Т ^УЭ=АоЛ.С
Ч^к,

c°KP°ß»w
КЛАССУ^

ИЗДАТЕЛЬСТВО
ЛЕНИНГРАД
I
Ç)

„ ПЕТРОГРАД,,
2. 4

/ЛОСКВА

Книгоиздательство „ПЕТРОГРАД“
Проси. Володарского

ОТДЕЛЕНИЕ в МОСКВЕ:
Петровка, 7.

(бывш. Литейный), № 51.

Книжн. магазин „Маяк".

Телеф. 5-61-46.

Тел. 1 48-92 и 44-74.

ЛЕНИНГРАД.

^УДОЖЕСТВЕННВЯ ЛИТЕРНТУРП.
Александр БЛОК. Двенадцать. Скифы...................................
„
„
Избранные стихотворения......................
Илья ЭРЕНБУРГ. Бубновый валет и К0..............................
Евг. ЗАМЯТИН. На куличках. Повести и рассказы
К. ФЕДИН. Сад..............................................................................
С. СЕМЕНОВ. Голый человек
................................................
Ник. НИКИТИН. Сейчас на Западе (Берлин - Рур —Лондон).
В. М. ДОРОШЕВИЧ. Легенды и сказки...............................
М. СЕРОВА. Новгородские сказки......................... <
. і
Г. УЭЛЛС. Люди-боги. Роман. Перев. В. А Азова
. .
„
Краткая история человечества. Пер В А Азова
„
Колеса Фортуны. Роман. Перев. В. Онегина.
„
Для приемной зубного врача. Пер. В. А. Азова
У. СИНКЛЕР. Христос в Уэстерн-Сити. Перев. А. Я.
„
Острогорской.............. •.............................
„
Американскиебиржевики.
Роман. Перев.
„
Э. К. Пименовой.......................................
„
Принц Гаген. Перев. А В. Лучинской
Четыреста (Нью-Йорк). Роман. 2-е изд.
„
Перев. В. А. Азова
.....................................
„
Книга жизни. Перев. В. Андреева ....
„
Манасса. Роман Перев. И. Хародчинской .
„
Что может дать религия. Пер Е Фортунато
У. СИНКЛЕР и Дж. ЛОНДОН. За 5000 лет (Вопль осправедливости). Перев. Т. Л. ЩепкинойКуперник ...................................
Дж. ЛОНДОН. Пытка. Роман. Перев. Э. К. Пименовой
„
Лондонские трущобы. Перев. В. А. Азова
O. ГЕНРИ. Рассказы о Запале и Востоке. Пер. В. А. Азова
„
Шуми городок над Подземкой. Пер. А. Азова
Эрнест ПУЛ. Порт. Роман. Перев. под ред. В. А. Азова .
„
„ Голос улицы. Ром. Пер. под. ред. В. А. Азова
В. Дж. ЛОКК. Рыжий варвар. Ром. Пер. А. В. Лучинской
„
Демагог и леди Файр. Роман. Перев. Е. '.
Бродерсон ........................................
P. ТАГОР. Дом и мир. Роман. Перев. С. А. Адрианова .
„
Крушение. Роман. Перев. С. А. Адрианова
„
Новые рассказы. Перев. С. А. Адрианова
„
Моя жизнь. Перев. А. А. Гизетти.................

ЛОКТОР
ТЬХИ1Е(ЫІХ
НЛ/К
и
рпгоФадогу

ClIfflUliÙUlu'l Э

Типография Росс. Гидрологическ. Института, Ленинград, Коломенская, 43.

Ленинградский Гублит № 4.539,

Тираж 6.000.

w

Г. УЭЛЛС

СОНРОРИЩЕ
В ЛЕСУ
ПЕРЕВОД с английского
Н. М. РАЧИНСКОЙ и Н. ф. ДАВЫДОВОЙ

ПОД РЕДАКЦИЕЙ
В. А. АЗОВА.

КНИГОИЗДАТЕЛЬСТВО „ПЕТРОГРАД*
ЛЕНИНГРАД—МОСКВА
1924

иШіИМ к

С'--'KM. S, ü.

5

2022057572

От реда ктора.
В рассказах Г. Уэллса, как и в лучших его романах,
преобладающим элементом является научная утопия.
Отправною точкою Уэллсу служит обыкновенно научная
истина, и на ней он расшивает богатые узоры вымысла.
Разнообразие тем, интересующих Уэллса и дающих
толчок его творческой фантазии, почти неисчерпаемо.
Он задумывается над будущим техники и конструирует
шар, в котором отважный исследователь опускается
на дно океана. Наблюдения над миром насекомых тьводят его на мысль о карьере, которую могут сделана
муравьи. Астрономия, физика — все останавливает на
себе пытливый ум Уэллса, все дает ему темы для не
отрывающихся от какой-то исходной аксиомы мечтаний.
Настоящий сборник рассказов Уэллса составлен
главным образом из произведений такого рода. В него
включены, для всестороннего освещения творчества
Уэллса, также несколько юмористических его рассказов,
рисующих жизнь английского среднего класса.

5

КНИГА

ИМЕЕТ

Сокровише в лесу.
Лодка приближалась к берегу. Бухта раскрылась, и
в белой кайме прибоя у рифов стал виден прорыв
в том месте, где маленькая речка вливалась в море;
более глубокая и густая зелень девственного леса ука­
зывала ее течение по отдаленному склону холма. Здесь,
V бухты, лес вплотную подходил к берегу. Вдали, точно
внезапно застывшие волны, поднимались горы, неясные,
похожие по форме на облака. Море было тихо, лишь
едва заметная зыбь морщила гладь. Небо пылало.
Человек с вырезанным из целого дерева веслом
перестал грести.
— Это, должно быть, где-нибудь здесь, — сказал
он. Он положил весло и вытянул руки прямо перед
собою.
Второй человек находился в передней части лодки
и пристально разглядывал берег. На коленях у него
лежал лист желтой бумаги.
— Подойди-ка сюда, Эванс, взгляни,—сказал он.
Оба говорили тихими голосами, и губы их были
жестки и сухи.
Человек, называвшийся Эвансом, пошатываясь, про­
шел по лодке и заглянул'через плечо товарища.
Бумага имела вид грубо набросанной карты. От ча­
стого сгибания она была измята и потерта до того, что
распалась на части, и второй человек придерживал
выцветшие куски ее в тех местах, где они расходились.
На карте можно было с трудом различить очертания
бухты, сделанные почти стершимся карандашем.
— Вот,—сказал Эванс,—устье.—Он провел по бу­
маге ногтем большого пальца.—Эта изогнутая, извиваю­
7

щаяся линия—река,—теперь все ясно, как на ладони.
А эта звезда—и есть то место.
— Видишь этот пунктир?—сказал человек с картой.—
Это прямая линия и она тянется от устья до группы
пальмовых деревьев. Звезда приходится как раз на том
месте, где она перерезает линию реки. Нам нужно бу­
дет заметить это место, когда мы войдем в лагуну.
— Странно,—сказал Эванс после паузы,—для чего
тут понаставлены эти маленькие черточки? Похоже на
план дома или что-то в этом роде. Никак понять не
могу, что могут означать эти черточки то в том, то
в этом направлении. Л что тут написано?
— По-китайски,—ответил человек с картой.
— Ясно! Ведь он был китаец,—сказал Эванс.
— Они все были китайцы, — сказал человек с
картой.
Оба просидели несколько минут молча, глядя на
берег; лодку медленно подгоняло течением. Затем Эванс
бросил взгляд на весло.
— Теперь твоя очеред грести, Хукер,—сказал он.
Товарищ его спокойно сложил свою карту, сунул ее
в карман, осторожно прошел мимо Эванса и начал
грести. Движения его были вялы, как у человека, силы
которого почти истощены.
Эванс сидел с полузакрытыми глазами и следил за
тем, как пенящийся волнолом кораллового рифа все
больше и больше приближается к ним. Солнце близи­
лось к зениту, и небо пылало, точно раскаленная печь.
Несмотря на близость их к сокровищу, он не чувство­
вал в себе того восторга, которого ожидал раньше.
Напряжение и возбуждение борьбы за план и длинное
ночное путешествие с материка в челноке, без припа­
сов, по его собственному выражению, „вынули это из
него“. Он пытался взвинтить себя, представляя себе
слитки золота, о которых говорил китаец, но мысли его
как-то не задерживались на них и упорно возвраща­
лись к сладкой воде в реке и к почти невыносимой
сухости губ и горла. Теперь он различал уже ритми­
ческий прибой у, рифов, и шум этот сладостно отдавался
в его ушах. Вода омывала бок лодки и стекала с весла
в промежутках между ударами. Скоро он задремал.
8

Он все еще смутно сознавал близость острова, но ощу­
щения его странно переплетались с тканью снов. Опять
была та ночь, когда он и Хукер случайно открыли тайну
китайца. Он видел озаренные луной деревья, малень­
кий горящий костер, черные фигуры трех китайцев—
с одной стороны осеребренные луной, а с другой пы­
лающие в свете костра—и слышал, как они говорят
между собою на исковерканном английском колониаль­
ном наречии, потому что все они были из разных про­
винций. Хукер первый уловил нить разговора и велел
ему прислушиваться. Местами ничего нельзя было рас­
слышать, местами долетавшие отрывки были совер­
шенно непонятны им. Речь шла о каком-то испанском
галеоне с Филиппинских островов, безнадежно севшем
на мель, и о сокровищах его, зарытых где-то; упоми­
налась потерпевшая крушение команда, поредевшая
от болезней, какая-то ссора или что-то в этом роде,
недостаток дисциплины; говорилось о людях, севших
в свои лодки и пропавших без вести. Год назад Шанг-Хи,
бродя по берегу, наткнулся случайно на слитки, спря­
танные двести лет назад, бросил свою' джонку и с бес­
конечным трудом зарыл их собственными руками в дру­
гом, очень надежном месте. Он очень напирал на безо­
пасность, в которой находилось сокровище это была
его тайна. Теперь он нуждался в помощи, чтобы вер­
нуться на остров и извлечь из тайника золото. Потом
китайцы склонились над маленькой картой и голоса
смолкли. Недурное приключение для двух английских
бродяг. Сон перенес Эванса к той минуте, когда он дер­
жал в руке косу Шанг-Хи. Жизнь китайца далеко не
так священна, как жизнь европейца. Лукавое личико
Шанг-Хи, вначале озлобленное и свирепое, как у встре­
воженной змеи, потом дьявольски лицемерное и жал­
кое, выступило во сне с подавляющей яркостью. Под ко­
нец Шанг-Хи усмехнулся самой непостижимой и жуткой
усмешкой. И вокруг все внезапно сделалось очень жут­
ким, как бывает иногда во сне. Шанг-Хи говорил на
непонятном языке и грозил ему. Эванс видел во сне
бесконечные груды золота и Шанг-Хи, боровшегося,
чтобы помешать ему подойти к ним. Он схватил Шанг-Хи
за косу... какая огромная' была эта желтая гадина... как
9

он сопротивлялся и усмехался! Шанг-Хи все продолжал
расти, а яркие груды золота превратились вдруг в гу­
дящую печь, и огромный дьявол, удивительно похожий
на Шанг-Хи, только с большим черным хвостом, начал
кормить его угольями. Они ужасно обжигали ему рот,
а другой чорт в это время выкрикивал его имя: „Эванс,
Эванс, сонный дурак!*—Или это был Хукер?
Он проснулся. Они были у входа в лагуну.
— Вот три пальмы. Они должны быть на одной
линии с той зарослью,—сказал его спутник.—Запомни
это. Если мы направимся к этим кустам и пройдем че­
рез них по прямой линии, начиная отсюда, мы добе­
ремся до клада, когда достигнем реки.
Теперь они могли уже разглядеть устье реки. Эванс
ожил.
— Живее, брат,—сказал он,—или, ей-ей, мне при­
дется напиться морской воды.
Он грыз себе руку, а глаза его не могли оторваться
от серебра, переливавшегося между скалами и зеле­
ными водорослями.
Вдруг он обернулся к Хукеру, почти взбешенный.
— Дай мне весло,—сказал он.
Они вошли в устье реки. Проплыв немного дальше,
Хукер зачерпнул воды в горсть, попробовал ее и вы­
плюнул. Немного погодя, он попробовал снова.
— Теперь сойдет,—сказал он, и они жадно начали
пить, набирая воду в горсти.
— К чорту!—сказал вдруг Эванс,—так слишком мед­
ленно.—И, перегнувшись через переднюю часть лодки,
он начал втягивать воду губами.
Наконец, они оторвались от воды и направили лодку
к берегу, чтобы пристать в густых зарослях, свешивав­
шихся над водой.
— Нам придется пробираться через эти заросли,
чтобы выйти на чистое место и отыскать наши кусты
и линию к кладу,—сказал Эванс.
— Лучше бы, пожалуй, обогнуть эти заросли по
воде,—сказал Хукер.
Они снова вывели лодку из устья и направились
вдоль морского берега к месту, где росли кусты. Там
они пристали, вытащили на берег легкую лодку и пошли
10

по направлению к джунглям, пока не увидели перед со­
бой прорыва в рифе и прямой линии кустов. Эванс
взял с собой из лодки туземный инструмент. Он имел
форму буквы L и поперечная перекладина его была
снабжена полированным камнем. Хукер нес весло.
— Теперь все прямо в этом направлении,—сказал
он.—Мы должны пробраться через заросли, пока не
наткнемся на реку. Там уж надо будет поискать.
Они пробирались сквозь густую заросль тростника,
широких листьев и молодых ’деревьев. Вначале идти
было очень трудно, но вскоре деревья сделались крупнее
и почва внизу обнажилась. Ослепительное сверкание
солнца незаметно заменялось прохладной тенью. Де­
ревья превратились в мощные колонны, поддерживаю­
щие высоко над головой балдахин зелени. Матовые
белые цветы свешивались со стеблей и вьющиеся пол­
зучие растения качались, перекинувшись с дерева на
дерево. Тень становилась все гуще, на земле часто по­
падались пестрые пятна грибов и какая - то красно­
коричневая кора.
Эванс вздрогнул:
— Здесь почти холодно после тамошнего пекла.
— Надеюсь, что мы держим прямо, — сказал
Хукер.
Вскоре они увидели далеко впереди, в мрачной тем­
ноте, просвет, где белые стрелы горячего солнечного
света вонзались в лес. Там виднелись сверкающая зе­
лень кустарника и пестрые цветы. Затем они услышали
шум воды.
— Вот и река. Теперь мы должны быть близко,—
сказал Хукер.
Берег реки был покрыт густой растительностью.
Между корнями больших деревьев росли огромные, до
сих пор не получившие названия, травянистые растения,
протягивая к полосе неба розегки больших зеленых
вееров. Множество цветов и ползучих растений с бле­
стящей листвой цеплялись за обнаженные стебли. По
воде широкой, спокойной заводи, расстилавшейся теперь
перед искателями сокровища, плавали большие оваль­
ные листья и розовато-белые, точно сделанные из воска
цветы, несколько напоминающие водяные лилии. Дальше,

там, где река загибалась, удаляясь от них, вода начи­
нала пениться и делалась шумной и быстрой.
— Ну?—сказал Эванс.
— Мы немножко отклонились от прямой,—сказал
Хукер.—Так и надо было ожидать.
Он повернулся и посмотрел в тусклые холодные
тени молчаливого леса позади них.
— Если мы пройдем немного обратно и спустимся
вниз по реке, может, и придем куда-нибудь.
— Ты говорил...—начал Эванс.
— Он говорил, что там груда камней,—сказал Хукер.
Оба они смотрели с минуту друг на друга.
— Попробуем-ка сначала спуститься немного по
реке,—сказал Эванс.
Они шли медленно, с любопытством оглядываясь
вокруг. Вдруг Эванс остановился.
— Это что еще за чорт?—сказал он.
Хукер посмотрел по направлению его пальца.
— Что-то синее,—сказал он.
Они заметили это, когда поднялись на легкую возвы­
шенность. Затем Хукер начал различать, что это такое.
Он торопливо зашагал по направлению к предмету,
пока тело, которому принадлежали безжизненная кисть
и рука, не очутилось перед ним. Рука Хукера сильнее
сжала орудие, которое он держал. То, что он увидел,
была фигура китайца, лежавшего ничком. Беспомощ­
ность позы не оставляла никаких сомнений. Оба чело­
века подошли ближе друг к другу и остановились молча,
не спуская глаз с отвратительного мертвого тела. Оно
лежало на незаросшем участке среди деревьев. Рядом
валялся заступ китайского образца, а дальше виднелась
разбросанная груда камней около свеже вырытой ямы.
— Кто-то побывал уже здесь раньше,—сказал Ху­
кер, прочищая горло.
Эванс вдруг начал ругаться, неистовствовать и то­
пать ногами. Хукер побелел, но не сказал ни слова.
Он подошел к распростертому телу. Багровая шея была
вздута, руки и лодыжки распухли.
— Тьфу!—сказал он, резко повернулся и подошел
к яме. Он вскрикнул от удивления и позвал Эванса,
который медленно следовал за ним.
І2

— Эй ты, осел! Все в порядке! Клад тут!—Затем он
снова повернулся, посмотрел на мертвого китайца и
опять на яму.
Эванс поспешил к яме. Перед ним лежало множество
тусклых золотых брусьев, уже наполовину отрытых зло­
получным китайцем. Он нагнулся над ямой и, разрывая
землю голыми руками, торопливо вытащил один из тя­
желых слитков. Когда он делал это, в его руку вонзи­
лась маленькая колючка. Он вытащил пальцами тонкий
шип и поднял слиток.
— Только золото да свинец могут так весить,—ска­
зал. он ликующе.
Хукер все еще смотрел на мертвого китайца. Он
был встревожен.
— Должно быть, он потихоньку опередил своих дру­
зей,—сказал он, наконец.—Пришел сюда один и какаяниѵудь змея ужалила его. Странно, как это он мог
отыскать место?
Эванс стоял, держа слитки в руках. Какое значение
может иметь мертвый китаец? Придется перетащить
золото на материк по частям и схоронить его там на
некоторое время. Как перенести его в лодку?
Он снял свою куртку, разостлал ее на земле и бро­
сил в нее два или три слитка. Вскоре он заметил, что
еще одна маленькая колючка проколола ему кожу.
— Больше нам не снести,—сказал он.
Затем вдруг, со страшным взрывом раздражения:
— На что ты там уставился?
Хукер повернулся к нему:
— Не' могу вынести вот этого...—Он кивнул в сто­
рону тела.—Он так похож...
— Ерунда,—сказал Эвалс. — Все китайцы на одно
лицо.
Хукер посмотрел ему в лицо.
— Во всяком случае я похороню его, прежде чем
возьмусь за золото.
— Не будь дураком,—сказал Эванс.—Оставь эту кучу
гнили в покое.
~
Хукер колебался. Он внимательно обвел взглядом
коричневатую почву около них.
— Все-таки это меня пугает,—сказал он.
13

— Весь вопрос в том, что нам делать с этими слит­
ками. Зарыть ли их опять на этом месте, или пере­
везти в лодке через пролив?
Хукер размышлял. Его встревоженный взгляд бро­
дил между высокими стволами деревьев и поднимался
вверх к далекой, озаренной солнцем зелени над голо­
вой. Он снова вздрогнул, когда глаза его остановились
на синей фигуре китайца. Он испытующе оглядывал
серые глубины между деревьями.
— Что с тобой, Хукер?—сказал Эванс.—С ума ты
спятил, что ли?
— Во что бы то ни стало нужно вынести это зо­
лото отсюда,—сказал Хукер.
Он взял куртку за концы воротника, Эванс ухватился
за противоположные концы и они подняли груз.
— Куда идти?—сказал Эванс.
— К лодке.
"
— Странно,—сказал Эванс, когда они прошли не­
сколько шагов,—руки у меня все еще ноют от этой
гребли. Проклятие!—продолжал он через минуту.—Здо­
рово болят. Я должен отдохнуть.
Они опустили куртку. Лицо Эванса ‘было бледно.
На его лбу выступили маленькие капли пота.
— И духота же, однако, в этом лесу.
Затем, с внезапным переходом к безрассудному гневу:
— Что за смысл торчать здесь целый день? Будешь
ты помогать, что ли? Ты только и делаешь, что ноешь,
с тех пор, как увидел мертвого китайца.
Хукер-лр+ьетатгпно смотрел товарищу в лицо. Он помиг"поднять куртку со слитками и они прошли молча
еще с сотню шагов. Эванс начал тяжело дышать.
— Язык у тебя, что ли, отнялся?—сказал он.
— Что с тобою?—спросил Хукер.
Эванс споткнулся и вдруг с проклятием отбросил ст
себя куртку. Он простоял минуту, уставившись на Ху­
кера, потом со стоном вцепился в свое горло.
— Не подходи ко мне,—сказал он, отошел и при­
слонился к дереву. Затем прибавил более твердым го­
лосом:—Через минуту полегчает.
Вскоре рука его, обнимавшая ствол, ослабела, и он
соскользнул вдоль дерева, превратившись в смятую
14

груду у его подножья. Руки его были судорожно сжаты,
лицо искажено от боли. Хукер подошел к нему.
— Не трогай меня, не трогай меня,—сказал Эванс
придушенным голосом.—Положи-ка золото обратно на
куртку.
Не могу ли я чем-нибудь помочь тебе?—сказал
Хукер.
— Положи золото обратно на куртку.
Перекладывая слитки, Хукер почувствовал легкий
укол в мякоть большого пальца. Он осмотрел свою руку
и заметил тонкий шип около двух дюймов длины.
Эванс издал нечленораздельный крик и перевер­
нулся.
Челюсть у Хукера отвисла. Он смотрел с минуту на
шип расширенными глазами. Затем взглянул на Эванса,
который корчился Теперь на земле, судорожно сгибая
и выпрямляя спину, потом бросил взгляд, сквозь ко­
лонны деревьев и сетки ползучих растений, по напра­
влению к тому месту, где все еще неясно виднелось
в мрачной серой тени одетое в синее 'тело китайца.
Он вспомнил маленькие черточки в углу плана и в одно
мгновение понял все.
— Помоги мне, боже,—сказал он. Потому что это
были те самые шипы, которыми даяки обычно поль­
зуются для отравления и употребляют в качестве сна­
рядов для своих выдувных трубок. Он понял теперь, на
чем покоилась уверенность Шанг-Хи в безопасности его
сокровища. Он понял теперь его усмешку.
— Эванс!—крикнул он.
Но Эванс был безмолвен и неподвижен; только ужас­
ные судороги корчили на месте его тело. Глубокое
молчание царило над лесом.
Затем Хукер начал неистово сосать маленькое ро­
зовое пятнышко на мякоти своего большого пальца,
сосать, чтобы отвоевать милую жизнь. Вскоре он по­
чувствовал странную боль в плечах, и пальцы его стали
деревенеть. Тогда он понял, что это бесполезно.
Он вдруг перестал сосать, опустился на землю около
кучи слитков и, положив подбородок на руки, опер­
шись локтями в колени, уставился на безжизненное, но
все еще вздрагивающее тело своего товарища. Ему
15

снова вспомнилась усмешка Шанг-Хи. Тупая боль ползла
к горлу и становилась постепенно все сильнее. Высоко
над ним легкий ветерок шелестел зеленью и белые ле­
пестки каких-то неизвестных цветов посыпались вниз,
порхая во мраке.

Муравьиная империя.
I.
Когда капитан Гэрилло получил приказание отпра­
виться со своей новой канонеркой „Бенжамен Констан"
в Бадаму, на Батемо, рукаве Гуармадемы, чтобы ока­
зать местному населению помощь против муравьев, он
заподозрил власти в желании посмеяться над ним. Его
производство произошло несколько романтическим и не
совсем правильным образом, — чувства одной знатной
бразилианской дамы и нежные глаза капитана сыграли
в этом деле не последнюю роль, и газеты высказались
по этому поводу с прискорбным неуважением. Теперь
он чувствовал, что снова готовится дать им предлог к
непочтительности.
Сам капитан был креолом, а его представления об
этикете и дисциплине—чистокровно португальскими, и
только Холройду, инженеру из Ланкашира, — да и то
больше ради практики в английском языке,—он открыл
свою душу.
— Это все для того,—сказал он, — чтоб поставить
'меня в дурацкое положение. Что может поделать чело­
век против муравьев? Они приходят и уходят.
— Говорят, — сказал Холройд, — что эти не уходят.
Этот малый, которого вы называете Самбо...
— Цамбо, — мы так называем особый вид метисов.
— Так вот этот Самбо. Он говорит, что уходят-то люди.
Капитан некоторое время сердито курил: — „Такие
вещи случаются сами собой“, — сказал он, наконец.—
„В чем дело? Все эти нашествия муравьев и прочей пако­
сти—от бога. Случилось раз такое же вот нашествие в
Тринидаде: маленькие муравьи, которые объедают листья.
2 Г. Уэллс.

17

Все апельсинные деревья, все манговые... Какое нам до
этого дело? Иногда муравьиные армии нападают на
дома, — это уж воинственные муравьи, другая порода.
Вы уходите, а они очищают дом. Потом вы можете вер­
нуться снова: — дом чист, точно новенький. Ни тара­
канов, ни блох, - ничего!
— Этот маленький Самбо, — сказал Холройд,—гово­
рит, что существуют разные муравьи.
Капитан пожал плечами, выпустил дым и сосредо­
точил все свое внимание на папиросе. Немного погоДя
он возобновил разговор: — .Дорогой мой Холройд, что
я стану делать с этими дьявольскими муравьями?“
Капитан задумался: — „Это просто нелепо“, — ска­
зал он.
После обеда, однако, он надел полную форму и со­
шел на берег. Вскоре на судно стали прибывать кув­
шины и ящики, а вслед за ними вернулся и капитан,Холройд сидел на палубе, дыша вечерней прохлпдой,
курил и дивился на Бразилию. Шесть дней уже шли
они вверх по Амазонке, и находились на расстоянии
нескольких сот миль от океана; а между тем и к за­
паду, и востоку расстилалось теперь до самого гори­
зонта водное пространство, напоминавшее море, а на
юге виднелась лишь песчаная отмель с редкими заро­
слями хворостинника. Вода неслась стремительно, словно
ее выпустили через шлюз, загустевшая от ила, ожи­
вленная крокодилами и носящимися над ней птицами,
питаемая какими-то неистощимыми источниками. Забро­
шенность, которою веяло от всего этого, наполняла
его душу. Город Алемкуер, со своей сухопарой цер­
ковью, крытыми тростником сараями вместо домов і+
выцветшими развалинами, свидетелями лучших дней,
казался маленькой безделушкой, затерянной в этой
пустыне, монетой в шесть пенсов, оброненной в Сахаре.
Холройд был молодым человеком; это было его первое
знакомство с тропиками; он приехал прямо из Англии,
где природа, скованная изгородями, канавами и дре­
нажем, доведена до совершенного подчинения; тут он
впервые обнаружил незначительность человека. В те­
чении шести дней они плыли, удаляясь от моря, по
пустынному речному пути, и человек встречался здесь
18

так же редко, как какая-нибудь редкая бабочка. Один
день им навстречу попался челнок, на другой день
они проплыли мимо уединенной стоянки, на третий они
не видели ничего, кроме воды. Холройд начал при­
ходить к убеждению, что человек действительно редкое
животное, обладающее лишь весьма ненадежной властью
над этой страной.
Холройд все более убеждался в этом, по мере того,
как проходили дни, и он продолжал свой извилистый
путь к Батемо, в обществе этого замечательного коман­
дира, которому была предоставлена власть над одной
большой пушкой, но приэтом было строго запрещено тра­
тить боевые припасы. Холройд усиленно изучал испанский
язык, но все еще должен был ограничиваться в разго­
воре настоящим временем и существительными; кроме
него, единственным существом, владевшим несколькими
английскими словами, был негр-кочегар, безбожно ко­
веркавший их. Помощником командира был португалец
Да-Куна, говоривший по-французски, но это был совсем
другой французский, чем тот, которому Холройд обучался
в Саутпорте, и их беседа ограничивалась обменом лю­
безностями и простейшими замечаниями о погоде.
И погода, как и все остальное в этом поразительном
новом мире, была какая - то нечеловеческая: жаркая
ночью и жаркая днем, а воздух казался паром; даже
ветер здесь был горячим паром, пропахшим запахом
гниющей растительности. И аллигаторы, странные птицы,
мухи разных видов и величин, жуки, муравьи, змеи и
обезьяны—все, казалось, недоумевали, что может делать
здесь человек—в этой атмосфере, где солнечный свет
не дает радости, а ночь прохлады. Ходите в платье
было невыносимо, но сбросить его значило быть опа­
ленным днем и предоставить еще более обширное поле
деятельности москитам ночью; если вы выходили днем
на палубу, вас ослеплял безжалостный блеск, а оста­
ваясь внизу—можно было задохнуться. Днем появлялись
какие-то мухи, чрезвычайно умные и зловредные, уви­
вавшиеся вокруг кистей и лодыжек. Капитан Гэрилло,
единственное существо, отвлекавшее Холройда от этих
физических страданий, стал наводить на него невыно­
симую скуку; он повторял изо дня в день незамысло
2*

ватую историю своих сердечных чувств к целой плеяде
анонимных женщин; точно перебирал четки. Иногда они
стреляли в алигаторов, и в редкие промежутки наталки­
вались на челевеческие поселения в лесной пустыне
и оставались там на денек—другой, чтобы выпить и от­
дохнуть. Раз ночью им удалось даже потанцовать
с креольскими девушками, которые нашли жалкие по­
знания Холройда в испанском языке, исключавшие
употребление прошедшего и будущего времени, вполне
удовлетворительными для своих надобностей. Но это
были лишь светлые проблески в унылом сером корридоре струящейся реки, вверх по которой подвигалась
трепещущая машина. Некое великодушное языческое
божество в образе большой оплетенной бутылки прини­
мало поклонение в кают-компании и по всей вероятности
и на баке.
Но Гэрилло все больше и больше узнавал о^муравьях, — то на той, то на этой остановке,—и начинал
интересоваться своей миссией.
— Это новая порода муравьев,—говорил он. — Нам
придется набраться этой... как ее... энтомологии, что ли?
Огромные! Пять сантиметров! ft некоторые и того
больше. Чудно, что нас, словно обезьян, посылают уни­
чтожать насекомых...
Он разразился негодованием:
— Представьте себе, что выйдут какие-нибудь осло­
жнения с Европой, а я здесь — скоро мы будем в Рио
Негро—и моя пушка бездействует.
Он обнял свое колено и задумался.
— Эти люди в том месте, где мы танцовали, были
оттуда. Они потеряли все, что имели. Раз днем му­
равьи нагрянули на их дом. Все выбежали. Знаете, когда
муравьи появляются, ничего другого не остается делать:
все убегают, и они занимают дом. Если вы останетесь,
они съедят вас, понимаете? Хорошо... Затем они верну­
лись. Они думали, что муравьи ушли... но муравьи не
ушли. Они попытались войти—сын вошел. Муравьи сей­
час же набрасываются...
— Карабкаются на него?
— Кусают. Он выбежал назад и побежал мимо своих
прямо к реке. Понимаете? Бросается в воду и топит
20

муравьев. — Да.— Гэрилло остановился, и, приблизив
свои влажные глаза к лицу Холройда, постучал по его
колену суставом пальца:—В ту же ночь он умер, словно
его укусила змея.
— Он был отравлен... муравьями?
— Кто знает?—Гэрилло пожал плечами.—Быть мо­
жет, они сильно искусали его... Когда я поступал на
службу, я шел, чтобы сражаться с людьми. Это пакость—
муравьи... они приходят и уходят. Это не человеческое
дело.
После этого он часто заговаривал с Холройдом о му­
равьях, и, всякий раз, как ему удавалось наткнуться на
какое-нибудь человеческое подобие в этой пустыне из
воды, солнечного света и далеких деревьев, Холройд,
благодаря увеличившемуся знанию языка, убеждался,
—<£Сігрозное слово Saüba приобретает все более и более
полнук>'йласть над всем.
Он заметил, что муравьи начинают становиться инте­
ресными и, чем больше он приближался к ним, тем инте­
реснее они казались. Гэрилло внезапно почти забросил
свои прежние темы, а португалец лейтенант превра­
тился в разговаривающую величину. Он кое-что знал
о муравьях, уничтожающих листья, и излагал, как мог,
свои познания. Гэрилло иногда переводил Холройду то,
что он хотел сказать. Лейтенант рассказывал о малень­
ких строителях, которые работают и вступают в бой,
и о больших строителях, которые повелевают и пра­
вят; о том, как эти последние всегда ползут к шее и как
их укусы вызывают кровь. Он рассказывал, что они
срезают листья и наносят целые пласты их и что их
муравейники в Каракасе достигают местами сотни ярдов
в поперечнике.
-<
Холройд, португалец и капитан потратили два дня
на спор о том, есть ли у муравьев глаза. На второй
день прения приняли очень ожесточенный характер, и
Холройд спас положение, отправившись в лодке на бе­
рег, чтобы наловить муравьев и посмотреть. Он поймал
несколько образчиков и вернулся на судно, причем
оказалось, что у одних были глаза, а у других нет.
Они поспорили так же о том, кусают ли муравьи или
жалят.
21

—• У этих муравьев, — сказал Гэрилло, собрав све­
дения на одном ранчо,—большие глаза. Они не наки­
дываются слепо — не так, как большинство муравьев.
Нет, они забиваются в углы и следят за тем, что вы
делаете.
— fl они жалят?—спросил Холройд.
— Да, жалят. В их жале есть яд.—Он задумался.—
Не понимаю, что могут поделать люди против му­
равьев? Они приходят и уходят...
— Но эти, говорят, не уходят.
— Уйдут,—сказал Гэрилло.
За Таманду тянется миль на восемьдесят длинный
низкий берег, совершенно необитаемый, а за ним—
слияние главной реки с рукавом Батемо, причем на
этом месте река расширяется в большое озеро. Дальше
начинается лес, спускающийся все ближе к воде
конец, подходящий вплотную к берегу. Характер"реки
меняется, в этой части она изобилует затопленными де­
ревьями. В ту же ночь „Бенжамен Констан“ ошварто­
вался в самой тени темных деревьев. В первый раз
за много дней почувствовалась прелесть прохлады, и
Холройд с Гэрилло просидели до поздней ночи, куря
сигары и наслаждаясь этим восхитительным ощуще­
нием. Мысли Гэрилло были наполнены муравьями и
тем, что они могут предпринять против них. Наконец,
он решился лечь спать и растянулся на палубе на ма­
траце; он производил впечатление человека, попавшего
в безнадежный тупик, и его последними словами, когда
он, казалось, уже спал, был полный отчаяния вопрос:
„Что может поделать человек против муравьев?.. Rc°
это одна ерунда“...
Холройд, оставшись один, принялся чесать свои иску­
санные руки и размышлять.
Он сидел на палубе и прислушивался к легким пе­
реходам дыхания Гэрилло, пока тот не заснул окон­
чательно. Затем его мысли привлекли рябь и переливы
реки, снова пробуждая в нем ощущение необъятности,
зародившееся у него, как только он оставил Пара и
отправился вверх по реке. На канонерке горел один
маленький фонарь впереди; сначала раздавались коекакие разговоры, потом наступила тишина. Он перевел
22

глаза с неясных, темных очертаний средней части ка­
нонерки на берег, на мрачную подавляющую тайну
леса, изредка прорезаемую светляками; там никогда не
прекращались шорохи, говорящие о чуждой и тайн
ственной деятельности...
Именно эта нечеловеческая необъятность страны по­
ражала и угнетала его. Он знал, что в небесах нет лю­
дей, звезды казались пятнами в невероятной огром­
ности пространства, он знал, что океан велик и неукро­
тим, но в Англии он привык думать, что земля принад­
лежит человеку. Дикие существа живут, поскольку их
терпят, растут на привязи; повсюду дороги, ограды и
полная безопасность. В атласе также земля принадлежит
человеку и раскрашивается разными цветами, чтобы
указать его права на нее в противоположность одно­
образной независимой синеве моря. До сих пор он
твердо верил, что настанет день, когда повсюду на земле
воцарЯтс» плуг и культура, свет, трамвай, хорошие до­
роги и организованная безопасность; но теперь он со­
мневался.
Этот лес представлялся ему бесконечным и непобе­
димым, а человек, казалось, являлся в лучшем случае
лишь одиноким ненадежным пришельцем. Можно было
проходить милю за милей, и повсюду аллигатор, чере­
паха ' и бесконечное разнообразие птиц и насекомых
казались у себя дома, жиТіи на своем месте —но чело­
век, человек держался главным образом коварных про­
галин, сражался с травами, сражался со зверьми и
насекомыми за каждый шаг, делался добычей змеи и
зверя, насекомого и лихорадки и, наконец, изгонялся.
Во многих местах на реке были ясно видны следы
его отступления; то тот, то другой пустынный ручей
сохранял еще название casa,'а развалившиеся белые
стены и разрушенные башни подчеркивали урок. Пума
и ягуар были тут более властными господами.
Но кто же властвовал здесь по настоящему?
В этом лесу, на глубине нескольких миль, должно
быть больше муравьев, чем существует людей на всем
белом свете. Это показалось Холройду совершенно
новой мыслью. За несколько тысяч лет люди перешли
из состояния варварства к той стадии цивилизации, ко­
23

торая позволяет им чувствовать себя господами буду­
щего и владыками земли. Но что могло бы помешать
муравьям развиться таким же образом? Те муравьи,
которых мы знаем, живут маленькими общинами в не­
сколько тысяч индивидуумов, не делая совместных уси­
лий против большого мира. Но у них есть язык, у
них есть разум. Почему же они должны застыть на
этом? Ведь люди же не остановились на варварской
стадии? Предположите далее, что муравьи начали на­
коплять знания так же, как это делали люди, при по­
мощи книг и воспоминаний, употреблять оружие, осно­
вывать большие государства, вести систематическую и
организованную войну.
Холройду пришли на память сведения, которые со­
брал Гэрилло о муравьях, к которым они приближа­
лись теперь. Они выделяли яд, похожий на змеиный.
Ими руководили более сильные вожди, чем муравьямят"“
срезающими листья. Они были плотоядными-?*3^' если
куда приходили, оставались там...
В лесу было совсем тихо. Вода беспрерывно уда­
рялась о борт. Вокруг фонаря наверху кружился бесшум­
ный водоворот призрачных ночных бабочек. Гэрилло ше­
вельнулся в темноте и вздохнул:—„Что тут можно поде­
лать?“—пробормотал он, перевернулся и снова затих.
Жужжание москита отвлекло Холройда от размыш­
лений, начинавших принимать мрачный оборот.
II.

На следующее утро Холройд услышал, что они на- „
ходятся в сорока километрах от Бадамы, и его интерес
к берегу усилился. Всякий раз, как ему предоставлялся
случай, он сходил на землю, чтобы ближе познакомиться
с окружающей местностью. Ему не удалось, однако,
найти никаких следов человеческих поселений, кроме
поросших травой развалин одного дома и покрытого
зелеными пятнами фасада монастыря в Моху; из пу­
стого окна его росло лесное дерево, а пустой портал
был окутан сетью разросшихся ползучих растений. Стаи
странных бабочек с полупрозрачными крыльями пере24

летали через реку; многие из них садились на канонерку,
и люди убивали их. К полудню они подошли к забро­
шенной куберте ’).
Сначала она не произвела на них впечатления за­
брошенной; оба ее паруса были подняты и вяло висели
в дневном штиле, а на носу около большого весла
сидела человеческая фигура. Другой человек, казалось,
спал лицом вниз на подобии продольного мостика,
который имеется обыкновенно на этих судах посере­
дине. Но вскоре по вихлянию ее руля, и по тому, как
она пошла по течению вслед за канонеркой, стало
ясно, что на куберте что-то не ладно. Гэрилло начал
рассматривать куберту в полевой бинокль и заинтере­
совался необычайно темным цветом лица сидящего че­
ловека; лицо у него было очень красное, на нем не
было носа, и он скорее скорчился, чем сидел; и чем
—-Ссідьше капитан смотрел, тем неприятнее ему станови­
лось смотреть и тем менее он чувствовал себя в силах
опустить бинокль.
Однако в конце концов, он сделал это и отошел не­
много, чтобы позвать Холройда. Затем он вернулся
обратно и окликнул куберту. Он окликнул ее снова, но
она так и проплыла мимо, не ответив. Ее название—
„Санта Роза“—ясно выступало на борту. Проходя мимо,
она слегка накренилась, и фигура скорчившегося чело­
века вдруг упала, точно все ее суставы подались
сразу. Шляпа скатилась, открыв изуродованную голову,
тело вяло распласталось, покатилось за бульвар и скры­
лось из виду.
— Карамба!—воскликнул Гэрилло и тотчас же обра­
тился к Холройду. Холройд был на полдороге к мо­
стику. — Видели?
— Мертвый? — сказал Холройд. — Да. Следовало бы
послать туда лодку. Там что-то не ладно.
— Вы... случайно разглядели его лицо?
— Нет. Н что?
— Брр... просто слов не подберу! — Капитан по­
вернулся спиной к Холройду, и сразу превратился в
деятельного и решительного командира.
’) Куберта—парусное судно на Амазонке.

25

Канонерка изменила курс, и, держась параллельно
неправильному ходу куберты, спустила лодку с лей­
тенантом да-Куна и тремя матросами. Когда лейтенант
поднялся на борт куберты, любопытство заставило ка­
питана подойти к ней почти вплотную, и вся .Санта
Роза“—палуба и трюм—оказалась, как на ладони, пе­
ред Холройдом.
Теперь он ясно видел, что всю команду судна со­
ставляют эти два мертвеца. Он не мог видеть их лиц,
но по распростертым рукам, сплошь покрытым изо­
дранным мясом, заключил, что они подверглись какомуто странному, исключительному процессу разложения.
На минуту его внимание сосредоточилось на этих двух
загадочных грудах грязного платья и вяло разбросан­
ных членах, затем он перевел глаза дальше вперед,
на открытый трюм, доверху нагруженный сундуками и
ящиками, и опять назад—туда, где зияла необъяснимой—
пустотой маленькая каюта. Тут только он заметил;'что
доски средней палубы испещрены движущимися чер­
ными точками.
Эти точки приковали его внимание. Они все дви­
гались по радиусам от упавшего человека, точно толпа
(образ сам собой возник в его голове), расходящаяся
после боя быков.
Он почувствовал рядом с собой присутствие Гэ
рилло:
— Капитан,—сказал он,—при вас бинокль? Можете
вы наставить его так, чтобы разглядеть вот эти доски?
Гэрилло попробовал, фыркнул и протянул ему би­
нокль.
Исследование длилось минуту.
— Это муравьи,—сказал англичанин и вернул на­
ставленный полевой бинокль обратно Гэрилло.
Он вынес впечатление множества больших черных
муравьев, отличающихся от обыкновенных только ве­
личиной и тем, что на некоторых, самых крупных из
них, было что-то вроде серого одеяния. Но в ту минуту
наблюдения его были слишком поверхностны, чтобы
он мог разглядеть подробности. Голова лейтенанта
да-Куна показалась на лодке. Произошел короткий
разговор.
26

— Вы должны подняться на борт, — сказал Гэрилло.
Лейтенант возразил, что судно полно муравьев.
— Вы в сапогах,— сказал Гэрилло.
Лейтенант переменил тему:
— Отчего умерли эти люди? — спросил он.
Капитан Гэрилло пустился в рассуждения, за кото­
рыми Холройд не мог следовать, и оба моряка начали
спорить с возрастающей запальчивостью. Холройд снова
взял полевой бинокль и возобновил свои наблюдения
сначала над муравьями, а потом над мертвым челове­
ком посреди судна.
Они превосходили по величине всех муравьев, ка­
ких ему доводилось когда-либо видеть, и двигались с
неизменной рассудительностью, сильно отличающейся
от бессмысленной суетни обыкновенных муравьев. При­
близительно на каждые двадцать особей один был
“значительно крупнее своих товарищей и обладал не­
обыкновенно большой головой. Это сразу напомнило
Холройду главных строителей, которые, как говорят,
правят муравьями, уничтожающими листья. Крупные
муравьи эти, казалось, направляли и координировали
массовые движения. Они как-то странно откидывали
свои туловища назад, точно пользовались каким-то
образом передними конечностями, и ему померещилась
причудливая подробность, будто на большей части этих
муравьев было что-то вроде обмундировки — какие-то
штуки, прикрепленные вокруг туловища широкими бе­
лыми полосами, напоминающими белые металлические
нити...
Он резко опустил бинокль; возникший между ка­
питаном и его подчиненным спор о дисциплине обо­
стрился.
— Это ваш долг,—говорил капитан,—подняться на
борт. Я приказываю вам сделать это.
Лейтенант, казалось, готов был отказаться. Голова
одного из мулатов матросов появилась около него.
— Я полагаю, что эти люди были убиты муравьями,—
резко сказал по-английски Холройд.
Капитан впал в бешенство. Он не ответил Хол­
ройду.
27

— Я приказал вам подняться на борт!—крикнул он
своему подчиненному по-португальски. — Если вы сей­
час -же не подниметесь, это будет бунт, бунт и тру­
сость! Где мужество, которое должно воодушевлять
нас? Я закую вас в кандалы, я прикажу пристрелить
вас, как собаку!
Капитан разразился потоком проклятий и оскор­
блений; он метался взад и вперед, он потрясал кула­
ками и, казалось, был вне себя от ярости, а лейтенант
стоял, бледный и безмолвный, глядя на него. Команда
вошла на нос с удивленными лицами.
Вдруг, во время какой-то паузы, прорезавшей эту
бурю, лейтенант принял героическое решение. Он отдал
честь, взял себя в руки и взобрался на палубу куберты.
— Л!—произнес Гэрилло, и рот его захлопнулся, как
западня. Холройд увидел, как муравьи отступили пе­
ред сапогами да-Куна. Португалец медленно напра­
вился к упавшему человеку, нагнулся, заколебался--тТа
минуту, потом схватил его за платье и перевернул. Чер
ный рой муравьев устремился из его одежды и да­
Куна быстро отступил и два или три раза топнул но­
гой по палубе.
Холройд поднял бинокль. Он увидел, как муравьи
рассыпались около ног незванного пришельца и про­
делали то, чего никогда не делали прежде на его гла­
зах муравьи. У них не замечалось ничего похожего на
бесцельные движения обыкновенных муравьев; они смо­
трели на португальца, как толпа людей могла бы
смотреть на какое - нибудь гигантское чудовище, рас­
сеявшее ее.
— Отчего он умер?—крикнул капитан.
Холройд понял из ответа португальца, что тело слиш­
ком изъедено, чтобы это можно было узнать.
— Что там впереди?—спросил Гэрилло.
Лейтенант прошел несколько шагов вперед и начал
отвечать по-португальски. Вдруг он резко остановился,
сбил что-то со своей ноги, сделал несколько странных
движений, как будто он хотел раздавить ногами что-то
невидимое, и быстро направился к борту. Затем, овла­
дев собой, он снова повернулся и осторожно пошел
вперед к трюму. Он забрался наверх на переднюю па­
28

лубу, с которой работают длинными веслами, некоторое
время постоял, нагнувшись, над вторым человеком,
громко проворчал что-то и вернулся обратно к каюте,
двигаясь очень напряженно. Он обернулся и обратился
к капитану. Разговор с обеих сторон велся в холодном
оффициальном тоне, резко отличавшемся от злобных
оскорбительных выпадов, которыми они обменивались
за несколько минут до того.
Холройд только урывками улавливал его содержание.
Он снова вернулся к биноклю и удивился, увидев, что
муравьи исчезли со всех открытых поверхностей палубы.
Он направил бинокль на тени под палубой, и ему пока­
залось, что они кишат там с настороженными глазами.
Было установлено, что куберта покинута, но она
была слишком полна муравьев, чтобы можно было пе­
ревести на нее людей; решили взять ее на буксир.
Лейтенант пошел на нос, чтобы взять и укрепить каа люди в лодке встали, и приготовились помогать
ему. ГТтггав Холройда искали шлюпку.
Ему все больше и больше начинало казаться, что
на куберте идет какая-то значительная, хотя незаметная
и скрытая деятельность. Он заметил, что значительное
<оличество гигантских муравьев — они, казалось, имели
по несколько дюймов в длину — перебегали из одного
темного пункта в другой. По открытым местам они
двигались не колоннами, а развернутыми рассыпными
линиями, странно напоминающими перебежки совре­
менной пехоты, наступающей под огнем. Многие укры­
вались под одеждой мертвеца, а у спуска, через кото­
рый да-Куно должен был вскоре пройти, собрался це­
лый муравейник.
Холройд не заметил, как они бросились на лей­
тенанта, когда тот вернулся, но не сомневался, что они
произвели согласованное нападение на него. Вдруг
лейтенант начал кричать, ругаться и топать ногами.—
„Меня ужалили!* —крикнул он, обратив в сторону Гэрилло полное ненависти и упрека лицо.
Затем он исчез за бортом, упал в лодку и сразу
погрузился в воду. Холройд услышал плеск. Три чело­
века из лодки вытащили его и подняли на борт. В эту
же ночь он умер.
29

ni.
Холройд и капитан вышли из каюты, в которой ле­
жало распухшее и скорченное тело лейтенанта, и оста
новились на корме канонерки, глядя на зловещее судно,
которое они тащили за собой. Ночь была темная, душ­
ная, освещаемая лишь призрачным мерцанием зарниц.
Куберта—смутный черный треугольник—колыхаясь, дви­
галась по следу канонерки; паруса ее висели, болтаясь;
черный дым из трубы канонерки, то и дело освещае­
мый искрами, струился над ее качающимися мачтами.
Мысли Гэрилло неуклонно обращались к нелюбез­
ным словам, которые лейтенант произнес в жару
своей предсмертной лихорадки.
— Он сказал, что я убил его!—протестовал он.—
Это просто нелепо! Надо же было кому-нибудь под­
няться на борт? Не можем же мы, в самом деле, бе>кэ>ьг
от этих проклятых муравьев, как тольйСГхшн пока­
жутся?
Холройд ничего не ответил. Он думал о дисципли­
нированном нападении, произведенном этими малень­
кими существами на освещенных солнцем голых досках.
— Он должен был подняться туда,—твердил свое
Гэрилло.—Он умер при исполнении своего долга. На
что он может жаловаться? Я убил его!! Просто бедный
малый сошел с ума... Он был .не в себе. Как он раз­
дулся от этого яда... Брр...
Наступило долгое молчание.
— Мы потопим эту лодку... сожжем ее.
— fl потом?
Этот вопрос привел Гэрилло в ярость. Плечи его
поднялись, руки отлетели от туловища под прямым
углом.
— Что-ж тут можно сделать? — сказал он, и голос
его поднялся до злобного визга. — Во всяком случае,—
продолжал он мстительно, — всех муравьев до единого
на этой куберте я сожгу живьем.
Холройд был в неразговорчивом настроении. Отда­
ленные вопли воющих обезьян наполняли знойную
ночь зловещими звуками; по мере того, как кано
зо

нерка приближалась к таинственным, мрачным берегам,
эта симфония усиливалась еще угнетающим кваканьем
лягушек.
— Что тут можно сделать?—повторил капитан после
паузы и вдруг, сделавшись сразу деятельным и свире­
пым, забогохульствовал, и решил сжечь „Санта-Розу"
без дальнейших проволочек. Все на борту обрадовались
этой мысли и с усердием принялись помогать. Они
втащили канат, спустили лодку, подожгли судно паклей
и керосином и куберга весело затрещала и запылала
среди необъятности тропической ночи. Холройд следил
за желтым пламенем, поднимавшимся на фоне сплошной
черноты и за багровыми вспышками зарниц, появляв­
шихся и исчезавших над верхушками леса, обращая
их в мгновенные силуэты. Кочегар стоял за ним, тоже
наблюдая. Он был взволнован до глубины своих лингви­
стических познаний... „Saüba хлоп, хлоп, вся полопасказал он и громко расхохотался.
Но ХоЛрг&д думал о том, что эти маленькие суще­
ства там на палубе тоже обладают глазами и мозгом.
Все это производило на него впечатление чего-то
очень нелепого и неправильного. Но что тут можно
сделать?.. Этот вопрос с новой силой возник перед
ними на следующее утро, когда канонерка пришла,
наконец, в Бадаму.
Это местечко, со своими покрытыми тростниковыми
крышами хижинами и навесами, с обросшим ползу­
чими растениями сахарным заводом, маленькой при­
станью из строевого леса и тростника, казалось таким
мирным в утреннем зное; людей не видно было и следа,
а муравьи были слишком малы, чтобы их можно было
заметить на этом расстоянии.
— Повидимому, все люди ушли,—сказал Гэрилло.—
Но все-таки мы сделаем одну вещь: мы начнем гикать
и свистеть.
Итак, Холройд загикал и засвистел.
Но вскоре капитан ощутил прилив сомнений самого
мучительного свойства.
— Мы можем проделать еще одну штуку, — сказал
он вскоре.
— Что это? — сказал Холройд.
31

— Снова погикать и посвистеть.
Так они и сделали.
Капитан шагал по своей палубе и жестикулировал,
обращаясь к самому себе. У него, казалось, было много
планов в голове. С его губ срывались отрывки речей.
Он словно обращался то по-испански, то по-португаль­
ски к какому-то воображаемому общественному трибу­
налу. Наметавшееся ухо Холройда уловило что-то
насчет боевых припасов. Гэрилло перешел вдруг на
английский язык
— Дорогой Холройд! — воскликнул он:—ну, что тут
можно сделать?
Они сели в лодку, взяли полевые бинокли и подъ­
ехали вплотную к берегу, чтобы осмотреть место. Они
увидели множество больших муравьев, облепивших
край грубо сколоченной пристани. Спокойные позы
насекомых внушали мысль, будто они наблюдают за
людьми. Гэрилло попробовал, без ^всякого
выстрелить в них несколько раз из револь^гтртг^Холройду
показалось, что он различил странные земляные работы,
тянувшиеся между ближайшими домами; это могло
быть работой насекомых, завоевавших эти человеческие
поселения. Наблюдатели проплыли мимо пристани и
заметили лежавший невдалеке человеческий скелет без
всякого признака мяса, — очень яркий, чистый и бле­
стящий. Они молчали, рассматривая его...
— Я должен, однако, беречь жизнь этих людей!—
сказал вдруг Гэрилло.
Холройд повернулся и уставился на капитана, мед­
ленно соображая, что он подразумевает мало аппетитную
помесь рас, из которой состояла его команда.
— Высадить партию на берег?... Невозможно, совер­
шенно невозможно! Они будут отравлены, они рас­
пухнут и умрут, обвиняя меня... Это совершенно невоз­
можно! Если уж высаживаться, то я должен один. Один,
в толстых сапогах, держа свою жизнь в руке.... Быть
может, я останусь жив. Или еще... я могу не высажи­
ваться. Не знаю, не знаю....
— Вся эта штука,—сказал вдруг Гэрилло,—г:*"'
для того, чтобы поставить меня в дурацкое положен/?*?.
Вся штука в этом!
32

® '' '

Они объехали кругом, осмотрели чистый белый
хелет с различных пунктов и вернулись на канонерку.
/т нерешительность Гэрилло приняла ужасающие
азмеры. Днем он приказал развести пары, и канонерка
.аинулась вверх по реке с таким видом, точно она
собиралась спросить у кого-то о чем-то, а к закату
, она вернулась обратно и стала на якорь. Собралась
гроза, яростно разразилась, а за ней наступила велико­
лепная ночь, прохладная и тихая, и все улеглись спать
на палубе. Все, кроме Гэрилло, который бродил вокруг
и бормотал. На заре он разбудил Холройда.
— Господи! — произнес Холройд, — что еще?
— Я решил, — сказал капитан.
— Что? высадиться?—сказал Холройд, вскакивая.
— Нет, ответил капитан и замолчал,—-Я решился,—
; гювторил он....
’■'L Холройд начал проявлять признаки нетерпения.
—сказал капитан,—я решил выстрелить
; ИЗ боЛЬШОЙ ПуШКИ.
:і
Он так и сделал. Бог знает, что подумали об этом
' 'муравьи, но он сделал так. Он дал два залпа, с больI ;шой серьезностью и со всеми церемониями. Вся команда
і|3аткнула себе уши и впечатление было такое, точно
Гони, наконец, решительно взялись эа дело. Первый
выстрел попал в старый сахарный завод и нанес ему
"повреждения, а второй разрушил покинутые склады за
пристанью. Но тут Гэрилло испытал неизбежную реак­
цию.
— Это не годится,—сказал он Холройду;—совсем не
годится, ни к чорту! Нам нужно вернуться обратно за
инструкциями. Чертовская будет история из-эа этих
■ снарядов. О, чертовская шумиха! вы не знаете, Хол.ройд...
Он стоял некоторое время, созерцая мир в беско­
нечном недоумении.
— Но что еще можно было сделать? — восклик­
нул он.
Днем канонерка снова двинулась вниз по реке, а
ііече-*
нда отвезла тело лейтенанта и похоронила
!?го
мерегу, где до сих пор еще не появлялись
муравьи.
...

