми себя в руки. Мы не имеем права. А тот, первый, не мог
выжить. И ты это прекрасно понимаешь. Но сейчас мы его спасли бы, значит,
эти десятилетия прожиты не зря.
Сергеев. Не думал, что у Физика столько! Казалось поменьше, чуть по-
меньше...
Птицына. Он был рядом с реактором. И знал, что не выживет. Потому и
торопился закончить расчеты. Успел. Навсегда останется в науке.
Сергеев. Слишком велика цена.
Птицына. А кто знает истинную цену нашей жизни? И как определять
ее, по каким прейскурантам?
Вера. Неужели... все? А тогда зачем нам это? (Показывает вокруг.)
Зачем?
Саркофаг
229
Птицына. Затем, дочка, чтобы другие выжили... Другие... Но, к сожале-
нию, в будущем...
Сергеев. Привыкнуть не могу. Никак не научусь.
Птицына. Ну и слава богу. Как только начнешь привыкать, уходи. Сразу
же уходи.
Вера. Неужели ни у кого нет ни единого шанса?
Анна Петровна. Есть, конечно. (Показывает в сторону бокса Бес-
смертного.) У него, казалось, не было ни единого шанса, а живет.
Сергеев. У пятого, по-моему, с печенью и легкими получше. Но пересад-
ка костного мозга нужна... Ему — в первую очередь. Но нет донора... Как назло,
у всех есть, а у того, кому реально можно помочь,— нет.
Птицына. У американца, что прилетел, тоже нет? На пресс-конференции
он сказал, что может сразу же запросить в европейском и американских бан-
ках. Может, там есть?
Сергеев. Запросят. Но это долго — надо разыскивать, потом привезти
сюда... долго!.. Иногда теряюсь от собственного бессилия.
Любовь. Теперь сниться будет, каждую ночь.
Птицына. Думаешь, дочка, мне не снится? Вот уже добрых сорок лет.
Без перерыва.
Любовь. Но так же с ума можно сойти!
Птицына. И сходили, дочка. Но что поделать, других-то нет, только мы.
И кто, кроме нас?
Любовь. Уеду...
П т и ц ы н а. Не держу. Но вы уже, дочки, никуда не денетесь. Попроситесь
к нам, навсегда. И он (кивает на Сергеева) возьмет, обязательно возьмет, пото-
му что не сможете нигде... Только здесь... Когда-то мы с Аннушкой были таки-
ми, как вы. Однажды остались здесь. И уйти не смогли. Потому что там, на ули-
це, жизнь другая. Пресная, что ли... А тут, дочка, боль, непереставаемая боль,
как у каждого из них. (Кивает на боксы.) И эта боль — наша жизнь... И такие
же девчонки придут, а вы учить их станете, как их боль на свою душу принять.
И будет у вас тут, у сердца, болеть всегда...
Телефонный звонок. Трубку берет Анна Петровна. Кивает Сергееву.
Анна Петровна. Вас, Лев Иванович. Из министерства.
Сергеев (в трубку). Да, это я... Обязательно? Тут у нас плохо, хвастать
нечем... Ну, это вам виднее, мы готовы, если настаиваете... Встречу... (Кладет
трубку.) Вот и Кайл, легок иа помине. К нам едет. Хочет своими глазами по-
смотреть, что у нас...
Птицына. Где же он такое еще увидит...
Сергеев. Через несколько минут подъедут. Вы тут порядок наведите,
впервые все-таки профессор из Америки у нас... Так что подготовьтесь. Ои
к нам для консультаций.
Птицына. Посмотрим, что он наконсультирует...
Сергеев. Лидия Степановна, помягче, пожалуйста. Все-таки большая
политика... Он с прессой встречается, рассказывает. Ему там, на Западе, верят.
Птицына. Жаль, что не нам... Не волнуйтесь, директор, встретим на выс-
шем уровне.
Сергеев ухоцит.
230
Владимир ГУБАРЕВ
Вера. Я посмотрю, что там у них. (Показывает на боксы.)
Птицына. Разбежались, дочки! А я передохну, что-то притомилась. Да и
марафет мне не нужно наводить: старуха — она и есть старуха.
Любовь. Ну что вы, Лидия Степановна...
Птицына. Иди, иди, дочка. Это я хорохорюсь. Неужто, думаешь, мне
перед американцем показаться не хочется? Успею, пока они переоденутся,
обработку пройдут... успею.