I;

,»7Г ’*•

IV.
Мне рассказал эту историю Холройд, отрывкам/
недели три назад. Эти новые муравьи засели у негу
в голове, и он вернулся в Англию с мыслью, как о/
говорит „возбудить людей“ против них, „пока еще н<
поздно“. Он говорит, что они угрожают Британско'
Гвиане, которая находится не далее тысячи миль с
их теперешней сферы распространения и что мині
стерство колоний должно немедленно приступить і
работе, чтобы подготовиться к борьбе с ними. Он с пафо­
сом восклицает: »Ведь — это разумные муравьи! Поду"
майте только, что это значит“!
Несомненно, что это серьезное бедствие и что
бразильское правительство поступило правильно, пред­
ложив премию в пятьсот фунтов за успешное средство
для уничтожения муравьев. Так же нехомие^г^что
муравьи одержали необычайные тТРбеды, с тех пор
как они впервые появились на холмах за Бадамой,
около трех лет назад. Весь южный берег реки Батэмс,
почти на протяжении шестидесяти миль, находится
фактически в их владении; они совершенно изгнали
оттуда людей, заняли плантации и поселения и захва­
тили одно судно. Говорят даже, что они каким-то
необъяснимым образом переправились через очень
значительный рукав Капуарану и продвинулись на много
миль по самой Амазонке. Приэтом едва ли можнс
сомневаться в том, что они значительно умнее и лучше
организованы в социальном отношении, чем все из­
вестные до сих пор виды муравьев. Вместо того, чтобы
жить рассеянными общинами, они слиты в одно целое,
являющееся по существу единой нацией; но свое­
образная и непосредственная угроза их заключается
не столько в этом, сколько в разумном пользовании
ядом, который они пускали в ход против более крупных
врагов. Яд их, очевидно, очень похож на змеиный, и
они, по всей вероятности, сами вырабатывают его.
Наибольшие по размерам особи, нападая на человека,
должно быть, носят на себе похожие на иглы кристаллы
яда.
34

. Конечно, черезвычайно трудно получить какиеибудь точные сведения об этих новых конкуррентах
борьбе за суверенитет над миром. Ни один очевидец,
;роме таких поверхностных наблюдателей, как Холройд,
>е пережил встречи с ними. В области верхней Амарнки ходят самые необычайные легенды об их храб­
рости и об их способностях, и эти легенды возрастают
,ѵ каждым днем, по мере того, как упорное наступление
Муравьев подстегивает человеческое воображение стра­
хом.... Этим странным маленьким сущёствам припи­
сывают не только пользование орудиями и знакомство
. огнем и металлами, но и сознательное применение
инженерного искуства. Так, например, в 1841-м году
муравьи в Рио-де-Жанейро прорыли тунель под Парахибой, в том месте, где она напоминает шириной Темзу
V Лондонского моста. До сих пор их деятельность сводится
ЛГ'УіТортімѵ распространению и оседанию, влекущему
за собой бегсгьй-й^и уничтожение всех человеческих
существ в новых местностях, которые они наводняют.
Они быстро возрастают в числе, и Холройд, по крайней
мере, убежден, что они, щконце концов, отвоюют у
человека всю тропическую Южную Америку.
А почему бы им остановиться на тропической
Южной Америке?
Как бы то ни было, сейчас они там. К 1930-му
году, продолжая двигаться с той же быстротой, они
перережут Капуаранскую железную дорогу и заставят
европейских капиталистов обратить на себя внимание.
К 1940-му году они пройдут уже пол дороги к устью
Амазонки. В 1950-м году или в 1960-м они... откроют
Европу.

3*

35

Сердце мисс Винчельси.
Мисс Винчельси собиралась в Рим. Это обстоятель­
ство в течение месяца (или более того) заполняло це­
ликом ее мысли и так переполняло все ее речи, что
целое множество людей, не собиравшихся в Рим и не
имевших надежды попасть туда, усмотрели в,.гломлич­
ную обиду для себя. Некоторые пог^йУгиСьГдаже—без
всякого успеха—убедить ее, что Рим вовсе не такое уж
привлекательное место, как о нем говорят, другие же
дошли до того, что стали намекать за ее спиной, будто
она „ужасно надоела“ с этим „своим Римом“. Н малень­
кая Лилли Хардгерст заявила своему другу, мистеру
Бинису, что она лично не имела бы ничего против, если
бы мисс Винчельси „отправилась в свой глупый Рим“
и осталась бы там навсегда; она (мисс Лилли Хард­
герст) горевать не стала бы. Что касается отношений,
установившихся между мисс Винчельси и Горацием,
Бенвенуто Челини, Рафаэлем, Шелли и Китсом, носив­
ших характер личной привязанности (она не могла бы
проявить более жгучего интереса к могиле Шелли,
даже если бы она была его вдовой), то они служили
предметом всеобщего удивления.
Ее платье было триумфом полной такта скромности,
поэтичным, но не слишком „туристским“ — мисс Вин­
чельси очень боялась иметь вид туристки—и ее Бэдекер был обернут в серую папку, чтобы скрыть его бро­
сающуюся в глаза красноту. Ее маленькая фигурка вы­
делялась на платформе Чаринг-Кросского вокзала прият­
ным и изысканным пятном, несмотря на волновавшую
ее гордость. Ясный день предвещал приятный переезд
36

через пролив, и все приметы сулили счастье. И весь
этот необычайный отъезд носил характер какого-то весе­
лого приключения.
Она уезжала с двумя подругами, ее товарками по
колледжу; обе они были милые, чистые девушки, хотя
и далеко не были так сильны в истории и литературе,
как мисс Винчельси. Они смотрели на нее снизу вверх
(хотя по росту им приходилось делать обратное), и
мисс Винчельси заранее предвкушала приятные минуты,
в Риме, когда она станет „подтягивать их" до высоты
собственного эстетического энтузиазма. Они успели уже
занять места и бурно приветствовали ее у дверей ва­
гона. Окинув их в момент встречи критическим взгля­
дом, мисс Винчельси тотчас же заметила, что на Фанни
слегка туристского вида кожаный ремешок и что Элен
не устояла против шевиотовой жакетки с боковыми кар-—тчанАММ, в которые были засунуты ее руки. Но в эту
минуту ойи- были слишком довольны собой и путе­
шествием, чтобы их подруга позволила себе сделать
какой-нибудь намек на это.
Как только первые восторги утихли—энтузиазм Фанни
носил несколько шумный и несдержанный характер и
выражался главным образом в пылких восклицаниях:
„Вообразите только! Мы едем в Рим, дорогая! Рим!“ —
- они обратили внимание на своих попутчиков. Элен,
хлопотавшая о том, чтоб обеспечить для них целое
отделение и отвадить непрошенных, вышла из купэ
и с решительным видом остановилась у входа. Мисс
Винчельси выглядывала через ее плечо и отпускала по
адресу публики на платформе колкие маленькие заме­
чания, вызывавшие веселый смех Фанни.
Они отправлялись вместе, с одной из экскурсий
мистера Томаса Гунна: — четырнадцать дней в
Риме за четырнадцать ф у н т о в,—но не принад­
лежали к группе, пользующейся услугами руководителя
(конечно, мисс Винчельси позаботилась об этом) — и
путешествовали с ней только ради удобств, которые
предоставляла эта организация. Публика представляла
собой самую странную смесь и была необычайно за­
бавна. На платформе ' суетился краснолицый горлан
руководитель в костюме цвета перца с солью, с очень
37

Длинными руками и ногами, необычайно деятельный.
Он выкрикивал распоряжения. Когда ему нужно было
обратиться к экскурсантам, он вытягивал одну руку
вперед и держал ее так, пока не кончал своей речи,
Другая рука его была полна бумаг, билетов и талонов.
Люди, принадлежавшие к экскурсии с руководителем,
распадались, казалось, на два сорта: тех, которых руко •
водитель желал видеть и не мог найти, и тех, которых
он не желал видеть и которые упорно следовали за ним
по платформе в виде все растущего хвоста. Эти люди,
казалось, были глубоко убеждены, что единственный
способ для них попасть в Рим—это держаться поближе
к руководителю. Три маленькие старые лэди проявляли
особенную энергию в этом, преследуя руководителя, и
наконец до того надоели ему, что он захлопнул их в
купэ и запретил им выходить. После этого одна, две
или все три головы этих достойных старушек,^еггГдело~*
высовывались из окна, и как только руководитель при­
ближался к вагону, они плачущими голосами спра­
влялись „о маленькой плетеной корзинке“. Были еще
очень полный человек с очень полной женой в шелко­
вом черном платье и маленький старичек, похожий на
престарелого конюха при постоялом дворе.
— Что может быть нужно таким людям в Риме?—
спрашивала мисс Винчельси.-Какой интерес может
представлять для них Рим?—Там был еще очень высо­
кий викарий в очень маленькой соломенной шляпе и
очень коротенький викарий, обремененный длинным
фотографическим треножником. Этот контраст сильно
забавлял Фанни. Раз они услыхали, как кто-то позвал:
„Снукс!“—„Я всегда считала, что такие-фамилии — вы­
думка писателей“— сказала миссВинчельси.—„Подумайте
только: „Снукс“. Хотела бы я знать, кто тут именно
Снукс?“—Наконец, они выискали очень толстого и реши­
тельного маленького человека в костюме в широкую
клетку. — „Если это не Снукс, то он во всяком случае
должен был бы быть им“,—сказала мисс Винчельси.
Вскоре кондуктор обнаружил покушение Элен на
занятие целого купэ.—.Места для пятерых,“- проревел
он с параллельным переводом на пальцы. Компания
из четырех человек — мать, отец и две дочери—ввали­
38

лись в купэ, все четверо в сильном волнении.—„Пре­
красно, ма, пустите-ка меня“, сказала одна из дочерей,
задевая чепец матери ручным чемоданом, который она
старалась засунуть в сетку. Мисс Винчельси ненавидела
людей, которые суетятся и называют своих матерей
„ма“. За ними последовал молодой человек, путешество­
вавший в одиночестве Он совсем не был похож на
„туриста“ в своем костюме, заметила мисс Винчельси;
его чемодан из хорошей приятной кожи говорил своими
ярлыками о Люксембурге и Остенде, а ботинки, не­
смотря на коричневый цвет, не носили отпечатка вуль­
гарности; на руке у него было пальто. Не успели все
эти люди как следует устроиться на своих местах, как
появился контролер и началось хлопанье дверьми. Еще
минута—и они выскользнули из Чаринг-Кросского вок­
зала на своем пути в Рим.
------ ^=»~8е@бразите!—воскликнула Фанни.—Мы едем в Рим,
дорогая! Рим.-Мне просто не верится, даже теперь!
Мисс Винчельси умерила волнение Фанни легкой
улыбкой, а лэди, называвшаяся „ма“, принялась в
общих чертах объяснять публике, почему они „чуть не
прозевали“ поезд- Обе дочери несколько раз называли
ее „ма“ и перебивали самым бестактным, решительным
образом, пока наконец не свели ее красноречия к пере■ числению (под сурдинку) инвентаря корзинки с дорож­
ными принадлежностями. Вдруг лэди взглянула вверх:—
„Господи!“—воскликнула она,—„я не захватила и х.“—Обе
дочери произнесли—„о, ма"! Но что было это „их“ так
и не объяснилось. Вскоре Фанни извлекла „прогулки
по Риму“ Гэра, что-то вроде прикрашенного путеводи­
теля, очень популярного среди посетителей Рима; а
отец двух дочерей начал тщательно изучать свои билет­
ные книжки. Тщательно пересмотрев их в правильном
порядке сверху вниз, он перевернул билеты вверх но­
тами; потом вынул вечное перо и очень старательно
начал отмечать на них числа. Молодой человек, закон­
чив произведенный без всякого высокомерия обзор
своих попутчиков, вытащил книгу и погрузился в чтение.
Когда Элен и Фанни высунулись из окна в Чизльгерсте—
место это интересовало Фанни, потому что там жила
бедная милая французская императрица—мисс Винчельси
39

воспользовалась удобной минутой, чтобы разглядеть
книгу, которую держал молодой человек. Это был не
путеводитель, а маленький тонкий томик стихов в пере­
плете. Она бросила взгляд на его лицо, и оно пока­
залось ей при мимолетном осмотре тонким и приятным.
У него было маленькое золотое пенснз.
— Как вы думаете, она живет еще здесь сейчас?—
спросила Фанни, и наблюдения мисс Винчельси пре­
кратились.
В течение остальной части путешествия мисс Вин­
чельси говорила мало и то, что она говорила, было
необычайно мило и носило отпечаток всей утончен­
ности, на какую только она была способна. Голос ее
и без того звучал обычно тихо, чисто и приятно, но
теперь она заботилась, чтобы он звучал особенно тихо,
чисто и приятно. Когда они проезжали под белыми ска­
лами, молодой человек отложил свою книгу^етихиБГа'
когда поезд, наконец, остановился около пристани, он
проявил приятную живость, заботясь о вещах мисс Вин­
чельси и ее друзей. Мисс Винчельси „терпеть не могла
глупостей“, но она была польщена тем, что молодой
человек сразу увидел в них дам из -общества и помог
им без всякой развязной игривости. Приэтом он очень
деликатно давал понять, что вовсе не считает свои
услуги оправданием для дальнейшей навязчивости.
Никто из их маленькой компании не бывал раньше
вне Англии, и все они при переезде через пролив не­
много волновались и нервничали. Они стояли малень­
кой группой на хорошем месте, близ середины паро­
хода молодой (человек снес туда багаж мисс Винчельси
и сказал, что это хорошее место), следя за тем, как от­
ступают белые берега Альбиона, цитируя Шекспира и
мирно посмеиваясь, по английской привычке, над своими
попутчиками.
Их особенно забавляли меры предосторожности, ко­
торые принимали эти большие люди против этих малень­
ких волн— главным образом в виде нарезанных лимо­
нов и фляжек. Одна маленькая лэди лежала, вытянув­
шись во всю длину на палубном кресле с накинутым
на лицо платком, а очень коренастый решительный
мужчина в широком коричневом туристском костюме
40

всю дорогу от Англии до Франции гулял по палубе,
расставляя ноги так широко, как только позволяло ему
провидение. Все это были превосходные меры, и ни
кто не захворал. Экскурсанты гонялись по палубе за
своим руководителем, приставая к нему с расспросами,
как курицы за куском кожи от ветчины (этот несколько
вульгарный образ возник в воображении Элен); несча­
стный скрылся наконец вниз! А молодой человек с
тонким томиков стихов, с одиноким и печальным видом,
стоял на корме, следя за тем, как исчезают берега
Альбиона—так по крайней мере показалось мисс Винчел ьси.
Прибыли в Калэ, и началась непривычная суета:
молодой человек не забыл порт-плэда мисс Винчельси
и других мелочей. Все три девушки, несмотря на то,
что они выдержали экзамены по французскому языку,
внезапно онемели от стыда за свое произношение, и
молодой человек оказался чрезвычайно полезным, при­
том без всякой навязчивости, Он усадил их в удобный
экипаж, приподнял шляпу и удалился. Мисс Винчельси
поблагодарила его самым деликатным образом, а Фанни
заявила, что он очень „мил“, кажется, прежде, чем он
успел отойти.—„Интересно,кто он такой?“—сказала Элен.
— „Он едет в Италию. Я заметила зеленые билеты
в его книжке“. — Мисс Винчельси чуть не рассказала
им о стихах, но решила не делать этого. Вскоре их
внимание приковали окна вагона и молодой человек
был забыт. Они чувствовали что совершают нечто
достойное образованных людей, путешествуя по стране,
где самые обыкновенные объявления составляются на
чистейшем французском языке, а мисс Винчельси делала
даже не совсем патриотические сравнения насчет мель­
кавших близ полотна маленьких зеленоватых плакатов
с предостережениями, которые заменяли широкие за­
боры, уродующие ландшафт в нашей стране. Но север­
ная Франция в сущности мало интересна, и Фанни
через некоторое время вернулась к „Прогулкам“ Гэра,
а Элен принялась за завтрак. Мисс Винчельси очну­
лась от радостных грез—она старалась внушить себе,
говорила она, что в самом деле едет в Рим, — но при­
мер Элен заразил ее, и она почувствовала, что голодна;
41

Г
jJfJllSïâ
Е! ' іДО
‘

бнй все трое очень весело позавтракали из своих кор­
зинок. Днем они почувствовали усталость и сделались
молчаливы, пока Элен не приготовила чай. Мисс Винчельси была непрочь немного вздремнуть, но она
знала, что Фанни имеет привычку спать с открытым
ртом, и, — так как их попутчицами были две довольно
приятные и критического вида дамы неопределенного
возраста, которые знали французский язык достаточно
хорошо, чтобы говорить на нем, — то она употребляла
все силы на то, чтобы не давать заснуть Фанни. Ритм
поезда все назойливее отдавался в ушах, а ландшафт,
скользивший за окнами, до боли мелькал в глазах. Путе­
шествие успело утомить их ещ$ задолго до того, как
они прибыли на остановку, где они должны были пере­
ночевать.
Остановка оживилась появлением молодого чело­
века; его манеры были безукоризненны, а французская
речь вполне пригодна. У него были купону^на ту' же
гостиницу, что и у них, и он, повидимому случайно,
очутился за табль-д'отом рядом с мисс Винчельси. Не­
смотря на весь свой энтузиазм к Риму, она очень осно­
вательно обдумала несколько подобных возможностей
и, когда он осмелился сделать замечание об утомитель­
ности путешествия (прежде чем решиться на это, он
скушал суп и рыбу), она не только согласилась с ним,
но и ответила другим замечанием. Вскоре они уже
сравнивали маршруты своих путешествий, а Элен и
Фанни оказались самым жестоким образом исключен­
ными из беседы. Они нашли, что маршруты их совпа­
дают в точности—один день на галлереи Флоренции
„насколько я слышал, этого едва хватит!“—а затем Рим.
Он чрезвычайно мило поговорил о Риме; он был оче­
видно очень начитан и процитировал слова Горация о
Сократе. Мисс Винчельси „изучала“ эту книгу Горация
для экзамена и была в восторге от того,.-что могла до­
кончить его цитату. Этот инцидент придал какой-то
новый тон всему разговору — оттенок утонченности
простой болтовне. Фанни тоже выразила кое - какие
чувства, а Элен вставила несколько благоразумных за­
мечаний, но центр тяжести разговора с женской сто­
роны выпал конечно на долю мисс Винчельси.
42

И прежде чем они успели добраться до Рима, этот
молодой человек, по безмолвному соглашению, оказался
включенными в их компанию. Они не знали ни его
имени, ни кто он такой, но думали, что он преподава­
тель, и у мисс Винчельси сложилась твердая уверен­
ность в том, что он лектор в народном университете.
Во всяком случае, он несомненно был чем-то в этом
роде, чем-то благородным и утонченным, не будучи
приэтом очень богатым и чванным. Она пыталась раз
или два узнать, какого он университета—Оксфордского
или Кэмбриджского,— но молодой человек пропускал
мимо ее робкие попытки.
Они осмотрели Флоренцию по программе Рэскина,
насколько позволил это короткий срок. Они встрети­
лись в галлерее Питти, и он обошел ее с ними, весело
болтая, явно очень благодарный за то, что они узнали
_его. Он довольно хорошо разбирался в искусстве, и все
Че"іѢср<Квеликолепно провели утро. Какое наслаждение
испытывалй-ени, обходя галлереи, узнавая старых лю­
бимцев и открывая новые красоты, в то время как
столько народу беспомощно топтались вокруг со своими
Бэдэкерами. — „И притом в нем нет ни капельки на­
хальства,“— сказала мисс Винчельси; и в самом деле
она не выносила нахалов. Он обладал заметной юмо­
ристической жилкой и, например, забавно, но без вся­
кой вульгарности, прохаживался насчет своеобразных
произведений Бэато /Анжелико. Под всем этим он скры­
вал, однако, глубокую серьезность и легко улавливал
поучительное значение картин. Фанни спокойно двига­
лась среди этих великолепных произведений: она со­
знавалась, что „так мало знает о них“, и заявляла, что
для нее они „все восхитительны“.—Фаннины „восхити­
тельно" начинают становиться- несколько однообраз­
ными,—находила мисс Винчельси. Стаккато Фанииного
восхищения заставило мисс Винчельси очень обрадо­
ваться, когда последняя солнечная вершина /Альп скры­
лась из виду. Элен говорила мало, но мисс Винчельси
еще в прежние дни находила ее чуточку недостаточно
развитой в эстетическом отношении и не была удив­
лена; Элен то смеялась на нерешительные деликатные
шутки молодого человека, то нет, а то вдруг совер­
43

шенно переставала замечать окружавшее их искусство
и погружалась в созерцание туалетов других туристов.
В Риме молодой человек бывал с ними урывками.
Его друг, несколько .туристского“ типа, уводил его по
временам. Он комически жаловался мисс Винчельси:
.У меня только две коротких недели на Рим“,—говорил
он,—„а мой друг Леонард готов провести целый день
в Тиволи, глазея на водопад...“ —
Они великолепно проводили время, и Фанни просто
представить себе не могла, что бы они делали без
него. Любознательность мисс Винчельси и огромная
способность Фанни к восхищению были неисчерпаемы.
Они никогда не уставали — картинные и скульптурные
галлереи, огромные, переполненные церкви, развалины
и музеи, иудины деревья и кактусы, повозки с вином
и дворцы—они без колебания восторгались всем. Они
не пропускали ни одной пинии или эвкалипта, не на­
звав их и не выразив приэтом восторга; и гіе мбгли
без восклицаний бросить взгляд на Сюракту. Самые
обыкновенные улицы превращались в нечто чудесное,
благодаря игре их воображения.—„Здесь, может быть,
проходил Цезарь“, —говорили они. Рафаэль, быть может,
любовался Сорактой с этого самого места.—Они наткну­
лись на могилу Бибулуса.— „Старина Бибулус“,—сказал
молодой человек. — „Самый древний памятник респуб­
ликанского Рима!“—сказала мисс Винчельси.
— Я ужасно глупа,—сказала Фанни,—но кто он был,
этот Бибулус?
Наступила странная маленькая пауза.
— Может быть,это он выстроил стену?—сказала Элен.
Молодой человек быстро взглянул на нее и за­
смеялся.
— Это был Бальбус,—сказал он. Элен покраснела,
но ни он, ни мисс Винчельси так и не осветили тьмы
невежества Фанни по поводу Бибулуса.
Элен всегда была молчаливее двуйг остальных по­
друг, но теперь она сделалась особенно молчаливой и
обыкновенно брала на себя заботы о трамвайных би­
летах и тому подобных вещах, или, если их брал на
себя молодой человек, следила за ним и говорила ему,
куда он их сунул, когда он начинал их искать. Эти
44

четверо молодых людей проводили великолепные дни
в бледно-коричневом прозрачном городе воспоминаний,
который некогда был целым миром. Единственное их
огорчение заключалось в краткости отпущенного им
времени. Они, правда, говорили, что электрический
трамвай, новые постройки и эта преступная световая
реклама, которая сверкает над Форумом, невыразимо
оскорбляют их эстетические чувства; но все это только
составляло часть забавы. И в самом деле Рим такое
необыкновенное место, что даже мисс Винчельси забы­
вала по временам некоторые из своих наиболее тща­
тельно подготовленных восторгов, а Элен, застигнутая
врасплох, внезапно допускала кое-какие неожиданные,
не указанные в путеводителях, красоты. Однако, Фанни
и Элен очень охотно посмотрели бы на выставки ма­
газинов в /Английском квартале, если бы непримиримая
враждебность мисс Винчельси ко всем остальным
^■глийским путешественникам не сделала бы эту часть
города’Тгёдоступной для них.
Основанная на умственности и эстетике дружба мисс
Винчельси с ученым молодым человеком перешла не­
заметно в более глубокое чувство. Неистовая Фанни
изо всех сил старалась поспевать за их недоступными
восторгами, с глубоким чувством произнося свои „вос­
хитительно!“, и неизменно с огромным аппетитом повто­
ряла:— „о, пойдемте!“—при первом намеке на какоенибудь новое интересное место. Зато Элен стала про­
являть под конец известный недостаток сочувствия, ко­
торый немного огорчал мисс Винчельси. Элен отказа­
лась смотреть „сейчас что бы то ни было“
перед лицом Беатриче Ченчи — Шеллиевской Беатриче
Ченчи в галлерее Барберини! /А однажды, когда они
оплакивали электрические трамваи, заявила довольно
сварливо, что „надо же людям как-нибудь передви­
гаться, и лучше уж так, чем мучить лошадей, караб­
каясь по этим отвратительным Горкам“. Она назвала
семь Римских холмов „отвратительными горками!“
/А в тот день, когда они отправились на Палатин—
Элен неожиданно сделала Фанни замечание:—„Не спеши
так; они вовсе не хотят, чтобы мы нагнали их. Мы
все равно говорим всегда не то, что нужно, по их мнению“.
45

— Я вовсе не старалась нагнать их,—сказала Фанни,
замедляя свой неумеренный шаг.—Право, нет.—И с ми­
нуту она не могла отдышаться.
Мисс Винчельси внезапно встретила счастье. Только
впоследствии, оглядываясь на прошлое через отсекшую
его трагедию, она поняла вполне, как счастлива она
была тогда, прогуливаясь среди развалин, осененных
кипарисами, и обмениваясь самыми возвышенными зна­
ниями, какими может только обладать человеческий ум,
самыми утонченными впечатлениями, какие способен
передать человеческий язык. В их отношения незаметно
вкралось чувство, сладостно и отрадно согревая их,
когда Элен со своею современностью не была слишком
близко. Их интересы сами собой уклонились от окру­
жающих красот в сторону более задушевных личных
переживаний. Между ними была произведена взаимная
пбпытка получить друг о друге дополнительные сведе­
ния. Она намеками рассказала о своем учении..
экзаменационных успехах, о том, как она.рад'а, что дни
„зубрежки“ миновали, о своем дипломе учительницы.
Он совершенно ясно дал понять, что занимается пре­
подаванием. Они говорили о величии своего призвания,
о том, как важно иметь духовную поддержку, чтобы
преодолевать утомительные мелочи этой профессии, о
некотором одиночестве, которое они навевают по
временам.
Это происходило в Колизее, и в тот день они не
подвинулись дальше, потому что Элен вернулась с
Фанни—она ходила с ней осматривать верхние галле­
реи. Однако, тайные мечты мисс Винчельси, и без того
уже достаточно яркие и определенные, приняли теперь
в высшей степени положительный характер. Она пред­
ставляла себе, как этот молодой человек читает не­
обыкновенно поучительные лекции своим ученикам, а
сама она скромно выделяется, как его духовный това­
рищ и помощник. Она представляла себе изысканный
маленький домик с двумя кабинетами, с белыми полками
возвышенных книг, с фотографиями картин Россети и
Бэрн Джонса, с Моррисовскими обоями и цветами
в горшках из кованой меди. На Пинчио им выпало
•несколько драгоценных минут наедине, когда Элен увела
46

Фанни смотреть Muro Forto, и он сразу заговорил
вполне ясно. Он выразил надежду, что их дружба только
начинается, заявил, что он уже теперь находит ее обще­
ство очень драгоценным для себя, что, в сущности,
между ними нечто большее... Он начал нервничать и
хвататься дрожащими пальцами за свое пенснэ, как
будто воображал, что оно сделалось менее устойчивым
от его чувств.
— Мне следовало, бы конечно,—сказал он, — расска­
зать вам многое о себе. Я знаю, что, говоря с вами
таким образом, я поступаю не совсем так, как принято.
Но наша встреча кажется мне такой случайной—или
роковой—что я цепляюсь за случай. Отправляясь в Рим,
я готовился к одинокой поездке... и я был так счастлив,
так счастлив... совсем недавно я увидел для себя возможность.^ я осмелился думать... и —
бросил взгляд через плечо, остановился и со­
вершенно отчетливо произнес—„чорт!“—но она не осу­
дила его за это мужественное грехопадение. Она взгля­
нула по тому же направлению и увидела его друга
Леонарда, подходившего к ним. Он приблизился, при­
поднял шляпу перед мисс Винчельси и улыбка его пе­
решла почти в усмешку. — .Я повсюду искал вас,
Снукс“,—сказал он,—„вы обещали быть на лестнице на
пьяцце полчаса тому назад“.
Снукс! Имя это поразило мисс Винчельси, словно
пощечина. Она не слышала его ответа. Ей казалось
потом, что этот Леонард должен был принять ее за
самую рассеянную особу в мире. Мисс Винчельси до
сегодняшнего дня не уверена в том, была ли она пред­
ставлена Леонарду, или нет, и что она сказала ему. Ею
овладел какой-то умственный паралич. Из всех оскорби­
тельных прозвищ—Снукс!..
Элен и Фанни возвращались; произошел обмен лю­
безностями, и молодые люди удалились. Невероятным
усилием воли она овладела собой, чтобы выдержать
испытующие взгляды своих подруг. Весь этот день она
провела, как героиня, под неописуемым гнетом этого
имени. Она болтала и осматривала достопримечатель­
ности, в то время как это „Снукс“ глодало ей сердце.
С той минуты, как оно прозвучало в ее ушах, мечта о
47

счастьи превратилась в прах. Все утонченные радости,
которые она рисовала себе, оказались разрушенными
и изуродованными невыразимой вульгарностью этого
имени.
Чем мог быть теперь для нее этот маленький домик,
несмотря на гравюры, Моррисовские обои и кабинеты?
Через все это тянулась, пылая огненными буквами, не­
вероятная надпись: »миссис Снукс“.
Она представляла себе, как люди, которых она
меньше всего любила, называют ее — м-сс Снукс,—
представляла себе, как потускнеет под этим оскорбле-*
нием родовое имя. Она видела перед собой серую
с серебром визитную карточку, на которой фамилия
Винчельси торжествующе перечеркивалась стрелой,—
стрелой Купидона, — чтобы уступить место фамилии
„Снукс". Унизительное свидетельство женской сііабости!
Она рисовала себе ужасное торжество некоторых де7'*'виц—подруг и некоторых кузенов—бакалейных приказ­
чиков, которых ее возрастающая утонченность уже
давно отдалила от нее. Как они постараются растянуть
эту фамилию по конверту, который принесет ей их
саркастические поздравления! Сможет ли даже его милое
общество вознаградить ее за это?—„Это невозможно“,—
пробормотала она,—„невозможно! „Снукс"I“.
Ей было жаль его, но все же не так, как себя. По
отношению к нему она испытывала легкое негодование.
Казаться таким милым, тонким, не переставая в то же
время быть Снуксом, скрывать под напускным благо­
родством поведения мрачное пятно своего имени—пред­
ставлялось ей чем-то вроде предательства.
Были, конечно, минуты ужасных колебаний, даже
такой период, когда нечто похожее на страсть толкало
ее пустить всю свою утонченность по ветру. В ней за­
говорило даже что-то, какой-то невытравленный след
вульгарности, отважившийся на смелую попытку дока­
зать, что Снукс, в общем, вовсе не такое уж скверное
имя. Но все колебания и сомнения испарились перед
видом Фанни, явившейся с катастрофическим выраже­
нием сообщить, что она тоже знает об этом ужасе.
Голос Фанни понизился до шопота, когда она произ­
несла „Снукс". Мисс Винчельси не дала ему никакого
48

ответа, когда, наконец, очутилась с ним на минуту
вдвоем в вилле Боргезе; но она обещала написать ему.
Она передала ему эту записку в маленьком томике
стихов, который он одолжил ей,—в той самой малень­
кой книжке, которая дала первый толчок их сближению.
Ее письмо носило несколько двусмысленный и иноска­
зательный характер. Она не могла объяснить ему при­
чину отказа, как не могла бы указать калеке на его
горб. Ведь он тоже должен страдать от неслыханной
вульгарности своего имени. И в самом деле, как она
понимала теперь, он сознательно упустил дюжину
возможностей назвать себя. Поэтому она упомянула
в письме о препятствиях, „которых она не может
назвать“,—о причинах, „которые делают то, о чем он
говорил, совершенно невозможным“. Она с содрога­
нием адресовала письмо: м-ру Е. К. Снукс.
’ Дело обернулось хуже, чем она предполагала; он
попросил ее объясниться. Как могла она объяснить?
Эти последние два дня в Риме были ужасны. Ее пре­
следовало выражение недоумевающей растерянности
на его лице. Она знала, что подала ему интимные на­
дежды, но у нее не хватало мужества тщательно про­
верить себя, как далеко она зашла, поощряя его.
Она понимала, что он должен считать ее самым
непостоянным существом на свете. Отступая теперь по
всему фронту, мисс Винчельси делала вид, что не заме­
чает даже его намеков на возможность переписки. Но
в этом направлении он предпринял один шаг, который
показался ей в одно время и деликатным, и романтич­
ным. Он сделал из Фанни посредника между ними. Фанни
не могла сохранить секрета и в тот же вечер пришла
рассказать об этом под прозрачным предлогом необхо­
димости посоветоваться.
— Мистер Снукс, — сказала Фанни, — хочет писать
мне. Вообрази! Мне и в голову не приходило. Должна
ли я разрешить ему это? — Они долго и серьезно
обсуждали вопрос, и мисс Винчельси была достаточно
осторожна, чтобы сохранить тайну своего сердца. Она
уже раскаивалась в том, что оставила без внимания
его намеки. Почему бы ей и не получать от времени
до времени вестей от него,—как бы ни было мучительно
4 Г. Уэллс.

49

для нее его имя? Мисс Винчельси долго сидела у окна
в своей маленькой комнатке. Луна ярко светила, а на
улице какой-то человек распевал Santa Lucia, с неж­
ностью, способной растопить сердце...
Она очень нежно шепнула про себя одно слово.
Это слово было „Снукс“; затем она встала с глубоким
вздохом и легла в постель. На следующее утро он ска­
зал ей многозначительно:—„Я буду получать о вас вести
через вашу подругу“.
Мистер Снукс проводил их из Рима с тем же пате­
тическим выражением недоумевающей растерянности
на лице, и, если бы не Элен, он, несомненно, удержал
бы у себя порт-плэд мисс Винчельси в качестве не­
коего энциклопедического сувенира. На обратном пути
в /Англию мисс Винчельси по шести самостоятельным
поводам заставила Фанни обещать, что она будет пи­
сать ей длинные-предлинные письма. Оказалось, что
Фанни будет совсем близко от мистера Снукса. Ее но­
вая школа — она вечно меняла их-—находиласі? всего
в пяти милях от Стили Банка, а мистер Снукс как раз
преподавал в Политехникуме и в одной или двух перво­
классных школах Стили Банка. Она сможет даже ви­
деться с ним иногда. Они не могли много говорить о
нем,—они с Фанни всегда говорили о „нем", и никогда
о мистере Снуксе,—потому что Элен была способна на­
говорить о нем кучу неприятных вещей. Ее характер
очень ожесточился, по наблюдениям мисс Винчельси,
со времени колледжа; она сделалась резкой и цинич­
ной. Она находила, что у него лицо болезненное, при­
нимая по ошибке, которую делают обычно люди ее
типа, утонченность за болезненность, а когда она услы­
шала, что его зовут Снукс, то заявила, что всегда ожи­
дала чего-нибудь в этом роде. Мисс Винчельси забот­
ливо оберегала после этого свои чувства, но Фанни
была менее дальновидна.
Девушки расстались в Лондоне, и мисс Винчельси
вернулась с новым интересом в жизни в Высшую Жен­
скую Школу, где она становилась с каждым годом все
более ценной сотрудницей. Ее новым жизненным инте­
ресом была Фанни в качестве корреспондентки и, чтобы
дать ей для начала направление, мисс Винчельси отпра­
so

вила длиннейшее описательное письмо через две не­
дели после своего возвращения. Фанни ответила очень
неудовлетворительным образом. Право, у нее не было
никакого литературного дарования. Письмо это было
раскритиковано вслух в надежном уединении рабочей
комнаты мисс Винчельси, и этот критический отзыв,
произнесенный с глубокой горечью был:—„Болтовня!“ —
Письмо Фанни было наполнено точь-в-точь тем же,
чем было полно письмо мисс Винчельси—подробностями
о школе, а о мистере Снуксе только это: .я получила
письмо от мистера Снукса и он два раза приезжал
навещать меня, по субботам. Он говорил о Риме и о
тебе. Мы оба беседовали о тебе. Твои уши должны
были гореть, моя дорогая“...
Мисс Винчельси подавила в себе желание запросить
более точныя сведения и снова написала чрезвычайно
милое и длинное письмо.—„Расскажи мне все о себе,
дброгаят Это путешествие снова освежило нашу ста­
рую дружбу, и мне от всего сердца хочется поддержи­
вать с тобой отношения".—О мистере Снуксе она напи­
сала на пятой странице, что очень рада, что Фанни
видела его, и что если он еще раз спросит о ней, пусть
Фанни передаст ему очень теплый привет (подчеркнуто).
Фанни ответила как нельзя более бестолково, напоми­
ная мисс Винчельси тысячи глупых мелочей из далеких
школьных дней в колледже и не обмолвившись ни
словом о мистере Снуксе. Несостоятельность Фанни в
качестве посредницы до такой степени раздражала
мисс Винчельси, что она почти целую неделю не могла
взяться за перо. Затем она написала ей, несколько сокра­
тив дружеские излияния, и в письме своем черным по бе­
лому спрашивала:—„видела ли ты мистера Снукса?“—
Ответ Фанни оказался удовлетворительным превыше
всяких ожиданий.—„Я видела мистера Снукса“,—писала
она и продолжала держаться этой темы; все было
полно Снуксом,—Снукс сказал то, Снукс сделал это.—
Он должен прочесть публичную лекцию,—сообщала
между прочим, Фанни. Однако, мисс Винчельси после
первой вспышки благодарности все же нашла письмо
неособенно удачным. Дело в том, что Фанни упоми­
нала о мистере Снуксе вне всякой связи с мисс Вин4*

51

чельси. Она не сообщала того, что он говорит о мисс
Винчельси и не находила его побледневшим и исхуда­
лым, каким ему следовало бы быть. И вот, прежде чем
мисс Винчельси успела ответить, пришло второе письмо
от Фанни на ту же тему, письмо из шести листов, по­
крытых ее размашистым женским почерком и просто
переливающееся через край.
В этом письме была любопытная маленькая особен­
ность, которую мисс Винчельси заметила только пере­
читав письмо в третий раз. Женская природа у Фанни
восторжествовала даже над прямыми и ясными тради­
циями колледжа- Она принадлежала к тем женщинам,
которые уже рождаются с тем, чтобы писать все „и“
„п“ и „н“ одинаково, писать ,а" похожим на „о“, а
„і“ оставлять без точек. И таким образом, лишь после
тщательного сравнения одного слова с другим, мисс
Винчельси убедилась, что мистер Снукс вовсе не был
в действительности „мистер Снукс“. В письме" Фа ннк
определенно говорилось о м-ре Сенокс. Рука мисс
Винчельси положительно дрожала, когда она перево­
рачивала листы письма. Это было так важно для нее.
Ей и без того уже начинало казаться, что она слишком
дорого заплатила за то, чтобы не быть „миссис Снукс“,
и вдруг — такая возможность! Она просмотрела все
шесть листов, пестревших сплошь роковым именем, и
повсюду было не Снукс, а Сенокс. Она долго ходила
по комнате, прижав руки к сердцу.
Весь этот день мисс Винчельси потратила на то,
чтобы взвесить эту перемену и обдумать испытующее
письмо, которое могло бы вызвать результаты и было
бы в то же время очень осторожным. Кроме того, она
подготовила план для своих действий после получения
ответа. Если это измененное начертание окажется не
просто причудливой фантазией Фанни, она тотчас же
напишет мистеру Снуксу: она дошла теперь до такого
состояния, когда мелочные тонкости приличия отпадают.
Она не могла еще найти подходящего повода, но суть
письма ясно вырисовывалась в ее уме вплоть до намека
на то, „что обстоятельства моей жизни с тех пор, как
мы беседовали с вами, изменились очень сильно“. Но
ей и не пришлось сделать этого намека. От порыви­
52

стой Фанни пришло третье письмо. Первая строчка его
гласила, что она „самая счастливая девушка на земле“.
Мисс Винчельси скомкала письмо в руке —не читая
дальше—и осталась неподвижной, с внезапно остано­
вившимся лицом. Она получила письмо как раз перед
утренними занятиями в школе и вскрыла его, когда
юные математики занимались уже полным ходом. Вскоре
она снова принялась за чтение с видом глубокого спо­
койствия. Но после первого листа она принялась за
чтение третьего, не замечая ошибки:—„Я сказала ему
откровенно, что мне не нравится его фамилия“,—начи­
нался третий лист.—„Он ответил, что и сам не любит
ее — знаешь с одним из этих искренних порывов, ко­
торые бывают у него (Мисс Винчельси знала эти по­
рывы!)...— Тогда я сказала:—не могли ли бы вы пере­
менить вашу фамилию? Он сначала не знал, как это
сделать. И вот, знаешь, дорогая, он рассказал мне, что
фамилия его в сущности не Снукс, а Севэноакс и только
свелась на Снукс, так что Снукс, хотя и ужасно вуль­
гарная фамилия, в сущности испорченная форма от
Севеноакс. Тогда я сказал,—даже у меня бывают иногда
удачные идеи — если Севеноакс перешло в Снукс, то
почему бы не сделать снова из Снукса Севэноакс? И,
коротко говоря, дорогая, он не смог отказать мне и
изменил свою фамилию на Сенокс для объявления о
своей новой лекции, а потом, когда мы поженимся, мы
вставим апостроф и сделаем Се’нокс. Ну, не мило ли
это с его стороны? Он исполнил мой каприз, в то
время как многие другие мужчины нашли бы нужным
только обидеться на меня. Но это так похоже на него
во всех отношениях; он так же добр, как и умен. При­
том он знал, что, хотя я и сказала так, все равно я не
отказалась бы от него, будь он хоть десять раз Снуксом.
И все-таки он сделал это...“
Класс был поражен шумом бешено разрываемой
бумаги и, подняв глаза, увидел мисс Винчельси с побе­
левшим лицом и зажатыми в одной руке крошечными
белыми кусочками. Несколько секунд они смотрели,
вытаращив глаза, на столбняк, охвативший мисс Вин­
чельси; наконец, выражение ее лица изменилось посте­
пенно на более знакомое.—„Кончил кто-нибудь задачу?“—
S3

спросила она ровным голосом,и после этого сделалась
совершенно спокойной. Но добавочные упражнения сви­
репствовали в этот день.
Она потратила три трудовых вечера на сочинение
ответа Фанни, прежде чем нашла подходящую поздра­
вительную форму. Ее рассудок напрасно боролся про­
тив внутреннего убеждения, что Фанни поступила по
отношению к ней в высшей степени вероломно.
Можно быть крайне утонченным человеком и все
же испытывать в сердце сильную боль. Л сердце мисс
Винчельси болело очень сильно. У нее появились при­
падки половой враждебности, во время которых она
безжалостно обобщала свои выводы о человечестве.—
„Со мной он просто забылся“, — говорила она, — „но
Фанни—розовая, красивая, полная и глупая—превосход­
ная партия для мужчины!“—И в качестве свадебного
подарка она послала Фанни изяшно переплетенный
томик стихов Джоржа Мэредит, и Фанни ответила в не­
лепо-счастливом письме, что „все восхитительно“. Мисс
Винчельси надеялась, что мистер Сенокс когда-нибудь,
быть может, возьмет эту тоненькую книжку и вспомнит
на минуту о той, которая' подарила ее. Фанни писала
несколько раз перед своей свадьбой,главным образом,
по поводу ее, все еще продолжая верить в нелепую
легенду об их „старой дружбе“, и в мельчайших по­
дробностях описывая свое счастье. А мисс Винчельси
в первый раз со времени их возвращения из Рима на­
писала Элен, ни словом не обмолвившись о свадьбе
Фанни, но выражая Элен очень сердечные чувства.
Они поехали на Пасху в Рим, и Фанни вышла за­
муж во время августовских каникул. Она написала мисс
Винчельси болтливое письмо, описывая свой приезд
домой и поразительное устройство их „крошечного
душки домика“. В воспоминаниях мисс Винчельси ми­
стер Снукс начал облекаться к тому времени в утон­
ченность, совершенно не соответствующую обстоятель­
ствам дела, и она тщетно старалась представить себе
его культурное величие в „крошечном душке домике“.—
„Я занята устройством уютного уголка“,—писала Фанни,—
„поэтому прости меня“. — Мисс Винчельси ответила
в своем лучшем стиле, ласково подшучивая над Фан54

ниным хозяйничаньем и горячо надеясь, что мистер
Сенокс прочтет письмо. Только эта надежда вообще и
заставила ее ответить не только на это письмо, но и
на второе, в ноябре, и третье, на Рождестве.
Оба последних послания содержали настойчивое
приглашение приехать погостить в Стили Банк на
рождественские праздники. Мисс Винчельси попыталась
было думать, что это он внушил Фанни мысль позвать
ее, но приглашение слишком напоминало широкое
добродушие Фанни. Ей оставалось только мечтать о
том, что он в это время страдает уже от своей ошибки,
и она больше чем надеялась, что мистер Сенокс скоро
напишет ей письмо, начинающееся словами: „Дорогой
друг!“. Оттенок трагизма, заключенный в разлуке, слу­
жил для нее большим утешением. Это было печальное
недоразумение. Быть обманутой было бы невыносимо,
Но он так и не написал письма, начинающегося: „До­
рогой друг“.
В течение двух лет мисс Винчельси не могла ре­
шиться навестить своих друзей, несмотря на настойчи­
вые приглашения м-сс Севеноакс—на второй год фа­
милия превратилась полностью в Севеноакс. Но вот
однажды, перед пасхальными каникулами, она почув­
ствовала себя вдруг одинокой, не имеющей в целом
мире ни одной души, которая понимала бы ее, и мысли
ее еще раз обратились к тому, что называется плато­
нической дружбой. Фанни была, очевидно, счастлива и
занята в новой для нее сфере домашнего хозяйства,—
но он несомненно переживал тоже часы одиночества.
Вспоминает ли он когда-нибудь те дни в Риме, безвоз­
вратно ушедшие теперь? Никто не понимал ее так, как
он, никто в целом мире! Какая печальная радость снова
поговорить с ним! И что тут может быть дурного? По­
чему ей отказывать себе в этом? В эту ночь она напи­
сала целый сонет, кроме двух последних строк, которые
не вышли, а на следующий день составила милую за­
писочку, чтобы предупредить Фанни о своем приезде.
И она увидела его снова.
Даже в первую минуту встречи ей бросилась в глаза
происшедшая в нем перемена; он оказался теперь
полнее, менее нервным, и очень скоро обнаружилось,
55

что его беседа утратила много из своей прежней тон­
кости. В нем как будто появилось что-то, оправдывавшее
мнение Элен о выражении болезненности в его лице,—
при известном освещении оно действительно произво­
дило теперь впечатление болезненности. Он был, пови­
димому, занят и озабочен своими делами и, кажется,
вполне убежден, что мисс Винчельси приехала ради
Фанни. Между ними произошла только одна хорошая,
длинная беседа, которая, впрочем,не привела ни к чему.
Он даже не упомянул о Риме и долго бранил одного
господина, который украл его идею для хрестоматии.
Мисс Винчельси эта идея не показалась очень замеча­
тельной. Она обнаружила, что он забыл больше поло­
вины тех художников, произведениями которых они
восхищались во Флоренции.
Это была грустная, полная разочарований неделя, и
мисс Винчельси почувствовала радость, когда она при -—
шла к концу. Под различными предлогами она укло­
нялась от дальнейших визитов в „крошку-домик“, а че­
рез некоторое время комната для гостей в нем оказалась
занятой двумя маленькими мальчиками, и приглашения
со стороны Фанни тоже прекратились.

56

Яблоко.
— Я должен отделаться от него, — сказал человек,
сидевший в углу купэ, внезапно прервав молчание.
М-р Хинчклиф поднял глаза, неясно расслышав его
слова. Он перед этим был погружен в восторженное
созерцание привязанной веревочкой к ручке его портплэда своей новой шапочки — внешнего и видимого
признака недавнего получения им ученой степени,—
он был погружен в восторженное созерцание этой ша­
почки с цветами коллодуса, и в мечтания о приятных
перспективах, о которых она ему напоминала. Ибо
м-р Хинчклиф только что выдержал экзамены в лон­
донском университете и получил место младшего пре­
подавателя в Хольмвудской средней школе — место
весьма завидное. Он взглянул через все купэ на своего
спутника.
— Отчего бы не отдать его? — сказал тот.—Отдать!
Отчего бы нет?
Это был высокий, черноволосый, загорелый человек
с бледным лицом. Руки его были скрещены и крепко
прижаты к груди, а ноги лежали на противоположном
сидении. Он дергал свои жидкие черные усы, глядя на
кончик сапога.
— Отчего бы и нет?— сказал он.
М-р Хинчклиф кашлянул.
Незнакомец поднял глаза,—это были необычайные,
темно-серые глаза,- и равнодушно глядел на Хинчклифа
в течение почти целой минуты. Затем на его лице
появилось выражение интереса.
— Да, — медленно сказал он. — Отчего бы и нет?
И совсем покончить с этим делом?
57

— Боюсь, что не вполне улавливаю смысл ваших
слов,—сказал м-р Хинчклиф, кашлянув еще раз.
— Не вполне улавливаете смысл моих слов? — со­
вершенно машинально повторил незнакомец, блуждая
своим странным взглядом от м-ра Хинчклифа к порѵ
плэду с бросавшейся в глаза шапочкой, а затем опять
глядя на покрытое пушком лицо м-ра Хинчклифа.
— Вы так неожиданно заговорили, знаете, — изви­
нился м-р Хинчклиф.
— Д почему бы и нет? — сказал незнакомец, до­
канчивая вслух свою мысль. — Вы — студент?—сказал
он, обращаясь к м-ру Хинчклифу.
— Да, я экстерном прохожу курс лондонского уни­
верситета,—сказал с неудержимой гордостью м-р Хинч­
клиф, нервно поправляя галстух.
— Вы ищете знания, — сказал незнакомец, и вдруг,
спустив ноги на пол, ударил себя кулаком по ко­
лену и стал пристально глядеть на м-ра Хинчклифа,
точно никогда в жизни не видал студента.—Да,—сказал
он и вытянул указательный палец. Затем он встал,
снял с сетки саквояж и отпер его. Молча вынул он
оттуда что-то круглое, завернутое в массу свинцовой
бумаги, и бережно развернул ее.
Он протянул м-ру Хинчклифу предмет — это был
маленький, совершенно гладкий, золотисто - желтый
плод.
Глаза и рот м-ра Хинчклифа широко раскрылись
Он не сделал движения, чтобы взять плод — если он
вообще предназначался ему.
— Это, — сказал таинственный незнакомец, говоря
очень медленно, — это яблоко с Древа Познания. По­
смотрите на него — оно маленькое блестящее, чу­
десное.—Познание! И я вам дам его.
М-р Хинчклиф мучительно раздумывал около ми­
нуты, но затем вполне удовлетворительное объяснение—
„Сумасшедший!“—промелькнуло у него в голове; по­
ложение сразу стало ясным. Сумасшедшим противо­
речить не следует. Он слегка наклонил голову на
бок.
— Плод Древа Познания, да?—сказал м-р Хинчклиф,
гляда на яблоко с хорошо разыгранным интересом, а
58

затем посмотрел на собеседника.—А разве вам самому
не хочется съесть его? А кроме того, каким образом
оно досталось вам?
— Оно не вянет. Оно у меня уже три месяца, оно
все такое же яркое, гладкое, спелое и соблазнительное,
как вы видите.
Он положил руку на колени и задумчиво поглядел
на плод. Затем он опять начал заворачивать его в бу­
магу, точно передумал расстаться с ним.
— Но каким же образом оно вам досталось?—сказал
м-р Хинчклиф, у которого была некоторая наклонность
к логической аргументации.—И откуда вы знаете, что
это действительно плод Древа Познания?
— Я купил этот плод,—сказал незнакомец,—три ме­
сяца назад, за глоток воды и корку хлеба. Человек,
который дал мне его — за то, что я сохранил в нем
искру жизни,—был армянином. Армения! Что за удиви­
тельная страна,—страна, где до сего дня находится ковчег
времен потопа, зарытый под ледниками Арарата. Этот
человек, говорю я, бежавший вместе с другими от на­
павших на них курдов, скрывался в пустынных местах,
среди гор, — в местах, незнакомых обыкновенным лю­
дям. И тут, спасаясь от гнавшихся за ними по стопам
врагов, они достигли лежавшего высоко среди вершин
зеленого склона, покрытого травой, острой точно лезвие
ножа, которая безжалостно врезалась в ноги идущих
по ней и наносила им раны. Курды были совсем близко,
и беглецам не оставалось ничего другого, как броситься
в эту траву; но хуже всего было то, что тропинки, ко­
торые они протаптывали в ней ценою своей крови,—
служили дорогой для преследовавших их курдов. Все
беглецы были перебиты, за исключением этого армя­
нина и еще другого. Он слышал крики и возгласы своих
друзей, и шелест травы вокруг преследователей —это
была высокая трава, выше человеческого роста. А за­
тем раздался еще крик; ему ответили другие, и когда
он, наконец, остановился, все было тихо. Он стал опять
продвигаться вперед, весь в порезах, окровавленный,
и наконец дошел до отвесного склона скалы у про­
пасти, и тогда он увидел, что трава вся горела, и между
ним и его врагами стоял, как занавес, дым от пожара.
59

Незнакомец умолк.
— Ну?—сказал м-р Хинчклиф.—Ну?
— Так он стоял, весь в крови и ранах от острой,
как нож травы, у скалы, раскаленной полуденным
солнцем, под небом, похожим на растопленную медь,
а дым от пожара двигался прямо на него. Оставаться
тут он не мог. Смерти он не боялся, но пытки!.. Где-то
далеко за завесой дыма он услыхал крики и возгласы.
Кричали женщины. И вот он начал карабкаться по
ущелью на скалы,—везде был кустарник с засохшими
ветками, которые торчали из листвы, как шипы,—и,
наконец, добрался до какой-то площадки, и спрятался
за ее высоким краем. И тут он встретил своего това­
рища, пастуха, которому тоже удалось спастись. И тогда
они, считая, что холод, голод и жажда ничто по сравне­
нию с курдами, забрались еще выше, к самым верши­
нам, в снега и льды. Целых три для блуждали они.
Л на третий день у них было видение. Я думаю, что
голодные люди часто видят видения, но ведь существует
же этот плод.—Он приподнял руку, в которой он дер­
жал завернутое в бумагу яблоко.—И я слыхал об этом
также и от других горцев, которым было известно
кое-что про легенду. Дело было к вечеру, когда звезды
одна за другой зажигались на небе; они спустились по
гладкому склону скалы в огромную темную долину,
всю поросшую странными, изогнутыми деревьями; на
этих деревьях висели маленькие шары, напоминавшие
светлячков,—странные, круглые, желтые огоньки.
Вдруг долина осветилась далеко вокруг, на много
миль вниз, и появилось медленно двигавшееся по ней
пламя; на этом фоне низкорослые деревья выступили,
черные, как смоль, а склоны вокруг них превратились
в огненное зарево. И при этом видении, беглецы, знавшие
легенды гор, поняли, что они увидели Эдем, и упали
ничком на землю, точно подкошенные.
Когда они осмелились вновь поднять взоры, долина
была погружена во мрак, — но лишь на время; вскоре
опять показался свет; он блестел, как огненный янтарь.
Пастух вскочил на ноги, и, испустив крик, бросился
бежать по направлению к свету; но спутник его был
так поражен страхом, что не мог за ним последовать.
60

Он стоял, ошеломленный, пораженный удивлением и
ужасом, и смотрел, как уменьшалась фигура его това­
рища, мчавшегося по направлению к надвигавшемуся
сиянию. Но только что пастух бросился бежать, как
послышался шум, точно удар грома, и биение неви­
димых крыльев, торопливо проносившихся над долиной,
и всю долину объял великий, ужасный страх; и тогда
человек, давший мне плод, повернул назад, надеясь,
что ему еще удастся убежать. И тут, когда он, очертя
голову, бросился опять вверх по склону, спасаясь от
преследовавших его звуков и движения, он наткнулся
на один из этих низкорослых кустов, и с его веток
упал ему в руку спелый плод. Вот этот плод. Тотчас
же шум грома и крыльев раздался около него. Он упал
и лишился сознания, а когда он пришел в себя, то очу­
тился опять среди обуглившихся развалин своей соб­
ственной деревни, где я и другие ухаживали за ране­
ными. Видение? Но его рука все еще сжимала золотое
яблоко с дерева. Были там и другие, знакомые с ле­
гендой, знавшие, что это мог быть за плод.—И вот он,
этот плод...
Странно было услышать подобный рассказ в вагоне
третьего класса на Сэссекской железной дороге.
— Неужели? — Ничего другого не мог сказать м-р
Хинчклиф.
— Легенда, — сказал незнакомец, — повествует, что
рощи карликовых деревьев, росших в долине, произошли
от яблока, которое /Адам держал в руке, когда он и
Ева были изгнаны из рая. /Адам почувствовал, что его
рука сжимает что-то, увидел, что это — наполовину
съеденное яблоко, и с раздражением отбросил его
в сторону. /А теперь эти деревья растут там, в этой
пустынной долине, окруженные вечными снегами, и там
их охраняют в ожидании страшного суда огненные мечи.
— Но я думал, — м-р Хинчклиф сделал паузу,—что
все это басни... вернее иносказания... Неужели вы хо­
тите сказать, что там, в /Армении...
Незнакомец ответил на недоконченный вопрос, по­
казав ему плод на открытой ладони.
— Но вы ведь не знаете наверное,—сказал м-р Хинч­
клиф,—что это плод Древа Познания. У этого человека
61

могло быть... ну, скажем, что-нибудь вроде галлюцй
нации. Предположите...
— Взгляните на плод,—сказал незнакомец.
И в самом деле, это был странный плод, — не на­
стоящее яблоко, как увидал м-р Хинчклиф; оно было
какого-то необычайного, светящегося, золотого цвета;
казалось, точно свет превратился в материю. При виде
его, м-р Хинчклиф начал ярче представлять себе пу­
стынную долину в горах и охранявшие ее огненные мечи.
Он протер глаза рукой.
— Но!..—начал он.
— Оно сохраняется в таком виде, не сморщенное,
не высохшее, вот уже три месяца. Уже несколько дней,
как пошел четвертый. Ни малейшего признака высы­
хания, увядания, гниения.
— И вы сами, — сказал м-р Хинчклиф, — искренно
верите, что...
— Эго есть запретный плод.
В серьезности тона и полной нормальности этого
человека усумниться было невозможно.
— Плод познания,—сказал он.
— Впрочем, это, в конце концов,—сказал м-р Хинч­
клиф, — не то познание, которого ищу я, не тот род
знания. To-есть, я хочу сказать, что Адам и Ева уже
вкусили его.
— Мы унаследовали их грехи, но не их знание.
А это вернуло бы нам его, во всей его первоначальной
ясности и свежести. Мы были бы в состоянии видеть
все насквозь, проникать все, постигать самое затаенное
значение всего...
— Так отчего же вы сами его не съедите?—прого­
ворил в порыве внезапного вдохновения м-р Хинчклиф.
— Я взял его с намерением съесть его, — сказал
незнакомец.—Человек пал низко. Просто съесть его,—
это едва ли...
— Знание—сила,—сказал м-р Хинчклиф.
— Но дает ли оно счастье? Я старше вас, почти
в два раза старше. Сколько раз держал я этот плод
в руках, но у меня не хватало решимости при мысли
о всем том, что, быть может, придется узнать, при мысли
об этой ужасной ясности всего... Вообразите себе, что
62

вдруг со всего решительно, безжалостно сдернется за­
веса таинственности?
— Мне кажется,— сказал м-р Хинчклиф, — что это
в общем явилось бы большим преимуществом.
— Вообразите, что вы могли бы заглянуть в мысли
и в сердца всех окружающих, узнать все тайные изгибы
их, — заглянуть в души людей, которых вы любите
и любовь которых цените?
— Можно было бы . сразу открыть, кто притво­
ряется,—сказал м-р Хинчклиф, сильно пораженный этой
мыслью.
— Или хуже того,—узнать себя самого в обнажен­
ном виде, без прикрас самых задушевных иллюзий.
Увидеть себя на подобающем вам месте, и сознать все
то, что вам помешали совершить ваши похоти и сла­
бости. Это жестокая перспектива.
— 3jo тоже было бы отличным делом. „Познай са­
мого себя“—помните?
— Вы молоды,—сказал незнакомец. .
— Но если вы не хотите его съесть, и оно вам ме­
шает, отчего вы не выбросите его?
— Здесь вы опять, пожалуй, не поймете меня. Для
меня выбросить подобный чудесный, сияющий плод—
немыслимо. Тот, который обладает им, уже связан. Но,
с другой стороны, отдать его! Отдать его кому-нибудь,
кто жаждал бы знания, кто не испытывал бы страха
при мысли об этом ясном понимании всего...
— Конечно, — задумчиво сказал м-р Хинчклиф,—
это может оказаться и каким - нибудь ядовитым пло­
дом...
И вдруг его взоры упали на нечто неподвижное—
кончик белой с черными буквами вывески, там, за
окном вагона... „мвуд“,— прочёл он. Он судорожно
вздрогнул.
— Батюшки! — воскликнул м-р Хинчклиф. — Хальмвуд!—и реальное, настоящее изгнало из его мыслей
все мистические концепции, которые уже начинали
им овладевать.
*
Мгновение спустя, он уже открывал дверь вагона,
держа в руке портплэд. Сторож уже разворачивал
свой зеленый флаг; м-р Хинчклиф выскочил из вагона.
63

— Ha-те! — сказал голос сзади него, и он увидел
блеск темных глаз незнакомца, и золотой плод, блестя­
щий, ни чем не закрытый, который ему протягивали
из открытой двери вагона. Он машинально взял его,
а поезд, между тем, уже двинулся.
— Нет!—крикнул незнакомец и сделал жест, точно
намереваясь взять обратно яблоко.
— Отойдите! — крикнул станционный сторож, ки­
нувшись вперед, чтобы закрыть дверь. Незнакомец
высунул в волнении голову и руку из окна, крикнул
что-то, чего fie разобрал м-р Хинчклиф, но тут на него
упала тень от моста, и он мгновенно исчез. М-р Хинч­
клиф стоял в удивлении, глядя, как конец последнего
вагона исчезал за поворотом; в руке его лежал чудес­
ный плод. В течение нескольких секунд мысли его были
в хаосе, но затем он заметил, что двое или трое из
бывших на платформе с интересом разглядывали его
Ведь он же новый преподаватель местной средней
школы! Ему пришло в голову, что, насколько они могли
видеть, плод мог показаться им обыкновенным наивным
апельсином. Он покраснел от этой мысли и сунул
плод в боковой карман; он торчал оттуда весьма неже­
лательным образом, но ничего нельзя было поделать,
и он направгйіся к этим людям, неловко скрывая свое
чувство неловкости, чтобы спросить у них, как пройти
в школу, и как доставить туда портплэд и два сундука,
стоявшие на платформе. Ну, как можно было расска­
зывать такие странные, фантастические басни!
Он узнал, что его багаж могут довезти на тележке
на место за шесть пенсов, а он сам может пройти туда
вперед, пешком. Ему показалось, что в тоне ответов
звучала нотка иронии. Он болезненно ощущал припух­
лость своего кармана.
Странная серьезность тона того человека в вагоне,
и очарование его рассказа отвлекли на время течение
мыслей м-р Хинчклифа. Теперь все это отступало вдаль,
как туман, перед заботами настоящего. Мысль о новом
положении, о впечатлении, которое он произведет на
Хальмвуд вообще, и на персонал школы в частности,
вернулись к нему с подбодряющей силой, еще раньше,
чем он покинул станцию; они разредили его душевную
64

атмосферу, но странно, каким неудобством для болез­
ненно-самолюбивого юноши, старающегося показываться
с самой выгодной стороны, может оказаться придаток
ввиде мягкого и несколько блестящего, золотистого
плода, не превышающего трех дюймов в диаметре!
Лежа в кармане его черного пиджака, он ужасно тор­
чал и совершенно портил линии. М-р Хинчклиф прошел
мимо какой-то старенькой дамы в черном платье, и
почувствовал, что ее взгляд сразу упал на нарост.
Одну перчатку он надел, а другую держал в руке,
вместе с палкой, и потому никак не мог открыто нести
яблоко. В одном месте, там, где дорога, ведшая в город,
показалась ему достаточно укромной, он вынул мешав­
ший ему предмет из кармана и попробовал положить
его в свою шляпу — котелок. Но плод был чуточку
велик, котелок смешно покачивался, и как раз в то
■мгновений когда он снова вынимал яблоко из шляпы,
из-за угла выехал мальчик от мясника.
— К чорту его! — сказал м-р Хинчклиф. Он решил
было съесть плод и тут же достигнуть всезнания, но
казалось ужасно глупым войти в город, жуя сочный
плод, а плод на-ощупь был, несомненно, сочный. Если
ему попадется навстречу кто-нибудь из учеников
увидит подобную вещь, его авторитет и дисциплина
могут серьезно пострадать. Л тут' еще, пожалуй, его
лицо станет липким от сока или же запачкаются ман­
жеты, — или же сок окажется едким, как у лимона,
и появятся светлые пятна на его костюме.
И вдруг из-за поворота показались освещенные
солнцем силуэты двух хорошеньких девушек. Они мед­
ленно шли по направлению к городу и болгали между
собой; они могли во всякую минуту оглянуться и уви­
деть позади себя красного от волнения молодого чело­
века с каким-то фосфоресцирующим желтым помидо­
ром в руке. Без сомнения, они начнут смеяться.
— К чорту!—сказал м-р Хинчклиф и быстрым рез­
ким движение бросил мешавший ему плод через камен­
ную ограду фруктового сада, подходившую в этом месте
к самой дороге. Когда плод исчез, у него промелькнуло
смутное сознание утраты, но оно продолжалось не
больше мгновения. Он крепче зажал в руке палку
5

Г. Уэллс.

65

и перчатку и двинулся вперед, держась прямо и с чув­
ством собственного достоинства, чтобы обогнать де­
вушек.
Но во мраке ночи м-ру Хинчклифу приснился сон:
он увидел долину, и огненные мечи, и кривые деревья
и понял, что плод, небрежно им выброшенный, дей­
ствительно был плодом Древа Познания. И он проснулся,
чувствуя себя очень несчастным.
К утру сожаления его исчезли, но затем они опять
вернулись и возвращались не раз и начинали порой
тревожить его, но не в те минуты, когда он бывал
счастлив или занят делом. Наконец, в одну лунную
ночь, около одиннадцати, когда весь Хальмвуд покоился
в тишине, эти сожаления снова охватили его с удвоен­
ной силой, и побудили его решиться на приключение.
Он прокрался наружу, перелез через ограду площадки
для игр, прошел по безмолвному городу до
станцию тропинки и влез во фруктовый сад, куда он
бросил плод. Но он не нашел ничего похожего на него
среди росистой травы и легких, еле заметных на-ощупь,
пуховых шариков одуванчиков.

66

Мистер Скэльмерсдэль в волшебной
стране.
— В этой лавке. — сказал доктор, — есть человек,
который побывал в стране эльфов.
— Ерунда! — сказал я, и, оглянувшись, пристально
посмотрел на лавку. Это была обыкновенная деревен­
ская лавка, она же и почтовая контора с телеграф­
ными проволоками на крыше, с цинковой посудой и
щетками, выставленными у дверей, с башмаками, мате­
рией и мясными консервами в окне.
— Расскажите мне об этом, — попросил я после
паузы.
— Я-то ничего не знаю, — сказал доктор. —• Он —
самый обыкновенный неотесанный малый; фамилия его
Скэльмерсдэль. Но все здесь верят в это, как в библию.
Вскоре я опять возвратился к этой теме.
— Ничего об этом не знаю,—сказал доктор, и знать
не хочу.—Я лечил его, когда он сломал себе палец,
на матче в крикет для женатых и холостых (женатые
против холостых) — и вот тут-то и узнал про эту чепуху.
Вот и все. Но это дает вам понятие о том, с какими
типами мне приходится иметь дело, не правда ли?
Извольте-ка вбить такому народу в голову понятие
-о гигиене!
— Трудненько, — сказал я умеренно сочувствующим
тоном; а он продолжал свой рассказ про Бонхэмский
водостоц, Такие вещи, как я заметил, всегда волнуют
санитарных врачей. Я выказал, как умел, сочувствие,
и, когда он называл жителей Бонхэма „ослами“, уверял,
что они „форменные ослы“, но даже и это не смягчило его.
Б*

6?

Позднее, под конец лета, сильное желание уеди­
ниться для окончания моей главы о психо-патологии,—
право, она, кажется, писалась с еще большим трудом,
чем читается,—привело меня в Багнор. Я поселился на
одной ферме и вскоре, в поисках за табаком, очутился
опять около этой универсальной лавочки.—„Скэльмерсдэль“,—сказал я себе, при виде ее, и вошел.
Услуживал мне невысокий, но хорошо сложенный
молодой человек, со светлой, покрытой пушком, кожей,
с мелкими, здоровыми зубами, голубыми глазами и вя­
лыми движениями. Я стал с любопытством его разгля­
дывать. Если не считать легкого оттенка меланхолии
в его выражении, в нем не было ничего необыкновен­
ного. Он был в рубашке и жилетке, с подвязанным
передником,—-костюме его профессии,—а за его безобид­
ным ухом торчал карандаш. На жилетке у него висела
золотая цепочка, к которой была прикреплена согнутая
гинея.
— Не прикажете-ли еще чего-нибудь, сэр? — спро­
сил он. Говоря эти слова, он склонил голову над моим
счетом.
— Вы — м-р Скэльмерсдэль? — сказал я.
— Да, сэр! — сказал он, не поднимая глаз.
— Правда ли, что вы побывали в стране эльфов?
Он с секунду поглядел на меня, нахмурив брови,
с раздраженным, огорченным лицом.
— Дх, да закройте глотку! — сказал он, а затем,
враждебно взглянув мне прямо в глаза, продолжал
проверять мой счет.
— Четыре шиллинга шесть с половиной пенсов, —
после паузы сказал он. — Благодарю вас, сэр.
Вот при каких неблагоприятных обстоятельствах
началось мое знакомство с м-ром Скэльмерсдэлем.
Но я все-таки добился его доверия, — хотя лишь
рядом тяжелых усилий. Я вновь столкнулся с ним в мест­
ном трактире, куда, по вечерам, после ужина, ходил
играть на биллиарде, чтобы рассеяться после того пол­
ного отчуждения от себе подобных, которое так помо­
гало мне работать днем. Мне удалось поиграть с ним,
а затем поговорить. Я открыл, что единственная тема,
которой следовало избегать, был разговор о волшебной
63

стране. Обо всем другом он говорил открыто и был
любезен просто, по деревенски, но этой темой его, оче­
видно, изводили, — очевидно, она была табу. Только
однажды, будучи в трактире, я услыхал, что в его
присутствии был сделан намек на его приключение;
виновником был грубоватый малый, работник с фермы,
игравший с ним и проигрывавший. Скэльмерсдэль
сделал дуплет, что в Багноре считалось мастерским
ударом.
— Ну, ты там,—сказал его противник,—Без всяких
этих волшебных фокусов!
Скэльмерсдэль с секунду поглядел на него, не
выпуская кия, потом швырнул кий и вышел из комнаты.
— Неужели ты не можешь оставить его в покое?—
сказал почтенный старец, с интересом следивший за их
игрой; раздался всеобщий шопот неодобрения, заста­
вивший исчезнуть самодовольную улыбку с лица
остряка.
Я почувствовал, что нужно воспользоваться случаем.
— Что это за шутка про страну эльфов?—спросил я.
— Это не шутка, по крайней мере, для Скэльмерсдэля, — сказал почтенный старец, отпивая из своего
стакана.
Другой маленький человечек, с розовыми щечками,
оказался более сообщительным.
— Говорят ведь, сэр,—сказал он,—что они увлекли
его на Альдингтонский холм и продержали его там
около трех недель.
И после этого у всех присутствующих развязались
языки.. Стоило начать одному, — и все, как бараны,
последовали его примеру, и вскоре я узнал внешние,
по крайней мере, факты скэльмерсдэльской истории.
Раньше, до его переезда в'Багнор, он служил в точно
такой же лавченке в Альдингтон - Корнере, и там-то и
произошло событие. Ясно было, что он однажды поздно
ночью остался на холме и после этого исчез с глаз
людских на три недели, и вернулся с „такими же чи­
стыми манжетами, как в день исчезновения“, и с кар­
манами, полными мусора и пепла. Он вернулся в состоя­
нии мрачного огорчения, которое проходило крайне
медленно, и долго не хотел говорить, где он пробыл
69

Это время. Невеста его, одна из девушек в Кпаптон
Хильс, пробовала выманить у него признание, и отка­
зала ему, отчасти благодаря тому, что он отказался
говорить, отчасти же потому, что, как она выразилась,
„у нее от него мороз по коже начинался“. Л потом
он, как-то мимоходом, признался кому-то, что побывал
в -стране эльфов и хотел бы туда вернуться, и когда
эта новость распространилась, вызвав во всей округе
тяжеловесные шутки, он вдруг бросил свое место и
приехал в Багнэр, чтобы избавиться от всей этой бол­
товни. Но что именно произошло в стране эльфов —
этого никто из этих людей не знал. Тут мнения компа­
нии, собравшейся в трактире, расходились, точно свора
собак, потерявших след. Один говорил одно, другой —
другое.
Отношение присутствующих к этому чудесному
происшествию наружно было скептическое и крити­
ческое, но сквозь их сдержанные слова я замечал
довольно значительную долю веры. Я напустил на себя
вид разумного интереса, к которому примешивался
оттенок недоверия ко всей этой истории.
— Если волшебная страна внутри Нпьдингтонского
холма,—сказал я,—отчего бы вам не разрыть его?
— Вот и я это самое говорю, сказал молодой рз
ботник с фермы.
— Много народа пробовало разрыть Впьдингтонский
холм,—торжественным тоном сказал почтенный старец,—
и не один раз. Но теперь не осталось никого; кто
мог бы сказать, чем кончилась его попытка.
Эта общая атмосфера какой - то неопределенной
веры, которая меня окружала, производила известное
впечатление: я чувствовал, что такое сильное убежде­
ние должно было все таки основываться на чем-нибудь,
и мое уже и без того значительное любопытство отно­
сительно истинных фактов дела еще более обострилось.
Но узнать эти факты можно было только от самого
Скэльмерсдэля, и потому я принялся еще более,
с удвоенным усердием, сглаживать первое дурное впе­
чатление, произведенное мной, и постарался завоевать
его доверие в достаточной степени, чтобы вызвать его
на добровольное признание. В этой моей попытке мне
70

помогал большой козырь - мое социальное положение.
Так как я отличался вежливостью, не имел определен­
ных занятий и носил вельветовый костюм и шаровары,
меня, естественно, принимали в Багноре за художника,
а согласно удивительной табели о рангах, регулирую­
щей социальные отношения, художник стоит значительно
выше приказчика из мелочной лавки. Скэльмерсдэль,
подобно многим лицам его класса, отличался известным
снобизмом; восклицание „заткните глотку“ вырвалось
у него только под влиянием внезапного и чрезмерного
возбуждения, и сопровождалось, впоследствии, я уверен,
раскаянием; ему было очень приятно, я это знал,
когда нас видели идущими вместе по деревне. Через
некоторое время он довольно охотно согласился зайти
ко мне выкурить трубку и выпить стакан виски; тут,
почувствовав, по какому-то счастливому инстинкту, что
у него на душе горе, и зная, что всякое признание
в свою очередь вызывает признание, я начал расска­
зывать ему интересные и наводящие на тему события,—
истинные и придуманные, — из моего прошлого. Но
лишь после третьего приема виски, насколько я помню,—
и третьего посещения, он, наконец, по собственному
побуждению, сломил лед. Произошло это по поводу
одного моего рассказа, —невинного преувеличения незна­
чительной любовной истории, приключившейся со мной,
когда мне не было еще и двадцати лет.
— Вот так же и со мной было, — сказал он, — там,
в Альдингтоне. Вот это - то и странно. Сначала я был
совсем равнодушен, — все шло от нее, а потом, когда
уже было поздно, — все, так сказать, уже шло от
меня.
Я благоразумно не ухватилея за этот намек, и потому
он вскоре бросил другой, — и, наконец, стало ясно, как
день, что единственная вещь, о которой ему хочется
теперь говорить, это именно о путешествии в волшеб­
ную .страну, о котором он раньше хранил такое строгое
молчание. Дело в том, что я с ним проделал фокус,
и из полу-неверующего, полу-насмешлизого посторон­
него ему человека, каких он видал множество, превра­
тился, благодаря моей бесстыдной откровенности, в че­
ловека, которому можно доверить тайну. Его, точно
71

лихорадка, охватило желание показать, что и он много
пережил и много перечувствовал.
Сначала он отделывался одними намеками, и мое
желание разъяснить дело, предложив ему несколько
определенных вопросов умерялось лишь равносильным
опасением, что поспешностью я все испорчу. Но две-три
дальнейших встречи окончательно укрепили его доверие
ко мне, и я думаю, что, в конце концов, мне удалось
узнать все: и факты, и их освещение. Итак, я перехожу
к изложению его приключения, соединяя в одно все
слышанное мной. Произошло ли все это на самом
деле, или он все вообразил, или видел во сне, или же
это примерещилось ему во время какой-нибудь стран­
ной галюцинации или транса, — этого я не берусь
объяснить. Но чтобы он начисто выдумал эту историю,—
этого я ни на секунду не могу допустить. Он честно и
искренне верит, что все произошло так, как он говорит;
он абсолютно неспособен на такую сложную и выдер­
жанную ложь; вера окружающих его простых, но все же
во многих отношениях проницательных, деревенских
жителей еще более подтверждает мою уверенность
в его искренности. Он верит, — и никто не может при­
вести фактов против его веры. Что же касается меня,
я просто передаю его рассказ, прибавив к нему лишь
это предисловие: я уже слишком стар для оправданий
или объяснений.
Он говорит, что однажды заснул на Нльдингтонском
холме в десять часов вечера; быть может, это и была
ночь под Ивана Купалу, хотя он никогда не мог вспом­
нить числа и мог ошибиться на неделю; ночь была
отличная, без ветра, и поднималась луна. Я дал себе
труд три раза посетить этот холм, пока я постепенно
выматывал из него его рассказ; однажды я пошел туда
во время восхода луны, в летнюю ночь, совсем, быть
может, похожую на ту ночь, когда случилось приключе­
ние со Скэльмерсдэлем. Над луной виднелся Юпитер, блестящийи большой, а на севере й северо-западе небо каза­
лось зеленым и необычайно ярким над утонувшим солн­
цем. Холм стоит, открытый взорам, без растительности, но
на некотором расстоянии его окружает темный кустар­
ник; когда я направился туда, передо мной выскакивало
72

И улепетывало Множество невидимых и призрачных
кроликов. Над самой вершиной холма, но больше нигде,
виднелось тонкое, жужжащее комариное облако. Холм,
насколько я знаю, является искусственной насыпью, —
курганом над могилой какого-то великого вождя доисто­
рических времен; нужно сознаться, что вряд ли можно
было выбрать более открытое место для могилы.
И вот по этой-то местности и бродил Скэльмерсдэль,
взволнованный какими то неладами с своей тогдашней
возлюбленной, и, как он говорит, „совершенно не за­
ботясь о том, куда он идет“. И затем он присел, чтобы
все обдумать, а тут застиг его, грустного и обижен­
ного, сон. Вот каким образом он попал во власть эльфов.
Ссора, так сильно расстроившая его, была пустячной
размолвкой, происшедшей между ним и той девушкой
из Клаптон Хилля, его 'невестой. Она была дочерью
фермера,—так сказал мне Скэльмерсдэль,—„очень по­
рядочная“; наверное, это была отличная партия для него,
но и девушка, и ее жених были оба очень молоды,
и в обоих жила, поэтому, та ревность друг к другу, тот
обостренный нетерпимый дух критики, та неразумная
жажда совершенства и красоты, которые впоследствии
милосердно притупляются жизнью и опытом. Из-за чего
именно произошла ссора,—об этом я не имею понятия.
Быть может, она объявила, что ей нравится, когда муж­
чины носят гетры—а у него гетр не было; или он ска­
зал ей, что ей больше идут другого рода шляпы; но
с чего бы там ни началась ссора, она дошла посте­
пенно, в ряде неловких выходок, до горькой обиды
и слез. Она, наверное, оказалась с мокрым и перема­
занным лицом,—а он—весь в пыли, с приунйівшим ви­
дом, и она, при расставании, сделала какое-нибудь же­
стокое сравнение, высказала серьезное сомнение в том,
что она вообще когда-либо любила его, и определенно
заявила, что она никогда больше его не полюбит.
И с этим-то горем на душе он вышел на Бльдингтонский холм, и через некоторое, быть может, довольно
продолжительное время, уснул каким - то непонятным
образом.
Когда он проснулся, то почувствовал, что лежит на
очень мягкой траве, какой ему раньше не случалось
73

йидеть. Лежал он под тенью очень темных деревьев,
совершенно скрывавших от него небо. Оказывается,
что в стране эльфов небо всегда бывает скрыто. За
исключением одной ночи, когда у эльфов происходила
пляска, м-р Скэльмерсдэль ни разу, за все время своего
пребывания у них, не видал звезд.
Но несмотря на это, под деревьями было светло,
и на листьях и на траве сверкало множество светляков,
ярких и красивых. Первое впечатление м-ра Скэльмерсдэля было то, что он очень „маленький“ и что
множество людей, еще меньше его, стоят вокруг него.
Почему-то о.ч не был, по его словам, ни удивлен, ни
испуган, но, напротив, спокойно сел и начал протирать
глаза. Л вокруг него стояли, улыбаясь, эльфы, захва­
тившие его сонным на своей территории и увлекшие
его в свою волшебную страну.
Какой был вид у этих эльфов —этого мне не удалось
точно выяснить, так неясен и ограничен запас слов
у м-ра Скэльмерсдэля и так мало он, повидимому, об­
ращал внимания на мелкие подробности. Одеты они
были во что-то легкое и прекрасное,—но эго не были
ни шерстяные ткани, ни шелковые,—ни даже листья
или лепестки цветов. Они окружили его, когда он сел,
отходя от сна; и тотчас же вдоль по просеке, по аллее,
окаймленной светляка/іи, подошла к нему повелитель
ница эльфов, со звездой во лбу,—главное действующее
лицо его рассказа, та, которой полна его память. Про
нее я узнал больше. Она была одета во что-то про­
зрачное, зеленое, а вокруг крошечной талии был
широкий серебряный пояс. Ее волосы, разделенные
посередине пробором, падали волнами по обе стороны;
локоны ее развевались,—но не черезчур своевольно,—
а на лбу у ней была маленькая тиара, в которую была
вправлена одна единственная звезда. Рукава у нее были
с разрезами, сквозь которые виднелись ее руки; шея
у нее тоже была, по всей вероятности, открытая, так как
он упомянул о красоте этой шейки и подбородка. На
ней было ожерелье из красного коралла, а к груди
был приколот цветок, кораллового же оттенка. Линии
подбородка, как и шеи, были мягкие, как у ребенка.
F\ глаза ее, насколько я мог понять, были огнисто-карие,
74

мягкие, нежные, прямо глядевшие из-под ровных бровей.
По этим подробностям вы легко поймете, какое место
занимало это волшебное существо в картине, нарисо­
ванной мне Скэльмерсдэлем. Кое-что он еще пытался
объяснить, но не мог,—например, „как сна двигалась“,
и мне кажется, что от нее веяло какой-то тихой ра­
достью.
В обществе этой очаровательной особы,—в качестве
гостя и избранного спутникаэтойочаровательнойособы,—
м-р Скэльмерсдэль исследовал всю интимную жизнь
страны эльфов. Красавица приветствовала его радостно
и довольно тепло; подозреваю, что она взяла его руку
в обе свои и подняла к нему озаренное радостью лицо.
В конце концов, возможно, что молодой Скэльмерсдэль,
десять лет тому назад, был красивым юношей.
По несвязному очерку м-ра Скэльмерсдэля невоз­
можно понять, как именно все случилось и произошло.
Он позволяет нам мимолетно заглянуть в странные тай­
ники, намекает на какие-то странные явления, дает не­
ясное понятие о.местах, где собиралось множество эль­
фов, о селениях эльфов—грибах, светившихся розовым
светом, о пище эльфов, про которую он мог только
сказать: „попробовать ее надо!“, и о музыке, похожей
на „аристон“, которую издавали, кивая, цветы. Было
обширное открытое пространство, где эльфы „на чеч-то“
ездили верхом, обгоняя друг друга, но что именно под­
разумевал под этим „что-то“ м-р Скэльмерсдэль—этого
никак сказать нельзя. Личинок, быть может, или сверч­
ков, или маленьких жучков. Было место, где плеска­
лась вода и росли гигантские лютики, и здесь в жару
эльфы купались все вместе. Происходили игры, пляска,
а также, я уверен, и ухаживанья, там, среди разрос­
шихся, как кустарник, мхов. Нет сомнения в том, что
повелительница эльфов старалась увлечь м-ра Скэль­
мерсдэля; также несомненно, что молодой человек ре­
шил не поддаваться ее чарам. Был даже случай, когда
она, присев рядом с ним на возвышении, в тихом, уеди­
ненном местечке, „где пахло фиалками“, заговорила
с ним о любви.
— Когда она понижала голос и начинала шептать,—
сказал м-р Скэльмерсдэль,—и клала мне на руку свою
75

руку, и этак, знаете, со своим нежным, теплым, дру­
жеским видом,—я еле мог удержаться, чтобы не поте­
рять голову.
Оказалось, что он, к сожалению, удержался лишь
до известной, весьма ограниченной степени. Он понял,
по его словам, „откуда ветер дует“, и поэтому м-р Скэльмерсдэль, тут же, сидя в этом месте, где пахло фиал­
ками, ощущая прикосновение прекрасной повелитель­
ницы эльфов, понемногу открыл ей истину, открыл ей,
что он жених.
Она успела сказать ему, что нежно любит его, что
он казался ей милым человеческим мальчиком, и что
она даст ему все, что бы он у нее ни попросил—что
она исполнит даже самое заветное желание его души.
fl м-р Скэльмерсдэль, усиленно стараясь, так мне
представляется, не смотреть на эти ее губки, то рас­
крывавшиеся, то закрывавшиеся, подошел, наконец,
к самой интимной стороне вопроса, объявив, что ему
хотелось бы иметь маленький капитал,—как раз столько,
сколько нужно, чтобы открыть собственную торговлю.
Ему хотелось бы знать, так он ей сказал, что он имеет
возможность это сделать. Я думаю, что в ее карих гла­
зах промелькнуло удивление, но она все же проявила
сочувствие и предложила ему множество вопросов про
лавочку, но приэтом все „будто смеялась“. И таким
образом он обрисовал ей свое положение и рассказал
ей все про Милли.
— Все?—спросил я.
— Все,—сказал м-р Скэльмерсдэль,—и кто она, и где
живет, и все про нее. Я как-то все время чувствовал,
что обязан это сделать.
— Ты получишь все, что ни захочешь,—сказала по­
велительница эльфов-—Это уже наверное. Ты будешь
знать, что у тебя есть деньги, как раз как ты хотел,
fl теперь вот что: ты должен меня поцеловать.
Но м-р Скэльмерсдэль притворился, что не слышит
конца ее замечания и сказал, что она, право, слишком
добра к нему, что он не заслуживает ее доброты.
И затем...
Повелительница эльфов вдруг подошла совсем к нему
и шепнула:—„Поцелуй меня“,
76

— Л я, как дурак,—сказал м-р Скэльмерсдэль,—взял,
да и поцеловал.
Говорят, есть поцелуй и поцелуй, и этот поцелуй
был, наверное, совершенно непохож на громкое чмо­
кание, которым выражала свою нежность Милли. В этом
поцелуе крылось какое-то волшебство; он безусловно
ознаменовал собой какой-то поворотный пункт. Во вся­
ком случае, этот эпизод принадлежит к числу тех, ко­
торые м-р Скэльмерсдэль считал нужным подробно
описать, как достаточно важный. Я пытался восстано­
вить все так, как оно на самом деле происходило, пы­
тался восстановить истину из всех намеков и жестов,
посредством которых она была мне сообщена, но я не
сомневаюсь в том, что все было не так, как я расска­
зываю, что это было нечто гораздо более тонкое и оча­
ровательное,—эти секунды, проведенные там, в осве­
щенных мягким полусветом, полных неясных шорохов
лесных прогалинах волшебной страны. Повелительница
эльфов все расспрашивала его про Милли, очень ли
она красива и тому подобное,—спрашивала много раз.
Что касается красоты Милли, он отвечал,—так мне пред­
ставляется,—что она—„ничего себе“. Н повелительница
эльфов тогда же или во время одного из последующих
разговоров, сказала ему, что она влюбилась в него,
когда он заснул там, при лунном свете; и вот почему
он попал в волшебную страну: она, не зная про Милли,
думала, что и он, быть может, полюбит ее.
— Но так как это невозможно,—сказала она,—то ты
должен только немножко еще побыть со мной, а затем
вернуться к Милли.
Так говорила она, а м р Скэльмерсдэль, между тем,
уже был влюблен в нее, но—инертность его ума побу­
ждала его действовать попрежнему. Представляю себе,
как он сидел в состоянии какого-то отупения среди всей
этой сверкающей красоты и рассказывал ей про свою
Милли и про маленькую лавочку, которую он мечтал
открыть, и про необходимость иметь лошадь и телегу...
И такое нелепое положение тянулось, наверное, много
дней. Мысленно вижу, как эта крохотная женщина пор­
хала вокруг него, стараясь занять его,—слишком ясная,
чтобы понять свойственную ему сложность натуры, и
77

слишком влюбленная, чтобы отпустить его. Л он, по­
нимаете, точно загипнотизированный воспоминаниями
о своей жизни на земле, бродил с ней туда и сюда,
слепой ко всем чудесам страны эльфов,—слепой ко
всему, кроме этой растущей между ними чудесной бли­
зости. Трудно, невозможно передать впечатление ее
сияющей прелести, различаемое сквозь запутанные
дебри неуклюжих, незаконченных фраз бедняги Скэль
мерсдэля. Для меня, по крайней мере, ее облик выри­
совался из его сбивчивого рассказа так же ясно, как
светлячек в спутанной траве.
Много, наверное, случилось различных эпизодов,
пока тянулась вся эта история; однажды, как я уже го
ворил, все плясали при лунном свете на лугу близ
Смита,—но современем всему настал конец. Она повела
его в большую пещеру, освещенную „какой-то красной
штукой, похожей на ночник", где стояли сундуки ію
сундуках, чаши, золотые ящики, и огромная куча чего-то,
что, безусловно, было золотыми монетами,—так, по край­
ней мере, подсказали м-ру Скэльмерсдэлю все его
пять чувств. Среди всех этих богатств вертелись гно­
мики, которые приветствовали ее, когда сна появилась,
а затем отошли в сторону. И вдруг она повернулась
к нему и посмотрела на него, ярко сверкнув глазами.
— Д теперь,— сказала она,—ты был очень мил, что
так долго оставался со мной, и пора тебя отпустить.
Ты должен вернуться к своей Милли. Ты должен вер­
нуться к своей Милли, и здесь,- как я тебе обещала,—
тебе дадут золота.
— Она точно задыхалась,— сказал м-р Скэльмсрсдэль.— f\ у меня при этом было такое чувство тут (он
дотронулся до груди), точно я в обморок падаю. Я чув
ствовал, понимаете, что бледнею и дрожу, и даже тогда
я не мог вымолвить ни слова.
Он умолк.
— Понимаю,—сказал я.
Этой сцены он описать не мог. Но я зіТаю, что она
при прощании поцеловала его.
— И вы ничего не сказали?
— Ни слова,—сказал он.—Я стоял, как чучело. Она
оглянулась всего один раз, понимаете, и стояла, точно
74

плача и улыбаясь,—я мог различить блеск ее глаз,—
и потом вдруг исчезла, а вокруг меня уже суетились
все эти малыши, набивая мне карманы и руки золотом,
насыпая мне его за пазуху и всюду, куда могли.
И тут - то, когда повелительница эльфов исчезла,
м-р Скэльмерсдэль понял и почувствовал все. Он вдруг
начал выкидывать золото, которое ему дали, и закри­
чал, на гномов, чтобы помешать им надавать ему еще.
— Не нужно мне вашего золота,—говорю я.—Я еще
не покончил с этим. Я не хочу уходить. Я хочу еще раз
с ней поговорить.—Я побежал было за ней, да они
меня удержали. Да, они уперлись в меня рученками
и отпихнули меня назад. Они продолжали насыпать мне
золото, пока оно не стало высыпаться из карманов
и выпадать у меня из рук.
— Не нужно мне вашего золота,—говорю я им,—
міжт нужно только еще раз поговорить с ней.
— И вам это удалось?
— Дошло до драки.
— Раньше, чем вы до нее добрались?
— Я так и не видал ее. Когда я от них отделался,
я нигде не мог ее найти.
Итак, он, ища ее, выбежал из освещенной красным
светом пещеры, в длинный узкий грот, все ища ее,
3. оттуда попал на обширное пустое пространство, над
которым црсились болотные огоньки. Н вокруг него
насмешливо плясали эльфы, и маленькие гномы выбе­
жали за ним из пещеры, неся пригоршни золота и бро­
сая его вслед ему с криками: „Волшебная любовь и
волшебное золото. Волшебная любовь и волшебное
золото".
И когда он услыхал эти слова, на него напал вели­
кий страх, что все кончено, й он, возвысив голос, стал
звать ее по имени и вдруг побежал вниз по склону ко
входу в пещеру, сквозь колючий кустарник и тернов­
ник, громко и часто призывая ее. Он не обращал вни­
мания на плясавших вокруг него эльфов, которые щи­
пали и кололи его, между тем, как болотные огоньки
кружились вокруг него, ударяясь об его лицо, а гномы
преследовали его, кидая в него волшебным золотом.
И пока он бежал, окруженный этой странной толпой,
79

приводившей его в бещенство, он вдруг почувство­
вал, что по колена увяз в болоте, потом внезапно
очутился посреди каких-то толстых, извивающихся
корней; за один из них он зацепил ногой, споткнулся
и упал.
Он упал и перекувырнулся, и в ту же секунду ока­
зался лежащим на Альдинггонском холму, совсем один,
под усеянным звездами небом.
Он тотчас быстро сел и почувствовал, что весь око­
ченел и что ему холодно; одежда его была мокра от
росы. Вместе с первым бледным проблеском зари под­
нимался пронизывающий ветер. Он был уверен, что все
это происшествие—лишь странно яркий сон, но, сунув
руку в боковой карман, почувствовал, что он полон му­
сора и пепла, -Эго его убедило, что ему было дано
волшебное золото. Он все еще чувствовал боль от уко­
лов и щипков, хотя знаков никаких у него на Tçjie не
осталось. И вот каким образом, с полной внезапностью,
вернулся м-р Скэльмерсдэль из страны эльфов в мир
людей, даже тогда не воображая, что все дело про­
изошло в одну ночь, пока не вернулся в Альдингтон
Корнер, в лавку, и там не открыл, ко всеобщему уди­
влению, что отсутствовал три недели.
— Ох, уж и морока мне была,—сказал м-р Скэль­
мерсдэль.
— Каким образом?
— Да объяснить все. Ведь вам, небось, никогда не
приходилось рассказывать таких вещей?
— Никогда,—сказал я.—А Милли?
— Да мне как-то совсем не хотелось видеть Милли,—
сказал он.
— Она, вероятно, показалась вам совсем другой?
— Все показалось мне другим. Совсем другим. Все
показалось таким большим, знаете, и грубым. А голоса
у всех были такие громкие. Самое солнце, когда оно
встало утром, прямо точно ударило меня по глазам.
— А Милли?
— Мне не хотелось видеть Милли.
— А когда вы ее увидели?
— Я столкнулся с ней в воскресенье, когда выходил
из церкви. „Где ты был?“,—спросила она, и я увидел,
80

что будет схватка. Мне-то было все равно. Я точно за­
бывал о ней, даже когда она со мной говорила. Она
для меня стала просто ничем. Я не мог понять, что я
в ней находил и что могло в ней быть такого. Иногда,
когда ее тут не было, у меня как будто опять начина­
лось прежнее, — но все пропадало, когда я ее видел.
Тогда каждый раз появлялся образ другой и заслонял
собой Милли... ну, сердца я ей во всяком случае не
разбил.
— Вышла замуж?—спросил я.
— Вышла за двоюродного брата,—сказал м-р Скэль­
мерсдэль и погрузился в рассматривание узора ска­
терти.
Когда он вновь заговорил, ясно было, что всякая
мысль об его прежней возлюбленной исчезла у него из
головы, и что, под влиянием разговора, образ повели­
тельницы эльфов опять заполнил его сердце. Он начал
говорить про нее, и вскоре стал выдавать странные
вещи, необыкновенные любовные тайны, передать кото­
рые было бы предательством. Мне, право, кажется,
что во всей этой истории самым странным было видеть,
как аккуратненький приказчик, докончив свой рассказ,
сидел со стаканом виски и сигарой в руке, и призна­
вался, все еще полный тоски, хотя и несколько умерен­
ной временем, о неугасимой сердечной жажде, напав­
шей на него.
— Я не мог есть,—сказал он,—не мог спать. Я де­
лал ошибки, записывая заказы, и путал сдачу. Днем и
ночью она стояла передо мной, маня к себе, маня...
Боже мой, как я хотел ее! О, как я хотел ее! Я ходил
туда, почти каждый вечер ходил туда, на холм, даже
когда шел дождь. Ходил кругом по холму и вокруг
него, и звал их, прося впустить меня. Кричал. Иногда
я чуть не рыдал. Прямо с ума сходил и такой был не­
счастный... Я все время повторял, что эта ошибка.
Н каждое воскресенье я днем ходил туда, какая бы ни
была погода, хотя не хуже вас понимал, что ходить
днем не имеет смысла. И я даже пробовал там заснуть.
Он резко оборвал, решив выпить виски.
— Я пробовал заснуть там,—сказал он,—и я готов
поклясться, что его губы задрожали.—Я пробовал за6

Г. Уэллс.

81

Снуть там—много раз. Й знаете ли, сэр, ни разу не мо(.
Я все думаю, что если бы мне удалось заснуть, может
быть и вышло бы что-нибудь... Но нет.—Я и сидел, и
лежал,—и все же не мог,—мешали думы и тоска. Это
тоска не дает... Я пробовал...
Он шумно вздохнул, порывисто допил виски, потом
вдруг встал и застегнул пиджак, пристально глядя при
этом на дешевые олеографии, висевшие около камина.
Маленькая черная записная книжка, в которую он во
время ежедневного объезда заносил заказы, торчала
из его бокового кармана. Застегнув все пуговицы на
своем пиджаке, он похлопал себя по груди и вдруг по­
вернулся ко мне.
— Ладно!—сказал он.—Надо идти!
В его взгляде и в его манере было нечто, что чрез­
вычайно трудно изобразить словами.
— Разболтаешься вот так-то,—сказал он, взявшись за
ручку двери, бледно улыбнулся —и исчез.

82

Фи л ь м е р.
В сущности, тайна полета была раскрыта работой
тысяч людей, — один подавал какую-нибудь мысль,
другой производил какой-нибудь опыт, и, наконец, для
завершения дела, оказалось необходимым всего лишь
одно мощное усилие ума. Но беспощадная несправедли­
вость общественного мнения решила, что из всех этих
тысяч один человек, — и человек, притом, ни разу не
летавший, — будет избран и признан изобретателем;
таким же образом молва когда-то пожелала приписать
Уатту честь открытия силы пара, а Стивенсону—изобре
тения паровой машины. Но, без сомнения, из всех по­
читаемых имен, ни одно не окружено таким ореолом
трагикомического почитания, как имя бедняги Филь­
мера,—робкого интеллектуального существа, решившего
задачу, перед которой мир, в течение стольких поко­
лений, стоял в недоумении и опасении; человека, ко­
торый нажал кнопку, изменившую всю обстановку
мирного и военного времени и почти все условия че­
ловеческого существования и благополучия. Никогда
еще постоянно наблюдаемый удивительный факт ни­
чтожества ученого в сравнении-со всемогуществом науки
не получал более разительного подтверждения. Многое
относительно Фильмера остается — и должно остаться
навсегда—покрытым глубоким мраком неизвестности,—
у Фильмеров не бывает преданных биографов, — но
главные факты его жизни и заключительная ее сцена
достаточно ясны; кроме того имеются письма, записки
и случайные намеки, позволяющие связать его жизнь
в одно целое. И вот, если сопоставить одно с другим,
какая получается повесть о жизни и смерти Фильмера.
6«

63

Первым достоверным следом, оставленным Фильмером на страницах истории, является документ, в ко­
тором, он студент физического отделения, просит о до­
пущении его в государственную лабораторию в Саут
Кенсингтоне; в этом прошении он называет себя сыном
„военного сапожника" (в просторечии „чеботаря"), из
Дувра, и прилагает удостоверение о выдержанных им
экзаменах, доказывающее его обширные познания
в области химии и математики. С некоторым даже
отсутствием собственного достоинства он старается при­
дать еще большую цену своей работе заявлением о
своей бедности, причем добавляет, что лаборатория
является целью его стремлений; прошение его изоби­
лует орфографическими ошибками, подтверждающими
его заявление о том, что он посвятил себя точным
наукам. На этом документе имеется надпись, доказы­
вающая, что Фильмер был допущен в лабораторию,
в которую он так жаждал попасть; но лишь совсем
недавно были найдены доказательства успешности его
работы в этой лаборатории.
Впрочем, Фильмер, несмотря на обнаруженные им
стремления к научной деятельности, не успел и года
провести на новом месте; он поддался искушению
лучшего заработка и ушел из лаборатории, чтобы
стать одним из счетчиков (с платой по девяти пенсов
в час), которых вербовал известный профессор, поль­
зовавшийся их трудами для обширной работы в области
астрофизики, области, перед которой астрономы все
еще стоят в недоумении. После этого, в течение семи
лет, нет никаких сведений о жизни Фильмера, если не
считать экзаменационных списков лондонского универ­
ситета, где он не спеша оканчивает два отделения —
химическое и математическое—и получает степень бак­
калавра.
Никто не знает, как и где он жил; в высшей сте­
пени вероятно, что он зарабатывал себе на содержание
уроками. Затем, к нашему удивлению, мы находим упо­
минание о нем в письмах поэта Артура Гикса:
„Помнишь Фильмера?“ — пишет Гике своему другу
Вансу:—„ну, так он-то ни капельки не изменился, он все
так же неприветливо бормочет и у него все тот же
84

противный подбородок, —как это человек может ухи­
триться всегда ходить небритым? И все-то он как-то
крадется, точно он все старается проползти куда-то
вперед, мимо тебя; даже на его пальто и потертом на
краях воротничке не видать новых следов уносящихся
в вечность годов. Он сидел в библиотеке и писал; я из
христианского милосердия сел рядом с ним; за это он
умышленно оскорбил меня, прикрыв от меня свою ра­
боту. Оказывается, что он производит какие-то весьма
успешные изыскания,—и он заподозрил меня, это менято!—в желании их украсть. Он блестяще окончил уни­
верситет,—он рассказал мне об этом торопясь и както захлебываясь, точно боясь, что я прерву его раньше,
чем он успеет мне все сообщить, — и говорил о своем
намерении получить степень доктора, точно это не
труднее, чем взять извозчика. Л потом спросил меня,
что я делаю, и в его тоне звучало какое-то желание
сравнить, а рука его нервно защищала, именно, за­
щищала—листы, хранившие его драгоценную мысль,—
его единственную надежду. „Поэзия, — сказал он,—
поэзия! В чему ты в ней учишь, Гике?“... Этот субъект—
типичный провинциальный профессоришка, только что
начинающий расправлять крылья, и я от души благо­
дарю господа за драгоценный дар лени, помешавший
мне пойти по пути ученых степеней и полной гибели“...
Любопытная маленькая иллюстрация, которая, я скло­
нен думать, обрисовывает Фильмера в самый момент
зарождения его открытия, или около того.
Гике ошибался, предполагая, что Фильмеру суждено
стать провинциальным профессором. Скоро мы уже
встречаем его читающим лекцию о „резине и заме­
няющих ее веществах“ в Обществе Промышленности
и Искусств; он успел уже сделаться директором крупного
завода какого-то суррогата каучука и к тому же, как
стало теперь известно, он был в то же время членом
Воздухоплавательного Общества, хотя и не принимал
участия в работах этой корпорации, предпочитая, без
^сомнения, без посторонней помощи вынашивать в себе
свою великую идею. И не проходит двух лет со дня
этой лекции, как он поспешно берет множество па­
тентов и старается всякими, даже несколько унизитель85

ними для себя, способами распространить известие об
окончательном разрешении им ряда вопросов, благо­
даря чему сооружение летательного аппарата ста­
новилось возможным. Первое определенное известие
об этом появляется в дешевенькой вечерней газете,
благодаря стараниям одного человека, жившего в одном
доме с Фильмером. Эта внезапная поспешность, после
долгих лет упорного труда втайне, была, повидимому,
вызвана напрасной паникой: Бутль, известный амери­
канский научный шарлатан, сделал заявление, которое
Фильмер ошибочно принял за предвосхищение своей
идеи.
А в чем состояла идея Фильмера? Собственно она
была, в сущности, очень проста. До нее работы в облает и
воздухоплавания велись двумя различными путями и
дали, с одной стороны, аэростаты,—больших размеров
сооружения легче воздуха, легко поднимавшиеся и. да­
вавшие возможность сравнительно безопасно спускаться
на землю, но беспомощно носившиеся по воле всякого
ветерка, подхватывавшего их; а с другой стороны —
получились летательные машины, летавшие только в
теории,—огромные плоские сооружения, тяжелее воз­
духа, движимые и поддерживаемые в нем тяжелыми
моторами, и по большей части разбивавшиеся вдребезги
при первом спуске. Однако, если не считаться с тем,
что неизбежный при спуске толчок делал их практи­
чески непригодными, вес этих летательных машин давал
нам то теоретическое преимущество, что они могли ле­
тать против ветра — необходимое условие для практи­
ческого использования воздухоплавания.Особая заслуга
Фильмера состоит именно в том, что он понял, каким
образом можно сочетать различные и до тех пор не­
совместимые достоинства аэростата и летательной ма­
шины тяжелее воздуха, и построил прибор, который
мог по желанию становиться легче и тяжелее воздуха.
Он отчасти вдохновился механизмом сокращающегося
плавательного пузыря у рыб и воздушных полостей
у птиц. Он придумал сокращаемый и герметически за­
крывающийся аэростат такого устройства, при котором
он, расширяясь, мог с легкостью поднять самый лета­
тельный снаряд, а затем, сокращаясь действием сложной
86

„мускулатуры*, мог почти совершенно вдвинуться в
корпус; огромный же скелет, который поддерживал
этот аэростат, Фильмер сделал из полых внутри, твердых
труб, из которых воздух, посредством остроумного
приспособления, автоматически выкачивался при спуске
машины, причем трубы могли оставаться в таком со­
стоянии столько времени, сколько это было нужно
воздухоплавателю. Машина его не имела ни крыльев,
ни пропеллера, подобно всем прежним аэропланам, и
единственное приспособление, которое требовалось для
нее, был маленький по объему, но большой силы при­
бор для сокращения объема аэростата. Фильмер понял,
что придуманный им снаряд мог, если выкачать воздух
из труб и наполнить баллоны, подняться до значи­
тельной высоты; а затем, сократив баллоны и наполнив
трубы воздухом, можно было, посредством перемещения
— центра тяжести, заставить его скользить по воздуху
в желаемом направлении. При спуске скорость должна
была увеличиваться, а вес машины одновременно умень­
шаться; скорость же, приобретаемая ею при быстром
падении, могла быть, путем перемещения центра тя­
жести, утилизирована для поднятия ее вверх по мере
наполнения баллонов. Эта схема, и поныне остающаяся
общей схемой всех практически пригодных летатель­
ных снарядов, требовала однако, раньше, чем она могла
быть на самом деле осуществлена, упорного труда для
выработки всех деталей, и Фильмер,—как он впослед­
ствии постоянно повторял многочисленным интервью­
ерам, которые, в дни апогея его славы, теснились
вокруг него,—отдавался этому труду „не складывая рук
и не жалея себя". Особенные затруднения он встретил
при устройстве эластичной оболочки сокращаемого
баллона. Оказалось, что ему необходимо для этого
какое-то новое вещество; и вот открытие и выработка
этого нового вещества являлись, — как он неизменно
внушал репортерам, — „делом, гораздо более трудным,
.чем самое осуществление моего, более важного на
первый взгляд изобретения'.
Но не следует воображать, будто эти интервью на­
чались тотчас же после того, как Фильмер объявил о
своем изобретении. Проходит почти пять лет, в про87

должении которых он все еще робко держится за свой
завод, бывший для него, повидимому, единственным
источником дохода,—и делает неумелые попытки убе­
дить совершенно равнодушную публику, что он на са­
мом деле изобрел то, что изобрел. Он употреблял
большую часть своего свободного времени на соста­
вление писем в редакции научных журналов и еже­
дневных газет, точно указывая на добытые им резуль­
таты и взывая о материальной поддержке. Этого,
однако, было достаточно, чтобы все его письма уничто­
жались. Всякий отпуск, который ему удавалось полу­
чить, он проводил в безрезультатных переговорах со
швейцарами важнейших лондонских газет,—у него было
какое - то удивительное отсутствие уменья внушать
швейцарам доверие к себе,—и он даже определенно
пытался заинтересовать военное министерство в своих
работах. До нас дошло конфиденциальное письмо от
генерал-майора Валлифайра к графу Фрогскому.
„Этот субъект—шарлатан, и к тому же у него в го­
лове винтика не хватает*,—писал генерал с обычной
своей прямотой и здравомыслием военного человека,
и таким образом предоставил японцам возможность
приобрести,—что они впоследствии и сделали, — пре­
имущество в этой области военной техники.
Н затем Фильмеру вдруг повезло: вещество, изобре­
тенное им для его сократимого баллона, оказалось
вполне пригодным для изготовления клапанов новой
нефтяной машины, и он, таким образом, получил сред­
ства для изготовления пробной модели изобретенного
им аппарата. Он отказался от своего места на заводе,
бросил всякие письма, и занялся постройкой своей ле­
тательной машины, соблюдая приэтом таинственность,
являвшуюся, повидимому, характерной для всех его дей­
ствий. По величине, модель не была расчитана на то,
чтобы поднять человека, но для управления ее полетом
Фильмер крайне осторожно воспользовался тем,что тогда
называлось лучами Маркони. Первый полет этой первой
действительно полетевшей машины происходил над по­
лями у Бэрфордского моста, близ Хайда, в Кенте, а Филь­
мер следовал за ней на специально для этого сделанной
трехколесной мотоциклетке и управлял ее полетом
88

Если принять во внимание все обстоятельства, полет
этот может считаться весьма удачным. Машина была
привезена на телеге из Димчерча к Бэрфордскому
мосту; отсюда она поднялась на высоту почти трехсот
футов и полетела обратно, почти до самого Димчерча,
причем, описывая этот круг, снизилась, снова подня­
лась, снова описала круг, и, наконец, опустилась в це­
лости и сохранности на поле, позади Бэрфордского
трактира. При спуске произошла любопытная вещь.
Фильмер сошел с мотоциклетки, перелез через прегра­
ждавший ему путь ров, сделал шагов, может быть,
двадцать по направлению к своему аппарату, странным
движением выбросил вперед руки и упал в глубоком
обмороке. Все тогда вспомнили смертельную бледность
его лица и множество признаков сильнейшего возбу­
ждения, которые были замечены у него, во время прРбного полета; позднее, в гостинице, у Фильмера сде­
лался необъяснимый припадок истерии.
Свидетелей этого дела было, в общем, меньше
двадцати, да и те были, большей частью, люди необра­
зованные. Доктор из Нью-Ромни видел подъем, но
спуска не видал, так как его лошадь испугалась элек­
трического прибора, приделанного к мотоциклетке
Фильмера, и злостно разнесла экипаж. Два лица, при­
надлежавшие к полиции графства Кента, с телеги сле­
дили, но совершенно неоффициальным образом, за
происходившим; бакалейщик, разъезжавший по округе
за заказами, и две дамы велосипедистки,—вот и весь
почти список интеллигентных людей, видевших полет.
Присутствовали еще два репортера, один — представи­
тель фолькстонской газеты, а другой — интервьюер и
бутербродный журналист четвертого сорта, которого
Фильмер, стремившийся, как 'всегда, создать вокруг
себя соответствующую рекламу, и, наконец, понявший,
каким образом можно добиться этой рекламы, — выпи­
сал на свой счет. Этот последний был одним из тех
писак, которые умеют придать неправдоподобность са­
мым вероятным событиям, и его полушуточное описа­
ние дела появилось в иллюстрированном приложении
к популярной газете. Впрочем, устный пересказ этого
субъекта оказался, к счастью для Фильмера, более убе­
89

дительным. Он отправился к Бангхерсту, владельцу
„Новой Газеты", одному из наиболее толковых и наи­
более беспринципных людей в газетном мире Лондона,
и предложил сообщить ему более подробные сведения
об этом деле; Бангхерст тотчас же ухватился за него.
После этого репортер исчезает со страниц рассказа,
получив, без сомнения, лишь скромное вознаграждение,
и Бангхерст, сам Бангхерст, в сером пикейном костюме,
с двойным подбородком и брюшком, с характерным
голосом и жестами и всем прочим, появляется в Димчерче, следуя указаниям своего тончайшего, вне конкурренции, журналистического нюха. Он проник в дело
одним взглядом,—понял, что это было такое, и во что
оно могло развиться.
Стоило ему лишь коснуться дела, как никому до
того неизвестные работы Фильмера прогремели на -весь
мир, точно взрыв бомбы. Он во мгновение ока, с тре­
ском, превратился в злобу дня. Проглядывая газеты
1907 года, смотришь с удивлением и прямо не веришь,
с какой быстротой и внезапностью действовала в те
дни реклама. Июльские газеты не имеют понятия о
летании, но верят в будущность воздухоплавания, и
многозначительным замалчиванием о нем утверждают,
что летать люди не могут и никогда не будут. Л в ав­
густе „Полеты и Фильмер", и „Полеты и парашюты“,
и „Тактика воздушной войны и,японское правитель­
ство", и опять „Фильмер и воздухоплавание“, — все
это вытесняет с первой страницы газет войну в Лннаме
и золотые россыпи в Верхней Гренландии. И притом
сообщается, что Бангхерст дал десять тысяч фунтов,
затем, что Бангхерст собирается дать пять тысяч фун­
тов, и что Бангхерст отдал свою известную, велико­
лепно оборудованную (но до сих пор бесполезную)
частную лабораторию и несколько акров земли близ
своего дома на Серри Хилльз, для быстрого сооруже­
ния,—совсем по-Бангхерстски!—практически пригодной
летательной машины в натуральную величину. А между
тем, за стеной сада, при городском доме Бангхерста
в Фульгаме, в присутствии избранных счастливцев, на
еженедельных раутах в саду, Фильмер демонстрировал
свою модель на ходу. „Новая Газета", ценою огромных
90

первоначальных затрат, но с большим для себя бары­
шом в итоге, преподнесла своим читателям великолеп­
ные фотографии первого из этих празднеств.
Здесь опять нам приходит на помощь корреспон­
денция Лртура Гикса с его другом Вансом.
„Я видел Фильмера в славе", — пишет он, с тем
лишь намеком на зависть, который является вполне
естественным у человека, очутившегося, подобно ему,
в положении вышедшего из моды поэта, — „он теперь
причесан и выбрит, одет, как лектор Королевского
Научного Общества; он в сюртуке самого последнего
фасона, в длинных лакированных ботинках и вообще
напоминает нечто среднее между великим человеком
и перепуганным и пристыженным самодовольным шар­
латаном, которого безжалостно вывели на свежую воду.
На его лице — ни крозинки, голова его как-то скло­
няется вперед, а эти его странные маленькие темно~желтые глазки беспокойно шарят вокруг, точно выис­
кивают славу. Костюм его великолепно сшит, а между
тем сидит на нем, точно он его купил в магазине го­
тового платья. Он все еще продолжает бормотать себе
под нос, но теперь можно различить смутно, что он
говорит какие-то важные, полные самоуверенности,
вещи; он инстинктивно прячется за спиной присутству­
ющих, как только Бангхерст перестает разглагольство­
вать о нем, хотя бы на минуту, а когда он проходит
по площадке в саду Бангхерста, видно, что он слегка
задыхается, пошатывается и сжимает слабые, бледные
руки. Он в состоянии нервного напряжения,—ужасного
напряжения. Н между тем, он— величайший изобрета• тель всех времен. Больше всего поражает в нем то,
что он, повидимому, как-то не ожидал всего этого—
или думал, во всяком случае, -что это как-то иначе
произойдет. Бангхерст носится повсюду, как энергичный
импрессарио своего великого маленького челозека, и
я готов заранее поклясться, что он перетаскает к себе
с сад, пока тот кончает свою машину, весь мир; вчера
он залучил к себе премьер-министра. Подумай только!
Фильмер! Паш, никому неведомый чумазый Фильмер,
гордость английской науки! Герцогини толпятся вокруг
него, прекрасные, решительные аристократки говорят
91