Анна Петровна,Любовь и Вера уходят по боксам. Появляется Бессмертный.
Бессмертный. Это тот знаменитый Кайл? Очень интересно. Я как раз
в одной его статье противоречие обнаружил...
Птицына. Вот и затевай дискуссию. Пусть знает, какие у нас пациенты
образованные.
Бессмертный. Я не шучу...
Птицына. Я тоже. Это старое как мир представление, что мы, русские,
должны обязательно у кого-то учиться. То у французов, то у немцев, то у англи-
чан, то у американцев...
Бессмертный. Передавали по радио, что Кайл лекарства привез. Чуть
ли не на полмиллиона!
П т и ц ы н а. За это спасибо. Но я не о Кайле. Предлагать нам будут разные
способы дезактивации и лекарства... Будем, конечно, покупать, а они ждать, что
у нас получится. Испытывать на нас. Экспериментировать.
Бессмертный. Что-то уж так мрачно...
Птицына. Ворчу? Может быть. Но обидно, что снова на нас. И не впер-
вой. Сейчас шумят: мол, русские такие и этакие — ничего не сообщили об ава-
рии. Продукты наши не покупают, наши суда и самолеты не пускают к себе —
зараженные, пишут... Бум такой устроили, что впору белой простыней накры-
ваться — и на кладбище... А пройдет несколько дней, отшумят — просить-
ся в зону аварии начнут. Опыта за наш счет поднабраться. Мы уши раз-
весим, разулыбаемся — мол, приезжайте, гости дорогие, встретим хлебом-
солью...
Бессмертный. Душа русская широкая.
Птицына. Учат нас, учат, а мы все нараспашку.
Бессмертный. Так было, есть и будет! Иначе не можем. Своего горя
невпроворот, а над чужим плачем. Но про Кайла вы зря. Ведь он со своими
детьми к нам приехал. Другие увозят, а он привез. Хороший человек. Не чужое
ему наше горе. А это дороже миллионов.
Птицына. Это верно. И у меня, наверное, депрессия, как сказал Лев Ива-
нович. Видишь, и тут без иностранного словечка не обошлась. А ведь проще —
тоска безысходная. Пустая, беспредельная тоска, и деться, сбежать от нее не-
куда.
Бессмертный. А все туда же — в работу.
Птицына. Ты и впрямь в утешителях. Молодец! Поднялся-таки а когда-
то мертвецки пьяным лежал. На карачках жил, будто собачонка.
Бессмертный. Я ею и остался. По сути-то...
Птицына. Ну ладно, ты-то не хандри. Последний оптимист.
Появляется из бокса Анна Петровна.
Бессмертный (наклоняется к Птицыной, шепотом). Маленький во-
Саркофаг
231
прос. Верно, что вы про меня писали — изменения в костном мозге, потеряна
индивидуальность его?
Птицына. Верно. Зачем тебе это?
Бессмертный. Значит, он, мозг мой, эталонный?
Птицына. Не поняла.
Бессмертный. Любому подходит?
Птицына. В принципе да.
Бессмертный. Благодарю за информацию. Пойду к себе, надо подго-
товиться к встрече высокого иностранного гостя.
Анна Петровна. Только без шляпы и «бабочки».
Бессмертный. Знаю, с кем имею дело. Просто, элегантно, достойно.
Все-таки в вашем деле я козырной туз.
Птицына. Уж и не знаю, что бы мы без тебя, малыш, и делали!
Бессмертный. Я без шляпы и «бабочки», а вы без «малыша». Догово-
рились? Проще — «товарищ» или в крайнем случае, учитывая международиость
обстановки, «господин Бессмертный».
Уходит в свой бокс.
Птицына. Что там?
Анна Петровна. К сожалению, динамика прежняя. Видно, при столь
высоких дозах наша методика не очень эффективна. Чуть лучше, но только
чуть...
Птицына. Когда начинали, не спасали и при четырехстах... А теперь уже
за шестьсот перебрались. Те, кто раньше здесь месяцами лежал, не всегда вы-
ходил,— нынче в обычной клинике. А ты говоришь «чуть-чуть». Другое дело,
хотелось бы побыстрее шагать, но уж больно страшная болезнь «лучевка», по-
хлестче рака будет...
Анна Петровна. Это понятно, но душой не могу принять. Противится
все, не верится.
Птицына. Я ведь тебя совсем молоденькой помню. Тоже на практику,
как Вера и Любовь. И сбежать хотела, и мучилась, и ие верила...
Анна Петровна. Девчушки хорошие... Обе...
Птицына. Заберем к себе. Добьюсь и прописки, и комнаты для начала.
Они через самое страшное прошли, толк из них будет.
Входят Сергеев и профессор Кайл. Появляются Вера и Любовь.
Сергеев. Это, уважаемый коллега, наш третий этаж. Тот самый, о кото-
ром вы слышали и который вам так хотелось посмотреть... Позвольте предста-
вить вам: профессор Птицына и профессор...
Анна Петровна. Доктор.
Сергеев. Наша дорогая Анна Петровна, как всегда, приуменьшает,
скромничает...
Кайл (первую фразу актер произносит по-английски и сразу же ее пере-
водит; говорит с акцентом). Рад, дорогие коллеги, очень рад с вами познако-
миться.
Сергеев (показывает на Веру и Любовь). Наши доктора-практиканты.
Как я вам уже рассказывал, в институте постоянно практикуются врачи с раз-
ных атомных станций и клиник, специализирующихся по радиобиологии. Они
некоторое время работают в лабораториях, знакомятся с последними исследо-
ваниями. Точно так же, как и у вас.
232
Владимир ГУБАРЕВ
К а й л. О да, сложившаяся сейчас система в наших центрах наиболее отве-
чает интересам пациентов. Ведь, по сути, коллеги, мы с вами ради них и работа-
ем, не так ли?
Сергеев Конечно. Я бывал в ваших центрах. Идеально.
Птицына. Кстати, у нас они появились раньше.
К а й л. К сожалению, информация от вас не всегда широко распространя-
ется, коллега. Одна из целей моего приезда — познакомить американскую и
европейскую общественность с реальным положением дел. Отмечу сразу же:
ваша информация полностью соответствует действительности, однако мы, на
Западе, привыкли к иному. Простите за критическое замечание, но, как мне
сказали, теперь критика у вас в моде. Не так ли, коллеги?
Птицына. То, что ваша общественность плохо информирована, не наша
вина, а ваша беда.
Сергеев. Лидия Степановна!
Птицына. Молчу, молчу.
Кайл. Что вы, профессор! Вы правы, безусловно. Ваши великолепные ра-
боты я печатаю в своем журнале регулярно. К сожалению, последние два-три
года я их встречаю не так часто, но каждая из них — жемчужина!
Птицына. Старею, а потому болею. Да и ленюсь писать.
К а й л. О, это так печально, профессор! Ваш опыт, ваши знания бесценны.
И поверьте, я всегда искренне сожалел, что вы не бываете на наших конгрессах
и конференциях. Я столько раз обращался к вам с просьбой приехать.
Птицына. Не обессудьте — домоседка.
Кайл. Профессор Сергеев приезжает регулярно. И всегда выступает бле-
стяще!
Сергеев. Благодарю. Прошу вас, коллега. (Приглашает его к первому
боксу.) К сожалению, с некоторыми нашими пациентами...
Кайл. Понимаю. Глубоко сожалею и сочувствую. Я знакомился в других
клиниках с положением дел — ужасно то, что произошло, но ваши прекрасные
специалисты делвют все возможное. Я обратился к мировой общественности,
думаю, что вся помощь будет оказана. Вы, наверное, знаете, что я подарил ле-
карства на сумму в полмиллиона долларов. Это первый взнос. Наша помощь
может быть значительней... Я готов.
Сергеев и Кайл проходят в первый бокс.
Анна Петровна (Птицыной). К чему дискуссии?
Птицына. Дурной характер. Не научилась сдерживаться.
Вера. А этот профессор из Америки недурен. Холеный.
Птицына. Не нападайте. Он действительно классный специалист, но...
Сергеев и Кайл переходят в следующий бокс.
Любовь. Что «но»?
Птицына. Хирург великолепный, но пересадка костного мозга помогает
только при определенной дозе облучения. Чуть больше шестисот — и она уже
бесполезна. Он же считает пересадку панацеей...
Анна Петровна. Это объяснимо: узкий специалист.
Сергеев и Кайл выходят. Американский профессор качает головой. Заходят в следующий
бокс.
Саркофаг
233
Любовь. В Америке есть такие институты, как наш?
Птицына. Сомневаюсь. Слишком дорого, если нет пациентов. А они счи-
тать умеют.
Сергеев и Кайл переходят в очередной бокс.
Анна Петровна. Думаю, что теперь создадут. Все-таки атомный век.