ему своими прекрасными ясными, громкими голосами —
обратил ли ты внимание, какими всюду проникающими
стали теперь дамы высшего света?—„Ах, мистер Фильмер, но как вы могли до этого додуматься?“
Вот, что говорит Гике, и фотографические снимки—
приложение к „Новой Газете“—в достаточной степени
соответствуют его описанию. На одном снимке—машина
летит по направлению к реке; пониже ее, сквозь про­
межуток между вязами, виднеется колокольня Фульгамской церкви; на другом снимке—Фильмер сидит у ба­
тареи, управляющей машиной, а все великие и пре­
красные мира сего стоят вокруг него, между тем, как
Бангхерст скромно, но решительно занимает место
в задних рядах. Группировка как-то странно удачна.
Закрывая собой значительную часть фигуры Бангхерста и глядя с задумчивым, гадательным выражением
на Фильмера, стоит лэди Мэри Элькингхорн, все еще кра­
сивая, несмотря на свои тридцать восемь лет и на то,
что ее коснулось дыхание злословия; это единственный
человек, лицо которого не обнаруживает сознания при­
сутствия фотографического аппарата, щелкнувшего в ту
минуту.
Таковы внешние факты дела; но, в конце концов, это
все факты только внешние. Самое же интересное в этом
деле, увы, остается покрыто мраком неизвестности. Что
чувствовал в то время Фильмер? Насколько скрывалось
под этим новеньким и модным сюртуком известное чув­
ство неприятного ожидания? О нем кричали, как де­
шевые, так и дорогие газеты, и весь мир признал его
за „вбличайшего изобретателя всех времен“. Он приду­
мал практически пригодную летательную машину, и там,
среди холмов Серри, модель ее, в натуральную вели­
чину, с каждым днем приближалась к окончанию. Б
когда она будет совсем готова, как ясное и неизбежное
последствие того, что он изобрел и построил ее, то он
гордо и радостно сядет на нее, поднимется и полетит.
Но мы теперь достаточно хорошо знаем, что Филь­
мер, по своему характеру, совершенно не мог ощу­
щать этой гордости и радости при мысли о полете.
В то время это никому не приходило в голову, но факт
остается фактом. Мы можем теперь с некоторой уве-

?2

ценностью предположить, что одна мысль целыми днями
почти не выходила у него из головы, а благодаря ма­
ленькой записке его к доктору, в которой он жалуется
на упорную бессонницу, мы имеем веские причины
предполагать, что она мучила его и по ночам; это
мысль о том, что в конце концов, несмотря на всю'
теоретическую безопасность, будет ужасно неприятно,
страшно и опасно для него реять над пустотой на вы­
соте около тысячи футов. По всем вероятиям, он стал
сознавать это в самом начале того периода, в который
он сделался величайшим изобретателем всех времен;
тогда он уже мысленно видел себя действующим над
огромным пустым пространством. Быть может, когданибудь, в дни своей юности, он поглядел вниз с боль­
шой высоты, или же упал как-нибудь неудачно; быть
может, привычка спать не на том боку вызывала у
него всем знакомый неприятный кошмар падения.
Очевидно, в первый период своих научных работ,
он никогда не задумывался над этой необходимостью
самому летать; целью его было изобретение машины,
но теперь за этой целью открывались непредвиденные
перспективы и хуже всего было это, захватывающее
дух кружение там, наверху. Он был „изобретателем" и
он „изобрел". Но летчиком он не был и лишь только
теперь начинал ясно понимать, как все ждут от него,
что он полетит сам. Однако, как неотвязно ни пресле­
довала его эта мысль, он не высказал ее до самого конца
ипродолжал,покачто, расхаживать взад и вперед по лабо­
ратории Бангхерста; его интервьюировали и превращали
в модного „льва"; он хорошо одевался, хорошо ел и жил в
изящной квартире, упиваясь хорошей, основательной,
полезной порцией славы и успеха, как и можно было
ожидать от человека, жаждавшего ее столько лет.
Через несколько недель еженедельные собрания в
Фульгаме прекратились. Модель однажды ровно на
минуту перестала повиноваться Фильмеру, или же его
смутили комплименты архиепископа. Как бы то ни
было, она внезапно опустила нос вниз слишком резко,
как раз в то время, как архиепископ изрекал какую-то
латинскую цитату,—и затем упала на Фульгамскую до­
рогу, шагах в трех от запряженной в фургон лошади,
93

В течение, быть может, секунды, она стояла с удиви­
тельным и точно удивленным видом, затем грохнулась
и разлетелась на куски, заодно убив и лошадь.
Фильмер так и “не расслышал конца архиепископ­
ского комплимента. Он встал, широко открыв глаза, в
тот момент, когда его изобретение, проплыв мимо него,
вдруг очутилось вне поля зрения и достижения. Его
длинные бледные руки продолжали сжимать бесполез­
ный теперь прибор. Врхиепископ следил за его устре­
мленным на небо взором с опасением, совершенно не
приличествующим духовному сану.
Но тут на дороге раздались треск, окрики и шум,
прекратившие напряженное состояние Фильмера.
— Боже!—прошептал он и сел.
Этот случай только ускорил постройку большой ма­
шины. Работами руководил Фильмер, все время сохра­
нявший свою несколько медленную и осторожную ма­
неру действий, все время ощущавший растущее oner*
сение. Его заботы о крепости и совершенстве аппа­
рата были прямо поразительны. Малейшее сомнение—
и он задерживал все дело, пока не удавалось заме
нить сомнительную часть. Вилькинсон, его старший по­
мощник, злился на эти задержки, которые, он утвер­
ждал, были совершенно излишни. Бангхерст, в „Новой
Газете“, превозносил терпеливую уверенность Филь­
мера, но жене говорил о ней с горьким возмущением,
а Мак Эндрыо, второй помощник, одобрял благоразу­
мие Фильмера.
— Ведь не хотим же мы потерпеть фиаско, — гово­
рил Мак Эндрыо,—вы поступаете правильно.
Н при всяком удобном случае, Фильмер начинал
точно объяснять Вилькинсону и Мак Эндрью, как ра­
ботает. каждая часть машины и как следует ею упра­
влять, чтобы, когда наконец наступит время провести
ее по поднебесью, они оказались, в сущности, столь
же, или даже еще более компетентными.
Мне кажется, что если бы в этот период Фильмер
дал себе точный отчет в своих чувствах и принял бы
определенное решение относительно полетов, он со­
всем мог бы избежать этого тяжелого испытания. Со­
знай он ясно дело, он мог бы принять массу всяких
94

мер. Он несомненно без всякаго труда добился бы от
какого нибудь врача специалиста удостоверения о том,
что у него слабое сердце, или что-нибудь неладно с
желудком или легкими, и я очень удивлен, что он не
занял именно подобной позиции; или же он мог бы,
хвати у него мужества, просто раз навсегда заявить,,
что он не намерен летать сам. Но дело в том, что хотя
чувство страха ни на минуту не покидало его, он ни­
чего не сознавал ясно и отчетливо. Мне кажется, что
он, в течение всего этого периода, все время повторял
себе, что когда настанет время, он сумеет оказаться на
должной высоте. Он был похож на человека, только
что заболевшего серьезной болезнью, уверяющего, что
ему немного не по себе, и думающего, что ему, вотвот, станет лучше. Между тем, он затягивал окончание
машины, и позволял укрепиться общему мнению,—что
_он собирается пблететь на ней,—пустить корни и ши­
роко разрастись. Он даже принимал заранее компли­
менты своей храбрости. И если бы не эта тайная тру­
сость, он несомненно упивался бы расточаемыми ему
похвалами, рекламой и шумом вокруг него, как чудес­
ным и даже опьяняющим напитком.
Л эди Мэри Элькингхорн слегка усложнила ему дело.
Как „это“ началось, было для Гикса предметом бес­
конечных догадок. Вероятно, сначала она просто была
„мила" с ним, с этим своим беспристрастным пристра­
стием; может быть также, что в ее глазах он—когда
он стоял на видном месте и управлял своим чудовищем,
носившимся наверху по воздуху, казался существом осо­
бенным, чего Гике никак не желал признавать. И какнибудь им удалось остаться на мгновение наедине, и
„великий изобретатель" набрался достаточной сме­
лости, чтобы пробормотать или вЪіпалить что-нибудь,
носившее более интимный характер. Как бы то ни
было, „оно“ началось—нет сомнения в том, что „оно“
началось и вскоре оказалось очевидным для света,
привыкшего видеть в поступках лэди Мэри Элькингхорн
источник развлечения. Это усложнило дело, ибо чув­
ство любви в такой девственной душе, как душа Филь­
мера, должно было подогреть,—если не в достаточной,
то во всяком случае в значительной степени его реши­
95

мость подвергнуться опасности, которой он боялся, и
помешать всяким его попыткам уклониться от нее, кото­
рые иначе были бы вполне естественны и согласны с
его характером.
Что именно лэди Мэри чувствовала к Фильмеру и
что именно она про него думала, остается областью
догадок. В тридцать восемь лет можно накопить запас
мудрости, и все же не быть абсолютно мудрой, вообра­
жение работает еще достаточно сильно для того, что­
бы создавать ореолы и осуществлять невозможное. Он
предстал перед ней в качестве обратившего на себя
всеобщее внимание человека, а это всегда что-нибудь
да значит, и он обладал могуществом, исключительным
казалось, могуществом, по крайней мере, над возду­
хом. Опыты с моделью носили легкий оттенок какогото могущественного заклинания, а женщины испокон
века всегда обнаруживали неразумное стремление
воображать, что когда человек обладает известным мо­
гуществом, то он—всемогущ. При подобных данных
даже все, что было отрицательного в манерах и внеш­
ности Фильмера, превратилось в лишнее достоинство:
Он был скромен, ненавидел всякое выставление себя
напоказ, но пусть представится случай,где потребуется
настоящая стойкость и тогда,—тогда увидим!
Покойная мисс Бамптон нашла нужным передать
лэди Мэри свое мнение про Фильмера, что он в общем
„хамоват“.
— Да, он безусловно не принадлежит к тому типу
людей, с которыми я до сих пор встречалась, — с не­
возмутимым спокойствием сказала лэди Мэри. И мисс
Бамптон, кинув быстрый, незаметный взгляд на эту не­
возмутимую наружность, решила, что она по отноше­
нию к лэди Мэри исполнила все, чего можно было
требовать от нее. Но другим она говорила очень
много.
Наконец, настал, без всякой неподобающей спешки
или суеты, день, —великий день, в который Бангхерст
обещал приглашенной им публике,—в сущности всему
миру, — доказать, что воздух, наконец, завоеван и за­
дача решена. Фильмер видел, как занималась заря.
Ждал ее, пока было еще темно, смотрел, как угасали
96

звезды и серые и жемчужно - розовые тона уступили,
наконец, место ясному голубому небу безоблачного
солнечного дня. Он высунулся из окна своей спальни
и по мере того, как гасли звезды, и форма и сущность
предметов понемногу вырисовывались из бесформенной
тьмы, он должен был все яснее и яснее различать при­
готовления к торжеству, там позади группы буков, около
зеленой беседки, в наружное парке: три трибуны для
привилегированных зрителей/ еще сырой, новый за­
бор вокруг арены, ангары и мастерские, венецианские
мачты и чуть трепетавшие флажки, которые Бангхерст
считал необходимой принадлежностью торжества и ко­
торые висели, темные и безжизненные, в это безветрен­
ное утро; и среди всех этих предметов Нечто огромное,
покрытое брезентом. Странным и ужасным предзнаме­
нованием для человечества являлось это нечто,—нача­
лом чего-то, чему несомненно суждено было разрастись,
распространиться, изменить всю жизнь людей и господ­
ствовать над ней; но сомнительно, чтобы Фильмер рас­
сматривал это Нечто иначе, как с весьма узкой и чисто
личной точки зрения. Несколько человек слышали, как
он перед рассветом ходил взад и вперед по комнате;
обширный дом был весь наполнен гостями. F\ около
пяти часов, если не раньше, Фильмер покинул свою
комнату и вышел из погруженного в сон дома в парк,
к этому времени оживший от солнца и присутствия
птиц, белок и красных оленей. Мак Эндрью, также
всегда рано встававший, встретился с ним около ма­
шины и они вдвоем пошли посмотреть на нее.
Сомнительно, чтобы Фильмер позавтракал, несмотря
на настояния Бангхерста. Как только гости начали по­
являться во множестве и расхаживать повсюду, он, по­
видимому, вернулся к себе _д -комнату. Оттуда, часов
около десяти, он отправился в питомник, по всем ве­
роятиям потому, что увидел там лэди Мэри Элькингхорн. Она разгуливала взад и вперед, занятая разго­
вором со своей давнишней подругой по школе, м-сс Брюис
Крэвен, и Фильмер, хотя раньше не был знаком с этой
дамой, присоединился к ним и некоторое время гулял
вместе с ними. Несмотря на блестящую разговорчивость
лэди Мэри, несколько раз наступало молчание. Поло­
7 Г. Уэллс.

97

жение было затруднительное, но м-сс Брюис Крэвен
не сознавала всей его затруднительности.
— Мне он показался,—говорила она впоследствии,
ярко противореча самой себе,—очень несчастным чело­
веком, которому нужно было что-то высказать и кото­
рый больше всего жаждал того, чтобы ему помогли
это высказать. Но каким же образом можно было
прийти к нему на помогу, не зная, в чем дело?
В половине двенадцатого загороженное простран­
ство для публики в наружном парке было полно на­
рода; вдоль дороги, опоясывавшей наружный парк,
непрерывно лился поток экипажей; гости, ночевавшие
в доме, усеяли площадку, питомник и уголок внутрен­
него парка, образуя ярко разодетые группы, и все на­
правлялись к летательной машине. Фильмер шел втроем
с Бангхерстом, явно находившимся на высоте блажен­
ства, и сэром Теодором Хиклем, председателем Обще­
ства Воздухоплавания. Тотчас позади шли лэди Мэри
Элькингхорн, Джорджина Хикль и пастор Стэз. Бангхерст говорил пространно и много, а промежутки между
его речами заполнялись Хиклем, делавшим лестные за­
мечания Фильмеру. Д Фильмер шел между ними, не
говоря ничего, давая лишь необходимые реплики. По­
зади тих м-сс Бангхерст слушала великолепно подхо­
дившие к случаю и красиво закругленные фразы на­
стоятеля, с той животрепещущей внимательностью к
духовным сановникам, от которой не могли ее излечить
десять лет восхождения по общественной лестнице и
преобладающее положение в свете; а лэди Мэри на­
блюдала поникшие плечи человека того типа, с кото­
рым она раньше никогда не встречалась.
Когда главная группа подошла к огороженному месту,
раздались крики „ура“, но они не отличались особым
единодушием и не имели подбодряющего действия. Все
уже были шагах в пятидесяти от машины, как вдруг
Фильмер, поспешно кинув взгляд назад, точно измеряя
расстояние, на котором находились от него дамы, ре­
шился сделать первое с тех пор, как вышел из дому,
самостоятельное замечание. Голос у него был чуть-чуть
хриплый, и он прервал фразу Бангхерста о про­
грессе.
98

— Послушайте-ка, Бангхерст.... — сказал ûh и оста­
новился.
— Да,—сказал Бангхерст.
— Мне бы хотелось...—он провел языком по сухим
губам,—я себя плохо чувствую.
Бангхерст резко остановился.
— Что?—крикнул он.
— Какое-то странное чувство! — Фильмер двинулся"
было вперед, но Бангхерст крепко стоял на месте.—
Не знаю. Может быть, мне сейчас станет лучше. Если
же нет, может быть... Мак Эндрью...
— Вы чувствуете себя н е х о р о ш о?—-сказал Банг­
херст и пристально взглянул на его бледное лицо.
— Послушай, голубушка,—сказал он, когда м-сс Банг­
херст поравнялась с ними,—Фильмер говорит, что ему
„нехорошо“.
— Мне немного не по себе, — воскликнул Фильмер,
избегая взгляда лэди Мэри.—Это, может быть, пройдет...
Наступила пауза.
Фильмер почувствовал себя самым одиноким чело­
веком в мире.
— Как бы то ни было,—сказал Бангхерст, — но по­
лет должен состояться. Быть может, если бы чы при­
сели на минугку...
— Мне кажется, это от толпы,—сказал Фильмер.
Опять произошла пауза. Взгляд Бангхерста испы.тующе остановился на Фильмере, а затем пробежал по
той части публики, которая находилась внутри огоро­
женного места.
— Это очень некстати,—сказал сэр Теодор Хикль,—
но все же... я думаю... Ваши помощники... Разумеется,
если вы чувствуете себя не в состоянии.., если вам не
хочется...
— Не думаю, чтобы мистер Фильмер хоть на се­
кунду допустил это,—сказала лэди Мэри.
— Но если мистер Фильмер утратил бодрость... Для
него было бы даже опасно попробовать...
Хикль кашлянул.
— Да, именно потому, что это опасно,—начала лэди
Мэри, и почувствовала, что она достаточно выяснила
точку зрения и Фильмера, и свою.
7*

9У

В душе Фильмера происходила борьба противоре­
чивых побуждений.
— Я сознаю, что мне следует подняться,—сказал он,
глядя себе под ноги. Он поднял глаза и встретил взгляд
лэди Мэри. — Я хочу подняться, — сказал он и бледно
улыбнулся ей. Он повернулся к Бангхерсту.
— Если бы я только мог присесть на минутку где•нибудь подальше от толпы и солнцепека...
Бангхерст, по крайней мере, начал понимать, в чем
дело.
— Пойдемте в мою комнату в зеленой беседке,—
сказал он,—Там совсем прохладно.--Он взял Фильмера
по руку.
Фильмер опять повернулся лицом к лэди Мэри.
— Минут через пять я буду совсем здоров,—сказал
он.—Мне ужасно неприятно...
Лэди Мэри Элькингхорн улыбнулась ему.
— Я и в мыслях не мог бы допустить...—сказал он
Хиклю, и повиновался увлекавшему его Бангхерсту.
Остальные стояли и глядели, как они оба удаля­
лись.
— Он такой хрупкий,—сказала лэди Мэри.
— Несомненно, в высшей степени нервный субъект, —
сказал пастор, у которого была слабость считать всех
людей, за исключением женатых духовных лиц с огром­
ной семьей, „неврастениками“.
— Конечно,—сказал Хикль,—он вовсе не безусловно
обязан совершить полет, потому лишь, что он изо­
брел...
— Каким образом он мог бы этого избегнуть?—ска­
зала лэди Мэри с еле заметным оттенком презрения.
— Будет, конечно, весьма неприятно, если он теперь
заболеет,—с некоторой строгостью сказала м-сс Банг­
херст.
— Он не заболеет,—сказала лэди Мэри (ей, без со­
мнения, удалось поймать взгляд Фильмера).
— Сейчас будете молодцом,—сказал Бангхерст, когда
они шли в беседку.—Все, что вам нужно—это глоток
виски. Ведь вы понимаете, необходимо, чтобы это были
вы сами. Вы будете... понимаете, как вас начнут осу­
ждать, если вы позволите другому?..
100

— Ах, я хочу подняться,—сказал Фильмер.—Сейчас
все пройдет. В сущности, я даже сейчас готов... Впро­
чем, нет! Лучше я сначала выпью глоток виски...
Бангхерст ввел его в маленькую комнату и выискал
там пустой графин. Он отправился за виски. Отсутство­
вал он минут пять, быть может.
История этих пяти минут не может быть написана.
Временами, лицо Фильмера было видно людям, нахо­
дившимся на крайней из трибун, сооруженных на восточ­
ной стороне для зрителей; оно то показывалось за
стеклом, то удалялось и исчезало. Бангхерст скрылся
за главной трибуной, куда он побежал, крича, и вскоре
появилсябуфетчик, направлявшийся с подносом к беседке.
Помещение, где Фильмер пришел к последнему ре­
шению, представляляло собой веселенькую комнатку,
очень просто обставленную зеленой мебелью и старин­
ным письменным столом,—ибо в частной жизни Банг­
херст отличался простотой. На стенах висели гравюры
с картин Морланда; была также и полка с книгами. Но
случайно Бангхерст оставил на письменном столе кара­
бин (Монтекристо), которым он иногда забавлялся, а
на полке, над камином, в углу, стояла жестянка, в ко­
торой оставались три или четыре патрона. Когда Филь­
мер ходил взад и вперед по комнате, борясь со своей
невыносимой дилеммой, он подошел сначала к акку­
ратному карабинчику, лежавшему поперек бювара, а
затем к аккуратной маленькой красной этикетке:
„Кал. 22, длинные*.

По всем вероятиям, мысль сразу осенила его.
Кажется, никому не пришло в голову ассоциировать
звук выстрела с мыслью о'нем, хотя звук этот должен
был быть очень сильным, так как выстрел раздался в за­
крытом помещении, а в биллиардной, всего за тонкой
деревянной оштукатуренной перегородкой, находилось
несколько человек. Но как только буфетчик Бангхерста
открыл дверь и почувствовал кислый запах дыма, он,
по его словам, понял, что случилось. Ибо прислуга, по
крайней мере, в доме Бангхерста угадала кое-что из
того, что происходило в душе Фильмера.
101

В течение всего этого тяжелого дня, Бангхерст дер­
жал себя так, как,—он считал,—должен держать себя
человек перед лицом непоправимой катастрофы, и гостям
его удалось не слишком подчеркивать факт—хотя вполне
скрыть свой взгляд на этот счет они не могли,—что
покойник ловко и основательно обжулил Бангхерста.
Публика,—так мне говорил Гике,—высыпала из трибун,
а в лондонском обратном поезде не оказалось ни одной
живой души, которая не знала бы заранее, что летать —
вещь совершенно для человека невозможная.
— Но все-таки, он мог хоть попробовать,—говорили
многие,—раз уж он зашел так далеко.
Вечером, оставшись в относительном одиночестве,
Бангхерст окончательно поддался унынию и начал вести
себя, как самый слабый человек. Мне даже рассказы­
вали, будто он рыдал, — что, вероятно, представляло
собой картину внушительную; несомненно, что он гово­
рил, будто Фильмер испортил ему всю жизнь, и что он
предложил Мак Эндрью купить машину, и продал ее
за полкроны.
— Л я все подумываю... — сказал Мак Эндрью по
заключении этой сделки, и умолк.
На следующее утро, в первый раз за все время,
столбцы „Новой Газеты" меньше пестрели именем
Фильмера, чем столбцы всех остальных ежедневных
газет всего мира. Все остальные из этих наставниц
человечества объявили—более или менее подчеркивая,
в зависимости от чувства собственного достоинства и
соперничества, существовавшего между ними и „Новой
Газетой“,—о „Полном фиаско летательной машины" и
„Самоубийстве шарлатана". Но в округе северного
Серри известие это было принято с осторожностью,
ввиду необычайных явлений, происходивших в воздухе.
Накануне вечером, между Вилькинсоном и Мак Эндрью
произошел большой спор относительно повода, кото­
рым был вызван опрометчивый поступок их патрона.
— Сам он был безусловно жалким, трусливым чело­
веком, но в том, что касалось его научных познаний,
он вовсе не был шарлатаном,—сказал Мак Эндрью,—
и я собираюсь на деле подтвердить это мое заявление,
м-р Вилькинсон, как только место немного расчистится
102

от посторонних лиц. Мне совсем не нравится вся эта
публичность при пробном полете.
И ради этого, Мак Эндрью, в то время, как весь
мир читал об определенном фиаско новой летательной
машины, с легкостью и достоинствем парил и описы­
вал круги над окрестностями Эпсома и Вимбльдоном;
а Бангхерст, со вновь ожившей надеждой и энергией,
следил, забыв об общественной безопасности и о мини­
стерстве торговли, за его полетом, и старался привлечь
его внимание, сидя сам в моторе, в одной пижаме —
он заметил, что Мак Эндрью поднялся, как раз в то
мгновение, когда поднимал штору окна в спальне;
у него между прочим был фотографический аппарат,
который, как впоследствии оказалось, не действовал.
В Фильмер лежал на биллиарде в зеленой беседке,
завернутый в простыню.

103

Налет на Хаммерпонд Парк.
Вопрос о том, что такое бандитизм: спорт ли, ре­
месло ли, или искусство, — является еще спорным. Для
ремесла ему не хватает строгой техники, а претензиям
его называться искусством противоречит тот элемент
меркантильности, которым характеризуются его успехи.
Кажется, что в общем его правильнее всего отнести
к разряду спорта; но это спорт, правила которого в на­
стоящее время еще не формулированы, и где призы
раздаются совершенно негласным и неоффициальным
образом. Именно это отсутствие гласности и оффициальности повело к прискорбной гибели в Хаммерпонд
Парке двух многообещавших новичков этого дела.
Ставка в этом случае была, главным образом, на
бриллианты и прочий личный bric-à-brac, принадле­
жавший недавно вышедшей замуж лэди Лвелинг. Лэди
Явелинг, — читатель, несомненно, припоминает, — была
единственной дочерью м-с /'Лонтегю Пангз, известной
в обществе своими приемами. Про ее свадьбу с лор­
дом Авелингом очень много писалось в газетах; в них
описывалось качество и количество преподнесенных ей
свадебных подарков и отмечалось, что молодые про­
ведут медовый месяц в Хаммерпонд Парке. Известие
о столь богатой добыче произвело значительную сен­
сацию в небольшом кружке, общепризнанным главой
которого был м-р Тэдди Уаткинз, и там было решено,
что он, в сопровождении вполне компетентного помощ­
ника, сделает профессиональный визит в деревню
Хаммерпонд.
104

Будучи от природы человеком скромным и небол­
тливым, м-р Уаткинз решил появиться в Хаммерпонде
инкогнито; по должном обсуждении всех обстоятельств
дела он избрал роль художника-пейзажиста и мало­
заметное имя Смита. Он выехал раньше помощника,
который,—так было решено, — должен был присоеди­
ниться к нему лишь в последний день его пребывания в
Хаммерпонде. Нужно сказать, что деревня Хаммерпонд—
один из живописнейших, быть может, уголков в Сэссексе; там сохранилось еще много крытых соломой
домиков; каменная церковь с высоким шпилем, угнез­
дившаяся среди дюн, одна из самых красивых и наи­
менее пострадавших от реставрации во всем графстве,
а березовые леса и заросли папоротника, через кото­
рые вьется дорога, ведущая к большому дому, изоби­
луют тем, что трафаретные художники и фотографы
называют „хорошенькими местечками“, И потому ока­
залось, что, когда м-р Уаткинз появился в деревне
с двумя чистенькими полотнами, новехоньким мольбер­
том, ящиком для красок, портплэдом, остроумной ма­
ленькой разборной лестницей (сделанной по образцу
покойного приснопамятного учителя Чарльза Пэаса) и
свернутой проволокой, его шумно и с некоторым лю­
бопытством приветствовали около полудюжины рыца­
рей кисти- Это обстоятельство придавало неожиданное
правдоподобие его маскараду, но, вместе с тем, нала­
гало на него обязанность поддерживать довольно длин­
ные разговоры на эстетические темы—разговоры, к ко­
торым он совершенно не был подготовлен.
— Вы много выставляли? — спросил его молодой
Порсон, в вечер его приезда, когда они сидели в луч­
шей комнате трактира „Дилижанс“, где м-р Уаткинз
искусно занимался собиранием местной хроники.
— Очень мало,—сказал м-р Уаткинз,—так, кое-что.
— В Академии?
— Разумеется. Да и в Кристаль-Паласе.
— И хорошо вас повесили? — сказал Порсон.
— Бросьте чушь нести!—сказал м-р Уаткинз.—Тер­
петь не могу.
— Я хочу сказать, не посадили ли они вас? Они
ведь иногда так посадят!
105

— Да вы что это'?—подозрительным тоном сказал
м-р Уаткинз.—Вы будто хотите намекнуть, что я за­
сыпался?
Порсон был воспитан тетками, и очень хорошо
воспитан, даже для художника; он не знал, что значит
„засыпаться“, но все же счел нужным уверить м-ра
Уаткинза, что он не имел ничего подобного в виду.
Заметив, что вопрос о месте вешания был больным
местом м-ра Уаткинза, он решил переменить тему раз­
говора.
— Ну, а как вы насчет живой натуры?,
— Это не по моей части, — сказал м-р Уаткинз.—
Вот у моей девч... т.-е. у моей жены,—вот у нее,—так
уж живая натура.
— Как, она тоже пишет?—сказал Порсон.—Вот здо­
рово!
— Очень,—сказал м-р Уаткинз, хотя в душе вовсе
не был с этим согласен, и затем, чувствуя, что разго­
вор принимает довольно непонятный для него оборот,
добавил:
— Я приехал сюда, чтобы написать замок при лун­
ном свете.
— Вот как!—сказал Порсон.—Эго довольно ориги­
нальная мысль.
— Да,—сказал м р Уаткинз.—Я очень доволен, что
она мне пришла в голову. Я думаю начать завтра ве­
чером.
— Как? Вы собираетесь писать ночью на открытом
воздухе?
— Ну, да!
— Да как же вы увидите, что получается на полотне?
— Какого чорта... — начал м-р Уаткинз, вспыхнув,
но затем, сообразив, что не следует так горячиться,
крикнул мисс Дерган, чтобы она принесла ему еще
стакан пива.—Я захвачу с собой потайной фонарь,—
сказал он, обращаясь к Порсону.
— Да ведь сейчас новолуние,— возразил Порсон.—
Никакого лунного света не будет.
— Зато дом-то уж будет во всяком случае,—сказал
Уаткинз.—Я, видите ли, хочу написать сначала дом, а
потом уже луну.
106

— Вот как!—сказал Порсон. Он был так ошело­
млен, что не мог даже продолжать разговора.
— А вот говорят, — сказал содержатель трактира,
старик Дерган, сохранявший почтительное молчание во
время этого технического разговора, — что в доме ка­
ждую ночь дежурят по крайней мере три полицейских
из Хэзельдорфа,—из-за этой самой лэди Двелинг и ее
драгоценностей. Один выиграл вчера четыре шил­
линга и шесть пенсов у второго лакея; в кости
играли.
На следующий день, к заходу солнца, м-р Уаікинз,
захватив с собой нетронутое полотно, мольберт и до­
вольно значительных размеров ящик с другого рода
принадлежностями, отправился в Хаммерпонд Парк по
живописной тропинке, ведущей через березовую рощу;
там он нашел хорошую в стратегическом отношении
позицию против дома, и- тут разбил свой лагерь. Здесь
он был замечен м-ром Рафаэлем Сантом, который воз­
вращался через парк со своим этюдом меловых ям.
Его любопытство уже было возбуждено рассказами
Порсона о приезжем, и потому он сделал крюк по на­
правлению к нему с целью побеседовать на тему о
ночном писании картин.
М-р Уаткинз, повидимому, не заметил его прибли­
жения. У него только что кончился^приятельский раз­
говор с дворецким лэди Хаммерпонд, фигура которого,
окруженная тремя любимыми собачками хозяйки, — на
его обязанности лежало прогуливать их каждый день
после подачи обеда,—виднелась вдали. М-р Уаткинз
прилежно мешал краску — изумрудно-зеленую, самую
яркую и резкую, какую только можно вообразить. Так
как Сант с юных лет отличался крайней чуткостью
к цветам, он, при первом взгляде на этот состав, громко
присвистнул. М-р Уаткинз оглянулся. Он, видимо, был
недоволен.
— Ради всего святого, что вы хотите делать с этой
отвратительной зеленой штукой?—сказал Сант.
М-р Уаткинз сообразил, что его стремление дока­
зать дворецкому свое усердие к живописи привело его
к каким-то техническим ошибкам. Он с некоторым ко­
лебанием взглянул на Санта.
1Q7

— Простите мою резкость,—сказал Сант,—но, право,
эта зеленая краска слишком уж поразила меня, точно
обухом по голове. Что вы собираетесь с ней сделать?
М-р Уаткинз собрал все свое присутствие духа.
Только решительный образ действий мог спасти поло­
жение.
— Вымазать вам физиономию, если вы будете
шляться тут и мешать мне работать,—сказал он.
Сант отошел: он понимал юмор и отличался миро­
любием. Спускаясь С горы, он встретил Порсона и Уэнкрайта.
— Этот человек или гений, или опасный сумасшед­
ший,—сказал он.—Вы только пойдите и посмотрите на
его зеленую краску.—И затем пошел дальше, довольно
улыбаясь при мысли о предстоящей веселой баталии
у мольберта, в сумеречном освещении, с пролитием
зеленей краски.
Но с Порсоном и Уэнкрайтом м-р Уаткинз держался
менее аггрессивно, и объяснил им, что зеленая краска
предназначается лишь для грунтовки картины. Это
был—он согласился в ответ на сделанное ему замеча­
ние—совершенно новый метод, придуманный им самим.
Но затем он стал.более сдержан и объявил, что вовсе
не собирается выдавать каждому встречному и попе­
речному тайны своей манеры письма; приэтом он сде­
лал несколько уничтожающих намеков относительно
низости людей, „вечно торчащих около других“, в на­
дежде перенять у хороших живописцев их приемы;
после этих слов он немедленно был избавлен от лиш­
него общества.
Сумерки начали сгущаться, и одна за другой стали
появляться звезды. Грачи на высоких деревьях, росших
влево от дома, давно уже впали в безмолвную дремоту;
все детали архитектуры дома стушевались, и он пре­
вратился в темный серый силуэт; но затем окна гости­
ной озарились ярким светом, осветился и зимний сад,
и кое-где в спальнях замелькали желтые огоньки. Если
бы кто-нибудь подошел к мольберту в парке, он на­
шел бы его покинутым. Одно краткое, но не вполне
цензурное слово, написанное ярко-зелеными буквами,
нарушало девственную белизну полотна. М-р Уаткинз

10§

был занят делом в питомнике, вместе со своим помощ­
ником, неслышно подошедшим к нему со стороны
широкой аллеи.
М-р Уаткинз определенно поздравил себя с ловкой
выдумкой, благодаря которой ему удалось спокойно
пронести, под носом у всех, свои принадлежности к са­
мому месту действия.
— Вон там уборная,—сказал он своему помощни­
ку,—и как только горничная унесет свечку и пойдет
вниз ужинать, мы заберемся туда. Эх, и красиво же
выглядит дом под этим звездным небом, со всеми
окнами и огнями. Лопни мои глаза, Джим, но я почти
сожалею, что я и вправду не живописец. Д что, ты
протянул проволоку поперек дорожки в прачешную?
Он стал осторожно прокрадываться к дому, покуда
не очутился, наконец, под окном уборной: тут он на­
чал складывать свою лестницу. Он был настолько уже
опытен в подобных делах, что не ощущал особого вол­
нения. Джим производил рекогносцировку курительной
комнаты. Вдруг, недалеко от м-ра Уаткинза, в кустах,
раздался громкий треск и вслед за тем подавленные ру­
гательства. Кто-то налетел на проволоку, только что про­
тянутую его помощником. Он услышал, что по гравию
дорожки пробежали чьи-то шаги. Как все истинные слу­
жители искусства, м-р Уаткинз отличался крайней скром­
ностью; он тотчас же бросил свою складную лестницу
и побежал, оглядываясь, через кусты. Ему смутно чу­
дилось, что за ним гонятся по пятам двое, и показалось,
что впереди мелькает силуэт его помощника.
Спустя минуту, он уже перепрыгнул через низкую
каменную ограду питомника и очутился в незагоро­
женной части парка. Вслед за его прыжком послы­
шался звук падения еще двух тел.
Жаркая это была погоня, в темноте, между де­
ревьями. М-р Уаткинз отличался удачным сложением и
к тому же был хорошо тренирован, и шаг за шагом
догонял хрипло дышавшего человека, который бежал
впереди него. Никто из них не проронил ни звука; но
когда м-р Уаткинз очутился рядом с ним, на него на­
пало ужасное сомнение. В тот же миг бежавший по­
вернул голову и у него вырвалось восклицание удивления.
109

„Это вовсе не Джим“, — подумал м-р Уаткинз, и
одновременно с этим незнакомец как бы бросился к но­
гам Уаткинза, и оба очутились на земле, сцепившись
в схватке.—„Помоги же, Билль“,—крикнул незнакомец,
когда третий человек поравнялся с ними. И Билль по­
мог и руками, и даже—и притом довольно сильно,—
ногами. Четвертый человек — Джим, по всем вероя­
тиям,—очевидно, свернул в сторону и убежал в другом
направлении. Во всяком случае, он не присоединился
к трем боровшимся.
Следовавшие за этим в течение двух минут события
оставили в памяти м-ра Уаткинза лишь весьма неяс­
ный след, У него сохранилось смутное представление,
что большой палец его очутился в углу рта первого
человека, и что он беспокоился за его целость, а за­
тем, что он, на несколько по крайней мере секунд,
пришпилил к земле за волосы голову джентльмэна, име­
нуемого Биллем. Показалось ему также, что множество
людей ударяли его ногами во множество различных
мест. Затем тот молодой человек, который не был
Биллем, прижал коленом диафрагму м-ра Уаткинза и
пытался сложить его пополам.
Когда его мысли несколько прояснились, он увидел,
что сидел на траве, и что человек восемь или десять,—
ночь была темная, и в голове у него была такая каша,
что он не мог точно их сосчитать—стоят вокруг него, оче­
видно, ожидая, чтобы он пришел в себя. Он с грустью
решил, что его поймали, и, вероятно, разразился
бы философскими рассуждениями на тему о перемен­
чивости счастья, если бы внутренние ощущения не ли­
шали его всякого желания говорить.
Очень скоро он заметил, что на руках у него нет
наручников; а затем в его руке очутилась фляжка
с водкой. Это его немного тронуло—он совсем не ожи­
дал такой любезности.
— Приходит в себя,—сказал голос, который пока­
зался м-ру Уаткинзу знакомым: он вспомнил, что это
голос второго лакея Хаммерпондов.
— Мы их поймали, сэр, обоих поймали,—сказал дво­
рецкий Хаммерпондов (это он и передал ему фляжку).—
Благодаря вам.
на

Никто не ответил на это замечание. Однако, Уаткинз
не мог понять, каким образом оно относилось к нему.
— Он еще совсем ошеломлен,—сказал незнакомый
голос,—негодяи чуть не убили его.
М-р Тэдди Уаткинз решил так и оставаться в состоя­
нии ошеломления, покуда ему не удастся лучше вы­
яснить себе положение. Он заметил, что две из окру­
жающих его темных фигур стояли друг около друга
в печальном унынии, а по положению их плеч его
опытный взгляд распознал, что они связаны вместе. Их
двое! Вмиг он оказался на высоте положения. Он опо­
рожнил маленькую фляжку и встал, шатаясь,—ему по­
могало множество услужливых рук, — на ноги. Послы­
шался ропот сочувствия.
— Позвольте пожать вам руку,—сказал один из сто­
явших около него. — Разрешите представиться. Я глу­
боко вам обязан. Этих мерзавцев привлекли драгоцен­
ности моей жены, лэди Лвелинг.
— Очень рад познакомиться с вами, милорд, — ска­
зал Тэдди Уаткинз.
— Предполагаю, что вы увидели, как негодяи по­
бежали в кусты и тогда кинулись за ними.
— Да, дело именно так и было,—сказал м-р Уаткинз.
— Вам нужно было подождать, пока они не влезут
в окно,—сказал лорд Нвелинг,—им сильнее попало бы,
если бы они фактически совершили ограбление. Счастье
ваше, что у ворот стояли два полисмэна, и что они
побежали за вами. Думаю, вам вряд ли удалось бы
поймать обоих,—хотя это все же было здорово смело
с вашей стороны.
— Да, мне следовало обо всем этом подумать,—
сказал м-р Уаткинз,—но ведь всего не сообразишь.
— Разумеется, — сказал Лорд Мвелинг;—боюсь, что
они вас довольно сильно потрепали,—добавил он.
Вся компания уже двигалась к дому.
— Вы немного хромаете. Разрешите предложить
вам руку, чтобы вас довести до дома?
И м-р Уаткинз вместо того, чтобы войти в Хаммерпондский замок через окно в уборной, вошел туда,—
слегка навеселе, и потому опять склонный видеть все
в розовом свете,—под руку с настоящим живым ари­
ш

стократом, и через парадную дверь.—„Вот это“,—думал
м-р Уаткинз,— „называется грабить с шиком".—При свете
газа „мерзавцы“ оказались просто местными воришкамилюбителями, неизвестными м-ру Уаткинзу; их увели в бу­
фетную, где их отдали под охрану трех полисмэнов,
двух лесных сторожей с заряженными ружьями, дво­
рецкого, конюха и шоффера, в ожидании рассвета,
когда можно будет отправить их в Хэзельхорст, в по­
лицию. В гостиной м-ра Уаткинза стали превозносить
на все лады. В его распоряжение отдали целый диван
и не хотели слышать о том, чтобы он в этот вечер
возвратился в деревню. Лэди Лвелинг была уверена
в том, что у него блестящий и оригинальный ум, и
объявила, что она именно таким представляла себе
Тернера,—грубоватым, подвыпившим, храбрым, умным
человеком с полным глубины взглядом. Кто-то принес
замечательную маленькую разборную лестницу, найден­
ную в кустах, и ему показали, каким образом ее нужно
складывать. Ему также рассказали, что в питомнике была
найдена проволока, протянутая там, очевидно, с целью
остановить
неосторожных
преследователей. Какое
счастье, что он избег этой ловушки, ft затем, ему по­
казали драгоценности.
М-р Уаткинз благоразумно старался говорить по­
меньше, а при всяких затруднительных случаях в раз­
говоре ссылался на боль внутри. Наконец, он почув­
ствовал ломоту в спине и стал позевывать. Все сразу
сообразили, что не хорошо мешать ему отдохнуть после
такой передряги, и он мог рано удалиться на покой
в свою комнату—в маленькую красную комнату рядом
с аппартаментами лорда Авелинга.
*
*
*
Рассвет увидел в Хаммерпондском парке покинутый
мольберт, на котором стояло полотно с надписью зе­
леными буквами, а в Хаммерпондском замке — настоя­
щую суматоху. Но если рассвет и увидел м-ра Тэдди
Уаткинза и авелинговские бриллианты, то он не сооб­
щил полиции об их местонахождении.

112

— Никак нельзя быть слишком осторожным, когда
выбираешь себе жену,—сказал м-р Бришер, и задум­
чиво начал тормошить своей жирной рукой свою жид­
кую бородку, которая скрывает отсутствие у него под­
бородка.
— Так вот почему... — рискнул я заметить.
— Да,—сказал м-р Бришер, с торжественным огонь­
ком в тусклых, голубовато-серых глазах, выразительно
покачивая головой и без церемонии обдавая меня
своим пахнувшим алкоголем дыханием. — Много есть
таких, которые пробовали меня поймать, — многих из
этого города я мог бы назвать, — но никому это не
удалось...—никому.
Я разглядел его раскрасневшееся лицо, артистиче­
скую небрежность его одежды и испустил вздох при
мысли о том, что нет женщины, достойной его, и что
ему, поэтому, суждено быть последним в роде.
— Я был молодцеватым парнем, когда был помо­
ложе, — сказал м-р Бришер.—И на хорошей дороге
стоял. Но я был очень осторожен,—очень! И я спасся...
Он перегнулся через трактирный стол, явно раз­
мышляя о том, достоин ли яДіоверия. Я с облегчением
вздохнул, когда услышал, наконец, его признание.
— Я был однажды помолвлен,—сказал он.
— Неужели так далеко зашло?
Он посмотрел на меня.
— Да. Далеко. В сущности...
Он оглянулся, приблизил ко мне свое лицо, понизил
голос и отгородился грязной рукой от равнодушного
мира.
8 Г. Уэплс.

ИЗ

Ёсли она Hé умерла и не замужем за кем-нибудь
другим, или еще что-нибудь в этом роде, то я и по
сю пору жених. И теперь даже.
Он подкрепил свое заявление кивками и гримасами.
— По сю пору, — сказал он, по окончании панто­
мимы,—это я-то!
— Сбежал!—объяснил он далее, быстро двигая бро­
вями.—Уехал домой.
— И это еще не все?
— Вряд ли вы поверите,—сказал он,—но я нашел
клад. Нашел настоящий клад.
Я принял это за иронию’и не выразил, быть может,
должного удивления.
— Да,—сказал он. — Я нашел клад. И уехал домой.
Говорю вам, я мог бы вас удивить, если бы рассказал
вам все, что случилось со мной.
И некоторое время он довольствовался повторением
того, что он нашел клад,—и бросил его.
Я не совершил обычного промаха, не стал требо­
вать рассказа, но зато внимательно отнесся к телесным
нуждам мистера Бришера в яствах и питии и скоро
навел его опять на разговор о покинутой им даме.
— Она была славная девушка,—сказал он, немного
грустно, как мне показалось. — И очень порядочная.
Он приподнял брови и сжал губы, желая этим изо­
бразить крайнюю порядочность, о которой мне нечего
было и мечтать.
— Это происходило далеко отсюда. В Эссексе, одним
словом. Около Колчестера. Это случилось, когда я был
в Лондоне,—служил у архитектора. Я тогда, смею вас
заверить, был молодцом,. Стройный такой. И оде­
вался,—фу ты, ну ты, не хуже всякого: цилиндр но­
сил— шелковый, цилиндр, заметьте. — И рука м-ра
Бришера взвилась над его головой, изображая цилиндр
самого высокого размера.—Зонтик был,— очень хоро­
ший зонтик с роговой ручкой. И сбережения. Очень я
был осторожен...
Он просидел некоторое время в раздумьи, погрузив­
шись в размышления, как рано или поздно случается
со всеми нами, об исчезнувшем блеске юности. Но,
будучи в трактире, он воздержался от очевидной морали.
114

— Познакомился я с ней через одного парня, кото­
рый был женихом ее сестры. Она гостила в Лондоне
у тетки, у которой была своя колбасная. Эта тетка
была очень строга,—они все были очень строги, вся
ее родня,—и не позволяла ее сестре гулять с тем пар­
нем вдвоем; вторая сестра,—это моя, то-есть, — должна
была всегда ходить с ними. И вот он меня затащил
с собой, чтобы пополнить компанию. Мы всегда гуляли
в воскресенье днем по парку Баттерси. Я в своем ци­
линдре, он в своем; а барышни — ну, одним словом,
просто шик. Мало кому в Баттерси - парке удавалось
посмотреть на нас сверху вниз. Она была не то, что
красавица,—-но лучшей девушки я не встречал. Мне-то
она понравилась с самого начала, и... знаете... хотя
мне-то не следовало бы этого говорить, я тоже ей
нравился. Да вы самщ-наверное, знаете, как это бывает.
Я притворился, что знаю.
— А когда тот паренек женился на ее сестре,— мы
с ним друзья были, —что же он делает? Приглашает
меня в Колчестер, — а'Она-то там рядом живет. Разу­
меется, я познакомился с ее родными, и... ну, вскоре,
мы стали женихом и невестой.
Он повторил:—Женихом и невестой.
— Она жила дома с отцом и матерью, совсем как
барышня, в очень хорошеньком домике с садиком,—
они были чрезвычайно почтенные люди. Можно было
назвать их почти богатыми. Дом был их собствен­
ностью,—они получили его от строительного общества,
и дешево, потому что прежний владелец оказался во­
ром, и был посажен в тюрьму,—и еще у них был ку­
сочек собственной земли, и несколько коттэджей, и
денежки водились,—и все цельненькое и нетронутое:
жили они, можно сказать, припеваючи. Ну, уж, скажу
вам, и втюрился я! И мебель у них, подумайте: рояль
был! Джен,—ее Джен звали,—играла на нем по воскре­
сеньям—и здорово это у нее выходило. Во всей тетради
почти не было гимна, которого она не могла бы сыграть...
Соберемся, бывало, вечером и поем гимны, — я да
она, да ее родные.
Отец ее считался важным лицом у них в церкви.
Посмотрели бы вы на него в воскресенье,—он преры8*

115

вал проповедника и сам назначал, какие гимны петь.
Помню, что он носил золотые очки: смотрит, бывало,
поверх них на тебя, и поет от всей души, — он всегда
говорил, что для господа нужно стараться,—и уже если
он собьется с тона, так половина народа туда же за
ним, — всегда уже случалось. Такой уж был человек.
Л когда, бывало, идешь себе позади него, а он одет
в хороший такой черный костюм, — шляпу он носил
с широкими полями, — так прямо гордость берет, что
женишься на таком тесте! Л когда пришло лето, я по­
ехал туда и пробыл там две недели.
— Но, вот, видите ли, была тут и загвоздка, — про­
должал м-р Бришер. — Нам хотелось пожениться, Джен
и мне, и устроиться окончательно. Но он - то объявил,
что мне сначала нужно найти себе постоянное место.
Следовательно, и вышла загвоздка. Следственно, когда
я поехал туда, мне захотелось показать, что я полез­
ный, ловкий парень. Показать, что я как бы на все
руки мастер. Понимаете?
Я издал сочувственный звук.
— А в конце сада у них было вроде такого запу­
щенного места. Вот я и говорю ему: Отчего бы нам тут
не устроить грот?—говорю я,—это ведь красиво выйдет.
— Дорого,—говорит он.
— Ни гроша,—говорю.—Я спец по этой части. Да­
вайте-ка, я вам изображу. — Видите ли, мне уж раз
приходилось помогать брату устраивать эти самые
скалы и гроты в саду при его пивной, так что я умел
их делать в самый аккурат. — Давайте-ка, я вам изо­
бражу их, говорю я;—хоть теперь и праздники, да та­
кой уж я человек,— не люблю сидеть сложа руки,—
говорю я. Я вам сооружу все, как следует. Ну, короче
говоря, он сказал мне: валите!
И вот, каким образом я напал на клад.
— На какой клад? — спросил я.
— Как какой? — сказал м-р Бришер, — да на клад,
про который я вам рассказываю, из-за которого еще
я так и не женился.
— Что?.. Клад?., в земле?
— Да. Зарытый клад. Находка. В земле. Как я и
твердил вам все время — настоящий клад...
116

Он взглянул на меня крайне непочтительно.
— На глубине не больше фута был его верх,—ска­
зал он. — Я не успел еще и пропотеть как следует,
как уже стукнул об угол.
— Продолжайте,—сказал я.—Я сначала не понял.
— Э-э-х! Не успел я стукнуть по ящику, как уже
знал, что это клад. Какое-то чутье подсказало мне.
Что-то внутри меня крикнуло: — „Ну, тебе подвезло —
держись!“ Счастье еще, что я знал законы насчет на­
хождения кладов,—а то я тут же громко закричал бы.
Вы, наверное, знаете?..
— Казна забирает все,—сказал я,—и оставляет вам
один процент. Продолжайте. Это возмутительно. Что же
вы сделали?
— Поднял крышку ящика. Ни в саду, ни кругом
будто ни души. Джен была в доме, помогала матери.
Ну, уж и волновался же я, доложу вам! Я попробовал
замок, а потом, как хвачу по петлям! Он и открылся.
Серебряные монеты,'— полным полнешенько ими! Бле­
стят. Я задрожал, как увидал их. И как раз в этот мо­
мент понадобилось мусорщику появиться из-за угла
дома! У меня чуть было разрыв сердца не сделался,
когда я сообразил, какой я дурак, что выставляю та­
кую уйму денег на показ. И сейчас же после этого, я
услыхал, что сосед, — он тоже был в отпуску, — поли­
вает свой огород. Что, кабы он вдруг взглянул через
забор!
— Что же вы сделали?
— Пулей захлопнул крышку и закрыл ее землей, и
начал рыть шагах в двух дальше,—-рыл, как полоумный.
Лицо мое, кажется, само от себя смеялось, так что мне
пришлось его спрятать. Говорю вам, что я прямо расте­
рялся от счастья. Я помнил только одно, — что все это
надо скрыть. — Клад! — шептал я себе, — клад! — И за­
тем:—Сотни фунтов, сотни, сотни фунтов!—шепчу я это
себе под нос, а сам рою, точно на пожаре. Мне все
казалось, что кусок ящика торчит и высовывается, как
ноги из-под простыни, когда лежишь в кровати, и я
пошел, да и насыпал на него всю землю из ямы, ко­
торую я вырыл для грота. Ну, и вспотел же я, доложу
вам! И в самый разгар работы, папаша ее ковыляет.
П7

Он мне ничего не сказал, просто стал сзади меня, да и
глядит, но Джен потом мне говорила, что когда он вер­
нулся в дом, то сказал: „Этот твой фендрик, Джен",—
он меня всегда фендриком называл,— „все-таки умеет
дело делать". — Видимо, это впечатление на него про­
извело.
— Какой длины был ящик? — вдруг спросил я.
— Какой длины? — сказал м-р Бришер.
— Ну, да, длины какой?
— Ах, вот так приблизительно, — и так в ши­
рину. — М-р Бришер руками изобразил ящик средних
размеров.
— И полный?—-сказал я.
— Наполнен серебряными монетами,—полукронами,
кажется.
— Батюшки! — воскликнул я, — да ведь это сотни
фунтов!
— Тысячи,—сказал м-р Бришер с каким-то печаль­
ным спокойствием. — Я высчитал.
— Но как же они туда попали?
— Я знаю только, что нашел их. В то время я ду­
мал вот что: этот тип, который владел домом до ее
отца, был настоящим грабителем высокого полета. Что
называется преступником первого сорта. В собственной
коляске ездил...
М-р Бришер погрузился в размышления о трудно­
стях повествования, и пустился в обширное вводное
предложение.
— Не помню, говорил ли я вам, что дом принад­
лежал вору, до того, как стал принадлежать отцу моей
девушки, и я знал, что он как-то раз ограбил почто­
вый поезд. Я-то знал. Мне казалось...
— Вполне возможно,—сказал я,—но что вы сделали?
— Потел,—сказал м-р Бришер,—пот прямо градом
с меня катился.—Все это утро,—сказал м-р Бришер,—
я так работал, делая вид, что устраиваю этот самый
грот, и думая о том, как мне быть. Я, может быть,
сказал бы отцу ее, только я сомневался из-за его чест­
ности,—я боялся, что он у меня как бы стянет клад,
да и передаст властям,—а кроме того, раз что я соби­
рался войти в семью, я думал, что будет хорошо, если
118

они получат деньги через меня. Это придаст мне Bécy,
так сказать. Ну, оставалось у меня еще три дня от­
пуска, так что торопиться нечего было, и п'оэтому я
засыпал его и продолжал копать, и старался приду­
мать, как мне клад заполучить. Только я ничего при­
думать не мог.
— Думал я,—продолжал м-р Бришер,—и думал. Один
раз меня взяло форменное сомнение, видал ли я его
на самом деле или нет? И я пошел к нему и опять
открыл его, а тут мамаша ее возьми да и приди
развешивать мелкую стирку. Опять у меня чуть родимчик
не сделался. Потом, когда я только что решил еще раз
подойти к нему, приходит Джен сказать мне, что обед
готов.
„Тебе не лишнее закусить“, — говорит она,—„вишь,
какую ты ямищу сделал“.
— За обедом я сидел, точно помешанный, все ду­
мал, не перебрался ли сосед через забор и не наби­
вает ли себе карманы. Но после обеда мне стало как
то легче на душе, — мне стало казаться, что коли уж
он там так долго лежал, то полежит и еще,—и я по­
пробовал завести разговор со стариком и выудить
у него, как он смотрит на найденные клады.
М-р Бришер умолк и сделал вид, что ему смешно
при этом воспоминании.
— Старик оказался притворщиком, — сказал он,—
прямо-таки притворщиком.
— Что? — спросил я. — Неужели он?..
■— Дело было так, — объяснил мне Бришер, дру­
жески кладя свою руку на мою и дыша мне в лицо,
чтобы успокоить меня. — Чтобы вызвать его на откро­
венность, я рассказал ему историю об одном парне,
которого я будто бы знал, — нарочно, понимаете! — ко­
торый нашел соверен в пальто, которое ему одолжили.
Я сказал, что он оставил его себе, но что я не знаю,
правильно ли он поступил или нет. И старик пошел!
Ну, и досталось же мне!—Он был—ну, можно сказать
докой по части оскорблений. — Сказал, что он был
уверен, что у меня именно такие друзья. Сказал, что
он именно этого и ожидал от друга празношатающегося бродяги без места, который подъезжает к чужим
119

дочерям. Эх! И половины не могу передать из того,
что он говорил. Так и пошел оскорблять меня! А я-то
ему возражаю, и все для того, чтобы узнать, как он на
дело смотрит. „Неужели бы вы не присвоили себе даже
полсоверена, даже если бы нашли его на улице?“—
„Конечно нет“, — говорит,— „конечно, не сделал бы
этого“.— „Как? Даже, если бы нашли его вроде, как
бы это был клад?“—„Молодой человек!"—говорит он,—
.есть власть повыше моей". „Кесарево кесареви!“—как
это там говорится? Да. Ну, он и про это вспомнил. Здо­
рово умел подковыркнуть тебя библией старик. И так
далее. Наконец, уж он до таких оскорблений дошел,
что я больше вынести не мог. Я обещал Джен не отве­
чать ему, но тут уж слишком здорово вышло. Я... я ему
задал.
М-р Бришер попробовал энергичными гримасами
дать мне понять что победа в этой стычке осталась за
ним, но я знал, что это было не так.
— Наконец, я рассердился и вышел. И тут-то я
понял, что мне придется одному с кладом справляться.
Одно меня подзуживало: — я думал о том, как поку­
ражусь над ним, когда деньги будут у меня в кармане...
Наступило длинно» молчание.
— Вот, не поверите,—а за все эти три дня хоть бы
раз мне удалось на этот проклятый клад взглянуть,
или хотя полкроны вытащить. Все время мешало чтонибудь,—все время.
— Найти клад—не велика штука. Но вот достань
его! Я глаз не сомкнул за все три ночи, все думал,
куда я его унесу, что я с ним сделаю, как объясню про
все? Совсем больной стал. Иногда я бывал так равно­
душен, что Джен даже обижалась. — „Ты в Лондоне
совсем другой был“, — несколько раз говорила она.
Я хотел было всю вину свалить на ее отца и его
оскорбления, но не тут-то было. И что ей в голову
взбрело: будто я о какой-то другой девушке думаю!
Объявила, что я ей изменил. Ну, и вышла промеж нас
неприятность. Но меня так с моим кладом забрало, что
мне будто совсем все равно стало, что она там ни говори.
—- Ну-с, наконец придумал я вроде как бы план.
Планы я всегда был мастер составлять, только вот выІ20

поднять их не очень-то умел. Я все обмозговал и при­
думал план. Первым делом, я собирался набить себе
карманы этими полукронами,— понимаете?—а потом...
потом... про это дальше будет...
— Ну-с, дошел я до того, что нечего было и думать
доставать клад днем; стал я ждать ночи, чтобы пойти,
и тут-то, когда все утихло, я встал и прокрадываюсь
к черному ходу, надеясь наполнить карманы. И нужно
же мне было в чулане налететь на ведро! Вскочил ее
отец, идет с ружьем—он очень чутко спал, папаша-то,
и очень подозрительный был; пришлось мне объяснить,
что я спустился воды из крана напиться, — что в гра­
фине, мол, вода нехороша. Ну, так вы можете об за­
клад побиться, он обрадовался случаю опять подко­
вырнуть меня. Оскорбление! (Ну, понимаете. Тут уж
не двумя-тремя оскорблениями пришлось отделаться).
— И вы хотите сказать...—начал я.
— Погодите чуточку, — сказал м-р Бришер.—Я уже
говорил, что у меня был свой план. На следующий
день я пошел и кончил грот, точно забыл про всякие
оскорбления; скрепил камни цементом, выкрасил зе­
леной краской и все прочее. То место, где был ящик,
я нарочно мазнул зеленым. Все приходили смотреть
и говорили, что очень красиво. Даже он будто смягчился,
когда поглядел,—и сказал только:
„Жаль, что вы не всегда так работаете, а то могли
бы получить постоянное место“.
— Да,—говорю я, — удержаться не мог. — Я очень
много, — говорю, — вложил в эту самую штуку.—Пони­
маете? „Я очень много вложил в эту самую штуку",—
я хотел сказать...
— Понимаю,—сказал я.
— fl он ничего не понял, — сказал м-р Бришер.—
В тот день по крайней мере.—Как бы там ни было,
когда все это было кончено, я отправился в Лондон...
отправился в Лондон...
Пауза.
— Только я ни в какой Лондон не собирался,—
с внезапным оживлением объявил м-р Бришер, подвинув
свое лицо совсем близко ко мне. — Небось и не по­
думал.— Как по вашему?—Дальше Колчестера я не
121

пошел, ни на один шаг дальше. — Лопату я оставил
в таком месте, где я легко мог найти ее. Все заранее
обдумал и решил. В Колчестере я нанял бричку, сказав,
что мне нужно ехать в Ипсиг, переночевать там и вер­
нуться на другой день, и этот парень, у которого я ее
нанял, взял с меня два соверена в залог, и я отпра­
вился.
Но ни в какой Ипсиг я не поехал.
В двенадцать часов, лошадь с бричкой стояла при­
вязанной у края дорожки, что ведет к их домику,—
шагах в шестидесяти от него, не больше, — и я при­
нялся за дело по настоящему. Ночь была самая подхо­
дящая для такой штуки,—облачная,—только жарковато,
и кругом все сверкали зарницы, а потом началась гроза.
И пошло писать. Сначала с каким-то шипеньем стали
падать крупные капли, а потом посыпал град. А я дела
не бросаю. Стучал я крепко, — никак не думал, что
старик услышит. Я даже особенно не старался стучать
лопаткой, а гром, молния и град точно возбуждали
меня. Не удивлюсь, если мне скажут, что я запел. Я так
увлекся, что забыл и про гром, и про молнию, и про
лошадь с бричкой. Скоро показался ящик и я попро­
бовал его приподнять...
— Тяжелый был?—спросил я.
— Легче мне было полететь, чем поднять его. Ну,
и зол же я был! Мне, ведь, это и в голову не пришло.
Я прямо взбесился,—ругаться начал, доложу вам. Точно
в уме помутился. Перенести клад по частям, — я и не
подумал об этом, да и не мог же я сыпать деньги прямо
в бричку. Я дернул сундук за один край, и вся музыка
с ужасным грохотом повалилась. Такой звон от серебра
пошел! И сейчас же за этим... чик! и блеснула молния
светло стало, точно днем. И вдруг оказалось, что задняя
дверь открыта и старик идет по саду с проклятым
своим ружьем! Он был всего шагах в ста от меня.
Я так расстроился, доложу вам,—что даже не по­
думал, как мне быть. Я не остановился ни на минуту,—
даже не насыпал серебра в карманы. Пулей пере­
прыгнул я через забор и побежал к бричке, так что
только пятки у меня засверкали, а сам ругаюсь во всю.
И зол же я был...
122

И подумайте только, когда я подошел к тому месту,
Где оставил лошадь и бричку — оказалось, что они
исчезли! Пропали! Когда я понял, что у меня из-за
этого не осталось ни шиша, я заплясал на траве, а на­
плясавшись вдоволь, отправился пешком в Лондон...
совсем был убит.
М-р Бришер задумался.
— Я был совсем убит,—с горечью повторил он.
— Ну?—сказал я.
— Это все!—сказал м-р Бришер.
— Вы не вернулись?
— И не подумал. Довольно с меня было этого клада,
на время, по крайней мере. Кроме того, я не знал, как
поступают с человеком, который старается присвоить
себе найденный им клад. Я туг же отправился в Лондон...
— И вы так и не возвращались туда?
— Никогда.
£— Л как же Джен? Вы ей написали?
— Три раза удочку закидывал. Ответа не было. Мы
ведь расстались как бы в ссоре, из-за того, что она прирев­
новала меня. Так я и не мог узнать наверняка, в чем дело.
Я не знал, как мне быть. Я даже не знал, узнал ли
меня старик. Я все заглядывал в газеты, чтобы увидать,
когда он передаст этот клад казне: я не сомневался,
что он это сделает—ведь он всегда кичился своей по­
рядочностью.
— И он на самом деле его передал?
М-р Бришер поджал губы и медленно покачал го­
ловой, из стороны в сторону.
— Нет, не таковский был!—сказал он.
— Джен была славная девушка,—продолжал он,—
очень славная девушка, заметьте, хотя и ревнивая, а кто
знает? Я мог бы к ней и вернуться потом. Мне дума­
лось, что если он не передаст клад, я буду иметь вроде
как бы власть над ним... Ну-с, один раз я, как всегда,
просматриваю известия из Колчестера, — и вижу его
фамилию. И в чем было дело, как вы думаете?
Я не мог угадать.
Голос м-ра Бришера понизился до шопота, и он
опять закрылся рукой. Во всем облике его внезапно
засветилась неподдельная радость.
123

— За сбыт фальшивых монет,—сказал он.—Фаль*
шивых монет!
— Неужели вы хотите сказать?..
— Да. Это самое. Фальшивые. Целое сложное дело
из этого вышло. Но старика все-таки подцепили, хотя
он и здорово старался увильнуть. Доказано было, что
он сбыл—эх! —почти дюжину фальшивых полукрон.
— И вы не?..
—И не подумал. И ему нисколько не помогло за­
явление, что это был клад.

124

-

Великолепный костюм.
Был однажды маленький человечек, которому его
мать подарила великолепный костюм. Костюм был зе­
леный и золотой, и соткан он был так нежно и тонко,
что я не в силах описать вам этого. При нем к тому же
был галстух, оранжевый и пушистый, который завязы­
вался под подбородком, а новенькие пуговицы сияли,
как звезды. Маленький человечек был невыразимо
горд и счастлив своим костюмом и, надев его в первый
раз, остановился перед длинным зеркалом, ослепленный
и полный восторга, не в силах оторваться от своего
отражения.
Ему хотелось побывать в нем повсюду и показать
его всем людям. Он вспомнил все места, в которых
когда-либо был, и все виды, описание которых слышал, и старался представить себе, какое бы чувство
он испытал, если бы он увидал теперь все эти места
и виды в своем нобом платье. Ему хотелось тотчас же
выйти в новом костюме на горячее солнце в высокую
траву на луг. Лишь бы поносить его. Но мать сказала—
„нет!“ Она объяснила ему, что он должен всячески
беречь свое платье, потому что у него никогда не будет
другого, такого же прекрасного; он должен щадить и
хранить его, и надевать только в редких и торжествен­
ных случаях. „Это твое свадебное платье",—сказала она.
Она обернула пуговицы тонкой бумагой, чтобы их
яркая новизна не потускнела, и прикрепила маленькие
предохранительные заплатки к манжетам, на локтях
и повсюду, где платье легче всего могло испортиться.
Он злился и противился этому всеми силами, но что
он мог поделать?
125

Наконец, ее наставления и уговоры подействовали,
и он согласился снять свое прекрасное платье, акку­
ратно сложить его по складкам и спрятать. Эго было
почти то же, что лишиться его. Но он не перестаёал
мечтать о том, чтобы надеть его опять, и грезил о тех
торжественных случаях, когда сможет, наконец, обла­
читься в свое великолепное платье, не заботясь ни
о чем, без предохранительных заплаток, без бумаги на
пуговицах, надеть его таким, как оно есть — восхити­
тельное и невыразимо прекрасное.
Раз ночью, когда он, по своему обыкновению, меч­
тал о нем, ему пригрезилось, будто он снял с одной
из пуговиц тонкую бумагу и увидел, что блеск пуговицы
нисколько потускнел. Это ужасно огорчило его во сне.
Он тер бедную померкшую пуговицу, тер ее изо всех
сил, а она как будто делалась еще тусклее. Он прос­
нулся и лежал без сна, думая о блеске, который
слегка потускнел, и представляя себе, что он почув­
ствует, если одна из пуговиц действительно утратит
хоть немного свою первоначальную сияющую свежесть,
когда торжественный случай (каков бы он ни был),
наконец, настанет. И мысль эта уже не оставляла его
и приводила его в отчаяние. И когда в следующий раз
мать позволила ему надеть платье, он почувствовал
искушение — и едва устоял против него — хоть чуточку
приподнять кусочек бумаги и посмотреть, остались ли
пуговицы в самом деле такими я^е блестящими, как
раньше.
Он чинно шел по дороге в церковь, полный неисто­
вого желания. Потому что вам нужно знать, что мать
позволяла ему иногда, с бесконечными наставлениями
и всяческими предосторожностями, завернув пуговиц««
бумагой и прикрепив заплатки, надеть великолепный
костюм; например, по воскресеньям, чтобы пойти
в церковь, когда на дворе не было ни дождя, ни пыли
или чего - нибудь другого, что могло бы повредить
костюму; а если солнце казалось слишком горячим для
его нежных красок, она давала ему в руку зонтик,
чтобы защитить костюм. И всегда после этого он сам
чистил платье щеткой, безукоризненно складывал его,
как она научила его, и снова прятал.
І26

И всем этим стеснениям, которыми мать связывала
его, когда он надевал костюм, он всегда подчинялся.
Он подчинялся им всегда до того раза, как он прос­
нулся раз в одну странную ночь и увидел лунный
свет, сиявший за окном. Ему показалось, что этот свет
не обычный свет луны, и ночь—не обыкновенная ночь,
и некоторое время он продолжал лежать совсем сон­
ный, с этой странной уверенностью в уме. Мысль
присоединялась к мысли, точно существа, горячо
шепчущие в темноте. Вдруг он выпрямился в своей
маленькой постельке с внезапной бодростью; сердце
его колотилось быстро, быстро, а тело трепетало с го­
ловы до ног. Он решился. Он знал, что сейчас наденет
свое платье так, как его следует носить. Он не коле­
бался. Ему было страшно, ужасно страшно, но он был
рад, рад бесконечно. Он встал с кровати и остановился
нд минуту перед окном, глядя на залитый лунным
■сиянием сад и дрожа -перед тем, что он собирался
сделать. Воздух был полон дробного стрекотанья сверч­
ков и шопота, бесконечно мелких шумов крошечных
живых существ. Боясь разбудить спящий дом, он осто­
рожно прошел по скрипящим половицам к большому
темному гардеробу, где лежал сложенным его велико­
лепный костюм. Он вынул одну принадлежность за
другой и мягко, но нетерпеливо сорвал тонкую бумагу
с пуговиц и все заплатки, пока платье не предстало
перед ним—совершенное и восхитительное, такое, каким
он видел его, когда мать впервые—это было, казалось,
уже так давно! — подарила ему его. Ни одна пуговица
не потускнела, ни одна нитка не поблекла на его милом
костюме. Он был так рад, что чуть не плакал, когда
бесшумно и торопливо надевал его. Затем он осторожно
и быстро вернулся к окну, которое выходило в сад,
и постоял перед ним минуту, сияя в лунном свете со
своими пуговицами, мерцавшими, как звезды. Потом
он вышел на крыльцо и, стараясь производить как
можно меньше шороха, спустился вниз на садовую
дорожку. Он стоял перед домом своей матери, и дом
был белый и почти такой же светлый, как и днем.
Все ставни, кроме его окна, были закрыты, точно глаза,
которые спят. Деревья бросали на стены спокойные
127

тени, похожие на сложное черное кружево. Сад при
луне был совсем не тот, что днем; лунный свет впле­
тался в изгороди и тянулся призрачными паутинами
от ветки к ветке. Каждый цветок светился белизной
или алым сумраком, а воздух весь трепетал от стреко­
танья маленьких сверчков и трелей невидимых соловьев,
распевавших в гуще деревьев.
В мире не было тьмы,—а одни лишь теплые таин­
ственные тени. Все листья и ветки были окаймлены и
исчерчены радужными бриллиантами росы. Ночь была
теплее всех ночей, когда-либо спускавшихся на мир, а
небеса каким-то чудом приблизились, сделались еще
просторнее и, несмотря на большую, цвета слоновой
кости, луну, которая царила над миром, были полны звезд.
Маленький человечек не кричал и не пел, несмотря
на всю свою бесконечную радость. Он стоял некоторое
время точно пораженный, потом со странным легким
криком вытянул руки вперед и побежал, как будто
желая обнять сразу всю бесконечность мира. Он бежал
не по аккуратно разбитым дорожкам, правильно пере­
резавшим сад, а мчался через клумбы, через мокрые
высокие душистые травы, через табак, купы призрач­
ных белых цветов мальвы, сквозь гущу божьих деревьев
и лавенды и, утопая в ней по колено, через широкую
лужайку резеды. Он добежал до большой изгороди
и прорвался через нее. Шипы терновника глубоко
царапали его и вырывали нити из великолепного
костюма, а репейник и колючие травы цеплялись и при­
ставали к нему, но он не обращал на это внимания.
Он не беспокоился, потому что знал, что все это часть
того торжественного случая, по котором он томился.
— Я рад, что надел свой костюм, — говорил он:—я
рад, что на мне мой костюм.
За изгородью он увидел утиный пруд или, во вся­
ком случае, то, что считалось днем утиным прудом; но
ночью это была большая чаша, полная серебряного
лунного света, звенящего от пения лягушек, чудесного
серебряного сияния, заплетающегося и свертывающе­
гося в странные узоры, и маленький человечек бро­
сился вниз, в воду, между тонких черных камышей,
погрузившись сначала по колено, поток ю пояс и по
128

плечи, разбивая обеими руками воду на блестящие
черные маленькие волны, качающиеся трепещущие
маленькие волны, между которыми в сетях, сплетенных
из отражений задумчивых прибрежных деревьев, томи­
лись звезды. Он шел сначала бродом, потом поплыл,
пересек таким образом пруд и вышел на другой сто­
роне, оставляя за собой след, который казался ему
не примятой утиной травой, а чистым серебром, сте­
кавшим длинными звенящими нитями. И он направился
вверх через преображенные заросли ивняка и по некошенным семенным травам дальнего берега. Он выбежал,
радостный и запыхавшийся на большую дорогу.
— Я рад,—говорил он,—невыразимо рад, что на мне
платье, которое подходит к этому случаю.
Большая дорога устремлялась прямо, прямо, как
летит стрела, в темно-синий колодец неба под луной,
и он шел вдоль этой белой блестящей дороги, между
псЯОщих соловьев, то бегом, вприпрыжку, то медленно,
радуясь своему костюму, который мать соткала для
него неутомимыми любящими руками. Глубокая пыль
покрывала дорогу, но она ему казалась лишь мягкой
белизной. Большая мрачная ночная бабочка начала
порхать вокруг его мокрой, блестящей и торопящейся
фигуры. Сначала он не обращал на нее внимания,
потом замахал руками и проплясал с ней какой-то
танец, в то время, как она кружилась вокруг его головы.
— Прелестная бабочка! — воскликнул он, — милая
бабочка и чудная ночь, чудеснейшая ночь в мире! Ты
находишь мое платье прекрасным, дорогая бабочка?
Таким же прекрасным, как твои крылышки и все эти
серебряные одежды земли и неба?
И бабочка кружилась все ближе и ближе, так что ее
бархатные крылышки стали задевать, наконец,его губы....
На следующее утро его нашли мертвым, со сломанной
шеей, на дне каменоломни. Его великолепное платье было
слегка окровавлено, запачкано тиной и дурно пахло, но
лицо сияло таким счастьем, что, увидев его, вы поняли бы
в самом деле, каким он умер счастливым, так и не узнав
в прохладном струящемся серебре траву из утиного пруда.

9 Г. Уэллс.

129

Вакации мистера Ледбэттера.
Мой приятель, м-р Ледбэттер,—круглолицый, малень­
кий человечек, с кротким от природы взглядом, кро­
тость которого увеличивается до гигантских размеров
при преломлении через стекла пенснэ, и с низким раз­
меренным голосом, раздражающим людей раздражи­
тельных. Еще на школьной скамье он усвоил себе и сохра­
нил на своем нынешнем месте священника несколько
искусственную ясность произношения и некоторую
нервную решимость относиться твердо и корректно кс
всем вопросам, как важным, так и неважным. Он прі
верженец независимости духовенства и большой люби
тель игры в шахматы; многие даже подозревают его
в тайном увлечении высшей математикой—все, скорее
почтенные, чем интересные занятия. Речь его много­
словна и отличается обилием излишних подробностей.
Многие даже, откровенно говоря, считают его сообщения
„лиловой тоской“; эти люди делают мне честь, удивляясь,
почему я вожу с ним знакомство. Но с другой стороны,
существует целая партия, которая удивляется тому, что
он терпит в числе своих знакомых такого, вечно растре­
панного, компрометирующего человека, как я. Повиди­
мому, мало кто относится равнодушно к нашей дружбе.
Но это происходит оттого, что они не знают про отно­
шения, которые нас соединяют, про мою связь, via
Ямайка, с прошлым мистера Ледбэттера.
Относительно этого прошлого он выказывает не­
сколько тревожное стремление скромно умолчать о нем.
— Не знаю, что бы я сделал, если бы оно стало
известно,—говорит он, и с ударением повторяет:—Право
не знаю, что бы я сделал!
130

В сущности, я сомневаюсь, чтобы он сделал что-нй*
будь; вероятно, у него только сильно покраснели бы
уши. Но об этом позднее. Не упомяну я также сейчас
и о нашей первой встрече, так как существует общее
правило, -хотя я склонен нарушать его,—что конец
рассказа должен скорее следовать после начала, а не
предшествовать ему. А начало рассказа относится
к давно прошедшим временам; в сущности, прошло уже
почти двадцать лет с тех пор, как судьба, посредством
целого ряда сложных и поразительных комбинаций,
предала, так сказать, м-ра Ледбэттера в мои руки.
В те дни я жил на Ямайке, а м-р Ледбэттер препо­
давал в одной школе в Англии. Он был духовным ли­
цом и в нем уже было заметное сходство с тем, во что
он теперь превратился: то яге круглое лицо, то же
самое или такое же пенснэ и тот же легкий оттенок
удивления в его выражении в минуты отдыха. Когда
' я с ним встретился, он был, само собою разумеется,
растрепан, а воротничек его напоминал скорее мокрую
°повязку, чем воротничек, что, быть может, помогло нам
•перекинуть мост через пропасть, естественно отле­
плявшую нас друг от друга. Но об этом, как я уже сказал,
^дальше.
Дело началось в Хидергэте—на море, одновременно
с летним отпуском м-ра Ледбэттера. Туда он отправился
искать заслуженный отдых, захватив ярко-желтый че­
модан, на котором были оттиснуты инициалы Ф. У. Л.,
новую шляпу из черной и белой соломки и две пары
белых фланелевых брюк. Естественно, что у него было
приподнятое настроение от сознания, что он освобо­
дился от школы: он не чувствовал особой нежности
к своим ученикам. После обеда он вступил в беседу
с одним разговорчивым господином, жившим в пансионе,
где, по совету тетки, поселился и м-р Ледбэттер. Кроме
этого разговорчивого господина других жильцов в доме
не было. Разговор у них пошел о печальном исчезно­
вении чудес и приключений в наше время, о повсе­
местном распространении обычая путешествовать, об
уничтожении расстояния посредством пара и электри­
чества, о вульгарности рекламы, о развращении чело­
вечества цивилизацией, и о множестве тому подобных
9*

131

вещей. С особым красноречием разговорчивый rocnôd
дин распространялся относительно падения храбрости,
вызванного безопасностью, жалоба, к которой м-р Ледбэттер довольно легкомысленно присоединился. М-р Ледбэттер, находясь в состоянии первого радостного со­
знания освобождения от своих обязанностей, и желая,
быть может, укрепить за собою репутацию мужествен­
ности и общительности, чаще прикладывался, чем сле­
довало, к отличному виски, принесенному разговор­
чивым господином. Но пьяным он не был, на этом он
настаивает.
Просто он был красноречив более, чем это обыкно­
венно допускали его скромные привычки, и разум его
был не так ясен, как всегда. М после этого длинного
разговора о добром старом времени, навсегда исчез­
нувшем, он пошел один бродить по залитому луной
Хидергэту и поднялся по дороге к скалам, туда, где
теснятся друг к другу виллы.
Он перед тем выражал сожаление,—и теперь, ше­
ствуя по безмолвной дороге, все еще продолжал сожа­
леть,—о том, что судьба назначила ему в удел лишен­
ную всяких приключений жизнь педагога. Какое про­
заическое существование он вел, полное застоя, бес­
цветное! Безопасное, размеренное, год за годом!..—ка­
кие тут могли подвернуться случаи выказать свою храб­
рость? С завистью подумал он о временах странствий,
о средних веках, столь близких и вместе с тем столь
далеких, о рыцарских подвигах, шпионах и кондотьерах,
и всяких рискованных кровопусканиях. И вдруг у него
появилось сомнение, странное сомнение, вызванное ка­
кой-то случайной мыслью о пытках, и совершенно раз­
рушавшее позицию, занятую им в тот вечер.
Был ли он сам,—м-р Ледбэгтер,—в конце концов,
действительно так храбр, как он себя выставлял? Был ли
бы он действительно так уж рад, если бы железные
дороги, полиция и безопасность вдруг исчезли с лица
земли?
Разговорчивый господин с завистью говорил о пре­
ступлениях.
— Грабитель,—говорил он, — единственный настоя­
щий искатель приключений, который остался на земле.
132

Подумайте об его борьбе, в которой он один против
всего цивилизованного мира.—И м-р Ледбэттер подда­
кивал ему, как эхо.
— Да, они действительно получают удовольствие
от жизни,—говорил м-р Ледбэттер.—И это почти един­
ственные люди, которые его испытывают.
И он зло рассмеялся. Теперь, в минуту откровенной
интимной беседы с самим собою, он начал проводить
параллель между присущим ему родом храбрости и тем,
которым обладает обыкновенный преступник. Он пы­
тался дать на эти коварные вопросы определенный
утвердительный ответ.
— Я мог бы сделать то же,—говорил себе м-р Лед­
бэттер;—я жажду это сделать. Но только я не поддаюсь
моим преступным влечениям. Меня удерживает нрав­
ственное мужество.
Но, тем не менее, он продолжал сомневаться, даже
ког^а говорил себе подобные вещи.
М-р Ледбэттер прошел мимо большой виллы, сто­
явшей одиноко. Над пустым, легко доступным балконом,
находилось удобно расположенное окно, зиявшее в тем­
ноте, широко открытое. В тот момент он еле заметил
его, но он унес картину его в своем мозгу; она начала
переплетаться с его мыслями. Он представил себе, как
он влезает на этот балкон, ползет и—погружается в тем­
ные таинственные недра дома.
— Эх! Не посмеешь!—сказал дух сомнения.
— Мой долг по отношению к ближним удерживает
меня,—сказало чувстго собственного достоинства.
Было уже почти одиннадцать часов и маленький
приморский городок был уже совершенно безмолвен.
Весь мир дремал в лучах луны. Только далеко, в конце
дороги, один тепло светившийся продолговатый четы­
рехугольник, заъянутый шторой, говорил о жизни и от­
сутствии сна. М-р Ледбэттер повернул назад и мед­
ленно возвратился к вилле с открытым окном. Неко­
торое время он постоял у калитки, причем в душе его
кипела борьба различных побуждений.
— Сделаем-ка испытание, — говорило сомнение. —
Докажи, чтобы успокоить эти несносные колебания, что
ты решишься войти в дом. Соверши грабеж впустую.
133

В этом, во всяком случае, нёт ничёго пресіугіног’б.-“’
Очень тихо он открыл и закрыл калитку и проскользнул в тень кустов. — Это глупо,—сказала осторожность
м-ра Ледбэттера.—Так и следовало ожидать,—созало
сомнение. Сердце его сильно билось, но страха он не
испытывал. Он оставался довольно продолжительное
время в тени кустов.
Восхождение на балкон следовало, очевидно, про­
извести одним духом, так как все было освещено луной
и от калитки можно было видеть то, что происходило
в аллее. Трельяж, жидко покрытый молодыми, често­
любивыми ползучими розами, до смешного облегчал
дело взбирания. Там, в тени, отбрасываемой каменной
вазой для цветов, можно будет притаиться и произве­
сти разведку открытого окна,—этой зияющей бреши
в укреплениях, ограждающих дом. Некоторое время
м-р Ледбэттер был так же неподвижен, как ночь^но
затем коварное виски перетянуло чашу весов. *С)н
бросился
вперед. Он поднялся по трельяжу бы­
стрыми, конвульсивными движениями, перекинул ноги
через перила балкона и, задыхаясь, прыгнул, как на­
меревался, в тень от вазы. Он сильно дрожал, пере­
водил дыхание, а сердце его с шумом стучало, но
настроение у него было торжествующее. Он готов был
кричать от радости, когда почувствовал, что так мало
боится.
— Я чувствую себя, как кот на крыше,—прошептал
он про себя. Это было гораздо приятнее, чем оН ожи­
дал, это приключение, и вызываемое им приподнятое
чувство. Он пожалел о всех несчастных, не знавших,
что значит быть грабителем. И ничего не случилось.
Он был в полной безопасности. И он действовал самым
храбрым образом.
R теперь—к окну, чтобы завершить дело грабежа.
Должен ли он решиться и на это?
Положение этого окна над парадной дверью дока­
зывало, что тут находится площадка лестницы или кор»
ридор, и около него не виднелось ни зеркала, ни дру­
гих принадлежностей спальни; не было в первом этаже
и другого окна, за которым можно было бы предпо­
лагать присутствие какого-нибудь спавшего человека.
134

Некоторое время м-р Ледбэттер прислушивался, при­
гнувшись над карнизом, затем поднял голову над подо­
конником и заглянул внутрь. Рядом, совсем близко,
стояла на пьедестале бронзовая статуя жестикулирую­
щего человека, почти в натуральную величину; она его
в первую секунду немного испугала. Он быстро спря­
тал голову, но через некоторое время опять заглянул
внутрь. За окноіч находилась широкая площадка, смутно
белевшая; тонкая призрачная занавеска из бисера
чернела у противоположного окна; широкая лестница
спускалась вниз, в темную пропасть; другая вела на­
верх, во второй этаж. Он оглянулся назад, но тишина
ночи ничем не нарушалась. — Преступление, — шепнул
он,—преступление!—и быстро, бесшумно перелез через
подоконник и очутился внутри. Ноги его беззвучно
упали на коврик из шкур. Он был настоящим граби­
телем.
Некоторое время он стоял пригнувшись, весь пре­
вратившись в слух, блуждая ищущими взорами. Сна­
ружи послышались шум и беготня и на мгновение он
пожалел, что пустился в это предприятие. Короткое
»мяу“, шипение, звук убегавших лапок, окончившийся
молчанием,—все это успокоило и убедило его, что это
кошка. Храбрость его возросла. Он выпрямился. Все, по­
видимому, спали. Как легко, при желании, совершить
грабеж! Он был рад, что решил испытать себя. Он ре­
шил унести какой-нибудь незначительный трофей,
только для того, чтобы доказать, что он свободен от
низменного страха перед законом, и затем удалиться
тем же путем, каким пришел.
Он начал оглядываться вокруг, и вдруг в нем опять
заговорил дух критики. Грабители совершали кое-что
потруднее такой элементарной вещи, как проникно­
вение в дом. Они входили в комнаты, взламывали сейфы.
Ну, что-же—он этого не боялся. Сейфа он взломать не
мог, потому что это было бы крайне нелюбезно по отно­
шению к хозяевам, но в комнаты он войдет,—подни­
мется наверх. Больше: он сказал себе, что он в полной
безопасности; будь дом совершенно пуст, и то он не
мог бы быть более успокоительно безмолвным. Ему,
однако, пришлось крепко стиснуть руки и призвать на
135

помощь всю свою решительность раньше, чем он на­
чал очень тихо подниматься по еле освещенной лест­
нице, делая остановку на несколько секунд после ка­
ждого шага. Наверху оказалась квадратная площадка
с одной открытой дверью и несколькими другими, за­
крытыми; а в доме все было тихо. Сквозь открытую
дверь виднелась освещенная луной спальня; кровать
была несмятая, покрытая белым покрывалом. В эту ком­
нату он пробрался после трех бесконечных минут, и
взял кусок мыла в виде добычи—это был его трофей.
Он повернулся, чтобы спуститься вниз, еще более тихо,
чем поднялся. Это было легче... Шшш...
Шаги! Шаги по гравию перед домом, затем звук
поворота американского ключа, зияние и хлопание двери,
и шипение спички внизу. М-р Ледбэттер окаменел от
внезапного сознания глупости, на которую он решился.
— Да как же мне выбраться отсюда? — сказал м-р
Ледбэттер.
Холль осветился пламенем спички, что-то тяжелое
стукнуло в подставку для зонтиков, и по лестнице на­
чали подниматься шаги. В мгновение ока м-р Ледбэт­
тер сообразил, что путь к отступлению отрезан. Он
остановился на мгновение, жалкий в своем раскаянии
и смущении.—Боже мой! Да какого же я разыграл ду­
рака!—шепнул он и затем быстро пробежал по темной
площадке к пустой спальне, из которой он только что
вышел. Он остановился, прислушиваясь, — весь дрожа.
Шаги достигли площадки первого этажа.
Ужасная мысль! Быть может, это была комната
столь поздно возвращавшегося человека? Нельзя было
терять ни минуты. Около кровати м-р Ледбэттер на­
клонился, поблагодарил небо за то, что она снабжена
подзором, и подполз под его защиту как раз во-время.
Он стал на четвереньки и застыл. Приблизившийся
свет свечки стал просвечивать сквозь тонкие места
ткани, тени дико запрыгали вокруг, и затем стали не­
подвижны, когда свеча была поставлена на место.
— Господи! Ну, и денек!—сказал вновь пришедший,
шумно пыхтя, и, повидимому, положил какой-то тяжелый
пакет на что-то,—на письменный стол, как решил м-р
Ледбэттер, судя по ножкам. Невидимый ему человек
136

подошел затем R двери, и запер ее, внимательно
осмотрел задвижки окон, спустил шторы и, вернувшись
к постели, неожиданно тяжело сел на нее.
— Что за денек! — сказал он.— Батюшки мои! — и
опять запыхтел; м-р Ледбэттер был склонен думать, что
он отирает пот с лица. Ботинки у него были крепкие,
прочные; тень, отбрасываемая его ногами на подзор,
создавала впечатление необычайной толщины. Спустя
некоторое время он снял часть одежды—пиджак и жи­
лет, решил м-р Ледбэттер,—перебросил их через спинку
кровати и остался неподвижен, дыша менее шумно и
точно остывая после сильной жары. Временами он
что-то бормотал про себя, а однажды тихо рассмеялся.
И м-р Ледбэттер тоже бормотал про себя, но он не
смеялся. „Из всех глупых поступков“...—сказал себе м-р
Ледбэттер.—„Но что же мне, в конце концов, делать?“
Кругозор его был поневоле ограничен. Мельчайшие
дырочки в ткани подзора позволяли ему отчасти раз­
личать свет, но не давали возможности что-нибудь раз­
глядеть. Тени, отбрасываемые на эту занавеску, каза­
лись, кроме резко очерченной тени от ног, загадоч­
ными и непонятно смешивались с цветистым узором
ситца. Из - за края подзора виднелась полоска ковра.
М-р Ледбэттер открыл, что если осторожно взглянуть
искоса, то полоска расширялась, а затем вся площадь
ковра становилась видимой. Ковер был дорогой, ком­
ната большая, и, судя по колесикам и тому подобным
принадлежностям мебели, хорошо обставленная.
Что ему было делать, это он прямо не мог себе
представить. Ждать, пока ляжет этот человек, а
затем, когда ему покажется, что он заснул, подкрасться
к двери, отпереть ее и сломя голову помчаться к бал­
кону,— таков, казалось ему, был единственный выход.
Возможно ли будет прыгнуть с балкона? Опасно-то
как! Взвесив все шансы, • которые были против него,
м-р Ледбэттер пришел в отчаяние. Он был на волосок
от того, чтобы просунуть свою голову между ногами госпо­
дина, кашлянуть, если понадобится, чтобы привлечь его
внимание, а затем, улыбнувшись, извиниться и объяснить
свое неловкое вторжение несколькими удачно подобраннымифразами.Ноподобратьэти фразыоказалось нелегко.
137

„Без сомнения, сэр, вид у меня несколько необы­
чайный,“ или: „Надеюсь, сэр, что вы простите мне мое
немного двусмысленное появление из - под вас?“ — вот
и все почти, что ему удалось придумать.
Ему пришла на ум возможность серьезных осложне­
ний. Если вдруг ему не поверят, то как поступят с ним?
Неужели его безукоризненная репутация не зачтется
ему? Юридически он являлся грабителем,—об этом не­
чего было и спорить. Следуя этому течению своих
мыслей, он начал сочинять последнее слово, которое
ему придется произнести перед вынесением приговора,
как вдруг толстый господин встал и начал расхаживать
по комнате. Он отпирал и запирал ящики, и у
м-ра Ледбэттера появилась в душе, быстро, впрочем,
исчезнувшая, надежда, что он раздевается. Но нет. Он
сел за письменный стол и начал что-то писать и рвать
какие-то документы. Вскоре м-р Ледбэттер почувство­
вал, что к запаху сигары примешался запах горевшей
бумаги.
— Положение, которое я принял,—говорил м-р Лед­
бэттер, рассказывая мне об этом, — было во многих
отношениях крайне неудачным. Поперечный прут под
кроватью черезчур уж сильно давил мне голову, благо­
даря чему моим рукам пришлось поддерживать непро­
порционально большую тяжесть. Через некоторое время
я начал испытывать то, что, кажется, называется судо­
рогой шеи. Руки мои от сильного упора на грубую
ткань ковра начали вскоре испытывать боль. Заболели
и колени, так как мои брюки были слишком натянуты.
В те времена я носил воротнички несколько более
высокие, чем мои теперешние, в два с половиной
дюйма, —и тут я открыл нечто, чего не замечал раньше,
а именно, что край моего воротничка был слегка стерт
под самым подбородком. Но хуже всего было то, что
у меня зачесалось лицо, и я мог получить облегчение
от этого только делая сильные гримасы: я попробовал
поднять руку, но шелест рукава испугал меня. Через
некоторое время мне пришлось отказаться и от этого
способа облегчения. Я открыл, к счастью, во-время,
что благодаря движениям, которыми я кривил свое
лицо, мое пенснэ начало сползать вниз. Падение его,
138

разумеется, выдало бы меня; и так уже оно останови*
лось поперек моего носа в положении далеко не устой­
чивого равновесия. Вдобавок ко всему у меня был
легкий насморк и временами желание чихнуть или
фыркнуть вызывало во мне неприятное ощущение.
Одним словом, я, независимо от крайнего нравственного
удручения, вскоре начал испытывать значительные фи­
зические страдания. Но тем не менее мне все же
пришлось оставаться там в неподвижности.
Прошла целая вечность, а потом раздался звук,
напоминающий звон. Звук стал ритмическим: дзин,
дзин, дзин,—двадцать пять раз,—стук по письменному
■столу и ворчание владельца толстых ног.
М-ра Ледбэттера осенила мысль, что этот звон —
звон золота. По мере того, как он продолжался, м-р
Ледбэттер начал испытывать любопытство, смешанное
с недоверием. Любопытство его стало возрастать. Если
это действительно так, то этот удивительный человек
уже пересчитал несколько сотен фунтов. Наконец,
м-р Ледбэттер не мог больше удержаться и ’ начал
очень осторожно складывать руки и наклонять голову
к самому полу, в надежде заглянуть под подзор. Он
двинул ногами, и одна из них слегка скрипнула по полу.
Звон вдруг прекратился. М-р Ледбэттер окаменел.
Спустя некоторое время звон возобновился. Затем он
опять умолк и все было тихо, кроме сердца м-ра Лед­
бэттера,—этот орган, казалось ему, стучал, как барабан.
Тишина продолжалась. Голова м-ра Ледбэттера те­
перь уже была на полу, и он мог разглядеть толстые
ноги вплоть до икр. Они не двигались. Ноги опирались
на кончики пальцев и,—так казалось,—были подтянуты
под стул. Все было тихо, все продолжало молчать.
У м-ра Ледбэттера возникла дикая надежда, что с не­
знакомцем сделался припадок или что он скоропостижно
умер, склонив голову на письменный стол....
Тишина не нарушалась. Что случилось? Желание
посмотреть стало неудержимым. Очень осторожно
м-р Ледбэттер продвинул руку вперед, высунул палецразведчик и начал приподнимать край подзора, приле­
гающий к его глазу. Ни что не нарушало тишины. Он
мог теперь видеть колени незнакомца, заднюю часть
139

письменного стола, а затем—перед его глазами оказа­
лось дуло тяжелого револьвера, направленное поверх
письменного стола на его голову.
■— Вылезай оттуда, негодяй!—произнес голос толстого
господина тоном спокойной сосредоточенности.—Выле­
зай! С этой стороны, да живо! Без всяких там фокусов—
вылезай сейчас же!
М-р Ледбэттер вылез сейчас-же, быть может несколь­
ко неохотно, но без всяких там фокусов, и живо, как
ему было приказано.
— На колени, — сказал толстый господин. — Д руки
вверх!
— Одет, как духовное лицо,—сказал толстый госпо­
дин.—Скажите, пожалуйста! Да еще какой маленький.
Дх ты, негодяй! Какого тебя черта принесло сюда сего­
дня? За каким чортом ты залез ко мне под кровать?
Повидимому, он не нуждался в ответе и, не пере­
дохнув, продолжал делать весьма нелестные замечания
на счет наружности м-ра Ледбэттера. Ростом он был
невысок, но м-ру Ледбэттеру он показался очень
сильным; как это можно было предположить по его
ногам, он действительно был толст, черты у него были
мелкие, тонко очерченные, точно разбросанные по
широкому пространству бледноватого лица, и он обла­
дал целой серией подбородков. Д в голосе его слыша­
лось что-то тихое, шепчущее.
— За каким чортом, спрашиваю я, вы залезли ко
мне под кровать?
М-р Ледбэттер, сделав усилие, улыбнулся бледной,
заискивающей улыбкой. Он кашлянул.
— Я вполне понимаю.... — сказал он.
— Что? Какого дьявола ... Да это мыло! Нет, него­
дяй! Не сметь шевелить рукой!
— Это мыло, — сказал м-р Ледбэттер. — С вашего
умывальника. Без сомнения, если бы....
— Не разговаривать!—сказал толстяк. — Я вижу,
что это мыло. Из всех невероятных вещей....
— Если бы я мог объяснить....
— Не нужно никаких объяснений. Все равно, это
все будет вранье, а объясняться некогда. Что это я
хотел спросить? Дх, да! Сообщники есть?
140

— В две-три минуты, если вы....
— Сообщники есть, чорт возьми? Нечего там бобы
разводить—иначе я выстрелю. Сообщники есть?
— Нет, — сказал м-р Ледбэттер,
— Это наверное ложь, — сказал толстяк.— Но в та­
ком случае за это придется поплатиться. Почему было
не напасть на меня, когда я поднимался по лестнице?
Теперь-то уж не удастся. Надо же придумать — залезть
под кровать.
— Право, не вижу, каким образом я мог бы дока­
зать свое alibi, — заметил м-р Ледбэттер, стараясь пока­
зать своими словами, что он человек образованный.
Наступило молчание. М-р Ледбэттер заметил, что на
стуле рядом с его врагом, на пачке смятых бумаг, лежала
большая черная сумка, и что на столе тоже лежали
разорванные и сожженные бумаги. Л перед ними, ак­
куратно разложенные по краю, стояли целые ряды
маленьких желтеньких столбиков; тут было во стократ
больше золота, чем м-р Ледбэттер когда-либо видал
в своей жизни. На них падал свет от двух свечей,
вставленных в серебряные подсвечники. Молчание
продолжалось.
— Довольно утомительно держать так руки подня­
тыми, — сказал м-р Ледбэттер с умилостивительной
улыбкой.
— Еще бы! — сказал толстяк. — Но я ясно себе не
представляю, как мне с вами поступить.
— Я сознаю, что мое положение двусмысленно.
— Двусмысленно? — повторил толстяк. — Весьма
недвусмысленно! Хорош! Расхаживает с куском мыла и
носит высоченный воротничек духовного покроя. Да вы
самый явный грабитель, какой когда-либо существовал
на свете.
— Чтобы быть совершенно точным.... — сказал
м-р Ледбэттер, и вдруг его пенснэ с’оскользнуло с носа
и стукнулось о пуговицы пиджака.
Толстяк изменился в лице; у него промелькнуло вы­
ражение свирепой решительности и в револьвере
что-то щелкнуло. Он приложил другую руку к оружию.
А затем он посмотрел на м-ра Ледбэттера, и взгляд его
спустился вниз, к соскользнувшему пенснэ.
141

— Ну, теперь взведен, — после паузы сказал тол­
стяк.— Вот что я вам скажу: никогда еще вы не были
так близки к смерти, как минуту назад. Господи! Я
почти рад. Если бы не то, что курок не был взведен,
вы бы лежали уже мертвым.
М-р Ледбэттер ничего не сказал, но почувствовал,
что вся комната завертелась вокруг него.
— Хорошо, что чуть - чуть не считается, — это
счастье для нас обоих. Ох, батюшки! —Толстяк шумно
запыхтел.—Да нечего вам бледнеть из-за такого
пустяка.
— Уверяю вас, сэр....—с усилием выговорил м-р Лед­
бэттер.
— Остается один выход. Если я позову полицию, то
я пропал, — одно дельце, которое я затеял, лопнет. Это
не годится. Если я свяжу вас и оставлю, — опять-таки
все может завтра выйти наружу. Завтра воскресение,
а этот понедельник — неприсутственный день, — я рас­
считал на три полных дня. Застрелить вас — это убий­
ство, за это вешают; а кроме того из-за этого может
лопнуть вся моя комбинация. Хоть вешайся—не приду­
маю, что мне с вами делать, — хоть вешайся.
— Не разрешите ли вы мне....
— Вы болтаете, точно настоящий поп. Из всех гра­
бителей вы самый... Нет, не позволю! Некогда! Если
вы еще раз откроете рот, я вам выстрелю прямо
в живот. Поняли? Но теперь я знаю, — я знаю. Прежде
всего, голубчик мой, мы произведем обыск на предмет
обнаружения,--^не скрыто ли у вас где-нибудь оружие.
—-——ИТарубите себе на носу вот что: когда я что - нибудь
прикажу, так нечего пускаться в болтовню, — живо
надо дело делать.
И толстяк, принимая всякие меры предосторожности
и держа револьвер все время направленным на голову
м-ра Ледбэттера, велел ему подойти и начал его
обыскивать.
— Ну, и грабитель, нечего сказать,—объявил он. —
Форменный дилеттант! Не завел даже кармана для
револьвера в брюках. Нет! Молчать!
Как только вопрос был решен, толстяк заставил
м-ра Ледбэттера снять сюртук и отвернуть рукава ру­
142

башки, и затем продолжать прерванную укладку,
приэтом он не отнимал револьвера от его виска.
С точки зрения толстяка это был единственный воз­
можный исход: если бы он сам занялся укладкой,
ему пришлось бы выпустить револьвер из рук. И по­
тому даже золото со стола снимал м-р Ледбэттер. Это
укладывание среди ночи было весьма своеобразное.
Толстяк, очевидно, желал так распределить тяжелое
золото по разным чемоданам, чтобы присутствие его
было возможно менее заметным. М тяжесть получалась
довольно значительная. По словам м-ра Ледбэттера,
в черной сумке и на столе набралось около восемнад­
цати тысяч фунтов золотыми монетами. Кроме того было
много маленьких пачек кредиток пятифунтового достоин­
ства. Каждый столбик в двадцать пять фунтов м-р Лед­
бэттер заворачивал в бумагу. Эти столбики были затем
аккуратно сложены в коробки из-под сигар и распре­
делены между чемоданом, порт-плэдом и картонкой для
шляп. Около шестисот фунтов было насыпано в жестянку
из-под табака, и уложено в нессессер. Фунтов десять
золота и некоторое количество пятифунтовых кредиток
толстяк положил в карман. Иногда он упрекал м-ра Лед­
бэттера за его неловкость, торопил его и несколько
раз заставлял поглядеть на часы.
М-р Ледбэттер затянул ремни у чемодана и портплэда и вернул ключи толстяку. Было без десяти две­
надцать, и толстяк заставил его посидеть на портплэде
до полночи; сам же он присел на чемодане на безопас­
ном расстоянии, держа револьвер наготове, и стал
ждать. Настроение его, повидимому, стало менее агрес­
сивным, и он, понаблюдав некоторое время за м ром
Ледбэттером, начал высказывать некоторые замечания.
— По вашему выговору я'предполагаю, что вы —
человек с известным образованием, — сказал он, заку­
ривая сигару. — Нет, пожалуйста, не начинайте этого
вашего объяснения. По вашему лицу я вижу, оно будет
очень длинно, а я сам слишком опытный старый лгун,
чтобы заинтересоваться враньем других. Вы, как я
говорю, человек образованный. Это вы хорошо делаете,
что одеваетесь, как духовное лицо. Даже среди интелли­
гентных людей вы могли бы сойти за священника.
143

-

<— Я на самом деле священник,—Сказал м-р Ледбэттер,— во всяком случае....
— Стараетесь казаться таковым. Знаю. Но вам не
нужно было браться за ограбление. Вы не из тех,
которые умеют грабить. Вы, — разрешите мне вам
заметить, — впрочем, это вам наверное говорили и
раньше, — вы — трус!
— Представьте себе, — сказал м-р Ледбэттер, ста­
раясь, наконец, поймать случай,—именно этот вопрос....
Толстяк замахал на него руками и заставил умолкнуть.
— При грабеже ваше образование пропадает зря.
Вам следовало бы заняться одним из двух: или стать
фальшивомонетчиком, или же производить растраты.
Что касается меня, то я занимаюсь растратами. Да,
растратами. Откуда бы иначе у меня могло быть
столько золота, если бы не это, как вы думаете? Лга!
Слушайте! Полночь... десять, одинадцать... Двенадцать!
Для меня есть что-то внушительное в этом медленном
звоне часов. Время — пространство. Какие это тайны!
Отчего тайны?... Однако, пора нам двигаться. Вставайте!
И затем он добродушно, но решительно, заставил
м-ра Ладбэттера взвалить себе портплэд на спину, укре­
пив его веревкой, завязанной на груди, вскинуть на
плечо чемодан и, наконец, несмотря на его пыхтение и
протесты, взять в свободную руку нессесер. Таким обра­
зом навьюченный м-р Ледбэттер, рискуя упасть, спу­
стился вниз; за ним шел толстяк, держа в руках пальто,
картонку от шляп и револьвер; он все время проха­
живался насчет силы м-ра Ледбэттера, но помогал ему
на поворотах лестницы.
— К черному ходу, — направил он его, и м-р Лед­
бэттер, шатаясь, прошел через зимний сад и оставил
позади себя ряд разбитых цветочных горшков.
— Не обращайте внимания на горшки, — сказал
толстяк,—где пьют, там и льют. Здесь мы подождем до
четверти первого. Можете вещи поставить на пол.
Вот так.
М-р Ледбэттер опустился, пыхтя и изнемогая, на
чемодан.
— Вчера ночью,—сказал он, задыхаясь,—я еще спал
в моей маленькой комнатке и мне даже не снилось...
144

— Нечего вам каяться,—сказал толстяк, глядя на
курок револьвера. Он начал что-то напевать. М-р Лед­
бэттер хотел было заговорить, да передумал.
Вскоре раздался звонок; м-р Ледбэттер был при­
веден к задней двери и получил указания, как ее от­
крыть. Вошел блондин, одетый в яхт-клубский костюм.
При виде м-ра Ледбэттера он вздрогнул и быстро за­
нес руку назад. Но тут он увидел толстяка.
— Бингхэм,—крикнул он,—кто это такой?
— Ах, это одна моя маленькая филантропическая
затея, — вор, которого я хочу исправить. Только что
поймал его у себя под кроватью. Он не опасен. Ужас­
ный осел. Он будет нам полезен,—понесет часть вещей.
Вновь пришедший сначала, повидимому, неодобри­
тельно отнесся к присутствию М-ра Ледбэттера, но тол­
стяк успокоил его.
— Он один. Ни одна шайка в мире не приняла бы
его. Нет... Бога ради, не затевайте разговоров!
Они вышли в темный сад, причем м-р Ледбэттер
все еще склонялся под тяжестью чемодана. Впереди
шел яхтсмен, неся портплэд и держа в руке револьвер;
затем шел м-р Ледбэттер, нагруженный, как Атлас;
шествие заключал м-р Бингхэм, несший, как и раньше,
картонку, пальто и револьвер. Дом был один из тех,
у которых сад тянется до самых береговых скал. С вер­
шины скалы спускалась вниз крутая деревянная лест­
ница, ведшая к купальне, смутно видневшейся на бе­
регу. Внизу находилась лодка, а рядом с ней стоял
безмолвный маленький человечек с темным лицом.
— Дайте мне несколько минут на объяснение,—
сказал м-р Ледбэттер, — могу вас уверить... — Кто-то
толкнул его ногой, и он умолк.
До лодки его заставили йтти по воде, неся чемодан,
втащили его в лодку за плечи и волосы, и всю ночь
обзывали его не иначе, как „негодяем" и „вором“. Но
все это говорилось тихо, так что посторонняя публика,
к счастью, не замечала его унижения. Его привезли
на яхту, экипаж которой состоял из равнодушных, не
выказывавших сочувствия азиатов; его наполовину
ткнули, а наполовину он сам упал, вниз по шкафуту
в какое-то отвратительное темное место, где ему су­
10 Г. Уэллс.

145

ждено было провести много дней,—сколько именно, он
не знает, так как, к довершению всего, он потерял им
счет, пока страдал морской болезнью. Кормили его су­
харями и непонятными словами; пить ему давали воду,
смешанную с ненавистным ему ромом. В том месте,
куда его бросили, были тараканы, — тараканы и днем
и ночью, а по ночам появлялись крысы. Восточные
люди опустошили его карманы и отобрали у него часы;
а когда он пожаловался м-ру Бингхэму, тот взял их
себе. И раз пять или шесть все пятеро малайцев, если они действительно были малайцами,—да китаец
с негром, составлявшие экипаж,—выуживали его и при­
водили на корму, где он должен был играть с Бинг­
хэмом и его приятелем в вист в три руки, выслушивать
их рассказы и хвастовство и проявлять к ним интерес.
А затем главари начинали разговаривать с ним, как
говорят с людьми, проведшими жизнь, полную престу­
плений. Объяснений они не допускали никогда, хотя не
скрывали от него, что считают его самым странным
вором, которого они когда-либо видали. Это они повто­
ряли много раз. Блондин был характера молчаливого
и раздражителен во время игры; зато м-р Бингхэм,
когда успокоилась его явная тревога при бегстве из
Англии, обнаружил наклонность к философскому добро­
душию. Он распространялся о загадочности времени и
пространства, цитировал Канта и Гегеля,—или, по край­
ней, мере, уверял, что цитирует их. Несколько раз м-ру
Ледбэттеру удавалось выговорить: — „Мое положение
под вашей кроватью, понимаете“..., но тут ему всегда
приходилось или снимать колоду, или передавать виски,
или вообще делать что-нибудь такое. После его третьей
неудачной попытки, блондин уже начал поджидать эти
слова, и как только м-р Ледбэттер после этого загова­
ривал, он катался от смеха и крепко хлопал его по
спине.
— Все то же неизменное начало, все тот же неиз­
менный рассказ! Эх, ты, брат вор!—говаривал в таких
случаях блондин.
Так терпел м-р Ледбэттер в течение многих дней,
двадцати, быть может, а однажды вечером его взяли и,
вместе с запасом консервов в жестянках, высадили на
146

скалистый островок, где был источник. М-р Бингхэм
сам проводил его на лодке, все время давал ему раз­
личные хорошие советы, но отклонял все его попытки
к объяснению.
— Право же, я вовсе не грабитель, — сказал м-р
Ледбэттер.
— И никогда им не будете,—сказал м-р Бингхэм.—
Из вас никогда не выйдет грабителя. Я рад, что вы
начинаете это сознавать. Человек должен выбирать
себе профессию соответственно своему темпераменту'
Иначе он, рано или поздно, окажется неудачником'
Возьмите меня, для примера. Всю мою жизнь я служил
в банке. В банке я сделал карьеру. Я даже был дирек­
тором банка. Но был ли я счастлив? Нет! В почему я
не был счастлив? Да, потому, что это было мне не
по темпераменту. Я слишком большой авантюрист
в душе, слишком непостоянен. Фактически я бросил
это дело. Не думаю, чтобы мне пришлось когда-либо
управлять банком опять. Они, без сомнения, рады были
бы меня залучить. Но я теперь научился считаться со
своим темпераментом,—наконец то... Нет! я больше не
стану управлять банком!
— Ну, а что касается вас,—вы по характеру неспо­
собны на преступление,—так же, как я, по своему ха­
рактеру, не гожусь в честные труженики. Теперь я вас
хорошо узнал, я теперь вам не посоветую даже зани­
маться подлогами. Возвращайтесь-ка, голубчик, к чест­
ному труду. Ваша карьера—благотворительность,—вот
ваша карьера. С таким-то голосом... Да прямо—осно­
вать какое-нибудь Общество Поощрения Обычая Смор­
каться Среди Юных Сопляков - или что-нибудь в этом
роде. Подумайте над этим.
— Остров, к которому мет приближаемся, не имеет,
повидимому, названия,—на карте, по крайней мере. Мо­
жете придумать ему название, пока вы будете на нем
находиться, пока вы станете размышлять над всем
этим. На нем, как я слышал, есть вода, вполне годная
для питья. Меня часто интересовало, зачем существуют
такие острова,—теперь, как видите, я это узнал. Этот,
вот, по крайней мере,—для вас. Рано или поздно подъ­
едет какой-нибудь простодушный туземец и увезет вас.
1Q*

147

Говорите тогда про нас, что хотите,—ругайте, если хо­
тите, нам наплевать. Л вот... вот вам серебра на полсеверена. Не тратьте его на глупые развлечения, когда
вернетесь к цивилизации. Если вы сумеете использо­
вать эти деньги, как следует, то они дадут вам возмож­
ность начать новую жизнь. И не... Да не сажайте лодку
на мель, дураки, он может и по воде пройти!.. Не
тратьте предстоящие вам драгоценные часы уединения
на пустые размышления. Если вы сумеете их исполь­
зовать, как следует, они могут послужить поворотным
пунктом в вашей жизни. Не тратьте зря ни денег, ни
времени. Вы еще умрете богачем. Ну-с, мне очень
жалко, но придется попросить вас снести на руках ваш
узелок на берег. Нет, не глубоко. К чорту ваше объяс­
нение! Некогда! Нет, нет, нет! Не хочу слушать! Валите
за борт!
И наступившая затем ночь застала м-ра Ледбэттера,—
того самого м-ра Ледбэттера, который сожалел о том,
что погиб романтизм,—сидящим рядом с жестянками
с консервами; он опустил подбородок на согнутые ко­
лени и с мрачной кротостью разглядывал сквозь пенснэ
блестящую пустынную поверхность моря.
Через три дня он был подобран рыбаком-негром и
отправлен в Сен-Винсент, а из Сен-Винсента он до­
брался, затратив на это последние свои деньги, в Кинг­
стон, на Ямайке. И здесь он чуть было совсем не про­
пал. Даже теперь его нельзя назвать человеком прак­
тичным, а тогда он отличался поразительною беспо­
мощностью. У него не было ни малейшего понятия о
том, как поступить. Единственное, что он, повидимому,
догадался сделать,—это посетить всех духовных лиц
в городе и попросить у них в долг денег на проезд
домой. Но он был слишком грязен и говорил слишком
сбивчиво,—и рассказ его был слишком невероятен. Я
встретил его совершенно случайно. День близился
к закату и я, после сиэсты, гулял, как вдруг встретился
с ним. Мне было скучно, и вечер у меня был свобод­
ный—к счастью для него. Он печально брел по напра­
влению к городу. Удрученное выражение лица его и полу­
духовный покрой его пыльного грязного платья заинтри­
говали меня. Взоры наши встретились. Он колебался,
148

— Сэр,—сказал он, затаив дыхание,—не можете ли
вы пожертвовать мне несколько минут для выслушания
рассказа,
который, боюсь, покажется
вам неве­
роятным?
— Невероятным?—сказал я.
— Совершенно невероятным!—возбужденно ответил
он.—Никто не поверит ему, как бы я его ни изменял.
И все же, смею вас уверить, сэр...
С безнадежным видом он умолк. Тон этого чело­
века рассмешил меня. Он показался мне курьезным
типом.
— Я,—сказал он,—один из самых несчастных людей
на земле.
— Между прочим, вы пообедали?—спросил я, вне­
запно осененный одной мыслью.
— Нет,—сказал он,—я уже много дней не обедал.
— В таком случае вы, пообедав, лучше расскажете
вашу повесть,—сказал я, и без дальнейших церемоний
повел его в дешевенький трактирчик, где меня знали
и где его костюм не мог оскорбить ничьих взоров. И
здесь-то я узнал,—с некоторыми пропусками, впослед­
ствии им заполненными,—его историю. Сначала я ей не
поверил, но по мере того, как он разгорячался от
вина, и еле заметный оттенок раболепства, возникший
у него под влиянием его несчастий, исчезал из его
манер, я начал ему верить. Под конец я настолько
убедился в его искренности, что устроил его на ночлег
и на следующий день попросил моего ямайского бан­
кира проверить его ссылку на его собственного банкира
в Англии.. А после этого я повел его по магази­
нам покупать белье и тому подобные принадлежности,
необходимые порядочному человеку. Вскоре пришло
известие, что ссылка его на -банкира оправдалась. Его
удивительный рассказ оказался истинным. Дальнейших
подробностей не буду описывать. Через три дня он
отправился в Англию.
„Не знаю, каким образом мне отблагодарить вас“,—
так начиналось письмо, которое он мне писал из
Англии,—„за все ваше доброе отношение к совершенно
незнакомому человеку“. И так далее в том же духе.—
„Если бы не ваша великодушная помощь, мне, конечно,
14?