Птицына. Посмотрят, как у нас. Сделают так же, позовут журналистов,
те распишут, какой замечательный центр, а потом к нам будут приезжать, гово-
рить: мол, мы сделали, как в Америке.
Вера. По-вашему, получается, что Россия — родина слонов...
Птицына. Слоны не наши. А вот в радиобиологии мы впереди, это точно.
И увидите, как он реагировать будет...
Сергеев и Кайл заходят к Бессмертному.
Сейчас наш малыш повеселится! Кайл — ему подарок от скуки... (Анне Пет-
ровне.) Это ты ему о костном мозге поведала?
Анна Петровна. Он и сам все знает. Любознательный...
Птицына. Его настроение мне не понравилось.
Сергеев, Кайл и Бессмертный выходят из бокса.
Бессмертный (протягивает журнал). Господин Кайл, здесь обо мне
все написано. Самым подробным образом. Что-либо добавить мне трудно.
Кайл. Благодарю вас. Весьма признателен. Вы удивительный пациент.
Сергеев. Он любит оригинальничать!
Бессмертный. Нет. Просто с господином Кайлом мне хотелось бы по-
беседовать о глобальных проблемах. Моя личная судьба — песчинка в обще-
планетарной буре...
Кайл. Вы очень точно определили ситуацию, господин...
Бессмертный. Бессмертный.
Кайл. Д-да, Бессмертный. И именно посещение вашего центра меня еще
раз в этом убедило.
Вера. У вас, в Америке, такой центр есть?
Кайл. Пока нет. Но теперь я твердо уверен, что он совершенно необходим.
И в этом меня убедил господин... Бессмертный. Странная все-таки фамилия...
Бессмертный. Псевдоним. Как Стендаль или там Жорж Санд... Что-то
из американцев никого не припоминаю. Да, впрочем, это не важно.
Кайл. Согласен с вами... Согласен. И совершенно потрясен тем, что уви-
дел. Фантастично!
Птицына. Да, дозы действительно фантастичные.
К а й л. Я разделяю ваше мнение, профессор Птицына. Это ужасная траге-
дия, и мы должны из нее извлечь все уроки. Опыт вашего лечения удивителен.
Я представлял, что при таких дозах облучения исход предрешен моментально...
А вы добиваетесь выдающихся результатов!
Сергеев. Ваша высокая оценка нашей работы, профессор, льстит. Мы
вам благодарны за нее.
К а й л. У меня завтра пресс-конференция. Я прошу вас, профессор Сергеев,
и вас, коллега Птицына, быть рядом со мной, когда меня будут атаковать жур-
налисты.
Птицына. Не смогу. Работаю.
234
Владимир ГУБАРЕВ
Кайл. Понимаю. Но вы, профессор, просто обязаны быть рядом со мной.
Я должен показать прессе, какие замечательные специалисты работают в ва-
шей стране. Я должен это сделать.
Сергеев. Признателен. Буду.
К а й л. И главное, что мы с вами должны сказать представителям мировой
прессы, что эта трагедия на атомной станции — ничтожный инцидент по срав-
нению с ядерной войной. Ее уже можно наглядно сейчас представить.
Вера. Но вы же сами... Это у вас в Америке...
Сергеев. Вера!
К а й л. Я понимаю мою очаровательную молодую коллегу. Да, у нас разные
взгляды и разное понимание происходящего, но, думаю, нас, врачей, объеди-
няет одно: в случае ядерной катастрофы некому будет лечить. Просто нас, вра-
чей, не хватит! Это будет для всех гибель.
Бессмертный. Саркофаг.
Кайл. Что? Не понял.
Бессмертный. Коллективный, общепланетарный саркофаг.
Кайл. Прекрасно! С вашего разрешения, я воспользуюсь этим образом?
Бессмертный. Дарю. Не жалко...
К а й л. Я расскажу о вас, о вашем юморе, о вашей исключительной судьбе.
К сожалению, не могу пригласить вас в Америку, понимаю, что это невозмож-
но, но...
Бессмертный. Уж больно далеко, а я не люблю летать самолетами.
Вдруг разобьется, а?
Кайл (смеется). Юморист! До чего же мне нравятся русские — даже в
такие трудные минуты не могут обойтись без юмора!
Бессмертный (мрачно). Да действительно это очень смешно.
Начинают мигать первый и восьмой боксы, слышен сигнал зуммера.
Птицына. Извините, мы должны...