никогда не удалось бы вернуться во-время к исполне­
нию своих обязанностей в школе и мои несколько ми­
нут опрометчивой глупости, быть может, погубили бы
меня. И так я уже запутался в целом хитросплетении
лжи и умалчиваниях самого сложного свойства: мне
нужно было как-нибудь объяснить свой загорелый вид
и сказать, где я провел это время. Я несколько легко­
мысленно рассказал две или три различные версии
этого дела, не сообразив, какие затруднения это в конце
концов вызовет. Правду я сказать не смею. Я пробежал
множество юридических книг в Британском музее: нет
ни малейшего сомнения в том, что я—сообщник и укры­
ватель преступников. Этот негодяй Бингхэм был, как я
узнал, директором банка в Хидергэте, и оказался ви­
новным в самой явной растрате. Пожалуйста, пожалуйста,
сожгите это письмо по прочтении,—вам я доверяю без­
условно. Хуже всего то, что ни моя тетя, ни прия­
тельница ее,—содержательница пансиона, в котором я
поселился,—не верят, повидимому, вполне той смягчен­
ной версии дела, которую я им рассказал,—в сущно­
сти, тому, что на самом деле случилось. Они подозре­
вают какое-то неприличное приключение,—но какое
именно неприличное приключение они подозревают,—
этого я не знаю. Моя тетя говорит, что она простила
бы меня, если бы я ей все рассказал. Я это и сде­
лал,—-я рассказал ей больше, чем все,—и все-таки
она недовольна. Разумеется, им нельзя рассказать всю
правду, и потому я уверяю, что на меня напали на бе­
регу моря и завязали мне рот. Тетя хочет узнать,
почему именно на меня напали на берегу и завязали
мне рот, почему они увезли меня на яхте. Этого я не
знаю. Не подыщете ли вы какую - нибудь причину?
Я ничего придумать не могу. Если бы вы могли, когда
будете отвечать, написать мне на двух отдельных лист­
ках, так, чтобы я мог показать ей один из них, и
в этом письме ясно доказать, что я действительно был
летом на Ямайке и попал туда с корабля, вы мне ока­
зали бы этим большую услугу. Это прибавило бы
еще одно одолжение к той массе одолжений, которую
вы мне сделали,—одолжений, за которые, боюсь, ни­
когда не сумею отплатить вам. Впрочем, если призна­
ка

і

тельность..." и так далее. В конце он повторил просьбу
сжечь письмо.
Так кончается замечательная повесть об отпуске
м-ра Ледбэттера. Размолвка с теткой продолжалась не­
долго. Старушка простила его перед смертью.

151

Пропавшее наследство.
— Мой дядя,—сказал человек со стеклянным глазом,—
был, если можно так выразиться, кубическим корнем
из миллионера. Его состояние равнялось приблизительно
ста двадцати тысячам. Да. И все свои деньги он оста­
вил мне.
Я посмотрел на лоснящийся рукав его сюртука, а
оттуда мой взгляд скользнул вверх к его воротничку
с потертыми краями.
— До последнего пенни,—сказал человек со стеклян­
ным глазом, и я заметил, что здоровый зрачек его
глядел на меня с несколько обиженным выражением.
— Мне вот никогда ничего так с неба не падало,—
сказал я, стараясь завести разговор и тем расположить
его к себе.
— Даже наследство не всегда бывает счастием, —
заметил он со вздохом, и, с видом философской покор­
ности, засунул на время в кружку свой красный нос
и похожие на проволоку усы.
— Может быть, и нет, — сказал я.
— Он, видите ли, был писателем, и написал массу книг.
— Неужели?
— В этом-то и была вся беда.
Он взглянул на меня здоровым глазом, чтобы убе­
диться, понимаю ли я или нет его мысль, затем слегка
отвернул лицо и вытащил зубочистку.
— Видите ли, — сказал он после паузы, чмокнув
губами, — дело было так. Он был мне дядей, — дядей
со стороны матери. И у него была, — как бы это
назвать? — слабость к писанию нравоучительных книг.
Нет, слово слабость тут не подходит, — вернее сказать,
что эта была настоящая мания. Он когда-то служил
152

библиотекарем в политехнической школе, и как только
получил эти деньги, принялся за удовлетворение своих
честолюбивых стремлений. Подумайте только, получил
вдруг тридцатисемилетний человек целую кучу золота,
и не разу даже не кутнул, — ничего себе не позволил.
Можно было бы подумать, что человеку захочется
прилично приодеться,—ну, там, заказать себе дюжины
две брюк у вест-эндского портного; но он и не подумал.
Вы, пожалуй, не поверите,—но когда он умер, у него
не оказалось даже золотых часов. По-моему, таким
людям прямо грех деньги получать. Он только и сделал,
что снял себе дом, купил тонн пять книг, бумаги и чер­
нил, и пошел себе писать нравоучительные книги во­
всю. Нет, я этого понять не могу. Но это было так.
Деньги достались ему, к удивлению, тоже от дяди
с материнской стороны, как-то неожиданно, когда ему
было тридцать семь лет. Оказалось, что мать моя —
единственная его родня во всем мире, если не считать
какого-то троюродного брата. F\ я был ее единственным
сыном. Понимаете, в чем дело?—У троюродного брата
тоже был единственный сын, но родители его слишком
рано повезли его знакомиться к старику. Он был доволь­
но-таки избалованным юнцом, сынок этот, и, как только
он увидал дядю, так и заорал во все горло.
„Уберите его прочь!....’ заплакал он,— „возьмите
его“,—и этим он совершенно погубил себя в глазах дяди.
Казалось, дорожка передо мной гладкая лежит, не прав­
да ли? Л моя мать, будучи женщиной осторожной и
благоразумной, решила это дело в своей душе гораздо
раньше самого дяди.
Любопытный это был человек, мой дядя, насколько
я его помню. Я не удивляюсь, что мальчишка испу­
гался его. Волосы у него были точь-в-точь, как у этих
японских кукол — черные, прямые, и торчали таким
кругом, а по середине была лысина; из-под них вы­
глядывало беловатое лицо и довольно большие се­
рые глаза, беспрестанно бегавшие позади стекол
очков. Он придавал большое значение одежде и все­
гда носил сюртук с широкими фалдами и широко­
полую мягкую шляпу необычайных размеров; ужасно
смешно выглядел он, признаюсь вам. Дома он неиз­
153

менно ходил в грязном красном фланелевом халате и
черной ермолке. Эта ермолка придавала ему сходство
с портретами разных знаменитых людей. Он вечно
переезжал из одного дома в другой, этот мой дядя,
вместе со своим креслом и двумя письменными сто­
лами (один принадлежал некогда Карлейлю, а другой—
Шелли,—так сказал ему торговец)—и с самым полным
во всей Ннглии, по его словам, собранием справочни­
ков; и он постоянно перетаскивал все эти свои манатки
то в какой-то дом в Дауне, около бывшего жилища
Дарвина, затем в Рейгэт, поближе к Мередиту, затем
в Хэзльмир, потом ненадолго опять обратно в Чэльси,
а затем в Хэмпстэд. Он чувствовал, что в его писании
что-то не так, но не сознавал, что неладно-то у него
в мозгу. Всегда был виноват воздух, или вода, или
высота местности, или еще какая-нибудь ерунда вроде
этого. „Очень многое зависит от окружающей обста­
новки“, -говаривал он, и приэтом, бывало, так и уста­
вится на тебя, точно почти убежден, что ты где-то там
в лице затаил усмешку. „Для ума, подобного моему,
очень многое зависит от обстановки“.
Как его звали? Если бы я назвал вам его имя, оно
оказалось бы вам совершенно незнакомым. Он никогда
не написал ни одной вещи, которую прочел бы хоть
один человек, — никогда. Не мог никто его читать. Он
хотел быть великим учителем,—так он говорил, а чему
хотел учить — про это сам знал не более, чем малое
дитя. И потому он по-просту разглагольствовал об исти­
не и праведности вообще, и о духе истории, и так
далее. Книгу за книгой он писал и издавал на собствен­
ный счет. У него, в сущности, не все были дома,
знаете; а послушать его, как он отделывал критиков,—
не потомук заметьте, что они его бранили,—это доста­
вило бы ему удовольствие, — а потому, что они совер­
шенно не обращали на него внимания! — „В чем
нуждаются народы?“ — бывало, спрашивал он, протя­
гивая вперед свою старую коричневую лапу.—„В поуче­
нии, в руководстве. Они рассеяны по холмам, как
овцы без пастуха. Везде войны, или слухи о близких
войнах, по стране носится дух раздора, нигилизма,
вивисекции, противооспенных прививок, пьянства, бед154

höcTPi, нужды, социалистических заблуждений, эгоисти­
ческою капитализма. „Видишь ли ты, как тучи, Тэд*
(меня Тэдом зовут), —„видишь ли, как тучи сгущаются
над страной? А за всем этим — в перспективе — мон­
голы.“—Это был его конек—монголы, и призрак социа­
лизма, и всякие такие штуки.
И потом вдруг уставится в меня пальцем, — а глаза
у него так и загорятся огнем, а ермолка съедет на бок,—
и шепчет:—„А вот здесь стою я. Чего я хочу? Поучать
народы. Народы! Я не грешу против скромности, Тэд,
когда я говорю, что сумел бы это сделать. Я руково­
дил бы ими. Нет, я буду руководить ими и приведу
их к тихой пристани, в страну праведности, где текут
молочные реки в кисельных берегах“.
Вот что он, бывало, нес. Бредит, ерунду мелет
насчет народов, и праведности, и всего прочего.
Какой-то винегрет из библии и прописей. В течение
нескольких лет, когда мне было от четырнадцати до
двадцати трех, раз или два в неделю, вместо того,
чтобы употребить это время на мое развитие, мать моя,
бывало, вымоет и причешет меня (в первые, во всяком
случае, годы), сделает аккуратненький пробор по сере­
дине, и везет меня к старому маньяку, слушать, когда
он начнет болтать про вёликие вещи, которые он
вычитал в утренних газетах, — причем он старался
изо всех сил делать это в духе Карлейля,—а я, согласно
полученным инструкциям, сижу и делаю умный вид,
как пай-мальчик, и притворяюсь, будто все на ус себе
наматываю. Позднее я уже ходил туда по собственному
почину, из уважения к наследству. Я был единственным
человеком, который когда-либо навещал его. Насколько
я знаю, он обращался с письмами ко всякому хоть
чем-нибудь нашумевшему в мире человеку. Посылал
экземпляр или два своих сочинений, и приглашал по­
сетить его, чтобы поговорить о народах; но половина
адресатов даже не отвечали ему, и никто никогда не
приезжал. А когда горничная меня впускала, — хитрая
она лиса, шельма, эта горничная, — в передней на ди­
ване лежали кучи писем для отправления, адресован­
ные князю Бисмарку, президенту Соединенных Штатов
и тому подобным людям. А потом нужно было под155

мяться по лестнице и пройти по полному паутины кор­
ридору— экономка пила мертвую, и корридоры все
были полны паутины—и тут, наконец, попадешь к нему
в комнату, всю заваленную книгами, с кучами разорван­
ной бумаги на полу, с повсюду разбросанными теле­
граммами и газетами, пустыми чашками из-под кофе
и обгрызанными сухарями на письменном столе и ка­
мине. Сидит он, сгорбившись, а волосы у него торчат
прямо между воротником этой его хламиды, вроде
халата, и краем ермолки.
„Минуту“, — говорит он, бывало: — „минуту“. — И
только оглянется через плечо. — nLe mot juste, Тэд,
le mot juste. Праведные мысли, правильно выраженные...
координация идей... Ну-с, Тэд", — скажет он, после
этого, повернувшись назад на вращающимся кресле,—
„как поживает молодая Англия?“ Он меня окрестил
этим дурацким прозвищем.
Ну-с, таков был мой дядюшка, и так-то он разго­
варивал — со мной, • во всяком случае. С другими он
будто немножко стеснялся. А со мною он не только
разговаривал, но еще и книги свои мне давал, книги
страниц в шестьсот или около того, с дикими назва­
ниями: „Вопль женщины", „Гиена Ханжества",— „Тигель
и каток“, и так далее. Очень громкие, но ни одного
оригинального. В предпоследний раз, что мы с ним
виделись, он дал мне книгу. Он уже тогда был нездо­
ров, руки у него дрожали, и он чувствовал упадок
духа; я заметил это, так как, естественно, ждал таких
мелких симптомов. — „Последняя моя книга, Тэд“, —
сказал он,--—„последняя моя книга, мой мальчик; послед­
нее слово мое к глухим и зачерствелым народам",—
и будь я проклят, если по его старой пожелтевшей
щеке не скатилась слеза. Он форменно плакал, что
жизнь его уже почти кончалась, а он успел написать
всего только пятьдесят три тома ерунды.—„Иногда мне
кажется, Тэд", — продолжал он, — „что, быть может, я
был немного резок и горяч по отношению к нынеш­
нему самолюбивому поколению. Нужно было, быть
может, действовать мягче, не ослеплять их светом
истины. Иногда мне кажется—я мог бы ими управлять.
Но я делал, что мог, Тэд...“
156

И тут он, в порЫвё, в первый и Последний pâ3
в своей жизни, признался в своей неудаче. Это дока­
зывало, что он в самом деле болен. Он точно заду­
мался на минуту, а затем заговорил тихо, вполголоса,
так же здраво и трезво, как я рассуждаю сейчас. —
„Дураком я был, Тэд*—сказал он.—„Ерундой занимался
всю жизнь. Только тот, кто читает в сердцах, знает,
было ли в этом что-нибудь, кроме тщеславия. Сам я,
Тэд, не знаю. Но Он знает, знает; и если я в своем
сердце поступал глупо и тщеславно... в своем сердце“...
Так он говорил, повторяя одни и те же слова, а по­
том вдруг умолк и, дрожа, протянул мне книгу. А затем
в его глазах замелькал прежний жар. Я все это довольно
хорошо помню, потому что я это в лицах изображал
моей старухе матери, когда вернулся домой—хотел ее
немного развеселить.—„Возьми эту книгу и прочти ее“,—■
сказал он. „Это мое последнее слово, мое самое послед­
нее слово. Я оставил тебе все свое состояние; пользуйся
им лучше, чем это сделал я“. — И с этими словам он
закашлялся.
Я даже теперь все это хорошо помню — и как я
пошел домой, гордый, как петух, и как он уже оказался,
при следующем моем посещении, в постели. Экономка
сидела внизу, пьяная, — и раньше чем войти к нему,
я в корридоре подурачился,—как иногда бывает у мо­
лодых людей,—с девушкой. Он быстро угасал, но даже
и тут его тщеславие не покинуло его.
„Прочел?“—шопотом спросил он.
„Всю ночь сидел и читал", — сказал я ему в ухо,
чтобы подбодрить его.—„Это последняя",— сказал я, и
тут мне вспомнилось что-то из какого-то стихотво­
рения,—„но лучшая и самая смелая".
Он слабо улыбался и старался пожать мне руку,
но не докончил пожатия и остался совершенно неподви­
жен...— „Лучшая и самая смелая“, — сказал я опять,
видя, что это ему приятно. Но он не отвечал. Я слы­
шал, как горничная хихикнула за дверью: мы только
что, знаете, этак невинно подсмеивались с ней над его
привычками. Я взглянул на его лицо; глаза у него
были закрыты, и казалось, точно кто-то сжал его
ноздри. Но он продолжал улыбаться. Странно было
167

подумать, — но он лежал тут мертвый, мертвый, — этот
полный неудачник,—с улыбкой сознания успеха на лице.
Таков был конец дядюшки. Как вы легко пой­
мете, мы с матерью позаботились о том, чтобы похо­
роны были приличные. Затем, разумеется, начались
поиски завещания. Сначала мы искали прилично,
почтительно, но к вечеру уже начали вспарывать
обивку стульев, разламывали письменные столы и сту­
чали по стенам. Каждую минуту мы ожидали, что
подойдут те, другие. Мы справились у экономки: оказа­
лось, что она подписалась на завещании как свиде­
тельница: оно было написано на обыкновенней почтовой
бумаге, и совсем коротенькое, по ее словам, — всего
месяц назад. Вторым свидетелем был садовник, и он
подтверждал все ее слова. Но повесьте меня, если мы
нашли это или какое-нибудь другое завещание. Я ду­
маю, старик в гробу перевернулся от того, что говорила
моя мать. Наконец, нотариус из Рейгэта преподнес нам
завещание, сделанное за много лет до того, при какой-то
временной размолвке старика с моей матерью. Будь я
проклят, если оно не оказалось единственным, которое
удалось вообще отыскать, и по нему все до последнего
пенни отходило к этому, закричавшему „уберите его!“ —
молодцу, сыну его троюродного брата, — к человеку,
которому ни разу в жизни не пришлось высидеть со
стариком целый день, выслушивая его разговоры.
Человек со стеклянным глазом умолк.
— Мне казалось, вы говорили...--начал я.
— Полминутки, — сказал человек со стеклянным
глазом.—Мне самому пришлось ожидать конца рассказа
до сегодняшнего утра, а я-то куда больше в нем заин­
тересован, чем вы. Вы тоже погодите чуточку. Заве­
щание было исполнено, и тот субъект унаследовал
все, и как только ему минул двадцать один год, пошел
кутить. Ну, и кутил же он! Играл, пил, попадал в га­
зеты то за одно, то за другое. Говорю вам, я прямо
готов волосы на себе рвать, как подумаю о том, как
он провел время,. К тридцати годам он прокутил все
по последнего пенни, и последнее, что я про него слы­
шал, это было — что он в Холлоуэе! Три года тому
назад это было.
158

Ну, для меня, естественно, начались тяжелые вре­
мена—ведь единственное ремесло, которое я знал, была
охота за наследством. Я только строил планы о том,
как я буду действовать, когда старик умрет. С тех пор
у меня бывали и скверные минуты, и получше. Сейчас
как раз наступил период убыли. Сознаюсь вам откро­
венно, я должен был просить помощи. Я искал у себя
в комнате что - нибудь, что можно было бы продать,
чтобы добыть денег на самое необходимое, и при виде
всех этих книг для подарков (никто их не покупает,
даже на оберточную бумагу),—ну, мне просто противно
стало. Я обещал старику не расставаться с ними, и ни од­
ного обещания я не сдержал с такой легкостью. Как раз­
махнусь я ногой, так они у меня и полетели через всю ком|Ьту. Одна книга от удара взлетела вверх и завертелась
Шоздухе. И из нее выпало—угадали что? Завещание! Он
сам мне дал его в этом последнем своем сочинении!...
-"*■ Он сложил руки, положил их на стол и грустно
уставился здоровым глазом на пустую кружку. Медленно
покачал он головой и тихо сказал:
— Я даже не открыл книги, не только что не раз­
резал страниц.
Затем он взглянул на меня, ища сочувствия и
горько рассмеялся.
— Подумайте .только — спрятать там завещание!
Место какое нашел!
Он начал рассеянно выуживать пальцем из кружки
мертвую муху.
— Это доказывает, как тщеславны писатели, — ска­
зал он, взглянув на меня.
— С его стороны это вовсе не был фортель. Он был
совершенно искренно уверен, что я спешу домой,
чтобы прочесть его дурацкую кйигу от доски до доски.
Но это доказывает, не правда ли, — взгляд его опять
упал на кружку, — как мы, несчастные люди, никогда
не можем друг друга понять.
Но взгляд еГо так красноречиво говорил о жажде,
что не понять его было невозможно. С плохо разыгран­
ным удивлением он согласился, „так и быть“, выпить
вторую.
159

На дне.

Лейтенант стоял перед стальным шаром и жевал
сосновую щепку.
— Л каково ваше мнение об этой штуке, Стивенз?—
спросил он.
gjfc
— Это была идея,—сказал Стивенз, тоном челове^г
желающегф быть бесстрастным.
— По моему, он будет раздавлен, сплюснут, — ска­
зал лейтенант.
— Повидимому, он довольно точно все вычислил,—
сказал Стивенз, сохраняя прежнее бесстрастие.
— Но вспомните про силу давления, — сказал лей­
тенант.—У поверхности воды давление четырнадцать
фунтов на каждый квадратный дюйм; на глубине три­
дцати футов давление уже вдвое больше; на глубине
шестидесяти- в три раза; на девяноста футах глубины —
в четыре раза, при девятистах—в сорок раз, при пяти
тысячах трехстах, что составляет милю,—давление рав­
няется двумстам четырнадцати фунтам, помноженным на
сорок, что выходит., постойте-ка,—тридцать центнеров,—
значит, полторы тонны. Стивенз, полторы тонны на
квадратный дюймі М океан, на дно которого он соби­
рается спускаться, имеет пять миль глубины. Это выхо­
дит семь с половиной тонн давления на кв. дюйм!
— Звучит внушительно,—сказал Стивенз,—но сталь
больно уж толста.
Лейтенант не ответил и принялся опять за свою
щепку. Предметом их разговора был огромный сталь­
ной шар, наружный диаметр которого равнялся при­
близительно девяти футам. Он казался снарядом, при­
готовленным для какого-нибудь артиллерийского орудия
160

тиганов. Он был тщательно укреплен (вставлен, как
в гнездо) в чудовищных размеров леса, вделанные в кор­
пус судна, и гигантские полозья, по которым он вскоре
должен был соскользнуть вниз, в воду, придавали штир­
борту судна странный вид, возбуждавший любопытство
всякого порядочного моряка, взглядывавшего на него,—
на всем пространстве, между Лондонским портом и тро­
пиком Козерога. В двух местах, вверху и внизу, в стали
были вделаны два круглых окна из необычайно тол­
стого стекла; одно из них, вставленное в стальную раму
чрезвычайной прочности, было в данный момент напо­
ловину вывинчено. Собеседники утром только в первый
раз увидели внутренность шара. Она была тщательно
выложена наполненными воздухом подушками; между
этими выдающимися подушками находились небольшие
кнопки, посредством которых регулировался несложный
механизм всего снаряда. Все было тщательно обложено
подушками, даже аппарат Майера, который предназна­
чался для поглощения углекислоты и выработки кисло­
рода взамен того, который будет поглощен будущим
обитателем шара, после того, как он влезет внутрь че­
рез круглое отверстие и стекло будет завинчено за ним.
Шар внутри был так тщательно выложен подушками,
что даже если бы им выстрелили из орудия, человек,
заключенный в нем, нисколько не пострадал бы. Да
это и было необходимо, ибо вскоре через отверстие
действительно предстояло вползти человеку; за ним
должно было быть крепко завинчено стекло, а шар
должен был быть брошен в море и опуститься — все
ниже, ниже, ниже—на пять миль глубины, как говорил
лейтенант. Это предприятие целиком поглощало его
мысли; он превратился в несноснейшего собеседника
в кают-компании во время обеда; и Стивенз, только
что прибывший на судно, оказался для него настоящей
находкой; он мог постоянно говорить с ним на эту тему,
вновь и вновь возвращаться к ней.
— По моему мнению,—говорил лейтенант,—при по­
добном давлении эго стекло попросту подастся, во­
гнется внутрь и лопнет. Дабрэ достиг того, что под
высоким давлением у него скалы делались мягкими,
текучими, как вода; и заметьте себе...
11 Г. Уэллс.

161

— Л если бы стекло и лопнуло?—сказал Стивенз.—
Что тогда?
— Вода ворвется внутрь, точно стальная струя. Испы­
тали ли вы когда-нибудь, что значит прямая струя воды,
бьющая под высоким давлением? Она бьет, как пуля.
Она попросту раздавит его в лепешку. Она ворвется
ему в горло, в легкие, проникнет в уши...
— Какое яркое у вас воображение! —запротестовал
Стивенз, ясно представив себе картину.
— Это простое изложение неминуемого, неизбеж­
ного,—сказал лейтенант.
— Рі шар?
— А шар выпустит из себя несколько пузырей, и спо­
койно уляжется на илистом вязком дне до самого судного
дня, а внутри будет лежать бедный Эльстэд, размазанный
по своим расквашенным подушкам, как масло по хлебу...
— Что? Смотрите на мячик?—произнес чей-то голос
Позади них стоял Эльстэд, одетый с иголочки во вс*белое, с папироской в зубах; глаза его улыбались изпод тени широких полей его шляпы.
— Что это вы тут толкуете про хлеб с маслом,
Вэбридж? Ворчите, как всегда, что морские офицеры
получают слишком мало жалованья?.. Ну, теперь до
моего отправления остается не больше суток. Сегодня
будут готовы тали. Ясное небо и легкое волнение—как
раз подходящая погода для того, чтобы спустить в море
двенадцать тонн свинца и железа, не правда ли?
— На вас погода отразится мало!—сказал Вэбридж.
— Нисколько. На глубине семидесяти или восьми­
десяти футов,—а я достигну ее через десяток секунд,—
ни одна частица воды не шелохнется, хотя бы ветер
охрип от рева там, наверху, а волны вздымались до
самых облаков.—Нет. Там, внизу...
Эльстэд двинулся к борту корабля и те двое по­
следовали за ним. Все трое, опираясь на локти, накло­
нились и стали глядеть на желто-зеленую воду.
— ...мир, — сказал Эльстэд, доканчивая вслух свою
мысль.
— А вы вполне уверены, что часовой механизм будет
правильно действовать? — спросил, немного спустя, Вэ­
бридж.
162

~ Он правильно действовал тридцать пять раз,—сказал Эльстэд.—Должен работать.
— А если испортится?
— А почему бы ему портиться?
— Я не согласился бы спуститься в этой проклятой
штуке даже за двадцать тысяч фунтов.
— Приятный вы собеседник, нечего сказать,—сказал
Эльстэд и непринужденно сплюнул на воду.
— Я все-таки до сих пор не понимаю, как вы бу­
дете управлять этой штукой,—сказал Стивенз.
— Во-первых, я буду заключен в герметически за­
крытом шаре,—сказал Эльстэд,—и после того, как я три
раза зажгу и потушу электричество, в знак того, что
я прекрасно себя чувствую, меня спустят с кормы при
помощи вот этого крана, причем к шару внизу будут
прикреплены вот эти большие свинцовые грузы. Верхний
свинцовый груз имеет вал, на который накручен проч,я- ный канат длиной в шестьсот футов; вот и все, что при­
крепит грузы к шару, если не считать талей, которые
будут перерезаны, когда весь прибор будет спущен.
Мы предпочитаем канат проволочному кабелю, так как
его легче перерезать, и он легче всплывает,—а эти
свойства будут необходимы, как вы сейчас увидите.
Как вы можете заметить, в каждом из этих свинцо­
вых грузов есть отверстие, сквозь которое будет продет
железный прут; он будет выдаваться на шесть футов
с нижней стороны. Если этот прут получит толчек снизу,
он приподнимет рычаг, и пустит в ход часовой меха­
низм, находящийся сбоку вала, на который накручен
канат.
Отлично. Весь снаряд постепенно спускают в воду,
и перерезают лямки. Шар всплывает—когда он напол­
нен воздухом, он легче воды,—но свинцовые грузы
сразу идут ко дну и канат весь разматывается. Когда
этот канат весь выйдет, шар тоже пойдет ко дну, так
как его потянет канат.
— Но зачем нужен канат? — спросил Стивенз. —
Почему бы не прикрепить грузы непосредственно
к шару?
— Чтобы избежать сильного толчка там, на дне.
Ведь вся эта штука помчится вниз, миля за милей и,
11*

163

наконец, достигнет безумной быстроты. Все разлете­
лось бы в дребезги, если бы не этот канат. Но грузы
ударятся о дно, и как только это случится, начнет дей­
ствовать плавучесть шара. Он будет опускаться все
медленнее и медленнее; наконец, остановится и тогда
опять начнет всплывать.
Тут-то и начнет работать механизм. Как только
грузы ударятся о дно, брус будет вытолкнут вверх,
и пустит в ход часовой механизм; тогда канат опять
начнет накручиваться на вал. Я буду притянут на дно.
Там я останусь полчаса, зажгу электричество и буду
осматривать дно кругом. Затем часовой механизм осво­
бодит пружинку с ножем, канат будет перерезан, и я
опять помчусь вверх, как пузырь в стакане содовой воды.
Самый канат поможет мне всплыть.
— Л если вы случайно ударитесь о какое-нибудь
судно?—сказал Вэбридж.
— Я буду подниматься с такой быстротой, что пройду
прямо насквозь него,—сказал Эльстэд,—как пушечное
ядро. Об этом нечего беспокоиться.
— Л представьте себе, что какое-нибудь ловкое ра­
кообразное влезет в ваш механизм?
— Это было бы для меня убедительным приглаше­
нием во-время остановиться. Да, когда я об этом думаю,
я начинаю соображать, что лучше было бы мне воз
держаться,—сказал Эльстэд.
Он повернулся спиной к морю и посмотрел на шар.
К одиннадцати часам Эльстэд уже был спущен за
борт.
День был спокойный, тихий, ясный и горизонт был
окутан дымкой. Электрический свет в верхней части
шара весело блеснул три раза. Затем шар медленно
спустили на поверхность воды; на корме стоял матрос,
готовый перерезать тали, соединявшие шар и грузы.
Шар, казавшийся таким большим на палубе, теперь,
на воде под кормой, казался крошечным. Он слегка
покачивался на волнах, и его два темных окна, оказав­
шиеся наверху, казались двумя круглыми глазами,
с удивлением глядевшими на людей, которые толпились
у поручней на борту. Послышался голос, спрашивавший,
как-то Эльстэд перенесет качку?
І64

Готово'?—крикнул капитан.
— Есть, сэр!
— Отдай тали!
Канат натянулся над лезвием ножа, и был перере­
зан; над шаром как-то смешно и беспомощно прока­
тился вал. Кто-то замахал платком, кто-то попробовал
крикнуть никем не подхваченное „ура“; мичман мед­
ленно считал:—восемь, девять, десять!—Шар еще раз
покачнулся, затем резким движением, разбрасывая
брызги, выпрямился. Мгновение он казался неподвиж­
ным, только быстро уменьшался в объеме, а затем
волны замкнулись над ним, и он стал видим под водой,
увеличенный преломлением, но неясно. Никто не успел
просчитать и до трех, как он уже исчез. Далеко в глу­
бине блеснул белый свет, вскоре превратившийся
в светлую точку, и все погасло. Глубина уходила во тьму;
видно было, как во мраке проплыла акула.
Затем винт крейсера внезапно завертелся, поверх­
ность воды заколебалась, акула исчезла среди волне­
ния, и по хрустальной глади, поглотившей Эльстэда,
пробежал поток пены.
— В чем дело?—сказал один из старых матросов
другому.
— Отходим мили на две, чтобы он как-нибудь не
ударил нас, когда всплывет,—ответил ему товарищ.
Судно медленно направилось к новому месту. Почти
все свободные люди, бывшие на борту, остались на па­
лубе, наблюдая вздымавшиеся волны, в которые по­
грузился шар. Вряд ли было произнесено в течение
следующего получаса хоть одно слово, не относившееся,
прямо или косвенно, к Эльстэду. Декабрьское солнце
стояло уже высоко над горизонтом, и жара была зна­
чительная.
_ - ■
— Там, внизу, ему будет достаточно прохладно,—
сказал Вэбридж.—Говорят, что на известной глубине
вода в море всегда стоит на точке замерзания.
— Где он всплывет?—спросил Стивенз.—Я не мог
ориентироваться.
— Вот на этом месте,—сказал капитан, гордившийся
своим всезнанием.—Он вытянул палец в определенном
направлении, указывая на юго-восток.—Да, как мне ка­
165

жется, и время уже почти подошло,—сказал он,—Он
там пробыл тридцать пять минут.
— Сколько требуется времени, чтобы достигнуть дна
океана?—спросил Стивенз.
— На глубине пяти миль, считая, как мы и делаем,
что скорость увеличивается на два фута в секунду, по­
надобится ровно три четверти минуты.
— Так он опаздывает,—сказал Вэбридж.
— Почти что,—сказал капитан.—Вероятно, понадо­
билось несколько минут на наворачивание каната.
— Л я и забыл об этом,—сказал Вэбридж с оче­
видным облегчением.
ft затем началось ожидание. Медленно протекла ми­
нута, но шар не выскочил из воды. Прошла вторая,
и все еще ни что не нарушало маслянистой глади
поверхности. ЛАатросы объяснили друг другу про
это маленькое обстоятельство насчет наворачивания
каната. Снасти были усеяны полными ожидания
людьми.
— Покажись же, Эльстэд!—нетерпеливо проговорил
старый морской волк с волосатой грудью, и все под­
хватили его слова, и начали кричать, точно в ожида­
нии поднятия занавеса в театре.
Капитан сердито взглянул на них.
— Разумеется, если скорость увеличивается меньше,
чем на два фута в секунду,—сказал он,—он пробудет
дольше. Мы не вполне уверены в точности этой цифры.
Слепо я не верю в вычисления.
Стивенз коротко согласился. В течение нескольких
минут все, стоявшие на шканцах, молчали. Затем Сти­
венз щелкнул крышкой часов.
Когда, двадцатью минутами позже, солнце достигло
зенита, они все еще ждали появления шара,—и ни
один человек на судне не позволил себе даже шепнуть,
что надежды больше нет. Первым высказал эту мысль
Вэбридж. Он заговорил, когда в воздухе еще не замер
звон колокола, пробившего восемь склянок.
Я всегда не доверял этому окну,—сказал он вдруг
Стивензу.
— Боже милосердный!—сказал Стивенз,—неужели
вы думаете?..
166

— Ну!..—сказал Вэбридж, предоставив остальное его
воображению.
— Сам я не особенно верю в вычисления,—сказал
с сомнением в голосе капитан,—и потому я еще не
вполне теряю надежду.
Но в полночь корабль уже медленно описывал
спираль вокруг того места, где погрузился шар, и белый
луч электрического прожектора пробегал, останавли­
вался и вновь разочарованно взмахивал по пустынной
поверхности фосфоресцирующей воды под лучами кро­
хотных звезд.
— Если стекло не лопнуло и его не раздавило,—
сказал Вэбридж,—тогда, чорт возьми, дело обстоит в сто
раз хуже;—значит, испортился его часовой механизм,
и он еще жив и сидит там, пять миль под нами, за­
ключенный в своем пузырьке в холодной тьме, куда
еще никогда не проникал луч света и где не бывало
ни одно человеческое существо с того самого дня, как
образовались моря. Он сидит там без еды, страдая от
голода, жажды и страха, и не зная, умрет ли он от
недостатка пищи, или от недостатка воздуха. Которое
из двух? Аппарат Майера, по всей вероятности, скоро
перестанет функционировать. Сколько времени они дей­
ствуют?
— Боже мой!—продолжал он.—Какие мы все-таки
маленькие существа! Какие смелые крошки! Там внизу,
на много миль, вода,—одна вода, и вокруг нас одна эта
водяная пустыня, да небо. Две пропасти!
Он всплеснул руками, и в это мгновение маленькая
белая полоса бесшумно пробежала по небу, затем за­
медлила движение и остановилась, превратившись в не­
подвижную точку: казалось, на небе засияла новая
звезда. Потом она опять скользнула вниз и затерялась
среди отражений звезд и светлой дымки светящегося моря.
При виде света Вэбридж так и замер с протянутой
рукой и открытым ртом. Он закрыл рот, опять открыл
его, и нетерпеливо замахал рукой. Затем он повернулся,
крикнул вахтенному: „Эльстэд в виду!“ и бегом по­
мчался к Линдлею и прожектору.
— Я видел его,—сказал он,—там, за штирбортом.
Свет у него горит, и он только что вынырнул из воды.
167

Наведите сюда прожектор. Мы, наверное, увидим его
качающимся на поверхности, когда его приподнимет
волна.
Но лишь к рассвету им удалось подобрать Эльстэда,
когда они чуть не наткнулись на шар. Кран был под­
нят, и несколько матросов на шлюпке прикрепили к его
цепи шар. Как только шар был поднят на судно, люк
был отвинчен и моряки взглянули в темную внутрен­
ность шара; электрический свет предназначался лишь
для освещения воды вокруг шара, и был совершенно
отрезан от внутренней камеры. Внутри воздух оказался
очень жарким, а резина у отверстия мягкой. Ответа на
жадные расспросы не последовало никакого; не слышно
было и движения. Эльстэд, повидимому лежал недви­
жимо, свалившись на дно шара. Корабельный врач
вполз внутрь и передал его на руки людям, стоявшим
снаружи. В течение нескольких мгновений нельзя было
понять, жив он или мертв. При желтом свете фонарей
судна видно было, что лицо его блестит от пота. Его
снесли вниз, в его собственную каюту.
Оказалось, что он не умер, а находился в состоя­
нии полного упадка сил, и кроме того сильно страдает
от ушибов. Ему пришлось несколько дней пролежать
в абсолютном покое. Прошла неделя, раньше чем он
оказался в состоянии рассказать, что ему пришлось
испытать.
Первые, почти, слова, которые он произнес, были о
том, что он собирается опять спуститься на дно. „При­
дется только“,—так он говорил,—„несколько изменить
конструкцию шара, чтобы он мог, в случае необходи­
мости, сам сбросить канат, — вот и все“. Он испытал
полное чудес приключение.
— Вы думали, что я не найду ничего, кроме ила,—
сказал он.— Вы смеялись над моей затеей,—а я открыл
новый мир.
Он начал свой рассказ отрывочно,—большей частью
ведя его с конца, и потому невозможно передать его
его же собственными словами. Но мы приводим опи­
сание всего испытанного им.
Все это началось, по его словам, ужасно. Пока ка­
нат разворачивался, шар все время перекатывался.
168

Эльстэд чувствовал себя, как лягушка в футбольном
мяче. Он мог видеть только кран и небо наверху, и
временами толпу людей у поручней. Никак нельзя было
угадать, в какую сторону покачнется сейчас шар. Вдруг
он чувствовал, что ноги его поднимаются вверх, ста­
рался шагнуть и катился через голову, кое-как падая
на подушки. Шарообразная форма оказалась самой
неудобной из всех, но при огромном давлении на дне
она была единственной надежной формой.
Вдруг качка прекратилась; шар выпрямился, и Эль­
стэд, встав на ноги, увидел, что вода вокруг него зеле­
новато-голубая и освещена каким-то смягченным светом,
просачивавшимся сверху. Мимо него, по направлению,
как ему показалось, к свету, промчалась стая каких-то
маленьких плавающих существ. И тут же, пока он гля­
дел, стало постепенно темнеть, пока вода вверху не
сделалась темной, как полуночное небо, но несколько
более зеленоватого оттенка, а вода внизу не оказалась
совершенно черной; и в этой воде какие то маленькие
существа, понемногу начинавшие издавать слабый свет,
замелькали мимо него, как еле видные зеленые по­
лоски.
А это ощущение падения! Совсем как при спуске в
лифте,—говорил Эльстэд,—только оно продолжалось все
время. Вот тут Эльстэд и начал сильнее всего раскаи­
ваться, что пустился в это предприятие. Шансы против
него представились ему в совершенно новом свете. Он
вспомнил про крупных каракатиц, которые, как ему
было известно, населяли средние слои воды,—существа,
которых иногда находят наполовину переваренными в
желудке у китов, которые подчас всплывают, сгнившие
и наполовину съеденные рыбами. Вдруг одна из них
вцепится в канат и не отпустит его? А часовой меха­
низм,—был ли он действительно проверен, как следует?
Но теперь было совершенно безразлично, желает ли
он вернуться или же довести дело до конца.
Через пятьдесят секунд снаружи оказалась темная
ночь, исключая пространства, освещенного лампой шара,
где временами виднелась то рыба, то какой-нибудь по­
тонувший предмет. Однажды Эльстэду показалось, что
он проплыл мимо акулы. А затем шар начал, под влия­
169

нием трения о воду, разогреваться. Оказалось, что это
обстоятёльство не было как следует, учтено.
Первое, что заметил Эльстэд, это то, что он весь
мокрый от пота: затем у него под ногами стало раз­
даваться все громче и громче шипение, и он сквозь
окно увидел множество мелких пузырьков, очень мел­
ких,—быстро поднимавшихся вверх и веерообразно рас­
ходившихся. Пар! Он дотронулся до окна; — оно было
горячее. Он зажег маленькую лампочку, освещавшую
его камеру, взглянул на подбитые резиной часы, ви­
севшие у кнопок, и увидел, что путешествие его дли­
лось уже две минуты. Ему пришло в голову, что стекло
может лопнуть от разницы температур, так как он
знал, что температура на дне приближается к нулю.
И вдруг он почувствовал, что пол шара точно начал
давить снизу ему на ноги, пузыри стали медленно про­
плывать мимо окна, а шипение уменьшалось. Шар
опять слегка закачался. Стекло не лопнуло, ни что не
подалось, и Эльстэд понял, что опасность спуска во
всяком случае, миновала.
Через минуту или две он уже будет на дне. По его
словам, он вспомнил Стивенза, Вэбриджа и всех осталь­
ных, там наверху, в пяти милях расстояния; по отноше­
нию к нему, они находились выше, чем по отношению
к ним самые высокие облака, когда-либо проносив­
шиеся над землей; он представил себе, как медленно
плывет судно, а они все глядят вниз и думают о том,
что он испытывает.
Он выглянул из окна. Пузырей уже больше не было,
и шипение прекратилось. Снаружи везде царила густая
тьма,—черная, как черный бархат, — кроме тех мест,
где луч электрического света пронизывал пустынную
воду и давал возможность разглядеть ее цвет—желтозеленый. Затем три существа, казавшиеся огненными,
проплыли мимо, одно за другим. Были ли они боль­
шие или маленькие, находились ли они близко или
далеко—этого Эльстэд не мог сказать.
Каждое из них было окружено голубоватым сия­
нием, по силе приблизительно равным огням рыбачьей
лодки; этот свет, казалось, сильно дымился, а бока
животных были усеяны светящимися точками, — точно
170

освещенные иллюминаторы корабля. Фосфористый свет
их исчезал, казалось, по мере того, как они входили в
круг света от лампы, и тогда Эльстэд увидел, что это
маленькие рыбки странного вида, с огромной головой,
и большими глазами и суживающимся к концу телом
и хвостом. Глаза их были обращены на него, и он по­
нял, что они следят за спускающимся шаром. Он ду­
мает, что их привлек свет.
Вскоре к ним присоединились другие такого же
вида. Он заметил, что вода, по мере спуска, станови­
лись как бы бледной, бесцветной, что в свете его ламп
засверкали маленькие точки, как пылинки в солнечном
луче. По всей вероятности, это происходило вследствие
того, что падение его свинцовых грузов всколыхнуло
ил и грязь со дна.
К тому времени, когда грузы притянули шар на дно,
Эльстэд очутился в густом белом тумане, сквозь кото­
рый свет его электрической лампы мог проникнуть лишь
на несколько ярдов; прошло несколько минут, пока не
осеп занавес из частиц ила. Наконец, ему удалось при
свете лампы и мелькавшем фосфорическом блеске да­
лекой стаи рыб, разглядеть под безграничной тьмой
слоев воды волнистое дно, покрытое серовато-белым
илом и кое-где усеянное спутанными зарослями мор­
ских лилий, махавших в воде жадными щупальцами.
Несколько далее виднелись грациозные, прозрачные
силуэты группы гигантских морских губок. По дну, там
и сям, было разбросано множество усеянных иглами
плоских пучков, ярко пурпуровых и черных, которые,
решил Эльстэд, были вероятно разновидностью морского
ежа; какие-то маленькие существа, некоторые из них
с большими глазами, а некоторые слепые, удиви­
тельно похожие одни на лесную вошь, а другие — на
омаров, лениво проплыли через полосу света и опять
исчезли во тьме, оставил после себя след, в виде углу­
бления.
Затем порхающие бродячие стаи мелких рыбок вдруг
повернули и подплыли к нему, точно стая скворцов.
Они промелькнули над ним, как фосфоресцирующие
снежинки, а позади них Эльстэд увидел какое-то более
крупное существо, приближавшееся к шару.
171

Сначала он видел его лишь смутно, как двигавшийся
неясный силуэт, отдаленно напоминавший идущего че­
ловека, а затем оно вступило в луч света, отбрасывае­
мый лампой, и остановилось, ослепленное. Эльстэд гля­
дел на него, окаменев от удивления.
Это было какое-то странное позвоночное животное.
Его темно-пурпуровая голова смутно напоминала голову
хамелеона, но оно имело высокий лоб и череп, какого
не имеет ни одно пресмыкающееся; вертикальное поло­
жение лица придавало ему поразительное сходство
с человеком.
Два больших, выпуклых глаза его, как у хамелеона,
выдавались из впадин; у него был широкий рот, как
у пресмыкающихся, и покрытые твердой кожей губы
под маленькими ноздрями. На месте ушей виднелись две
□громные жаберные щели, из которых выходили раз­
ветвлявшиеся нити коричневого цвета, совершенно почти
схожие с древовидными жабрами у очень молодых
скатов и акул.
Но сходство лица этого существа с человеком еще
не было самой удивительной его чертой. Оно было
двуногое; его почти шарообразное тело покоилось,
точно на треножнике, на двух ногах, похожих на лапы
лягушки, и на длинном, толстом хвосте, а в передних
конечностях, представляющих собой грубую карика­
туру на человеческую руку,—как и лапа лягушки,—оно
держало длинное костяное копье с медным наконеч­
ником. Кожа этого существа была разных цветов: го­
лова руки и ноги были пурпуровые, но кожа тела, ви­
севшая на нем свободно, точно одежда, была фосфорно­
серого оттенка. И оно стояло тут, ослепленное
светом.
Наконец, этот неведомый обитатель бездны заморгал
глазами, открыл их, и, заслонив их свободной рукой от
света, открыл рот и испустил крик, почти такой же
членораздельный, как речь, проникший даже сквозь
стальную оболочку и резиновую обивку шара. Как
можно кричать, не имея легких, Эльстэд не берется
объяснить. Затем существо боком удалилось из полосы
света в окружавшую его таинственную тьму, и Эльстэд
скорее почувствовал, чем увидел, что оно приближается
172

к нему. Вообразив, что его привлекает свет, он выклю­
чил ток. В следующее мгновение что-то легко зашле­
пало по стали, и шар покачнулся.
Затем крик повторился, и Эльстеду показалось, что
ему вторило отдаленное эхо; опять началось шлепание
по наружной оболочке, и шар закачался и скрипнул,
ударившись о вал, на который был накручен канат.
Эльстэд, стоя в темноте, вглядывался в вечный мрак
бездны и вскоре он увидел в отдалении, очень смутно,
другие, издававшие фосфорический свет, полу-челове­
ческие силуэты, спешившие к нему.
Еле сознавая, что он делает, он начал нащупывать
на стенах своей качавшейся тюрьмы выключатель на­
ружной лампы, но нечаянно напал на углубление в по­
душках, где находилась кнопка его собственной малень­
кой лампочки. Шар перевернулся, и Эльстэд упал; он
услыхал звуки, похожие на возгласы удивления,—а когда
встал на ноги, увидал две пары выпуклых, точно поса­
женные на стержни, глаз, глядевших внутрь через окно;
свет от лампы отражался в них.
Мгновение спустя, чьи-то руки энергично задвига­
лись по стальной оболочке шара, и он услыхал, ужас­
ный для него, в его положении, звук ударов молотка по
стальной крышке, защищавшей часовой механизм. От
этого звука у него действительно ушла душа в пятки:
ведь если этим необычайным существам удастся испор­
тить механизм, ему уже никогда не вернуться назад.
Не успел он это подумать, как шар сильно покач­
нулся и пол его крепко ударил его по ногам. Эльстэд
потушил маленькую лампочку, освещавшую внутрен­
ность шара, и зажег большой фонарь, находившийся
в отдельной камере; он тотчас отбросил луч в воду.
Дно океана и человекоподобные существа исчезли из
вида, и лишь две рыбки вдруг промелькнули, пресле­
дуя друг друга, мимо окна.
Он сразу подумал, что эти странные обитатели мор­
ских глубин разорвали канат, и что он спасец. Он мчался
вверх все быстрее и быстрее и затем остановился
с резким толчком, подбросившим его к мягкому потолку
его тюрьмы. В течение, быть может, полминуты он от
удивления не мог собраться с мыслями.
173

Затем он почувствовал, что шар медленно крутится
и раскачивается; кроме того, ему показалось, что его
кто-то тащит по воде. Ему удалось, когда он съежился
у самого окна, силой тяжести своего тела перевернуть
шар этой частью вниз, но он увидел только бледный
луч своей лампы, слабо освещавший мрак. Ему пришло
в голову, что он будет видеть лучше, если выключит
свет и даст своим глазам привыкнуть к глубокой тьме.
Это было очень умно с его стороны. Через несколько
минут бархатистый мрак превратился в прозрачную
темноту, и тогда он увидел, далеко внизу, двигавшиеся
фигуры, неясные, как зодиакальный свет в летний ве­
чер в Англии. Эльстэд решил, что эти существа отвя­
зали его канат и волокли шар по дну океана.
А потом он заметил нечто, неясно видневшееся
там, далеко, на волнообразной подводной равнине,—
широкий горизонт, озаренный бледным светом, прости­
равшимся во все стороны, куда он только мог кинуть
взгляд из своего маленького окна. Туда его волокли,—
как поволокли бы люди воздушный шар из полей в
город. Крайне медленно приближался к нему Эльстэд,
и крайне медленно неясное сияние начало сгущаться
и принимать более определенные формы.
Было уже почти пять часов, когда он очутился
в этом освещенном пространстве, и к этому времени
ему уже удалось различить нечто похожее на улицы
и дома, сгруппированные вокруг обширного строения
без крыши, напоминавшего в карикатуре полуразру­
шенное аббатство. Все это расстилалось под ним, точцо
на географической карте. Дома все имели только стены
без крыш; так как они были сделаны, как он позднее
заметил, из фосфоресцирующих костей, весь город
точно был выстроен из отраженного в воде лунного
света.
В пещерах, находившихся внутри города, виднелись
водоросли, раскачивавшиеся, точно деревья и размахи­
вавшие своими щупальцами; высокие, стройные, про­
зрачные, как стекло, губки вздымались вверх, точно
блестящие минареты, или сотканные из бледного света
лилии, выделяясь из общего сияния города. На откры­
тых площадях Эльстэд заметил какое-то движение, точно
174

толпы людей, но он находился слишком высоко над
ними, чтобы различать отдельные лица в этой толпе.
Затем его медленно притянули вниз, и тогда все
отдельные детали города начали постепенно вырисо­
вываться перед ним. Он увидал, что контуры туманных
зданий окаймлены, точно бусами, рядами каких-то
круглых предметов; он заметил также, что в несколь­
ких местах внизу, на широких открытых площадях, на­
ходились какие-то сооружения, очертаниями напоми­
навшие обросшие раковинами суда.
Медленно, но неуклонно, шар спускался вниз, и си­
луэты внизу становились более ясными, светлыми, легче
различались. Его притягивали, как заметил Эльстэд, к
большому строению посреди города, и он иногда мель­
ком видел множество существ, тянувших за канат...
К его удивлению, снасти одного из судов, которые со­
ставляли одну из наиболее выдающихся черт города,
были усеяны жестикулировавшей и разглядывавшей его
толпой; но затем перед его взорами бесшумно подня­
лись стены большого здания и закрыли от него город.
Что за странные это были стены! Сделаны они были
из пропитанных водой бревен, скрученной проволоки,
осколков железа, меди, и человеческих костей и чере­
пов. Черепа были расположены по всему зданию зиг­
загами, спиралями, фантастическими изгибами; множе­
ство мелких серебристых рыбок, играя, прятались по­
всюду, всплывали и выплывали из глазных впадин.
Вдруг слуха Эльстэда достигли сдержанные крики
и шум, похожий на громкий звук рога, вскоре заменив­
шийся каким-то фантастическим пением. Шар погру­
жался все ниже, мимо огромных заостренных кверху
окон, сквозь которые Эльстэд мельком заметил множе­
ство этих странных, похожих'на призраки, людей, раз­
глядывавших его; наконец, шар остановился, повиди­
мому, на чем-то вроде алтаря, стоявшем посреди
здания.
Теперь, находясь на одном уровне с ними, он мог
опять ясно разглядеть этих странных жителей бездны.
К своему удивлению он заметил, что они все склони­
лись перед ним, все, кроме одного, одетого в какую-то
одежду из рыбьей чешуи, с блестящей диадемой на
175

голове; он все время открывал свои огромный, как
у пресмыкающихся, рот, точно руководил пением моля­
щихся.
Повинуясь какому-то странному побуждению, Эль­
стэд вновь зажег свою маленькую лампочку, и таким
образом опять стал видим подводным существам, хотя
они сами, благодаря яркому свету, сразу погрузились
в мрак. При этом внезапном его появлении, пение за­
менилось шумными криками восторга; а Эльстэд, желая
наблюдать за ними, опять выключил свет и исчез из их
глаз. Но он некоторое время был еще слишком ослепл€!Н, чтобы разобрать, что они делают, и когда ему
наконец удалось разглядеть их, они опять стояли на
коленях. И так они продолжали поклоняться ему без
отдыха, без перерыва, в продолжении трех часов.
Весьма обстоятелен был рассказ Эльстэда об этом
удивительном городе и его жителях, этих сынах веч­
ной ночи, никогда не видевших солнца, луны и звезд,
зеленой растительности и живых, дышащих воздухом,
существ; об этих созданиях, которые не знают огня, не
знают другого света, кроме фосфорического сияния
живых тварей.
Как ни удивителен его рассказ, однако, еще более
удивительно то, что ученые, пользующиеся большой
известностью, как, например, Вдамс и Дженкинс, не на­
ходят в нем ничего невероятного. Они говорили мне,
что не видят никаких причин, почему бы не могли
жить на дне глубоких морей, совершенно неведомо
для нас, разумные, дышащие жабрами, обладающие
позвоночником существа, приспособившиеся к низкой
температуре и огромному давлению, и настолько тяже­
лые, что не могли бы всплыть ни живыми, ни в виде
трупов.
Нас же, они, однако, должны были бы знать; но
мы им представляемся в виде странных, метеорических
существ, иногда катастрофически падающих мертвыми
из таинственного мрака их водяного неба. И не только
мы сами, но и наши суда, металлы, всякие приспосо­
бления, сыплются временами на них, из тьмы, как дождь.
Иногда эти тонущие предметы падают и давят их, точно
карающая десница невидимой власти там наверху, а
176

иногда R ним появляются какие-нибудь крайне редкост­
ные и нужные вещи, или же что-нибудь, могущее слу­
жить источником вдохновения. Легче, быть может, понять
их поведение при появлении живого человека, если пред­
ставить себе, как поступили бы какие-нибудь дикари,
если бы к ним внезапно слетело с неба какое-нибудь
окруженное сиянием, блестящее существо.
Без сомнения, Эльстэд собирался записать свой рас­
сказ, но не сделал этого, и потому нам, к сожалению,
приходится восстанавливать этот его отчет из несвязных
отрывков его рассказа, по воспоминаниям капитана
Симианса, Вэбриджа, Стивенза, Линдлея и других.
Мы видим все это неясно, частично, урывками: гро­
мадное призрачное здание, склонившихся, поющих лю­
дей, с темными головами хамелеонов, в слабо светя­
щейся одежде, — и Эльстэда, вновь зажигающего свет,
и старающегося дать им понять, что нужно перерезать
канат, придерживавший шар. Проходила минута за ми­
нутой, и Эльстэд, взглянув на часы, к своему ужасу
увидел, что кислорода у него хватит всего на четыре
часа. Но гимны в его честь неумолимо продолжали раз­
даваться, точно похоронный марш, знаменовавший, его
близкую кончину.
Каким образом он освободился, он не вполне пони­
мает: однако, судя по концу каната, висевшего на шаре,
он вероятно разорвался от трения о край алтаря. Шар
вдруг резко покачнулся, и Эльстэд взлетел вверх и
ушел из мира странных подводных жителей, как уле­
тело бы от нас обратно в родной эфир какое-нибудь
эфирное создание, окруженное безвоздушным простран­
ством. Эльстэд по всем вероятиям исчез у них из зре­
ния, точно пузырек водорода, стремящийся вверх из
нашей атмосферы. Каким странным должно было им
казаться это восхождение!
Шар помчался вверх еще более быстро, чем погру­
жался в воду, когда его тянули вниз свинцовые грузы.
Становилось чрезвычайно жарко. Шар летел окнами
вверх, и Эльстэд вспоминает, какой поток пузырей пе­
нился у стекол. Он каждую минуту ожидал, что они
лопнут. Но вдруг ему показалось, что у него в мозгу
зашевелилось что-то вроде огромного колеса; обитая
12 Г. Уэллс.

177

подушками камера завертелась вокруг нёго, и он ли­
шился сознания. Больше он не помнил ничего, пока не
увидел себя в собственной каюте и не услыхал голоса
доктора.
Но все же здесь изложена вся суть необыкновенной
повести, отрывками рассказанной Эльстэдом офицерам
„Птармигана*. Он обещал со временем все записать,
но его ум был занят исключительно усовершенствова­
нием своего снаряда; эта работа была исполнена в Рио.
Остается только добавить, что 2-го февраля 1896 г.,
Эльстэд, усовершенствовав свой шар согласно указа­
ниям первого опыта, вторично опустился на дно океана.
Что именно произошло, мы, по всей вероятности, ни­
когда не [узнаем. Он так и не вернулся. „Птармиган“
крейсировал около того места, где он погрузился, и
тщетно искал его в течение тринадцати дней. Затем
судно вернулось в Рио, откуда известие по телеграфу
было сообщено его друзьям. Тем дело пока и закончи­
лось. Но едва ли возможно, чтобы не было произве
дено дальнейших попыток проверить его необычайный
рассказ о дотоФе неведомых городах морского дна.

178

Дверь в стене.
I.

В один интимный вечер, около трех месяцев назад,
Лионель Уэллес рассказал мне эту историю о двери в
стене, и я был уверен в то время, что, поскольку дело
казалось его, этот рассказ сущая правда.
Он передал его мне с такой простотой искренней
убежденности, что я не мог поступить иначе, как только
поверить ему. Но утром я проснулся в своей собствен­
ной квартире—в другой атмосфере, и, лежа в постели,
вспомнил то, что он рассказал мне накануне. Все, чему
я поверил тогда под влиянием чар его серьезного медли­
тельного голоса, при сосредоточенном затемненном
свете столовой лампы, когда обступавшие нас тени как
бы отрезали этот маленький мирок от повседневной
действительности, показалось мне теперь явно неправдо­
подобным.
— Он мистифицировал меня! — сказал я себе; и за­
тем:—Но как ловко он проделал это!... Вот уж не знал
за ним такого искусства.'
Немного погодя, усевшись в постели и потягивая
свой утренний чай, я попробовал объяснить себе тот
аромат правдивости, которьш поразил меня в его не­
возможных воспоминаниях. Я начал строить предполо­
жения, что они должны были каким-то образом пови­
димому символизировать, отразить, передать—я затруд­
няюсь, какое слово употребить здесь — переживание,
которое трудно было бы выразить иначе.
Теперь однако я не прибегаю больше к этому объяс­
нению. Я отделался от своих временных сомнений. Те­
перь я верю, как верил в момент рассказа, что Уэллес
12*

179

со свойственным ему дарованием обнажил передо мною
истинную суть своей тайны. Видел ли он это в действи­
тельности или только думал, что видел, был ли он в
самом деле обладателем неоценимого дара или жертвой
фантастического сна, — я не берусь разгадать. Даже
обстоятельства его смерти, навсегда прекратившие мои
сомнения, не могут бросить света на эти вопросы.
Поэтому пусть читатель разрешает их для себя сам.
Не помню уже, какое случайное замечание или
упрек с моей стороны, заставили такого замкнутого
человека открыться мне. Он, кажется, защищался про­
тив обвинения в слабости и недостатке настойчивости,
которое я высказал ему по поводу одного сильного
общественного движения, в котором он не оправдал
моих ожиданий. Он внезапно отклонился от разго­
вора:
— У меня,—сказал он,—другая забота на душе...
— Я знаю,—продолжал он после паузы,—что я был
недостаточно энергичен. Дело в том,—не подумай, что
речь идет о привидениях или призраках... но... это
странная история, Рэдмон. Меня посещают видения.
Меня преследует что-то, что отнимает радость от всего
окружающего и наполняет меня тоской...
Он замолк под влиянием той английской застенчи­
вости, которая так часто одолевает нас, когда мы соби­
раемся говорить о трогательных, великих или прекрас­
ных вещах.
— Ведь ты кончил колледж святого Этельстана,—
сказал он, и это замечание показалось мне на минуту
лишенным всякой связи с разговором,—так вот...—и он
начал рассказывать мне о том, что было скрыто в его
жизни, о преследующем его воспоминании, о красоте
и счастьи, наполнявших его душу ненасытимой тоской,
заставлявших все интересы и радости земной жизни
казаться мрачными, утомительными и ничтожными.
Теперь, когда я имею в руках нить, все это кажется
мне ясно написанным на его лице. У меня есть его
фотография, на которой это выражение отрешенности
схвачено и усилено. Оно приводит мне на память слова,
сказанные о нем однажды женщиной,—женщиной, глу­
боко любившей его.
180

— Иногда,—сказала она,—он стан овится вдруг совер­
шенно безучастным. Он забывает о вас. Он просто пере­
стает замечать вас—под самым своим носом...
Однако, он не всегда оставался безучастным и, раз
направив на что-нибудь свое внимание, умел достигать
исключительных успехов. Он давно оставил меня по­
зади и парил высоко над моей головой, занимая в свете
положение, которого я никак не мог достигнуть. Ему
было всего 39 лет, и мне пришлось слышать теперь,
что он сильно двинулся бы вперед и сделался бы ве­
роятно, членом нового кабинета, если бы остался жив.
В школе он всегда опережал меня без труда — как
будто это делалось самой собой. Почти все школьные
годы мы провели вместе в колледже святого Этельстана в Вест-Кенсингтоне. Он поступил в школу, как
равный мне, но вскоре высоко поднялся надо мною
в блеске знаний и безукоризненного поведения, хотя
мне кажется, что я шел очень недурно.
В школе я впервые узнал о „двери в стене“, про
которую мне пришлось услышать во второй раз лишь
за месяц до его смерти.
Для него, во всяком случае, дверь в стене была ре­
альной дверью, ведущей через реальную стену к поту­
сторонним сущностям. В этом я вполне теперь убежден.
Это вошло в его жизнь очень рано, когда он был
маленьким мальчуганом, между пятью и шестью годами.
Я помню, так он высчитывал и устанавливал эту дату,
с медлительной важностью излагая мне свою испо­
ведь.
— По ней, — сказал он, — вился алый виргинский
плющ; под ясными янтарными лучами солнца он ка­
зался сплошь ровного ярко-алого цвета на белой
стене. Это почему-то ясно запечатлелось во мне, хотя я
не совсем помню, каким образом; а на чистой мосто­
вой перед зеленой дверью лежали каштановые листья,
они были еще желтые и зеленые, а не коричневые и
грязные, должно быть потому, что недавно опали. По
моему, это указывает на октябрь. Я каждый год слежу
за каштановыми листьями, и вряд ли ошибаюсь. Мне
было тогда, должно быть, около пяти лет и четырех
месяцев.
1ÖX

По его словам, он был не по летам развитым ре­
бенком и научился говорить в неестественно раннем
возрасте. Ввиду своего благоразумия и солидности,—
как говорится,—он пользовался уже в это время неко­
торой долей самостоятельности, которая редко дается
большинству детей в семь или восемь лет. Мать его
умерла, когда ему было два года, и он остался под
менее бдительным и авторитетным надзором бонны.
Отец его был строгий, очень занятый адвокат, который
уделял ему мало внимания и ожидал от него великих
дел. Я думаю, что, несмотря на всю свою жизнера­
достность, он находил жизнь немного серой и скучной.
И вот однажды он отправился побродить.
Он не мог вспомнить, какая именно небрежность
дала ему возможность ускользнуть, не помнил и ’на­
правления, которое он избрал среди кенсингтонских
дорог. Все это исчезло в неизлечимых трещинах памяти.
Но белая стена и зеленая дверь выступали совершенно
отчетливо. Если верить его воспоминаниям об этом
детском переживании, он с первого взгляда на дверь
испытал странное влечение, желание подойти к ней,
открыть ее и войти. И в то же время он чувствовал
совершенно определенную уверенность, что подчиниться
этому влечению будет не то неблагоразумно, не то
скверно с его стороны —он не мог понять, что именно.
Он подчеркивал, как любопытную подробность, что
знал с самого начала — если только память не сыграла
с ним странной шутки, — что дверь незаперта и что он
может войти в нее, как только пожелает.
Я так и вижу, кажется, перед собой лицо этого
мальчугана, которого в одно время и влечет, и отталки­
вает зеленая дверь. Он ясно -сознавал кроме того,—
хотя причина этого так никогда и не объяснилась,—
что отец его будет очень сердиться, если он войдет
в дверь.
Уэллес с чрезвычайной точностью описывал мне все
эти моменты колебания. Он прошел мимо двери, засу­
нув руки в карманы, делая ребяческую попытку насви­
стывать, и небрежной походкой добрел до конца стены.
За ней он помнит ряд жалких грязных лавчонок и осо­
бенно одну, принадлежавшую водопроводчику и обой182

щипу, С ПЫЛЬНЫМ ÔecnOpflflRQM глиняных трубок, ЛИСТОВ
свинца, альбомов с образцами обоев. Он стоял, делая
вид, что рассматривает эти предметы, полный неудер­
жимого страстного стремления к зеленой двери.
Вдруг, рассказывал он, он почувствовал сильное
волнение и устремился поскорее к двери, чтобы нере­
шительность не успела овладеть им снова; он бросился
прямо, вытянув перед собой руку, через зеленую дверь,
и дал ей захлопнуться за собой. И так в один миг он
очутился в саду, который преследовал его потом всю
жизнь.
Уэллесу было очень трудно передать мне полностью
впечатление, произведенное на него садом, в котором
он очутился.
В самом воздухе его было что-то, приводившее
в восторженное состояние, вызывавшее ощущение лег­
кости и блаженства, а краски его казались для глаз
чистыми, совершенными и нежно лучезарными. Входя
туда, вы испытывали восхитительную радость, какую
можно почувствовать в нашем мире лишь в редкие ми­
нуты, да и то когда молод и весел. Все там было
прекрасно.
Уэллес задумался, прежде чем продолжал расска­
зывать.
— Видите, — сказал он с нерешительной уклончи­
востью человека, который останавливается перед неве­
роятными вещами. — Там были две пантеры... да, пят­
нистые пантеры. И я не чувствовал никакого страха.
Передо мной была длинная широкая аллея, вдоль ко­
торой с обеих сторон тянулся цветочный бордюр, окай­
мленный мрамором, и эти два огромных бархатистых
зверя играли на ней с мячем. Одна из пантер взгля­
нула вверх и направилась ко мне, как будто несколько
удивленная. Она пошла прямо ко мне, очень ласково
потерлась своим мягким, круглым ухом о маленькую
руку, которую я протянул, и замурлыкала. Это был,
говорю вам, зачарованный сад. Я знаю. Л величина!
Он простирался вширь и вглубь, во все стороны.
Мне кажется, что там вдали виднелись холмы. Бог
знает, куда девался вдруг Вест-Кенсингтон. И во мне
почему-то было такое чувство, будто я вернулся на родину.
183

— Знаешь, в тот момент, когда дверь Захлопнулась
за мной, я тотчас же забыл дорогу с ее опавшими
каштановыми листьями, ее кэбами и тележками торгов­
цев, забыл тяготеющее надо мной влечение к домаш­
ней дисциплине и послушанию, забыл все колебания
страха, забыл осторожность, забыл все интимные ре­
альности жизни. Я сделался в одно мгновение очень
веселым и дивно счастливым маленьким мальчиком—
в другом мире. Это был мир, наделенный совершенно
иными свойствами; его воздух казался теплее, свет бо­
лее проникновенным и сладостным, легкая и светлая
радость носилась в его воздухе, а в синеве неба сияли
тронутые солнцем облака. Передо мной заманчиво бе­
жала эта длинная широкая аллея, окаймленная гряд­
ками, на которых не видно было сорной травы, где
цветы в изобилии вырастали без ухода. И эти две
огромные пантеры. Я бесстрашно погружал свои ма­
ленькие руки в их мягкий мех, ласкал их круглые уши
и чувствительные уголки под ушами, играл с ними, и
мне казалось, будто они приветствуют меня на моей
родине. У меня было острое сознание того, что я воз­
вратился в свой дом. И когда на дорожке появилась
высокая красивая девушка, с улыбкой направляясь ко
мне, когда она сказала мне: — „ну“ — подняла, поцело­
вала меня, опустила на землю и повела за руку, я не
испытал удивления, а почувствовал только восхититель­
ное удовлетворение от того, что мне напомнили о счаст­
ливых вещах, которые каким-то странным образом
были забыты. Перед нами показались широкие крас­
ные ступени; мы поднялись по ним и вышли на боль­
шую аллею, обсаженную очень старыми, тенистыми
густыми деревьями. Вдоль этой аллеи, между красных
рассекшихся стволов виднелись почетные мраморные
сиденья, статуи и совсем ручные, ласковые, белые гор­
лицы...
Мой друг-девушка повела меня по прохладной
аллее; опустив глаза вниз,—я вспоминаю милые линии
тонко очерченного подбородка и ее прелестного ласко­
вого лица,—она задавала мне вопросы мягким, привет­
ливым голосом и говорила мне что-то, — я знаю, что
это были приятные слова, хотя так никогда и не мог
184

вспомнить их... Вскоре к нам спустилась с дерева очень
чистая маленькая обезьянка с рыжевато - коричневым
мехом и ласковыми орехового цвета глазами. Она по­
бежала рядом со мною, поглядывая вверх и скаля зубы,
потом прыгнула мне на плечо. Так мы шли с девушкой
все дальше по дороге, охваченные великим счастьем.
Он остановился.
— Продолжай,—сказал я.
— Я помню мелочи. Помню, как мы прошли мимо
старика, погруженного в задумчивость, под лаврами,
мимо рощи, оживленной попугаями, потом через ши­
рокую тенистую колоннаду в прохладный просторный
дворец, полный приятных фонтанов, полный велико­
лепных вещей. Там было много вещей и много людей;
некоторые как будто до сих пор отчетливо выделяются
в моей памяти, другие несколько смутно; но все эти
люди были прекрасны и ласковы. Каким-то образом,—
я не знаю как — мне передалось, что все они любят
меня, рады видеть меня здесь. Их движения, прикосноновения рук, приветливость и любовность их взоров
наполняли меня необычайным блаженством. Да!
Он задумался на минуту.
— Я нашел там товарищей для игр. Это было очень
важно для меня, потому что я был одиноким малень­
ким мальчиком. Они играли в восхитительные игры на
покрытом травой дворе, где были солнечные часы,
обсаженные цветами.
Но странно — здесь в моей памяти провал. Я не
помню игр, в которые мы играли. Я никогда не мог
их вспомнить. Впоследствии, будучи еще ребенком, я
старался целыми долгими часами, доводя себя до слез,
восстановить внешнюю форму этого счастья. Я хотел
снова переиграть их в своей датской—сам. Но нет! все,
что я помню, это ощущение счастья и два милых то­
варища игр, которые были почти неразлучны со мной...
Вскоре к нам подошла темная печальная женщина
в мягком длинном платье, цвета бледного пурпура,
державшая в руках книгу. Она поманила меня и от­
вела в галлерею над залой. Мои товарищи были недо­
вольны тем, что я ухожу. Они прекратили игру и стоя­
ли, глядя, как меня уводят. — „Возвращайся к нам“,—
185

кричали они.— „Возвращайся к нам поскорее!“ Я за­
глянул ей в лицо, но она совсем не обращала на них
внимания. Лицо ее было очень ласково и торжественно.
Она подвела меня к скамье на галлерее, и я стал около
нее, готовый рассматривать книгу, которую она раз­
вернула на коленях. Страницы открылись. Она указала
мне на них и я взглянул, пораженный: на живых стра­
ницах этой книги я увидел себя самого. Это была исто­
рия моей собственной жизни и в ней заключалось все,
что случилось со мной с того самого времени, как я
родился.
Меня поразило то, что на страницах этой книги я
увидел не картинки, понимаешь, а реальности.—Уэллес
значительно умолк, глядя на меня в нерешительности.
— Продолжай,—сказал я,—я понимаю.
— Это была живая действительность. Так оно и
было несомненно. На страницах двигались люди, появ­
лялись и исчезали предметы,—моя дорогая мама, кото­
рую я почти забыл, затем мой отец, суровый и прямой,
прислуга, детская, все знакомые домашние предметы.
Затем парадная дверь и оживленная улица с ее бес­
прерывным движением. Я смотрел, дивился снова, полусомневаясь, заглядывал в лицо женщины и перево­
рачивал страницы, перескакивая то через одно, то че­
рез другое, чтобы успеть как можно дальше разглядеть
книгу. Таким образом я дошел, наконец, до того мо­
мента, когда я стоял, колеблясь, полный нерешитель­
ности, перед зеленой дверью в длинной белой стене,
и снова почувствовал в себе разлад и страх. „Я даль­
ше?“—воскликнул я и перевернул бы страницу, если бы
холодная рука печальной женщины не остановила меня.
„Дальше!“—настаивал я и мягко боролся с ее рукой,
стараясь приподнять ее пальцы изо всех своих детских
сил. Она уступила, и страница перевернулась. Тогда
она нагнулась надо мной,как тень, и поцеловала меня
в лоб.
Но страница не показала ни волшебного сада, ни
пантер, ни девушки, которая вела меня за руку, ни то­
варищей игр, так сильно огорченных моим уходом. Я
увидел на ней длинную серую улицу Вест-Кенсингтона
в тот холодный час сумерек, когда £ще не зажигают
186

фонарей; и себя—жалкую маленькую фигурку—громко
плачущую, несмотря на все усилия сдержаться. Я пла­
кал, потому что не мог вернуться к моим дорогим
друзьям, которые кричали мне вслед:—„возвращайся
к нам, возвращайся к нам поскорее“! — Я стоял тут.
Это была уже не страница из книги, а грубая действи­
тельность. Волшебный сад и удерживающая рука ве­
личественной матроны, у колен которой я стоял,—все
исчезло. Куда скрылись они?
Он снова остановился и некоторое время молча
смотрел в огонь.
— О, горечь этого воспоминания!—пробормотал он.
— Ну! — сказал я через минуту.
— Бедный жалкий малыш! Я снова возвратился в этот
серый мир. Когда я вполне понял, что случилось со
мной, я предался совершенно неудержимому горю.
Стыд и унижение этих слез на людях и моего жалкого
возвращения домой все еще живы во мне. Я снова
вижу перед собой благодушного старого джентльмэна
в золотых очках, который остановился и заговорил со
мной, потыкав меня сначала своим зонтиком: — „Бед­
ный малыш",—сказал он,—„заблудился ты, что ли?“ —
И это мне, лондонскому мальчику, старше пяти лет?
Он счел своим долгом привести ласкового молодого
полицейского, собрать около меня толпу и отпра­
вить меня таким образом ^домой. Всхлипывая, испу­
ганный, привлекая к себе всеобщее внимание, я вер­
нулся из волшебного сада к порогу своего родитель­
ского дома.
Вот в чем заключалось, насколько я помню, мое
первое видение сада — сада, преследующего меня до
сих пор. Конечно, я совершенно не в силах передать
вам его неописуемой прозрачной реальности, этого от­
личия от всех обычных вещей, воспринимаемых в опыте.
Но это — то, что произошло. Это был сон. Я уверен,
что это был совершенно необыкновенный сон на
яву... Гм! Конечно, за этим последовал грозный допрос
со стороны моей тетки, моего отца, няни, бонны,
всех...
Я пытался рассказать им то, что со мной случилось,
и отец первый раз в жизни высек меня за ложь. Когда,
187

ііотом, я попробовал повторить рассказ своей тетке,
она наказала меня еще раз за скверное упорство.
Потом, так как я продолжал говорить об этом, они
запретили всем слушать меня и произносить хоть слово
по этому поводу. У меня отняли на время даже мои
книги с волшебными сказками, потому что я был
слишком «впечатлителен". — О, да, они сделали это.
Отец мой принадлежал к старой школе... и я со своим
садом оказался, таким образом, всецело предоставлен­
ным самому себе. Я рассказывал о нем шопотом своей
подушке—подушке, которая часто становилась влажной
и соленой от детских слез под моими шепчущими гу­
бами. И я никогда не забывал добавлять к своим оффициальным и не особенно ревностным молитвам эту
единственную идущую от сердца мольбу: „господи, дай
мне увидеть во сне сад! О, приведи меня в мой сад,
приведи меня в мой сад!“—Сад часто снился мне. Быть
может, я кое-что прибавил к нему, быть может, изме­
нил его, не знаю... Все это, ты понимаешь, попытка
восстановить из отрывочных воспоминаний очень дале­
кое переживание. Между этими и другими связными
воспоминаниями моего детства — пропасть. Настало
время, когда мне стало казаться немыслимым обмол­
виться хоть словом об этом мимолетном чудесном ви­
дении.
Я задал естественный вопрос.
— Нет,—ответил он.—Я не помню, чтобы я пытался
когда-нибудь в те детские годы снова отыскать дорогу
в сад. Теперь это кажется мне странным, но я думаю,
что за мной, по всей вероятности, установили строгий
надзор после этого злоключения, чтобы я не мог за­
блудиться. Нет, я не делал попыток снова отыскать
сад до того времени, как мы познакомились с тобой.
И мне кажется, что был такой период — он предста­
вляется мне теперь невероятным—когда я совершенно
забыл о саде. Это было, должно быть, между 8-ю
и 9-ю годами. Ты помнишь меня мальчуганом в кол*
ледже святого Этельстана?
— Еще бы.
— Не правда ли, я ничем не обнаруживал тогда, что
обладаю тайной грезой?
188

IL

Он вдруг с улыбкой посмотрел на меня.
— Играл ты когда-нибудь со мной в северо-западный
путь? Нет, конечно, ведь нам с тобой было не по
дороге.
— Это была одна из тех игр,—продолжал он,—в ко­
торую одаренный воображением ребенок способен
играть целыми днями. Суть ее заключалась в том,
чтобы открыть новый северо-западный путь в школу.
Дорога в школу была достаточно проста, и игра была
в том, чтобы найти путь, который не был бы так
прост. Мы отправлялись из дому на десять минут раньше
по какому-нибудь почти безнадежному направлению и,
кружась, прокладывали себе путь к цели по необычным
улицам. Однажды я запутался среди населенных бед­
нотой улиц по другую сторону Кемпден-Хилля и решил
уже было, что игра на этот раз обернется против меня
и я опоздаю в школу. С отчаяния я попробовал пройти
по одной из улиц, показавшейся мне сначала тупиком,
и нашел в конце ее выход. Я устремился в него с воз­
родившейся надеждой:—„а я все-таки поспею“,—сказал
я, направляясь мимо ряда вонючих маленьких лавченок,
которые показались мне почему-то странно знакомыми,
и вдруг увидел перед собою длинную белую стену
и зеленую дверь, ведущую в зачарованный сад. Это
поразило меня. Значит, несмотря ни на что, этот сад.
этот чудесный сад не был сном?
Он остановился.
— Мне кажется, что мое второе столковение с зеленой
дверью указывало на целый мир отличия между деловой
жизнью школьника и беспечным досугом ребенка. Как бы
то ни было, в этот второй раз я ни на минуту не по­
думал о том, чтобы войти в нее. Видишь ли я, был
всецело занят мыслью о том, чтобы во-время поспеть
в школу и побить рекорд пунктуальности. Я несомненно
должен был чувствовать в ту минуту хоть маленькое
желание заглянуть в дверь—да, я должен был это чув­
ствовать... Но я запомнил это влечение к двери, главным
образом как лишнее препятствие к осуществлению моей
189

непреклонной решимости во время поспеть в школу.
Я, конечно, был необычайно заинтересован своим откры­
тием и пошел дальше, полный мысли о нем, — но я
все-таки ушел. Оно не удержало меня. Я пробежал
мимо, вытащил свои часы, нашел, что у меня остается
еще десять минут, и спустился затем среди знакомой
местности вниз по холму. Я прибежал в школу, запы­
хавшись, правда, и мокрый от пота, но во - время.
Я помню, как повесил пальто и шапку... Прошел
мимо и оставил все это за собой. Странно, не
правда ли?
Он задумчиво посмотрел на меня.
— Конечно, я не представлял себе в ту минуту, что
сад не будет находиться всегда на том же месте. У
школьников ограниченное воображение. Я, кажется, по­
думал тогда, что ужасно приятно иметь его под рукой
и знать к нему дорогу, но тут была школа, притяги­
вавшая меня. Вероятно, я был достаточно рассеян и-не*—внимателен в то утро, вспоминая, прекрасных, необык­
новенных людей, которых я скоро увижу снова. Это
может показаться странным, но я нисколько не сомне­
вался в том, что они будут рады увидеть меня...—Да,
в это утро я, должно быть, думал о саде, просто как
о веселом месте, которое можно посещать в проме­
жутках между ревностной школьной зубрежкой.
В этот день я совсем не пошел туда; следующий день
был полу-свободный и возможно, что это-то и удержало
меня; а может быть мое невнимание навлекло на меня
добавочное упражнение, которое урезало свободное
время, необходимое для того, чтобы сделать крюк. Не
помню. Знаю одно, что волшебный сад так заполнял
мои мысли, что я не в силах был удержать их про
себя. Я рассказал этому... как его звали?., пронырли­
вый такой был малый, мы еще прозвали его...
— Юный Гопкинс,—сказал я.
— Да, это был Гопкинс. Мне неприятно было рас­
сказывать ему. Я чувствовал, что этого почему-то не
следует делать, но я все же рассказал ему. Возвращаясь
домой, мы обыкновенно проходили часть пути вместе;
он был разговорчив, и если бы я не заговорил о вол­
шебном саде, мы стали бы говорить о чем-нибудь
190

другом, а это казалось мне в ту минуту невыносимым.
Итак, я проболтался.
Ну, он рассказал мою тайну. На следующий день
в перерыве для игр меня, поддразнивая, окружили с пол­
дюжины старших мальчиков, сгоравших от любопытства
услышать побольше о волшебном саде. Среди них был
этот большой Фаусэтт — помнишь его?—и Карнаби, и
Морлэй Рейнгольде. Ты не был ли среди них случайно?
Нет, я думаю, что запомнил бы тебя в таком случае...
Мальчик—существо со странными чувствами. Я был
(я совершенно в этом уверен), несмотря на тайное
отвращение к самому себе, несколько польщен тем,
что привлек внимание этих взрослых парней. Я помню,
в частности, минуту удовольствия, доставленную по­
хвалой Краушау—ты помнишь Краушау, старшего сына
композитора Краушау,—который заявил, что это самое
Замечательное вранье, какое он когда-нибудь слышал.
Нс к этому в то время примешивалось и мучительное
ощущение стыда, которое я испытывал, рассказывая
о том, что составляло—как я ясно понимал—священную
тайну. Это животное Фаусэтт отпустил шутку насчет
девушки в зеленом.
Голос Уэллеса понизился при жгучем воспоминании
об этом унижении.
— Я сделал вид, что не расслышал, — продолжал
он,—тут Карнаби вдруг назвал меня лгунишкой и за­
спорил со мной, когда я заявил, что это правда. Я ска­
зал, что знаю, где найти зеленую дверь, и могу в де­
сять минут свести всех туда. Карнаби напустил на себя
вид невероятной добродетели и сказал, что я обязан
-сделать это и доказать свои слова или понести кару.
Приходилось ли тебе испытывать когда - нибудь, как
Карнаби выворачивает руку?-Тогда ты, быть может,
поймешь, как это вышло со мной. Я поклялся, что мой
рассказ-правда. В то время в школе не было никого,
кто был способен защитить малыша от Карнаби, хотя
Краушау и пытался вставить слово. Карнаби не вы­
пускал свою жертву. Я был возбужден и слегка испу­
ган, уши мои пылали. Я вел себя просто, как малень­
кий глупый ребенок, и в результате, вместо того, чтобы
отправиться одному в свой волшебный сад, я повел туда
191

(щеки мои горели, уши пылали, глаза болели, а душа
сгорала от стыда и горя)—компанию из шести любо­
пытных, насмешливых и угрожающих школьников. Мы
так и не нашли белой стены и зеленой двери.
— Ты хочешь сказать...
— Я хочу сказать, что не мог найти ее. Я отыскал
бы, если бы мог...—Когда потом я отправился один на
поиски, я тоже не мог найти ее. Мне кажется теперь,
что я не переставал искать ее в те дни, когда учился
в школе, но ни разу не находил ее, ни разу.
— Я мальчики... не очень расправились?
— Зверски... Карнаби устроил надо мной суд за
бесстыдное вранье. Помню, как, вернувшись домой,
я проскользнул к себе наверх, чтобы скрыть опухшее
от слез лицо, но, засыпая в эту ночь, я плакал не изза Карнаби, а о саде, о прекрасном дне, на который
я рассчитывал, о милых, ласковых женщинах, об ожи­
дающих меня товарищах, об игре, которой я мечта«—
научиться снова, об этой восхитительной забытой
игре...—Я твердо верил, что если бы я не рассказал...
Для меня настали скверные времена после этого—слезы
по ночам и пустые мечты днем. В течение двух семе­
стров я опустился и получил плохие отметки. Помнишь?
Конечно, помнишь. Ведь это ты—твоя победа надо
мной по математике—снова вернула меня к зубрежке.
III.
Мой друг некоторое время молча смотрел в красное
сердце огня. Затем он произнес:
— Я ни разу не видал ее больше, пока мне не
исполнилось 17 лет. — Она появилась передо мною
в третий раз, когда я проезжал Паддингтон, направляясь
в Оксфорд, заканчивать свое образование. Я только
мельком увидел ее. Я как раз нагнулся над фартуком
моего кабриолета, куря папиросу, и без сомнения счи­
тал себя в эту минуту бесконечной величиной в мире,
как вдруг увидел перед собой дверь, стену и ощутил
дорогую близость незабываемых и все еще доступных
радостей.
192

Мы проехали мимо. Я был так поражен, что не до­
гадался остановить кэб, пока мы совсем не миновали
стену и не завернули за угол. Тут я пережил странную
минуту двойного и противоположного движения воли:
я постучал в маленькое окошко в крыше кэба и опу­
стил руку, чтобы вынуть часы,—„Да, сэр",—быстро ото­
звался извозчик. — „Э-э... ну... ничего“, — крикнул я:—
„Я ошибся. У нас мало времени. Поезжайте поскорей!“—
И он поехал.
Я получил диплом. На следующий вечер после того,
как мне объявили об этом, я сидел у камина в своей
маленькой комнатке наверху,—моем кабинете в отцов­
ском доме,—и в ушах моих еще звучали его похвалы
и благоразумные советы. Я курил свою любимую трубку—
и думал об этой двери в длинной белой стене. Если
бы я остановился, — думал я, — я пропустид бы свое
ученье, я пропустил бы Оксфорд, испортил бы всю
свою блестящую будущность. Я начинаю смотреть на
вещи более здраво. Я погрузился в глубокую задумчи­
вость, ни минуты не сомневаясь тогда, что эта моя пре­
словутая будущность заслуживала жертвы.
Дорогие друзья и лучезарная атмосфера, которую
я оставил там, казались мне теперь полными прелести
и красоты, но далекими. Я начинал завоевывать себе
положение в мире. Я видел, как передо мной откры­
вается другая дверь—дверь моей карьеры.
Он снова уставился на огонь. Красное пламя осве­
тило на одно неверное мгновенье выражение непре­
клонной силы в его лице; затем оно исчезло.
— Ну,—сказал он со вздохом, — я послужил этой
карьере. На мою долю выпало много работы, тяжкой
работы. Но я тысячу раз грезил о волшебном саде и
видел его дверь или, по крайней мере, мельком замечал
ее с тех пор четыре раза. Да, четыре раза. Но одно
время этот мир казался мне таким ярким и интересным,
полным такого глубокого смысла и благополучия, что
полу-стершееся очарование сада по сравнению с ним
представлялось бледным и далеким. Кому захочется по­
трепать по спине пантеру, собираясь на обед с краси­
выми женщинами и именитыми джентльмэнами? Я
приехал из Оксфорда в Лондон человеком, подающим
13 Г. Уэллс.

193

большие надежды. Я, кажется, сделал кое-что, чтобы
оправдать их. Кое-что... и все же дал повод к разо­
чарованию.
Я дважды был влюблен—я не стану останавливаться
на этом. И вот раз, отправляясь к одной особе, которая,
как я знал, сомневалась в том, осмелюсь ли я придти,
я пошел наперерез, кратчайшей дорогой, наудачу, по
малолюдным улицам близ Эрлс-Корт, и набрел вдруг
на белую стену и знакомую зеленую дверь.
„Странно “,—сказал я себе,—.мне казалось, что это на­
ходится где-то на Кэмпден Хилле. Во всяком случае,
это место, которого я никогда не мог найти — точно
Стонхендж — место моего странного сна среди бела
дня“.—И я прошел мимо него, стремясь к своей цели.
В этот день оно не привлекало меня.
У меня только на мгновение явилось желание по­
пробовать? закрыта ли дверь (для этого нужно было
сделать не больше трех шагов в сторону), хотя я бьки_
совершенно уверен в душе, что она откроется мне.—
Но тут я подумал, что это может задержать меня по
дороге к свиданию, а в этом, я думал, задета моя честь.
Впоследствии я пожалел- о своей точности. Следовало
хотя бы заглянуть туда, — думал я,—и помахать рукой
пантерам.—Да, это очень огорчило меня тогда.
— После этого наступили годы тяжелого труда, в те­
чение которых дверь не являлась мне ни разу. Только
недавно я снова набрел на нее, и с ее появлением по­
чувствовал, что весь мой мир точно потускнел. Мысль
о том, что я никогда больше не увижу двери, стала
казаться мне горькой и печальной; быть может, я стра­
дал немного от переутомления, быть может, это явилось
следствием моего сорокалетнего возраста, — я кое-что
слыхал об этом. Не знаю, но несомненно, что живая
радость, которая облегчает усилия, недавно исчезла для
меня, и это случилось как раз во время всех этих новых
политических событий—когда мне нужно было рабо­
тать. Странно, не правда ли? Я начинаю находить жизнь
утомительной; ее награды, когда я приближаюсь к ним,
малоценными. Несколько времени назад я начал тоско­
вать по саду. Да...—я видел ее три раза.
- Сад?
194

— Нет, дверь. И я не вошел.
Он наклонился ко мне через стол и заговорил с глу­
бокой грустью в голосе.
— Трижды мне представлялась возможность сделать
это—трижды. Если эта дверь еще раз представится
мне—клялся я—я уйду через нее от этой пыли и жары,
от этого сухого блеска тщеславия, от этой утомительной
суеты. Я уйду и никогда не вернусь. На этот раз
я останусь. Я клялся в этом и, когда время настало,—
я не вошел. Три раза в течение одного года я прошел
мимо этой двери и не сумел войти. Три раза за по­
следний год.
— В первый раз это случилось в ту ночь, когда го­
лоса так неожиданно раскололись в палате общин, и
правительство спаслось лишь большинством трех го­
лосов. Помнишь? С нашей стороны никто не ожидал
в эту ночь разрешения вопроса, а со стороны оппозиции,
быть может, лишь очень немногие. Но прения неожи­
данно скомкались, как яичная скорлупа. Я обедал с Хотч­
киссом и его кузеном у Бэнтфорда. Мы оба одновре­
менно покинули зал заседания, но нас вызвали по те­
лефону и мы тотчас же уселись в автомобиль кузена.
У нас едва оставалось время, чтобы поспеть в палату,
и по дороге мы проехали мимо моей стены и двери,—
синеватой в свете луны, покрывшейся ярко-желтыми
пятнами, когда фонари нашего автомобиля осветили
ее; но это была без сомнения она.—„Господи!“—вос­
кликнул я, — „Что?" — спросил Хотчкисс. — „Ничего!“—
ответил я, и момент прошел.
„Я принес большую жертву“,—сказал я главе партии,
входя в зал.—„Все мы сделали это“,—сказал он и по­
спешно прошел мимо.
Не вижу, как бы я мор поступить иначе тогда?
Второй случай представился мне, когда я торопился
к постели моего отца, чтобы проститься с этим суро­
вым стариком. Тогда также требования жизни были
неумолимы, но в третий раз дело обстояло иначе. Это
произошло неделю назад. Воспоминание об этом на­
полняет меня жгучим раскаянием. Я шел с Гуркером
и Ральфсом. Теперь уже не тайна, как ты знаешь, что
у меня был разговор с Гуркером. Мы обедали у Фро­
13*

195

бишер, и беседа между нами приняла задушевный ха­
рактер. Разговор все время вертелся вокруг вопроса
о моем назначении во вновь формируемое министерство.
Да, да. Это все решено теперь... Об этом не следует
еще говорить, но нет оснований делать от тебя тайну...
Да, спасибо, спасибо. Но дай мне докончить мою
историю.
Итак, в этот вечер в воздухе носилось многое. Мое
положение было чрезвычайно щекотливым. Мне очень
хотелось услыхать от Гуркера решительное слово, но
меня сковывало присутствие Ральфса. Я употреблял всю
силу своего мозга, чтобы поддерживать этот легкий
беспечный разговор, не слишком явно направленный
на касавшийся меня пункт. Я был вполне прав, поступая
так. Поведение Ральфса с тех пор больше чем оправдало
мою осторожность. Я знал, что Ральфе распрощается
с нами за Кенсингтон Хай-Стрит, и собирался застигнуть
Гуркера врасплох внезапной откровенностью. Прихо-.
дится иногда прибегать к таким маленьким уловкам...
И тут-то, на краю своего поля зрения, я почувствовал
присутствие белой стены и зеленой двери впереди меня
на дороге.
Мы миновали ее, беседуя. Я прошел мимо нее. Я как
сейчас вижу тень твердо очерченного профиля Гуркера,
его цилиндра, надвинутого вперед на выдающийся нос,
многочисленных складок его пальто, которое двигалось
впереди моей тени и тени Ральфса, когда мы прохо­
дили мимо.
Я прошел в двадцати дюймах от двери. Что будет,
если я пожелаю им спокойной ночи и войду? —спра­
шивал я себя, и приэтом весь трепетал в ожидании
разговора с Гуркером.
Я не в состоянии был разрешить этот вопрос, за­
путавшись в сети других проблем. — „Они решат, что
я сумасшедший“, — подумал я. — Предположим, что я
исчезну сейчас. Поразительное исчезновение выдающе­
гося политического деятеля! Это сковывало меня. Ты­
сячи непостижимых мелочных условностей связывали
меня в эту критическую минуту.
Уэллес повернулся ко мне с грустным лицом и мед­
ленно произнес:
196

— И вот я тут.
— Вот я тут,—повторил он,—й счастье ушло от меня.
Три раза за один год дверь была предложена мне—
дверь, ведущая к миру, к наслаждению, к красоте, пре­
восходящей все мечты, к ласке, какой не знает ни
один человек на земле,—и я отверг ее, Рэдмонд, и она
исчезла навсегда.
— Почему ты знаешь?
— Я знаю, знаю. Теперь мне остается только рабо­
тать, прилепиться к своим обязанностям, которые всегда
так крепко удерживали меня, когда мой час наступал.
Ты говоришь, что я имею успех—этот вульгарный, ми­
шурный, утомительный, составляющий предмет зависти,
успех? Да, я имею успех.
Он держал в своей большой руке грецкий орех.
— Если бы это был мой успех...—Он раздавил орех
и протянул его мне.
— Я должен сказать тебе, Рэдмонд, что эта утрата
убивает меня. Вот уже два месяца, как я совсем пе­
рестал работать и исполняю только самые необходимые
и неотложные обязанности. Моя душа полна самых без­
утешных сожалений. По ночам, когда я меньше всего
рискую быть узнанным, я выхожу. Я брожу. Да! Хотел
я знать, что подумали бы об этом люди, если бы узнали?
Член кабинета министров, ответственный глава одного
из самых важных ведомств, бродит один, в глубокой
скорби, временами почти вслух изливая свою тоску—
по зеленой двери, по саду.
IV.

Я как сейчас вижу его немного бледное лицо и не­
знакомый мне мрачный огонь, появившийся в глазах.
Сегодня вечером я вижу его ярко. Я сижу, вспоминая
его слова, его интонации, и последний вечерний вы­
пуск „Вестминстерской Газеты“, содержащий извещение
об его смерти, все еще лежит на моем диване. Сегодня
за завтраком весь клуб был занят только этой смертью.
Мы ни о чем другом не говорили.
Его тело нашли вчера утром на заре в глубокой
яме близ Ист-Кэнсингтонского вокзала. Это оказалась
197

бдна из двух шахт, которые были вырыты в связи
с постройкой новой железнодорожной ветки в южном
направлени. Они загорожены для публики со стороны
большой дороги деревянным забором, в котором была
вырезана маленькая дверь для удобства некоторых ра­
бочих, живущих в этой части. Дверь была оставлена
незапертой по недоразумению между двумя старостами
рабочих артелей—и он прошел через нее...
Мой ум затемнен вопросом и загадками.
В этот вечер он должно быть прошел пешком весь
путь от палаты. Он часто возвращался домой таким
образом в течение последней сессии, и я представляю
себе его мрачную, закутанную фигуру, двигающуюся
по темным пустынным улицам, полную одного напря­
женного стремления. /А тут, быть может, бледный элек­
трический свет близ станции придал неоструганным
доскам ложную белизну. Не пробудила ли эта роковая,
незапертая дверь воспоминаний?
Существовала ли вообще когда-нибудь зеленая дверь
в стене?
Не знаю. Я передал его историю в том виде, как
он рассказал ее мне. Бывают минуты, когда я верю,
что Уэллес всего-на-всего жертва случайного совпадения
редкого, но не небывалого вида галлюцинаций с рас­
ставленной по небрежности западней, но, по правде
говоря, это не составляет моего убеждения. Можете,
если хотите, считать меня суеверным и глупым, но я,
право, больше чем наполовину убежден, что он обла­
дал действительно сверхестественным даром, или чутьем,
чем-то—не знаю чем,—что, под видом стены и двери,
предлагало ему лазейку, тайный и необычайный исход
в другой, несравненно более прекрасный мир. Вы ска­
жете мне, что это в конце концов погубило его? Но
погубило ли? Тут вы касаетесь самой сокровенной тайны
этих духовидцев, людей, посещаемых видениями и гре­
зами. Мы воспринимаем наш мир просто и ясно: забор
и яма.С нашей точки зрения, освещенной дневным светом,
он перешел из безопасности в темноту, гибель и смерть.
Но было ли это так же для него?

198

Правда о Пайкрафте.
Он сидит меньше чем в двенадцать шагах от меня.
Мне стоит только оглянуться через плечо, чтобы уви­
деть его. И когда я встречаюсь с его взглядом,—а обык­
новенно оно так и выходит,—он смотрит на меня с вы-ражением...
В этом взгляде преобладает мольба—но в нем есть
и подозрительность.
Плевать на эту подозрительность! Если б я хотел
рассказали про него, я сделал бы это уже давно. Я
молчу и молчу, и он должен был бы чувствовать себя
спокойно. Кто поверил бы мне, если б я рассказал?
Бедный старина Пайкрафт! Огромный неуклюжий
студень! Самый толстый клубмен в Лондоне.
Он сидит за одним из маленьких клубных столиков
в большой нише у камина и уплетает. Что он упле­
тает? Я бросаю нелицемерный взгляд и ловлю его на
том, как он откусывает кусок горячего намазанного
маслом печенья к чаю. Приэтом он не спускает глаз
с меня. Плевать на него!—не спускает с меня глаз!
Это решает дело Пайкрафта. Раз вы желаете быть
подлецом, раз вы ведете себя так, точно я не человек
чести, я напишу это—всю правду о Пайкрафте — тут
вот, под самыми вашими заплывшими глазками. Чело- век, которому я помог, которого я вытащил из беды и
который отплатил мне тем, что сделал мой клуб не­
выносимым, совершенно невыносимым для меня, бла­
годаря своей вечной слезливой мольбе, вечному „не
говорите!“ в его обращенном ко мне взгляде.
199

И потом, почему он постоянно ест?!
Итак, здесь будет одна правда, вся правда и ничего,
кроме правды!
Пайкрафт... Я познакомился с Пайкрафтом в этой
самой курительной комнате. Я был молодым, нервным
новичком в клубе, и он заметил это. Я сидел совсем
один, жалея о том, что у меня здесь так мало знако­
мых членов, как вдруг он направился—огромный пере­
валивающийся фасад из серии подбородков и живо­
тов—ко мне, фыркнул и уселся в кресло около меня;
после этого он еще долго сопел, долго чиркал спичкой,
чтобы зажечь сигару, и наконец, обратился ко мне. Я
забыл, что он сказал,—что-то насчет спичек, которые
плохо зажигаются; и потом во время разговора он то
и дело останавливал одного за другим проходивших
мимо лакеев и выговаривал им за спички своим тон­
ким высоким голосом. Но как бы то ни было, так или
иначе, мы начали разговаривать.
Он говорил о различных вещах и дошел до спорта.
Л отсюда сделал переход к моей фигуре и цвету
лица.— „Вы должны быть хорошим игроком в кри­
кет“,—сказал он. Я согласен, что тонок, тонок до той
степени, которую многие готовы назвать сухопаростью,
согласен, что,обладаю несколько смуглым цветом кожи,
но... я не стыжусь того, что моя прабабушка была
индуска, и, однако, несмотря на это, вовсе не желаю,
чтобы всякий встречный при первом взгляде прозре­
вал через меня ее. Поэтому я с самого начала почув­
ствовал зуб против Пайкрафта.
Но он заговорил обо мне только для того, чтобы
перейти к себе.
— Я уверен,—сказал он, — что вы двигаетесь не
больше моего и, уж наверно, едите не меньше (как все
чрезмерно тучные люди он воображал, что ничего не
ест)—однако,—и он улыбнулся кривой улыбкой,—между
нами разница,
Затем он начал говорить о своей толщине и опять
о своей толщине; все, что он делал, чтобы похудеть, и
все, что он намерен сделать, чтобы похудеть, и что де­
лают, по его сведениям, чтобы похудеть, люди, такие
толстые, как он.—„А priori“,—сказал он,—„можно по200

думать, Что вопрос питания разрешается путем диэты,
а вопрос всасывания—лекарствами“...
От всего этого можно было просто задохнуться. У
меня все время было впечатление, точно я объедаюсь
пуддингом. Я чувствовал, как распухаю, слушая его.
В клубе принято выносить такого рода вещи, но
наступило время, когда я решил, что выношу слишком
много. Он, право, льнул ко мне слишком очевидно. Я ни­
когда не мог войти в курительную комнату без того,
чтобы он тотчас, переваливаясь, не подошел ко мне, а
если я завтракал, он подсаживался и начинал обжи­
раться вокруг и около меня. По временам казалось,
что он просто цепляется за меня. Это было бедствие,
но не настолько ужасное, чтобы я мог оградить себя
от него. С самого начала в его обращении чувствова­
лось что-то особенное, точно он почти знал, был
почти убежден, что я мо.гу, что во мне заключена
какая-то отдаленная исключительная возможность, ко­
торой нет ни в ком другом.
— Я отдал бы что угодно, чтобы убавить веса,—
говорил он,—все, что угодно!—и приэтом поглядывал
на меня поверх своих широченных щек, порывисто пе­
реводя дыхание. Бедный старичина Пайкрафт! Он как
раз позвонил только что; без сомнения, чтобы потре­
бовать еще печенья с маслом.
Однажды он подошел прямо к делу.—„Наша фар­
макопея“,— сказал он, — „наша западная фармакопея
никак не может быть названа последним словом меди­
цины. На востоке мне говорили“... Он остановился и
уставился на меня. Мне показалось будто я стою перед
аквариумом.
— Послушайте,—сказал я, —кто разболтал вам про
рецепты моей прабабушки? "
— Ну...—завилял он.
— При каждой нашей встрече в течение этой не­
дели,—сказал я,—а встречались мы достаточно часто—
вы позволяли себе пространные намеки на счет этой
моей маленькой тайны.
— Ну, —сказал он,—раз шило вытащено из мешка...
Я согласен, что это так. Я слыхал...
— От Паттисона?
201

— Косвенно, — сказал он (я думаю, что это было
вранье).
— Паттисон, — сказал я, — принял это снадобье на
собственный риск. Иметь дело с лекарствами моей пра­
бабушки, — небезопасно. Мой отец чуть не заставил
меня обещать...
— Он не сделал этого?
— Нет. Но он предупредил меня. Он сам испробо­
вал раз...
— А... Но как вы думаете... предположите,—пред­
положите, что среди них найдется одно...
— Это престранные рецепты, — сказал я,— один их
Запах... нет!
Но, зайдя так далеко, Пайкрафт намеревался во что
бы то ни стало заставить меня пойти дальше. Я всегда
немного боялся слишком испытывать его терпение,
чтобы он как-нибудь не навалился на меня внезапно и
не задавил бы. Признаюсь, это было с моей стороны
слабостью. Но Пайкрафт так надоел мне. Мои чувства
к нему дошли до такой точки, что толкали меня ска­
зать ему:—„ну, что-ж рискните!“—История с Паттисоном,
о которой я упоминал, носила совершенно другой ха­
рактер. Она не может интересовать n'a с сейчас, но я,
во всяком случае, знал тогда, что использованный ре­
цепт вполне безопасен. Об остальных же я знал мень­
ше и, в общем, был склонен весьма основательно сомне­
ваться в их безвредности.
А если даже Пайкрафт отравится?..
Должен признаться, что отравление Пайкрафта
представилось мне предприятием грандиозным.
В этот вечер я вынул из сундука причудливый
странно пахнувший ларец сандалового дерева и пере­
смотрел шуршащие лоскутки кожи. Человек, который
писал рецепты для моей прабабушки, очевидно, питал
слабость к кожам разнообразного происхождения, а
почерк его был неразборчив до последней степени..
Но я довольно скоро нашел рецепт, который, как я
знал, находился там, и долго просидел на полу около
сундука, разбирая его.
— Послушайте,—сказал я Пайкрафту на следующий
день, и вырвал лоскуток из его жадных рук.
202

— Насколько я могу разобрать, это средство для
потери веса. („Я!“ воскликнул Пайкрафт).—Я не совсем
уверен, но все же думаю, что это так. Если_хотите по­
слушаться моего совета, бросьте все это. Потому что,
знаете—я в ваших интересах порочу свою кровь, Пай­
крафт!—мои предки с этой стороны представляли из
себя, на сколько я могу заключить, довольно сомни­
тельную компанию шутников. Понимаете?
— Дайте мне попробовать его,—сказал Пайкрафт.
Я откинулся на своем кресле. Мое воображение сделало
одно маленькое усилие и бессильно распласталось:
— Во имя неба, Пайкрафт, — спросил я, — как вы
себе представляете, на что вы станете похожи, когда
вы похудеете?
Он был непроницаем для доводов рассудка. Я за­
ставил его обещать никогда не произносить при мне
больше ни слова 'о своей отвратительной тучности,
что бы ни случилось—никогда! Затем я протянул ему
маленький кусочек кожи.
Он покосился на него:—„Но... но“... произнес он.
Он только тут обнаружил, что рецепт написан не
по-английски.
— Я употреблю все свое искусство, — сказал я, —
чтобы перевести его вам.
Я проделал это, как мог. После этого мы не разго­
варивали около двух недель. Как только он прибли­
жался ко мне, я хмурился и делал ему знак отойти.
Он соблюдал наш договор. Но к концу второй недели
он был также толст, как всегда. И тут он заговорил.
— Я должен поговорить с вами, — сказал он. — Это
не дело. Здесь что-то не так. Оно не принесло мне
пользы. Вы порочите память вашей прабабушки.
— Где рецепт?
Он осторожно извлек его из бумажника.
Я пробежал глазами составные части:
— Яйцо-то было тухлое?—спросил я.
— Нет. Я разве оно должно было быть тухлым?
— Это подразумевается само собой во всех рецептах
моей бедной дорогой прабабушки. Когда какие-либо
условия или качества точно не определены в них,
нужно всегда брать худшее. Ее средство действует
203

сильно или не действует вовсе.., И в этом рецепте
возможна одна или две альтернативы для некоторых
составных частей. Вы достали с в е ж и й яд гремучей змеи?
— Я достал гремучую змею из зверинца. Это стоит,
стоит...
— Это уж ваше личное дело.
В течение месяца после этого я постоянно встречал
Пайкрафта в клубе таким же толстым и беспокойным,
как всегда. В общем он соблюдал наш уговор, хотя
подчас и грешил против его духа, безнадежно качая
головой. Однажды в раздевальной он начал:—„Ваша
прабабушка“...
— Ни слова о ней!—сказал я, и он умолк.
Я готов был вообразить уже, что он отказался от
опыта, особенно после того, как увидел его однажды
беседующим о своей толщине с тремя членами клуба
с таким видом, словно он искал новых средств. И тутто, совершенно неожиданно, пришла его телеграмма.
— Мистер Формалин!—проорал во все горло маль­
чик-рассыльный под моим носом; я взял телеграмму и
сейчас же вскрыл ее.
„Ради бога, приезжайте немедленно. Пайкра ф т".
— Гм,—произнес я, и, сказать правду, так обрадо­
вался реабилитации своей прабабушки, которую это,
несомненно, предвещало, что позавтракал самым вели­
колепным образом.
Я узнал его адрес от швейцара. Пайкрафт занимал
верхнюю часть дома в Блюмсбери, и я тотчас же от­
правился туда, как только допил кофе с ликером. Я
не позволил себе даже докурить сигару.
— Мистер Пайкрафт?—спросил я у парадной двери.
Швейцар полагал, что он болен; он не выходил
уже два дня.
Я позвонил у решетчатой двери на площадке.
„Ему, во всяком случае, не следовало делать этого
опыта", — сказал я сам себе.-—„Человек, который ест,
как свинья, и выглядеть должен, как свинья“.
Почтенная с виду женщина со встревоженным лицом
и небрежно надетым чепчиком подошла к двери и на­
чала рассматривать меня через решетку.
204

Я назвал себя, и она впустила меня с некоторой
нерешительностью.
— Ну?—сказал я, когда мы остановились в корридоре.
— Он сказал, чтобы вы прошли к нему, если при­
дете,—сказала она и посмотрела на меня, не делая ни
малейшего движения, чтобы показать мне, куда пройти.
И затем прибавила конфиденциальным тоном: — Он
заперся, сэр!
— Заперся?
— Заперся вчера, сэр, никого не впускает с тех
пор и только и делает, что ругается. О, господи!
Я посмотрел на дверь, на которую она указывала
взглядом.
— Там?—спросил я.
— Да, сэр.
— Что случилось?
Она грустно покачала головой. „Он все время тре­
бует еды, сэр. Да все тяжелой еды подавай ему. Я
стараюсь угодить, как могу. И свинину он получил, и
сладкий пуддинг, и колбасу, и свежий хлеб. Все такие
вот вещи. Я оставляю это за дверью и ухожу. Ну, и
ест же он, сэр, просто ужас берет!
Из-за двери донесся пронзительный крик: „Это Фор­
малин?“
— Это вы Пайкрафт?—закричал я и стал колотить
в дверь.
— Велите ей убраться.
Я сделал это.
Затем я услышал странное шуршанье по двери,
точно кто-то искал в темноте ручку, и знакомое фыр­
канье Пайкрафта.
— Все в порядке,—сказал я, она ушла.
Но дверь долго еще не открывалась.
Я услышал, как поворачивается ключ. Потом голос
Пайкрафта произнес:—„Войдите“.
Я повернул ручку и открыл дверь. Само собой ра­
зумеется, что я ожидал увидеть Пайкрафта.
Ну, так знайте же, его там не было!
Я никогда в жизни не испытывал такого потрясения.
В его кабинете царил полный хаос, тарелки и блюда
205

валялись среди книг и письменных принадлежностей,
несколько стульев были перевернуты, но Пайкрафт...
— Эй, старина, закройте-ка дверь!—сказал он, и тут
то я открыл его!
Он находился как раз надо мной, прижатый к кар­
низу в углу у двери, как будто кто-то приклеил его
к потолку. Лицо у него было тревожное и сердитое.
Он задыхался и жестикулировал.— „Закройте двери",—
сказал он, — „если эта женщина узнает“... Я закрыл
дверь, отошел подальше и остановился, уставившись
на него во все глаза.
— Если что-нибудь сорвется и вы полетите вниз,—
сказал я,—вы сломаете себе шею, Пайкрафт.
— Хотел бы я, чтобы это было возможно, — сказал
он с одышкой.
— Человеку в вашем возрасте, и с вашим весом
заниматься ребяческой гимнастикой... ай, ай, ай!
— Бросьте,—сказал он с видом умирающего и при­
бавил жестикулируя:—я расскажу вам...
— Каким образом, чорт возьми, — сказал я, — вы
держитесь там?
И тут вдруг я понял, что он совсем не держится,
что он парит там наверху, как мог бы парить в подоб­
ном положении только надутый газом пузырь. Он на­
чал барахтаться, чтобы оттолкнуться от потолка и
сползти ко мне вниз по стене.—„Это все этот рецепт“,
пыхтел он, проделывая это.—„Ваша прабаб...“
С этими словами он немного неосторожно ухватился
за раму гравюры; она поддалась, и Пайкрафт полетел
обратно к .потолку, в то время как гравюра шлепну­
лась на диван. Он взлетел к потолку одним толчком,
и я понял тогда, почему наиболее выдающиеся выпук­
лости и углы его особы были совершенно белые. Он
попытался снова более осторожно спуститься вниз при
помощи камина. Этот огромный тучный апоплексиче­
ского вида человек, перевернутый вверх ногами и ста­
рающийся спуститься с потолка на пол,*представлял из
себя поистине совершенно необычайное зрелище.
— Этот рецепт,—сказал он,—слишком хорошо дей­
ствует.
— Каким образом?
206

— Потеря веса—почти полная!
И тут, конечно, я понял.
— Клянусь небом, Пайкрафт!—сказал я,—вам нужно
было средство от толщины, но вы всегда называли ее
весом, у вас была привычка так называть ее.
Как бы то ни было, я был в большом восторге. Я
даже полюбил Пайкрафта на некоторое время. — „По­
звольте мне помочь вам“,—сказал я, взял его за руку
и потащил вниз. Он брыкался во все стороны, стара­
ясь найти где-нибудь опору для ног. У меня было та­
кое ощущение, будто я держу флаг в ветреный день.
— Вот тот стол,—сказал он, указывая,—из прочного
красного дерева и очень тяжелый. Если бы вы могли
подсунуть меня под него...
Я сделал это, и он барахтался там,точно аэросграт,
в то время как я беседовал с ним, стоя у камина.
Я зажег сигару.
— Расскажите мне,—сказал я,—что произошло?
— Я принял его,—сказал он.
— Каково оно было на вкус?
— О, отвратительно! Сначала я сделал маленький
глоток, и так как через час я почувствовал себя легче
и лучше, то решил принять лекарство.
— Мой дорогой ‘Пайкрафт!
— Я зажал себе нос, и начал пигь его, чувствуя, что
становлюсь все легче, легче и все беспомощней, знаете.
Он дал выход взрыву страстного отчаяния:
— Что же мне делать теперь, скажите на милость?—
воскликнул он.
— Здесь, по моему, вполне ясно одно,—сказал я,—
ясно то, чего вам не следует делать. Если вы выйдете
теперь на улицу, вы начнете подниматься все выше и
выше.—Я помахал рукой.—Придется послать за вами
авиатора, чтобы снова спустить вас вниз.
— Но я надеюсь, что это пройдет.
Я покачал головой.
— Не думаю, чтобы вы могли рассчитывать на это,—
сказал я.
За этим последовал новый взрыв страсти; он стал
лягать стулья и колотить по полу. Он вел себя точьв-точь так, как я готов был ожидать от большого, тол207

стого, несдержанного человека в затруднительных об­
стоятельствах,—иначе говоря: очень скверно. Он отзы­
вался обо мне и о моей прабабушке в крайне нескром­
ных выражениях.
— Я никогда не уговаривал вас испытать это сред­
ство,—сказал я.
И, великодушно игнорируя оскорбления, которыми
он осыпал меня, я уселся в его кресло и заговорил
с ним в рассудительном и дружеском тоне.
Я указал ему, что он сам навлек на себя эту беду,
и что она является в некотором роде поэтическим воз­
мездием. Он слишком много ел. Он стал возражать, и
мы некоторое время препирались на эту тему.
Он сделался буйным и шумливым, так что я пред­
почел отказаться от моей точки зрения на полученный
им урок.—„ft затем, сказал я,—вы впали в грех эвфе­
мизма. Вы называли это не „жиром“, — что было бы
правильно и бесславно,—а весом. Вы...“
Он перебил меня, чтобы сказать, что признает это.
Но что ему сделать?
Я посоветовал ему приспособиться к своим новым
свойствам. Таким образом, мы подошли к самому ще­
котливому вопросу. Я выразил мысль, что ему нетрудно
будет научиться ходить по потолку руками...
— Я не могу спать,—сказал он.
Но это не представляло больших затруднений: было
вполне возможно, как я указал, поднять кровать с про­
волочной сеткой к потолку, прикрепить ее ремнями и
приготовить одеяла и простыни, которые пристегива­
лись бы с обоих боков к бокам' кровати.
Ему только придется довериться своей экономке,—
сказал я.
После некоторых пререканий он согласился с этим.
(Впоследствии я просто с восхищением следил за ве­
ликолепной деловитостью, с которой эта добрая жен­
щина отнеслась ко всем этим поразительным нововве­
дениям).
— Нужно будет еще,—сказал я,—принести в комнату
библиотечную лестницу и ставить все кушанья на вер­
хушку книжного шкафа... Мы придумали также замеча­
тельный способ, посредством которого он мог спу208

Окаться на пол, когда пожелает. Способ этот состоял
просто в том, чтобы поставить на верхнюю открытую
книжную полку Британскую Энциклопедию (18 издание).
Вытащив пару томов и не выпуская их из рук, он не­
медленно спускался вниз. Мы еще порешили на том,
что вдоль панели надо будет устроить железные скобы,
чтобы он мог держаться за них, если пожелате обойти
комнату низом.
По мере того, как мы углублялись в детали, я на­
чинал чувствовать живой интерес ко всей этой исто­
рии. Это я позвал экономку и объяснил ей, в чем дело,
и это я же, главным образом, устраивал постель. Факти­
чески я провел в его квартире полностью два дня.
С отверткой в руках я становлюсь ловким и разносто­
ронним человеком! Опять-таки я изобрел для него
ряд самых разнообразных и остроумных приспособле­
ний—провел проволоку, чтобы он мог позвонить в зг.онок, перевернул все электрические лампы в комнате
и т. д. Все это было чрезвычайно любопытно и инте­
ресно для меня, и я испытывал истинное удоволь­
ствие, представляя себе Пайкрафта в виде какой - то
огромной, жирной, навозной мухи—ползающим по сво­
ему потолку и перебирающимся по притолокам дверей
из одной комнаты в другую. Никогда, никогда, никогда
не сможет он придти в клуб...
Но тут, знаете ли, моя роковая изобретательность
сыграла надо мной скверную штуку. Однажды, когда я
сидел у его камина и пил его виски, а он торчал на
верху в своем излюбленном уголке около карниза,
прибивая к потолку турецкий ковер, меня внезапно по­
разила одна мысль.
— Клянусь небом, Пайкрафт! — сказал я, — все это
совершенно лишнее.
—
И, не успев учесть все последствия своего открытия,
я выпалил его.
— Свинцовое нижнее белье,—сказал я... и ошибка
была сделана.
Пайкрафт выслушал это почти со слезами.— „Снова
стать человеком, как следует...“—сказал он.
Я изложил ему весь секрет, прежде чем я успел
сообразить, куда это заведет меня.—«Купите листовой
14 Г. Уэллс.