Кайл. Не буду задерживать. Прощайте!
Сергеев. Я провожу гостя.
Бессмертный (Кайлу). Одну минуту, профессор. Хочу я потолковать
попроще, по-свойски... Без этикета и дипломатии. Ладно? Забудь, что ты амери-
канец и находишься среди русских... По-честному скажи: страшно все это?
(Показывает на боксы.)
Кайл (растерянно). Очень... И даже не верится, что такое может быть...
Бессмертный. Так ты там, в Америке, скажи своим, ну тем, что с атом-
ной бомбой... Скажи: если жахнет, то ничего не останется, ничего... Или только
такие, как я. Но радости в этом нет, поверь, нет ни радости, ни жизни. Так и
скажи.
Кайл. Обязательно...
Бессмертный. Хороший ты парень... Жаль, указ у нас действует, я бы
с тобой на брудершафт по сто грамм с большим удовольствием!.. Всего доброго,
профессор, долгой вам и счастливой жизни!
Кайл и Сергеев уходят Птицына с Верой, Анна Петровна с Любовью
идут в боксы.
Бессмертный (задумчиво). Точка. Кажется, я уже дожил до всемир-
ной славы...
Саркофаг
235
Гаснет свет в боксе № I. Оттуда выходит Птицына.
Лидия Степановна, можно с вами серьезно?
Птицына. Это так спешно?
Бессмертный. Да. Помните, после первой операции вы сказали мне:
«Проси, чего хочешь, выполню»?
Птицына. Было такое.
Бессмертный. Хочу попросить.
Птицына. Так долго ждал?
Бессмертный. Пора. Возьмите мой костный мозг и отдайте тому, ну,
в пятый бокс...
Птицына. Чего еще надумал, малыш!
Бессмертный. Я серьезно.
Птицына. Это же огромный риск. Для тебя. Я не имею права.
Бессмертный. Я прошу, а значит, право есть. Так надо.
Птицына. Успокойся...
Бессмертный. Яв здравом уме. Может быть, впервые за эти четыреста
восемьдесят восемь дней. У меня есть право хотя бы один раз в жизни совер-
шить по-сту-пок! Впервые в жизни...
Птицына. Не надо так...
Выходят из боксов Анна Петровна,Вера и Любовь.
Бессмертный. Надо. Бессмертный? Смешно... Не Бессмертный, а кро-
лик. И всегда был им... Жизнь? В роли кролика?.. Что ж, обойдется, оста-
нусь им, но при одном условии: я обязан спасти его. (Показывает на бокс
№ 5.)
Анна Петровна. Почему именно его?
Бессмертный. Он обязан жить. Он не имеет права умереть вместе с
ними. (Показывает на боксы.) Помните, как в средние века? Прокаженному
на шею надевали колокольчик. Он шел по городу — все слышали, все знали,
что идет прокаженный. Надо, чтобы все знали, все видели, что идет один из тех,
кто виноват. Пусть на него показывают пальцем, пусть им стращают детей... Я
напечатал бы его портрет во всех газетах, на первой странице... Я учил бы в
школе, какими дети не должны вырасти... Я возил бы его из города в город и
показывал его людям: вот он, смотрите, один из главных виновников!.. Я хочу
приговорить его к жизни...
Все боксы, кроме пятого и десятого, постепенно гаснут.
Птицына обнимает Бессмертного и вместе с ним идет в бокс № 10.
Телефонный звонок. Анна Петровна берет трубку.
Анна Петровна. Слушаю, Лев Иванович... Через час?.. Ждем...
(Вере и Любе.) Еще шесть человек... Скоро привезут... Надо готовить
боксы...
Уходят.
Зарево на заднем плане начинает затухать. Свет в боксе № 5 постепенно гаснет.
Голос по радио. От коллектива театра и автора: «Правику и Лелечен-
ко, Кибенку и Игнатенко, Тищуре и Ващуку, Титенку и Ситникову, Бусыгину и
236
Гриценко, пожарным и реакторщикам, физикам и наладчикам, офицерам и
солдатам, вертолетчикам и шахтерам, взрослым и детям — всем, кто ценою
жизни и здоровья погасил ядерное пламя Чернобыля, посвящается этот спек-
такль».
Зарево на заднем плане исчезает Темнота на сцене. Сигналит только десятый бокс.
Занавес медленно закрывается
237
Иван Драч
ЧЕРНОБЫЛЬСКАЯ МАДОННА
ОТРЫВКИ из поэмы
ОДА МОЛОДОСТИ
Лава вулкана, неистовство битума.
Пламя бушует. Бесчинствует дым.
Рвутся слова путями избитыми:
— Коль умирать — умирать молодым.
Гром соловьиный. Блаженствует месяц.
Стреляет беда огнем навесным.
И сердце не может сдвинуться с места:
— Коль умирать — умирать молодым.
Славят лягушки болотную муть свою,
Землю застит туманом густым.
Мир сумасшествует, внешне он мудрствует,
Спасенный пламенем молодым.
За смутою рангов, и званий, и премий,
Словно на фронте, громко твердим:
За мудрость и глупость всех академий
Платим бессмертьем — им, молодым...
Когда Змей чистит яблоко,
Перед тем как дать его Еве,
Он срезает кожицу по спирали —
Зеленый виток под ножом струится,
И называется он познаньем...
Змей пополам разрезает яблоко,
Выбирает ядро из его половинок,
Сердцевину с зернами вынимает —
И только тогда дает его Еве.
Ева спешит поделиться с Адамом...
238
КРЕЩАТИЦКАЯ МАДОННА
Ты в суете крещатицкого дня
Шла босиком, седая Катерина,—
Бунт Врубеля с кирилловского дна,
Не шла — летела трепетно-картинно.
Шарахаются от тебя — куда?
Младенца завернула ты в лохмотья.
Прогоркло молоко твое — беда,
Плоть стала духом, дух оделся плотью.
Ужели местью пламенеешь ты?
За муки нерожденного дитяти?!
Уста горят от гнева и тщеты.
Ужели суть твоя сейчас — проклятье?!
Кому ты будешь мстить? Ужели мне?
Зачем душа твоя клокочет местью.
Возросшей на полыни в тишине,
Настоянной на злобе и бесчестье.
А кто виновен — сам в себе сгорит,—
Одной лишь искры для него довольно
Из глаз твоих?! Кровь, словно динамит,
Взорваться хочет. Ты — сказать мне больно —
Сошла с ума. Несешь младенца ты
Куда? Ужель несешь в психиатричку?!
Найти тебя, сберечь от срамоты,
А ты вошла, как в пекло, в электричку.
Ничто спеленато в твоих руках.
А почему распухла грудь так дико?
А губы почему в сухих стручках —
Куда ты устремилась?! Погоди-ка!
Какое зелье ты тогда пила,
Когда ты снова понесла в апреле?
От Ирода ты не уберегла
Себя — застряла в атомной метели.
Косынка сбилась так на голове.
Что лысина сквозит за рваной тканью...
Я след твой жгучий нахожу в траве —
Боюсь его смутить своим дыханьем.
Авторизованный перевод с украинского
Льва ОЗЕРОВА
СОДЕРЖАНИЕ
Валерий Легасов
«Мой долг рассказать об этом...»
5
Владимир Губарев
Фантом
21
Юрий Щербак
Чернобыль
89
Иван Пташников
Львы
175
Владимир Губарев
Саркофаг
189
Иван Драч
Чернобыльская Мадонна
(Отрывки из поэмы)
237
Фантом: Сб. документ, н художественных произведе-
Ф 22 ний о трагических событиях на Чернобыльской
АЭС.— М.: Мол. гвардия, 1989.— 239 [1] с., ил.
ISBN 5-235-00812-Х
В сборник входят воспоминания, документальные повести, рвссказ,
пьеса о трагических событиях на Чернобыльской АЭС в апреле 1986 года
Заведующий редакцией В Володченко
Редактор М Катаева
Художественный редактор К Фадин
Технический редактор Н Носова
Корректоры Е Самолетова, Т Пескова Т Контиевская, В Назарова
Сдано в набор 26 08 88 Подписано в печать 25.0189 А00815
Формат 70Х Ю0'/|б Бумага офсетная № I Гарнитура «Тип Таймс»
Печать офсетная Усл печ л 19,5 Усл кр-отт 39,6 Учетно-
изд. л 18,4 Цена 1 р 20 к Зак 2097
Типография ордена Трудового Красного Знамени
издательско-полиграфического объединения ЦК ВЛКСМ «Молодая
гвардия» 103030, Москва. Сущевская, 21
ISBN 5-235-00812-Х
ПОПРАВКА
В выходных сведениях на странние 240 в последней строке чн
тать: тнраж 100 000 экз
I p. 20 к.']
'кЛ ‘JT