209

свинец,—сказал я, — назрежьте из него дисков и об­
шейте ими свое нижнее белье, пока не будет доста­
точно. Заведите ботинки со свинцовыми подошвами,
возьмите в руку саквояж из сплошного свинца—и дело
в шляпе. Вместо того, чтоб сидеть здесь пленником,
вы сможете снова поехать заграницу, Пайкрафт; вы
сможете путешествовать “...
Меня осенила еще более блестящая мысль: — „Вам
нечего даже бояться теперь кораблекрушения! В слу­
чае чего - либо подобного, вам нужно будет только
сбросить с себя часть или целиком все платье, взять
необходимое количество багажа в руки--и вы будете
парить в воздухе“.
От волнения он выронил молоток, который проле­
тел, кстати, на волосок от моей головы.—„Клянусь не­
бом“,- сказал он,—„я смогу снова вернуться в клуб“..
Это разом убило меня.—„Клянусь небом“, — сказал
я тихо,—„да, конечно... сможете“...
И он сделал это, и он делает это. Вот он сидит те­
перь позади меня, уплетая—клянусь жизнью! — третью
порцию намазанного маслом печенья. И никто в целом
мире не знает,—кроме его экономки и меня, — что он
в сущности ничего не весит, что он просто унылая
масса сгущенной материи, облако в платье, niente,
nefas, самый незначительный из всех людей. Вот он
сидит, наблюдая за мной, пока я не кончу писать. Л
потом, если ему удастся, он подстережет меня и на­
двинется, вздымаясь, как вал. Он снова перескажет мне
все подробности: какое чувство он испытывает, какого
чувства не испытывает, как ему начинает иногда ка­
заться, что это немножко проходит. И всегда в какомнибудь месте этой обильной тучной речи, он говорит: „Тайну-то соблюдаете, э? Если бы кто - нибудь узнал,
мне было бы так стыдно... это придает человеку такой
дурацкий вид, знаете, ползание по потолку и все про­
чее“...
г\ теперь — во что бы то ни стало миновать Пайкрафта, хотя он занимает, на своем месте, великолеп­
ную стратегическую позицию между мной и дверью.

210

Тайны таксидермии.
Вот некоторые тайны искусства набивки чучел. Мне
поверил их, в минуту приподнятого настроения, один
субъект, занимающийся этим делом. Он поведал мне
их между третьим и четвертым стаканом виски, в тот
момент, когда человек уже перестает быть осторожным,
но все же еще не пьян. Мы сидели у него, в его люби­
мой комнате, — эта была библиотека, и вместе с тем
гостиная и столовая; бисерная занавеска скрывала,—от
взоров, по крайней мере,—шумную мастерскую, в кото­
рой он занимался своим делом.
Он сидел на плетеном кресле, задрав ноги, обутые
в какие-то бренные останки ковровых туфель, на полку
камина, где лежали стеклянные глаза; иногда он спускал
свои ноги вниз и давил ими непослушные кусочки
угля. Брюки у него кстати (хотя они ничего общего
с его торжеством не имеют) были отвратительного жел­
того цвета и в клеточку, вроде тех, которые были
в моде, когда отцы наши носили баки, а у дам процветали
кринолины. Волосы у него были черные, лицо розо­
вое, а глаза огненно-карие; пиджак был сделан главным
образом из слоя сала на тонкой основе вельветина.
Трубка у него была фарфоровая и на ней были изобра­
жены три грации, а очки его всегда сидели криво,
причем его левый обнаженный маленький глаз прони­
цательно глядел на собеседника, а правый, виднейшийся
сквозь стекло как бы в тумане, казался больше и мягче.
Чучельник держал мне такую речь:
14*

2И

— Никогда еще не было на свете человека, который
умел бы набивать чучела так, как я, Беллооз,—никогда.
Я выделывал чучела из слонов, и выделывал чучела
из бабочек, и всякая тварь выглядела в чучельном
виде только более живой и красивой. Я даже строил
чучела из людей, — главным образом, из орнитологовдилеттантов. Но однажды я набил чучело из негра...
Нет, это законом не воспрещается. Я изобразил его
с растопыренными пальцами и пользовался им, как
вешалкой для шляп, но этот дурак Хомерсби однажды
ночью вступил с ним в драку и испортил его. Это еще
до вас было. Трудно достать шкуру, а то я сделал бы
другого.
Жутко? Не вижу почему. По моему, набивка чучел
имеет большую будущность, как третий вид похорон—
наряду с зарыванием в землю и сжиганием трупов.
Можно было бы сохранить при себе всех своих близких.
Расставишь такие безделушки по всему дому—глядишь,
и компания приятная, и дешевле обходится, чем всякая
другая. Можно даже было бы приделать к ним меха­
низм, чтобы они исполняли разную работу.
Да, конечно, пришлось бы покрывать их лаком, но
они блестели бы не больше, чем многие люди лоснятся
от природы. Лысина, например, старого Маннингтри?...
Во всяком случае, с ними можно было бы разговари­
вать, без страха быть прерванными. Да, этому искусству
предстоит большая будущность, можете быть в этом
уверены. Есть ископаемые...
Он вдруг умолк.«
— Нет, этого, пожалуй, не следовало бы открывать
вам... — Он задумчиво пососал трубку.—Благодарю вас,
с удовольствием... только воды поменьше, виски по­
больше.
Разумеется, то, что я вам сейчас скажу, должно
остаться между нами. Знаете ли вы, что я сделал не­
сколько додо и пингвина? Нет? Так вы, очевидно, дилеттант в нашем исскустве. Голубчик мой, половина
всех пингвинов в мире так же подлинны, как платок
святой Вероники, или любые мощи. Мы делаем их из
перьев диких уток и тому подобного. И пингвиновы
яйца также.
212

— Да неужели?
— Да, мы делаем их из тонкого фарфора. Уверяю
вас, что овчинка стоит выделки. Вот на-днях еще за
одно яйцо дали триста фунтов стерлингов. Это, кажется,
было в самом деле подлинное, но, конечно, вполне
уверенным никогда нельзя быть. Работа эта очень тон­
кая, а потом их нужно сделать пыльными: ведь никто
из владельцев этих драгоценных яиц никогда не осмели­
вается стирать с них пыль. В этом-то и весь фокус.
Даже если они сомневаются в подлинности яйца, они
боятся слишком подробно рассматривать его. Это ведь
такая хрупкая драгоценность.
Вы не знали, что искусство набивки чучел может
подняться до такой высоты? Милый мой мальчик, оно
идет гораздо дальше. Я соперничаю с самой природой.
Один из подлинных крупных пингвинов, — голос его
превратился в шопот, — один из подлинных крупных
пингвинов был сделан мной.
Нет, вы должны заняться орнитологией и сами разо­
браться, который именно. Кстати, одна торговая ком­
пания уже обратилась ко мне с предложением обста­
вить моими образцами одну неисследованную шхеру
на севере Исландии. Может быть, я и соглашусь—
когда-нибудь. Но сейчас я занят другим маленьким
дельцем. Слыхали когда-нибудь про динорниса?
— Это одна из крупных птиц Новой Зеландии; не­
давно вымершая порода. В просторечии ее называли
моа. Больше моа не существует. Понимаете? Ну-с,
имеются ее кости, а в некоторых болотах находили
даже ее перья и высохшие кусочки кожи. Ну-с, вот я
и собираюсь—ладно, нечего уж из этого делать тайну,—
собираюсь подделать полное чучело моа. Я уговорился
с одним субъектом, который“будет уверять, что он на­
шел мертвую целую моа в каком-то там антисептиче ­
ском болоте и что он сразу же набил из-нее чучело,
а то иначе она вся рассыпалась бы. Перья у нее,
правда, своеобразные, но я знаю прямо-таки велико­
лепный способ делать имитации из страусовых перьев.
Открыть подделку можно только под микроскопом, а
вряд ли кому захочется для этого растаскать по частям
прекрасный экземпляр.
213

Таким образом, я, как видите, тоже своими скром­
ными усилиями двигаю науку вперед. — Но все это
только подражание природе. Однажды я пошел дальше:
я перещеголял ее.
Он спустил ноги с каминной полки и конфиденциалі но наклонился ко мне.
— Я создавал птиц, — тихим голосом сказал он.—
Новые породы птиц. Улучшенные. Подобных которым
никто никогда не видел.
Наступило многозначительное молчание, во время
которого он опять принял прежнюю позу.
— Я обогащаю вселенную — да, я бы это смазал.
Самое наглое, что я создал, это, по моему, Anomalepteryx
vacuus. Vacuus, а, um—пустой. Я назвал ее так, потому
что внутри у нее в действительности не было ничего,
кроме набивки. Теперь эта штука принадлежит старику
Джавверсу, и он, кажется, гордится ею не меньше, чем
я. Это шедевр, Беллооз. Эта птица обладает всей не­
уклюжей глупостью пеликана, всем торжественным отсут­
ствием собственного достоинства попугая, всей худоща­
востью и неграциозностыо фламинго и всей фантастически
кричащей пестротой мандаринской утки. Ах, что это
за птица! Я сделал ее из скелетов аиста, тукана и из
всякого сброда перьев. В таких случаях, Беллооз, мое
искусство может доставить истинному мастеру своего
дела чистейшую радость.
Каким образом я додумался до того, чтобы сделать
эту птицу? Это просто, как все великие изобретения.
Один из этих начинающих гениев, которые ведут в
газетах научную хронику, достал немецкую брошюру
про ново-зеландских птиц и перевел ее при помощи
словаря и отпущенных ему матерью-природой способ­
ностей (природа, вероятно, была ему мачехой),—и он
смешал существующего до сих пор аптерикса с вымер­
шим аномалептериксом; он описал птицу в пять футов
ростом, будто бы водящуюся в девственных лесах Новой
Зеландии, „редкую, очень боязливую, достать экземпляр
которой чрезвычайно трудно и так далее“. Джавверс,
который поразительно невежествен, даже для кол­
лекционера, прочел его статью и поклялся, что он до­
станет эту птицу, сколько бы она ни стоила. Он начал
214

засыпать торговцев животными требованиями. Это до­
казывает, между прочим, чего может человек достигнуть
настойчивостью. Подумайте только: коллекционер, по­
клявшийся, что он достанет экземпляр птицы, которая
не существует, никогда не существовала и которая,
вероятно, ни за что не согласилась бы существовать
и теперь, из одного стыда за свою непристойную
неуклюжесть. И он достал его!

215

Искушение Харрингэя.
Совершенно невозможно сказать, произошел ли этот
случай на самом деле, или нет. Приходится всецело ве­
рить на слово художнику Р. М. Харрингэю.
Согласно его версии, Харрингэй вошел к себе в студию
около десяти часов; он хотел посмотреть, не удастся
ли ему что-нибудь сделать из головы, над которой он
работал накануне. Голова, о которой идет речь, при­
надлежала итальянцу, ходившему по улицам с шар­
манкой, и Харрингэй думал, — хотя и не был вполне
уверен, — что он назовет картину „Молитва“. До сих
пор слова его вполне достоверны и рассказ его носит
отпечаток истины. Он увидел этого человека, стоявшего
на улице в ожидании заработка, и с гениальной бы­
стротой тотчас же пригласил его к себе.
— Станьте на колени. Смотрите на эту полочку,—
сказал Харрингэй.—Как будто вы надеетесь получить
пенни...—Да нечего усмехаться. Я вовсе не собираюсь
писать ваши десны. Старайтесь казаться несчастным.
Но картина показалась ему на завтра определенно
неудачной... „Работа-то недурна“,—сказал Харрингэй.—
„Вот этот кусочек шеи... Но...“
Он начал ходить по студии и смотреть на картину
то с одного места, то с другого. Затем у него вырва­
лось крепкое словцо.
„Картина“,—по его словам, сказал он.— „Просто
картина,изображающая шарманщика,—простой портрет.
Если бы это был живой шарманщик, я бы был до­
волен. Но у меня живые люди не выходят. В чем дело?
Воображения у меня не хватает, что ли?“
216

Ах, этот секрет творческою мазка! Взять полотно
и краски и создать человека—вот как Адам был создан
из красной охры. Но эта штука... Ведь, если встретишь
вот такого типа на улице, так и то сразу увидишь, что
он из студии какой-то выскочил. Мальчишки—и те начнут
ему кричать, чтобы он опять убрался в свою рамку.
Какого-то маленького штриха не хватает... В таком виде
он никуда не годится!..
Он подошел к окнам и начал поднимать шторы из
голубой холстинки. Он собрал со стола палитру, кисти
и муштабель, подошел к картине и тронул коричневой
краской уголки рта; затем он принялся за зрачки. На­
конец, он решил, что в подбородке слишком много
невозмутимости, и от того не получается идея „бдения*.
Вдруг он опять положил на стол свои инструменты,
закурил трубку и начал рассматривать свою работу.
„Чорт побери, да ведь эта штука прямо-таки изде­
вается надо мной“,—сказал Харрингэй.
В фигуре несомненно было уже больше жизни, но
далеко не в том смысле, как это было желательно
Харрингэю. Итальянец на портрете несомненно усме­
хался.—„Молитва неверного*—сказал Харрингэй.—„Это
уж что-то слишком тонко и замысловато. Но в левом
глазу мало цинизма“.
Он подошел к картине, тронул левый глаз и слегка
огрубил мочку уха, чтобы придать впечатление мате­
риалистичности. После этого опять начались рассу­
ждения.— „Молитву, боюсь, придется оставить“,—сказал
Харрингэй.—„А отчего бы не назвать картину—Мефи­
стофель?“ Э! Это черезчур банально. „Друг дожа"?—
Это не так избито. Панцырь, впрочем, не годится—
слишком видно, что картонный. А что, если напялить
на него пурпурную робу и назвать его „Член Святейшей
Коллегии?“
„Остается про запас Бенвенуто Челлини",—сказал
Харрингэй.—„В углу можно будет пририсовать подобие
золотой чаши. Нет, это, пожалуй, не подойдет к цвету
лица“.
Он рассказывает, что он болтал сам с собой таким
образом для того, чтобы заглушить в себе какое-то
необъяснимое, но весьма неприятное чувство страха.
217

У фигуры на картине появлялось далеко не приятное
выражение, ft между тем она несомненно стала более
живой, хотя и зловещей.
— Назвать ее разве „Портретом нобиля“?—сказал
Харрингэй.
„Нет, не годится“, — думал Харрингэй, все еще
бодрясь.— „Дурной тон. Эту усмешку надо будет вон.
Если ее убрать, да еще подбавить огня во взгляде—не
замечал раньше, что у него в глазах такие искры,—он
может чудесно сойти за „Восторженного пилигрима“...
Нет, это дьявольское лицо не годится для пилигрима,
во всяком случае, в Англии.
„Тут дело в какой-то маленькой неправильности“,—
сказал он;—„по всей вероятности, брови слишком при­
подняты“,—и с этими словами он еще немножко поднял
шторы, чтобы увеличить свет, и взялся опять за кисти
и палитру.
Но лицо на полотне, казалось, было оживлено
каким-то особым духом. В чем именно коренилось это
демоническое выражение, Харрингэй никак не мог
сообразить, ft надо было доискаться. Брови? Нет, вряд
ли дело в бровях. Но он все-таки изменил их. Нет, так
ничуть не лучше: наоборот, лицо стало еще более са­
танинским. В углах рта? Вот те на! Усмешка выступает
еще яснее, и теперь, после исправления, в ней появи­
лось что-то зловещее. В глазах, значит? Ой! Катастрофа!
Он взял на кисть киновари, вместо коричневой краски,—
а между тем он готов поклясться, что брал коричневую
краску. Теперь глаз точно повернулся в глазнице и
глядел на него, словно огненный. В порыве гнева, быть
может, с примесью чего-то вроде храбрости отчаяния,
Харрингэй хватил по картине своей кистью, полной
яркой красной краски; и тут-то случилось нечто крайне
любопытное, крайне странное, —если только оно на
самом деле случилось.
Дьяволоподобный итальянец на полотне перед ним
закрыл оба глаза, выпятил губы и стер рукой краску
с лица...
Затем красный глаз опять открылся, с каким-то
причмокиванием точно губами, и на лице появилась
улыбка.
218

— Ты, кажется, что-то уж слишком поторопился,—
сказал портрет.
Харрингэй уверяет, что теперь, когда худшее уже
произошло, самообладание вернулось к нему. У него
было спасительное убеждение, что черти — существа
весьма разумные.
— ft зачем же ты все время вертишься?—сказал
он,—рожи корчишь и тому подобное? Ухмыляешься
и подмигиваешь,—когда я тебя пишу?
— Я этого не делаю,—сказал портрет.
— Нет, делаешь,—сказал Харрингэй.
— Это ты сам,—сказал портрет.
— Нет, не я,—сказал Харрингэй.
— Нет, ты,—сказал портрет. — Нет, ты уж, пожа­
луйста, не мажь меня краской, потому что я говорю
правду. Ты целое утро стараешься придать моему лицу
какое-то выражение. Право, ты не имеешь ни малей­
шего представления о том, на что должна быть похожа
твоя картина.
— Нет, имею,—сказал Харрингэй.
— Не имеешь,—сказал портрет.—У тебя никогда не
бывает этого представления, ни при одной картине.
Ты начинаешь каждую с самым смутным сознанием
того, что именно ты хочешь изобразить: это будет
что-то прекрасное—в этом ты всегда убежден,—и в ре­
лигиозном духе, или в трагическом; но вот и все­
остальное предоставляется случаю, удаче или неудаче
опыта. Голубчик ты мой! Да, неужели ты воображаешь,
что можно таким образом писать картины?
Здесь следует напомнить, что нижеследующий рассказ
опирается исключительно на слова Харрингэя.
— Я буду писать картины так, как мне нравится,—
спокойно сказал Харрингей.
Эти слова, повидимому, немного смутили портрет.
— Нельзя писать картину, если у тебя нет вдохно­
венья,—заметил он.
— Но у меня было вдохновенье—для этого вот!
— Вдохновение? — усмехнулась полная иронии фи­
гура.—Фантазия какая-то, которая влетела тебе в го­
лову от того, что ты увидал, как шарманщик глядит
вверх на окно. Молитва! Ха, ха, ха! Ты попросту начал
219

писать в надежде, что что-нибудь подвернется. Ты всегда
так работаешь!
— Искусство, — продолжал портрет, — с тобою не
в ладу. Эх, ты, марала несчастный! Не знаю, как это
у тебя выходит, но ты, очевидно, не умеешь вкладывать
душу в свои произведения. У тебя слишком много
знания. Оно мешает тебе. В самый разгар восторгов
творчества ты начинаешь себя спрашивать, не было
ли уже раньше сделано кем-нибудь нечто подобное. И....
— Послушай - ка, — сказал Харрингэй, ожидавший
от дьявола чего-нибудь более интересного, чем худо­
жественная критика. —Ты собираешься со мной все
все время об искусстве беседовать?
Он обмакнул свою толстую кисть из щетины, № 12,
в красную краску.
— Истинный художник,—сказал портрет,—всегда не­
вежествен. Художник, разводящий разные теории про
свое искусство, уже не художник, а критик. Вагнер...
Стой! Для чего эта красная краска?
— Хочу замазать тебя,—сказал Харрингэй.—Я совсем
не желаю слушать всю эту белиберду. Если ты вообра­
жаешь, что я буду вести с тобой профессиональные
разговоры, только потому, что я художник по профессии,
■ то ты жестоко ошибаешься.
— Одну минуту! — сказал портрет, очевидно, встре­
вожившись.—Я хочу сделать тебе предложение—деловое
предложение. То, что я говорил—правда. Тебе не хва­
тает вдохновения. Ну, так вот. Ты, без сомнения, слы­
хал про Кельнский собор, про Чортов мост и...
— Ерунда, — сказал Харрингэй. — Неужели ты ду­
маешь, что я соглашусь погубить душу ради одного
только удовольствия написать хорошую картину и затем
слышать, как ее разносят на все корки? На, получай!
Кровь в нем закипела. Сознание опасности, по его
словам, только побуждало его действовать. И он мазнул
красной краской прямо по губам портрета. Итальянец,
"очевидно ужасно удивленный, начал отплевываться и
стирать ее. И тут, по словам Харрингэя, началась за­
мечательная борьба: Харрингэй шлепал по всей картине
красной краской, а портрет, корчась, стирал ее по
мере того, как художник ее накладывал.
220

— Два шедевра!—закричал демон.—Два безусловных
шедевра за душу лондонского художника! Согласен ты
на сделку?
Но Харингэй отвечал только кистью.
В течение нескольких минут не было слышно ни­
чего, кроме шлепанья кисти и плевков и восклицаний
итальянца. Часть мазков он успел отпарировать рукой,
хотя Харрингэю довольно часто удавалось сломить его
сопротивление. Вскоре вся краска на палитре вышла,
и оба врага, запыхавшись, остановились, глядя друг на
друга. Портрет был весь вымазан красным, точно ва­
лялся по полу на бойне; он тяжело дышал и ему было
очень неприятно от мокрой краски, которая текла у него
по шее. Однако, первая схватка, в общем, закончилась
в его пользу.
— Подумай только,—сказал он, смело настаивая на
своем.—Два великих шедевра, и—в совершенно разном
роде. И каждый из них равен, по художественности,
Кельнскому собору...
— Нашел!..—сказал Харрингэй, и, выбежав из студии,
помчался по корридору в будуар своей жены. Минуту
спустя он уже вернулся с большой жестянкой эмалевой
краски, — это была яичная краска Хэдж Спарро,—и
кистью. При виде этих предметов красноглазый дья­
вол—любитель искусства—завопил:
— Три шедевра, величайших шедевра!
Харрингэй сделал второй выпад против демона,
мазнул поперек его лица и ткнул ему кистью в глаз.
Послышалось невнятное бормотанье: „Четыре шедевра“,
и звук плевка.
Но теперь преимущество было на стороне Харрингэя
и он решил не упускать его. Быстрыми, смелыми мазками
он продолжал замазывать краской корчившуюся фи­
гуру на полотне, пока оно не превратилось в гладкую
поверхность, покрытую блестящей эмалью. Как-то раз
снова показался рот и успел проговорить: „Пять шед...“
но Харрингэй тотчас же покрыл его эмалью; а под
самый конец открылся красный глаз и кинул ему полный
возмущения взгляд. Но наконец не осталось ничего,
кроме блестящего четырехугольника, на котором вы­
сыхала эмалевая краска. Некоторое время под по­
221

верхностью еще продолжалось слабое движение, отчего
она кое-где коробилась, но вскоре прекратилось и это
и все затихло на полотне.
Тогда Харрингэй (согласно версии самого Харрингэя)
закурил трубку, присел и стал глядеть на покрытое
эмалевой краской полотно, стараясь выяснить, что
именно произошло. Затем он обошел кругом и оглядел
картину сзади, чтобы посмотреть, не окажется ли чегонибудь необыкновенного на обратной ее стороне. И
тут он начал сожалеть, что не сфотографировал дья­
вола раньше, чем замазал его.
Этот рассказ принадлежит Харрингэю, а не мне.
Истину его он подтверждает небольшим (24 на 20), по­
крытым светло-зеленой эмалевой краской полотном, и
клятвенными утверждениями. Совершенно верно также,
что он не написал ни одного шедевра и, по мнению
его близких друзей, никогда вероятно и не напишет.

222

Звезда.
В первый день Нового Года три обсерватории почти
одновременно объявили, что движение планеты Нептун,
самой отдаленной из всех, вращающихся вокруг Солнца,
сделалось чрезвычайно неправильным. Оджильви еще
заранее предсказывал предполагаемое замедление ско­
рости ее вращения. Такого рода новости едва ли были
рассчитаны на то, чтобы заинтересовать мир, большая
часть обитателей которого даже и не подозревала о
существовании планеты Нептун. Точно так же и после­
довавшее в связи с этим открытие слабого отдаленного
пятна света в сфере уклонившейся от нормы планеты
не вызвало большого возбуждения вне круга астро­
номов-профессионалов.
Люди науки, однако, обратили на это сообщение
серьезное внимание еще прежде, чем сделалось из­
вестно, что новое тело быстро растет, становясь все ярче,
что движение его совершенно не похоже на правильное
движение планет и что отклонение Нептуна и его спут­
ников принимает теперь совершенно небывалый хаоактер.
■Люди, не обладающие научной подготовкой, лишь
в' редких случаях представляют себе всю бесконечную
изолированность солнечной системы. Солнце с его пят­
нами планет, пылью планетоидов и неосязаемыми коме­
тами плавает в бесконечной пустоте, способной разда­
вить воображение. За орбитой Нептуна, насколько
проникает человеческое наблюдение, находится та же
пустота без тепла, света или звука, чистое Ничто на
протяжении двадцать миллионов раз миллиона миль.
223

Эго наименьшая оценка расстояния, которое нужно
пересечь, чтобы достигнуть ближайшей звезды. И, по
свидетельству человеческой науки, ни что, кроме несколь­
ких комет, менее материальных, чем легчайшее пламя,
никогда не пересекало этой бездны пространства до
тех пор, пока не появился там в начале 20-го столетия
этот странный путник. Это была обширная масса
материи, громоздкая, тяжелая, неожиданно вынырнув­
шая из черной таинственности неба на солнечный свет.
На второй день она была видна уже с помощию любого
пригодного инструмента, как пятно с едва уловимым
диаметром в созвездии Льва близ Регула. Через неко­
торое время ее можно было разглядеть уже в театраль­
ный бинокль.
На третий день Нового Года читателям газет обоих
полушарий было разъяснено в первый раз настоящее
значение этого необычайного небесного явления.—
„Столкновение планет“—так озаглавила новость одна.,
из лондонских газет, приводя мнение Дюшена о том,
что странная новая планета, по всей вероятности, столк­
нется с Нептуном. Передовики распространились на
эту тему. Таким образом в большинстве столиц мира
8-го января наблюдалось ожидание, хотя и неясное,
какого-то необычайного небесного явления. И когда
ночь обошла вслед за закатом вокруг земного шара,
тысячи людей обратили глаза к небу, чтобы увидеть
старые знакомые звезды точь-в-точь такими же, как
они были всегда.
Так продолжалось до тех пор, пока над Лондоном
не занялася заря, пока Поллукс не закатился, и звезды
над головой не побледнели Это была зимняя заря,
болезненное колеблющееся накопление дневного света,
и желтые огни газа и свечей горели в окнах, указывая
места, где бодрствовали люди. Но вот зевающий поли­
цейский заметил что-то, озабоченные толпы на рынках
остановились, разинув рты, рабочие, рано вышедшие
на работу, молочники, кучера фургонов с газетами,
бледные и изнуренные кутилы, возвращающиеся по
домам, бездомные бродяги, часовые у своих постов
и—в деревнях—земледельцы, отправляющиеся в поле,
браконьеры, украдкой пробирающиеся домой, вся шеве­
224

лящаяся в предрассветных сумерках страна — и далеко
в море моряки, встречающие день на вахте — увидели
над собой большую белую звезду, внезапно по­
явившуюся на небе с запада.
Она была ярче всех звезд на наших небесах; даже
ярче вечерней звезды, когда она горит всего сильнее.
Звезда все еще сверкала ярким белым сиянием, пре­
вратившись из мерцающего пятна света в маленький
круглый диск, ясно горевший спустя час после того,
как наступил день. И там, куда не проникала еще
наука, люди смотрели и пугались, нашептывая друг
другу о войне и море, которые предвещает это огнен­
ное знаменье в небесах. Отважные буры, темные гот­
тентоты, негры с Золотого берега, французы, испанцы,
португальцы стояли в горячих лучах восхода, следя за
закатом этой странной новой звезды.
И в сотнях обсерваторий царило подавленное воз­
буждение, чуть не дошедшее до крика, когда два
далеких тела столкнулись. Тотчас же поднялась торо­
пливая суета с фотографическим аппаратом, спектро­
скопом и различными приспособлениями, чтобы запе­
чатлеть это небывалое, поразительное зрелище гибели
целого мира. Ибо действительно целый мир — планета,
сестра нашей Земли, на самом Деле гораздо больших
размеров, чем Земля,—так внезапно погружался в пы­
лающую смерть. Нептун получил удар открыто и прямо
от странной планеты из потустороннего пространства,
и теплота, развившаяся от столкновения, тотчас же
обратила оба твердых шара в одну огромную расскаленную массу. В этот день над миром за два часа до
рассвета взошла большая бледная белая звезда. Она
поблекла только тогда, когда закатилась на запад, и
Солнце поднялось над ней. Повсюду люди дивились ей,
но никто не был так поражен, как моряки, обычные
наблюдатели звезд, ничего не слыхавшие об ее по­
явлении и увидевшие, как она взошла теперь, точно
карликовая луна, поднялась к зениту и закатилась на
запад, когда ночь прошла.
И когда затем она взошла над Европой, повсюду
на склонах холмов, на крышах домов, на открытых
местах виднелись толпы наблюдателей, с глазами, устре­
15 Г. Уэллс.

225

мленными на восток, ожидавших появления большой
новой звезды. Перед ее восходом появилось белое
сияние, напоминавшее зарево большого пожара, и те,
кто следил за ее зарождением в предыдущую ночь,
воскликнули, увидев ее теперь: — „Она больше, она
ярче!“ — И, действительно, Луна, бывшая в первой чет­
верти и заходившая в это время на западе, казалась по
своим размерам вне всякого сравнения со звездой, но и во
всю свою величину, полная, она едва ли могла поспорить
по яркости с маленьким кругом странной новой звезды.
— Она ярче! — кричал народ, толпясь на улицах.
Но в темных обсерваториях наблюдатели, затаив ды­
хание, переглядывались между собой.—Она ближе,
б л и ж е,—говорили они.
И один голос за другим повторял:—„Она ближе!“—
Выстукивающий телеграф подхватил эти слова, они
затрепетали по телефонным прововодам, и в тысячах
городов угрюмые наборщики застучали по линоти­
пам:— „она ближе“. — Люди, писавшие в конторах,
отбросили свои перья, пораженйые странным явлением.
Люди, разговаривавшие в тысячах мест, натолкнулись
вдруг на уродливую возможность, заключенную в этих
словах: „она ближе“. — Эти слова неслись по пробу­
ждающимся улицам, они выкрикивались на затихших
от мороза дорогах тихих деревень. Люди, прочитавшие
их на трепещущих полосах, останавливались в осве­
щенных желтым светом дверях и выкрикивали известие
прохожим: — „она ближе!“ — Красивые женщины, рас­
красневшиеся и сиявшие, выслушивали новость, пере­
даваемую в шутливом тоне во время танцев и делали
вид, что испытывают глубокий интерес, которого они
не чувствовали.—„Ближе? скажите! как странно!" Какие
умные, умные, должно быть, те люди, которые устана­
вливают такие вещи.
Одинокий путник, бредущий в зимнюю ночь, глядя
на небо, бормотал эти слова, чтобы подбодрить себя:—
„Пришлось ей приблизитьсл, больно уж ночь лютая!
Хотя никак не похоже, чтобы потеплело от нее, ежели
она в самом деле ближе; все то же самое“.
— Что мне до новой звезды?—воскликнула плачущая
женщина, стоя на коленях около своего покойника.
226

Школьник, встав пораньше, чтобы подготовиться
к экзамену, окончательно запутался, увидев большую
белую звезду, ярко и открыто светившую сквозь мо­
розные цветы его окна. — „Центробежная, центростре­
мительная“,— бормотал он, положив подбородок на
кулак. — „Остановить планету в ее беге, отнять ее
центробежную силу, что тогда? Центростремительная
одолеет, и она упадет на Солнце. И это...“
— Находимся ли мы на ее пути? Хотел бы я знать...
Свет этого дня померк, последовав примеру всех
дней, и странная звезда снова взошла в последние
часы морозной тьмы. Теперь она была такой яркой,
что Луна казалась бледным желтым призраком, соб­
ственным призраком на фоне солнечного заката.
В одном городе праздновал свадьбу великий человек,
и улицы были иллюминованы, чтобы приветствовать
его возвращение с новобрачной. — .Сами небеса
—устроили сегодня иллюминацию“. — говорили льстецы.
Под созвездием Козерога двое любовников негров,
презрев ради взаимной любви диких зверей и злых
духов, притаились в зарослях тростника, где носились
светляки.—„Это наша звезда“,—шептали они и черпали
странную бодрость в ее мягком сиянии.
Ученый математик сидел в своем кабинете, отодви­
нув от себя бумаги. Его вычисления были закончены.
В маленьком белом флаконе все еще хранилось не­
много наркотики, давшей ему возможность бодрствовать
и работать четыре долгих ночи. Каждый день, спо­
койный, точный, терпеливый, как всегда, он читал
лекции своим слушателям и затем возвращался обратно,
непосредственно к этим важным вычислениям. Лицо
его было строго, немного подтянуто и изнурено от
искуственно поддерживаемого"возбуждения. Некоторое
время он казался погруженным в раздумье, затем по­
дошел к окну, и штора, щелкнув, поднялась вверх. На
полдороге к небу над скученными крышами, трубами
и шпицами города висела звезда. Он посмотрел на
нее, как смотрят в глаза доблестному врагу.
— Ты можешь убить меня, — сказал он после мол­
чания, — но я вмещаю тебя, — как и всю вселенную
в этом маленьком мозгу. Я не поменялся бы... даже теперь
15*

227

Он посмотрел на маленький флакон:—„Сна больше
не потребуется“, — сказал он. На следующий день
в 12 часов, минута в минуту, он вошел в свою ауди­
торию, положив шляпу на конец стола по всегдашней
его привычке, и тщательно выбрал большой кусок
мела. Его слушатели подшучивали над тем, что он не
может читать лекцию без того, чтобы не вертеть
в пальцах куска мела, и однажды привели его в со­
стояние полной беспомощности, спрятав мел. Он вошел,
окинул взглядом из-под своих серых бровей ярусы мо­
лодых, свежих лиц и обратился к ним со своей обыч­
ной, нарочито простой речью,
— Возникли обстоятельства,—обстоятельства от меня
не зависящие. — сказал он, и остановился, ■—• которые
помешают мне закончить намеченный мной курс. Мо­
жет оказаться, господа, выражаясь кратко и ясно, что—
человек существовал напрасно.
Студенты переглянулись. Но ослышались ли они?
Сумасшествие? Появились поднятые брови и усмехаю­
щиеся губы, но одно или два студенческих лица сохра­
нили внимательное выражение перед спокойным обрам­
ленным сединой лицом учителя.—Я думаю, что будет
интересно посвятить это утро изложению тех вычисле­
ний, которые привели меня к этому заключению, посколько они будут доступны вам.—Предположим.... он
повернулся к доске, обдумывая диаграмму, как делал
это обыкновенно.
— К чему это относилось „жил напрасно“? — про­
шептал один студент другому.
— Слушай, — сказал тот указывая головой на про­
фессора.
И вскоре они начали понимать.
В эту ночь звезда взошла позднее, потому что ее
собственное движение к востоку несколько отклонило
ее путь через созвездие Льва к Деве, и яркость ее была
так велика, что небо превратилось в светящуюся си­
неву, когда она взошла, и все звезды (кроме Юпитера,
близ зенита, Капеллы, Мльдебарана, Сириуса и острия
Медведицы) затмились одна за другой. Во многих ча­
стях света в эту ночь ее окружало бледное кольцо.
Она была заметно больше, чем раньше; в чистом пре­
228

ломляющем свет небе тропиков, она, казалось, равня­
лась по величине почти четверти Луны. В Англии землю
все еще сковывал мороз, но мир был освещен так же
ярко, как будто дело происходило лунной ночью в се­
редине лета. При этом холодном, ясном сиянии можно
было свободно читать самую обыкновенную печать и
огни в городе горели желтым тусклым светом.
В эту ночь люди бодрствовали повсюду. Над всем
христианским миром повисло тусклое жужжание в де­
ревнях—словно то жужжали в вереске пчелы—и труб­
ный звук в городах. Это был звон колоколов на мил­
лионах колоколен и башень, призывающий людей
перестать спать и грешить, собираться в свои церкви
для молитвы. А наверху, становясь все больше и ярче
по мере того, как ночь проходила, и Земля кати­
лась по своему пути, поднималась ослепительная
звезда.
" Огни в домах и на улицах горели всю ночь напро­
лет, верфи сверкали, все дороги, ведшие на возвышен­
ности, были освещены и наполнены толпой, не расхо­
дившейся до утра. И на всех морях, окружающих
цивилизованные страны, пароходы с трепещущими
машинами и суда с надутыми парусами, набитые
людьми и живыми существами, направлялись в океан,
и на север. Дело в том, что предостережения ученого
математика были переданы уже по телеграфу всему
миру и переведены на сотни языков. Новая планета и
Нептун, сомкнувшиеся в пламенном объятии, неслись
вперед все быстрее и быстрее по направлению к Солнцу.
Каждую секунду эта сверкающая масса пролетала сотни
миль, и с каждой секундой ее ужасающая скорость
увеличивалась. Сохраняя свое теперешнее направление,
она должна была бы пронестись приблизительно на
сотню миллионов миль в стороне от Земли и едва ли
задела бы ее. Но близ назначенного ей пути — до
сих пор лишь слегка задетая—вращалась мощная пла­
нета Юпитер с ее лунами,- плавающая в своем вели­
колепии вокруг Солнца. Теперь с каждой минутой сила
притяжения между огненной звездой и самой большой
из планет все увеличивалась. А результат этого вза­
имного притяжения? Юпитер неизбежно отклонится от
229

своей орбиты по эллиптическому пути, и пылающая
звезда, далеко отклонившись в сторону от своего стре­
мления к Солнцу, благодаря его притяжению, опишет
кривую,—быть может, столкнется и уж во всяком слу­
чае пройдет очень близко от нашей Земли. „Землетря­
сения, вулканические извержения, циклоны, морские
наводнения, потопы и упорное повышение температуры
до пределов, которых я не могу определить* —так
предсказывал профессор математики. В наверху, точно
подтверждая его слова, одинокая, холодная, бледная,
сверкала звезда надвигающейся гибели.
Толпам, смотревшим на нее в эту ночь до боли
в глазах, казалось, что она заметно приближается.
В эту ночь изменилась и погода; мороз, сковывавший
всю центральную Европу, Францию и Англию, смягчился
до оттепели.
Но если я говорил здесь о людях, молящихся ночи
напролет, уезжающих на судах, бегущих в горные мест
ности, то вам отнюдь не следует воображать, будто
весь земной шар был объят ужасом перед звездой.
В действительности корысть и нужда все еще владели
миром и, за исключением разговоров в досужие ми­
нуты и великолепия ночи, девять человеческих существ
из десяти все еще занимались своими обычными де­
лами. Во всех городах лавки, за редким исключением,
открывались и закрывались в положенные часы. Док­
тор и гробовщик делали свое дело, рабочие собира­
лись на фабриках, солдаты маршировали, школьники
учились, любовники искали друг друга, воры пробира­
лись украдкой и убегали, политики строили планы,
печатные станки газет гудели по ночам, и многие свя­
щенники той или другой церкви отказывались откры­
вать свои храмы ради того, что они считали глупой
паникой. Газеты настаивали на уроке 1000-го года,
потому что тогда люди так же предсказывали конец.
Эта звезда была не звезда, а просто газ—комета; и
будь это даже звезда, она все равно не могла бы задеть
Землю. Для подобных явлений не существовало преце­
дентов, здравый смысл решительно выступал повсюду,
презрительный, насмешливый, несколько склонный пре­
следовать упорных трусов. В эту ночь, в 7 час. 15 мин. по
230

Гринвичскому времени, звезда будет ближе всего к Юпи­
теру. Тогда мир увидит, какой оборот примут события.
Мрачные предсказания ученого математика считались
многими просто-на-просто остроумным способом само­
рекламы. Наконец, здравый смысл, слегка подогретый
спорами, проявлял свою непоколебимую стойкость тем,
что укладывался спать. Таким же образом и варвар­
ство и невежество, уже утомленные новостью, обраща­
лись к своим ночным делам, и животный мир, кроме
воющего кое-где пса, не обращал на звезду никакого
внимания. И даже наблюдатели в европейских государ­
ствах, увидев, наконец, звезду, взошедшую, правда, на
час позднее, но такую же, как и в прошедшую ночь,
готовы были посмеяться над ученым математиком и
считать опасность миновавшей.
Однако, вскоре смех прекратился. Звезда начала
расти—она росла с ужасающим упорством, с каждым
часом становясь немного больше, приближаясь поне­
многу к полуночному зениту и разгораясь все ярче и
ярче, пока не превратила ночь во второй день. Если
бы она направлялась прямо к Земле, вместо того, чтобы
описывать кривую, если бы она не тратила скорости
на Юпитер, она пролетела бы отделяющую ее бездну
в один день. Но при этих условиях ей потребовалось
пять полных дней, чтобы пройти мимо нашей планеты.
На следующую ночь она достигла трети величины Луны,
прежде чем показалась на глаза англичанам, и отте­
пель началась. Она взошла над /Америкой приблизи­
тельно величиной с Луну, но ослепительно белая и
жаркая. Поднялся горячий ветер, усиливавшийся вместе
с ее возрастанием, и в Виргинии, Бразилии и в долине
св. Лаврентия она сверкала, то ^оказываясь, то исчезая
между стягивающимися громадами грозовых туч, среди
сверкания лиловых молний и небывалого града. В Манив>бе были оттепель и разрушительное наводнение. И на
всех горах в эту ночь снег и лед начали таять, и все
реки, стекающие с возвышенностей, потекли бурные и
полноводные, неся в своих водах крутящиеся де|?евья
и тела животных и людей. Они все больше вздувались
и вздувались и начали, наконец, выступать из берегов,
преследуя убегающее население долин.
231

Вдоль берега Аргентины и в южной части Атлан­
тического океана приливы были выше, чем когда-либо
по человеческим воспоминаниям, и буря во многих ме­
стах загоняла воду на десятки миль внутрь страны,
затопляя целые города. Жара так усилилась за ночь,
что восход солнца показался людям появлением тени.
Начались землетрясения, продолжая неудержимо расти,
пока вдоль всей Америки от Полярного Круга до Мыса
Горна склоны гор начали оседать, трещины откры­
ваться, а дома и стены стали превращаться в развалины.
Весь склон Котопахи сполз в одной огромной судороге,
и поток лавы вырвался оттуда такой высокой, широкой
стремительной и жидкой рекой, что в один день до­
стиг моря.
Так звезда, с бледной Луной позади на своем пути,
прошла над Тихим океаном, волоча за собой, точно
трэн, грозовые бури и растущую волну прилива. Эта
волна поднималась следом за ней, пенящаяся и нетер^
пеливая, заливая один за другим острова, начисто
смывая с них людей, пока не докатилась, наконец,
в ослепительном свете, неся с собой дыхание раска­
ленной печи, стремительная и ужасная, жадно ревущая —
стена воды в 50 футов высоты—до материка и не за­
топила равнины Китая. Некоторое время звезда, теперьболее горячая и яркая, чем Солнце—освещала безжа­
лостным блеском населенную страну: города и деревни—
с их пагодами и деревьями, дорогами, широкими, обра­
ботанными полями, и миллионы бодрствующих людей,
смотрящих в беспомощном ужасе на раскаленное небо.
Затем послышался низкий, рокочущий ропот вод. И так
было с миллионами людей в эту ночь—бегство без
оглядки с отяжелевшими от зноя членами, с коротким
прерывистым дыханием и быстро надвигающейся белой
стеной прилива за спиной. А затем смерть.
Китай был освещен белым пламенем, но над
нией и всеми островами восточной Азии огромная
звезда просвечивала тусклым красным шаром сквозь
пары, дым и пепел, которые вулканы выбрасывали,
чтобы приветствовать ее появление. Наверху была
лава, горячие газы и пепел, а внизу шипящие волны
и Земля, колеблющаяся и грохочущая от подземных
232

толчков. Вскоре вечные снега Тибета и Гималаев на­
чали таять и стекать вниз по равнинам Бирмы и Индо­
стана десятью миллионами все углубляющихся и сли­
вающихся потоков. Спутанные верхушки индийских
джунглей горели в тысяче мест, и в прибывающих
водах вокруг стволов все еще копошились темные су­
щества, слабо боровшиеся и отражавшие кровавые
красные языки пламени. Множество мужчин и женщин
в полном смятении бежали вниз по широким речным
путям к последней надежде человечества—открытому
морю. Звезда с ужасающей быстротой становилась
теперь все больше, горячее и ярче. Тропический океан
перестал фосфоресцировать, и крутящийся пар подни­
мался призрачными клубами над черными беспрерывно
вздымающимися волнами, на которых темнели пятна
перебрасываемых бурей кораблей.
Затем случилось чудо. Тем, кто наблюдал в Европе
за' восходом звезды, показалось, что Земля перестала
вращаться. На тысяче открытых местностей в низинах
и на возвышенностях люди, бежавшие от наводнения
или падающих домов и обваливающихся склонов,
тщетно ожидали увидеть снова этот восход. Час про­
ходил за часом в этой ужасной неизвестности, и звезда
не всходила. Люди снова увидели перед собой старые
созвездия, которые они считали погибшими навсегда.
В Англии над головой было чистое раскаленное про­
странство, хотя Земля дрожала беспрерывно, но на
тропиках сквозь завесу пара показались Сириус, Ка­
пелла и Альдебаран. И когда, наконец, большая
звезда взошла приблизительно на десять часов позднее,
в середине ее белого сердца виднелся черный диск,
а Солнце поднялось совсем близко от нее.
Звезда начала опускаться нйд Азией, и внезапно,
когда она висела над Индией, свет ее затуманился.
Вся равнина Индии, от устья Инда до устья Ганга пред­
ставляла собой в эту ночь мелкую пустыню блестящей
воды, из которой поднимались храмы, дворцы и на­
сыпи и холмы, черневшие от людских толп. Каждый
минарет был облеплен людьми, которые падали один
за другим в мутную воду, когда жара или страх одо­
левали их. Вся страна казалась одним сплошным
233

боПлем, как вдруг над горнилом отчаяния пронеслась
тень, подул холодный ветер и в охлаждающемся воздухе
начали скопляться облака. Люди, смотревшие вверх на
звезду, почти ослепленные, увидели, что черный диск
расползается, затмевая свет. Это была Луна, появив­
шаяся между Землей и звездой. И в ту минуту, когда
люди, почуяв надежду на спасение, вздохнули с облег­
чением, с востока, со странной, необъяснимой быстро­
той, выпрыгнуло солнце. Затем звезда, Солнце, Луна
устремились вместе по небесам.
Для европейских наблюдателей звезда и Солнце
взошли рядом друг с другом. Некоторое время они дви­
гались с безумной быстротой, потом все медленнее и,
наконец, остановились; Солнце и звезда слились в одно
сверкание пламени на зените неба. Луна больше не
затмевала звезду, она скрылась в их сиянии.
И хотя большинство оставшихся в живых наблуъ^
дали все это с той бессмысленной тупостью, которую
влекут за собой голод, усталость, жара и отчаяние,
все же нашлись еще люди, способные понять значение
этих явлений. Звезда и Земля приблизились друг к другу,
обошли друг друга, и звезда миновала Землю.
Облака начали скопляться, закрывая собой небо.
Гром и молния опоясали мир; над всей Землей про­
несся такой ливень, какого люди никогда не видали
прежде, и там, где навстречу балдахину туч пылали
огнем вулканы, стали стекать теперь потоки грязи.
Повсюду воды отступали с суши, оставляя покрытые
грязью развалины, и Земля, с царившим на ней хаосом
и плавающими с мертвыми телами ее детей—людей и
животных—напоминала размытый бурей берег. В тече­
нии долгих дней вода стекала с суши, смывая по пути
почву, деревья и дома, нагромождая огромные запруды
и вычерпывая гигантские рытвины. Это были дни тем­
ноты, последовавшие за звездой и жарой. И в течение
многих недель и месяцев продолжались еще земле­
трясения.
Но звезда прошла мимо, и люди, истощенные голо­
дом, лишь медленно собираясь с духом, начали возвра­
щаться обратно в свои разрушенные города, погребен­
ные житницы и затопленные поля. Немногие суда,
234

уцелевшие от бурь этого периода, пришли, оглушён-*
ные и поврежденные, осторожно зондируя свой путь
между новыми знаками и отмелями некогда знакомых
гаваней. И когда шторм утих, люди увидели, что кли­
мат повсюду стал теплее, чем был раньше, Солнце
больше, а Луна сократилась до трети своей прежней
величины, и между новолуниями ее установился теперь
промежуток в шестьдесят дней.
Но о новом братстве, которое возникло вскоре
между людьми, о спасении законов, книг и машин,
о странной перемене, происшедшей в Исландии, Грен­
ландии и на берегах Баффинова залива, которые мо­
ряки, отправившиеся туда вскоре, нашли такими зеле­
ными и цветущими, что едва могли поверить глазам—
эта история умалчивает. Она не говорит также о про­
грессе человечества теперь, когда Земля ста/fa теплее
к северу и к югу до самых полюсов. Она касается
только появления и исчезновения звезды.
Марсианские астрономы — ибо и среди марсиан
имеются астрономы, хотя они совершенно не похожи
на людей—были, конечно, глубоко заинтересованы
этими событиями. Они рассматривали их, разумеется,
с собственной точки зрения.
— Принимая во внимание вещество и температуру
метательного снаряда, брошенного через нашу солнеч­
ную систему на Солнце,—писал один марсианец,—должно
показаться странным, что Земля, которую он едва не
задел, так мало пострадала. Все знакомые очертания
материков и водных пространств остались в том же
виде, и единственная реальная перемена заключается,
кажется, только в сокращении белой обесцвеченной
полосы (предполагают, что это лед) вокруг каждого из
полюсов.
Это доказывает только, какими незначительными
могут показаться огромнейшие человеческие катастрофы
с расстояния в несколько миллионов миль.

235

Человек, делавший бриллианты.
Дела задержали меня в Чансери Лэн до девяти ве­
чера, после чего, почувствовав легкий приступ головной
боли, я потерял всякое желание еще работать или
развлекаться. Тот кусочек неба, который виднелся
между высокими скалами этого узкого ущелья, где
кипела городская жизнь, говорил о том, что ночь тиха
и спокойна, и я решил пробраться на набережную, и
там дать глазам отдохнуть, а голове освежиться, пока
я буду наблюдать за разноцветными огнями, мелькаю­
щими по поверхности реки. Ночь является лучшим, без
всякого сравнения, временем для прогулки по этим ме­
стам; благодетельная темнота скрывает непривлекатель­
ность мутной воды и разнообразное освещение нашего
переходного времени,—огни красные, ярко-оранжевые,
желтые—газовые, и белые—электрические,—вкраплены
в туманные силуэты, выражающие все оттенки между
серым и темно-пурпуровым. Сквозь арки Ватерлооского моста виднеются сотни светящихся точек, указы­
вающих изгибы набережной, а за его перилами вы­
сятся башни Вестминстерского аббдтства, густо-серый
силуэт которых вырисовывается на фоне звездного неба.
Черная вода реки бесшумно течет; лишь кое-где она
всколыхнется, и от кругов, пошедших по ней, задрожат
отражения огней на ее поверхности.
— Какая теплая ночь, — сказал чей-то голос около
меня.
Я повернул голову и увидал рядом профиль чело­
века, опиравшегося на перила. Лицо у него было бла­
городное, не лишенное известной красоты, хотя довольно
236

бледное и изможденное; поднятый и зашпиленный вокруг
шеи воротник его пальто определял его социальное поло­
жение так же безошибочно, как мундир. Я почувство­
вал, что мне придется заплатить за его ночлег и утрен­
ний чай, если я только отвечу.
Я с любопытством посмотрел на него. Сумеет ли он
рассказать мне что-нибудь за эти деньги или же это
обыкновенный неудачник, ни на что не способный,
даже на то, чтобы рассказать свою собственную исто­
рию. В форме его лба и в глазах его я прочел извест­
ный ум, и заметил, что нижняя губа его временами
подергивалась; все это заставило меня решиться.
— Очень теплая, — сказал я,—хотя нам здесь не
слишком-то тепло.
— Нет,—сказал он, все еще глядя на воду,—
здесь довольно хорошо... в настоящий момент.
— Приятно, — продолжал он после паузы,—найти
'тТпсое спокойное местечко здесь, в Лондоне, когда ме­
чешься целый день по делам, стараешься добиться
в них успеха, выполняешь различные обязательства, отра­
жаешь всякие опасности, Просто не знал бы, как быть,
если бы не эти мирные уголки.—Он говорил, делая
длинные остановки между фразами.—Вам тоже, навер­
ное, знаком утомительный труд нашего мирка? Иначе
вы не были бы здесь. Но не думаю, чтобы у вас так
уставал мозг или ноги, как у меня... Эх! Я порой начи­
наю задумываться, стоит ли игра свеч. Я иногда чув­
ствую желание бросить все—имя, богатство, положе­
ние—и приняться за какое-нибудь скромное ремесло. Но
я знаю, что если бы я отказался от моей честолюбивой
мечты,— как ни жестоко она меня заставляет страдать,—
весь остаток моих дней был бы сплошным раскаянием.
Он умолк. Я с удивлением посмотрел на него. Ни­
когда еще я не видел человека' в более стесненных
обстоятельствах, чем тот, который стоял передо мной.
Он был одет в лохмотья, грязен, небрит и неряшлив;
он точно целую неделю провалялся в мусорном ящике.
И он мне рассказывал про утомительные обязанности,
связанные с ведением крупных дел. Я чуть не рас­
смеялся вслух. Или это был сумасшедший, или же он
горько шутил сам над своей бедностью.
237

— Хотя высокое положение и крупное дело, ска­
зал я,—имеют свою невыгодную сторону, требуя упор­
ного труда и доставляя заботы, зато они дают и ком­
пенсации.
Большое
влияние, возможность делать
добро, помогать
более слабым и бедным; полу­
чать даже известное удовлетворение от показной сто­
роны...
При данных обстоятельствах моя шутливость сильно
отзывалась дурным тоном. Я заговорил в силу минут­
ного побуждения, вызванного контрастом между его
наружностью и словами. Но не успел я докончить, как
уже начал раскаиваться,
Он повернул ко мне истощенное, но совершенно
спокойное лицо.
— Я забылся, — промолвил он. — Конечно, вам не
понять...
Он смерил меня взглядом.
— Конечно, это звучит нелепо. Вы мне не повери-гё,”
даже, когда я вам скажу, поэтому я спокойно могу ска­
зать это вам. Н для меня будет облегчением поделиться
с кем - нибудь. У меня сейчас очень крупное дело,
действительно крупное. Но в данное время с ним много
задержек. Дело в том, что... я изготовляю бриллианты.
— В настоящую минуту,— сказал я, —вы, вероятно,
без работы?
— Мне надоело встречать везде недоверие,—нетер­
пеливо проговорил он и, неожиданно растегнув свое
жалкое пальто, он вытащил из-под него маленький
холщевый мешочек, который висел у него на шее.
Оттуда он вынул коричневатый камень.
— Не знаю, достаточно ли вы понимаете в этих ве­
щах, чтобы разобрать, что это такое?—И он протянул
камень мне.
Нужно сказать, что за год до того я употреблял
свое свободное время на изучение естественных наук
и даже выдержал экзамен при лондонском универси­
тете, так что я имею некоторое понятие о физике и
минералогии. Камень напоминал неотшлифованный
бриллиант из более темных, хотя для бриллианта он
был слишком крупен; по размеру он равнялся фаланге
моего большого пальца. Я взял его и увидел, что он
238

имеет форму правильного октаэдра, с выпуклыми по­
верхностями, характерными для самого драгоценного
из минералов. Я вынул перочинный нож и попробовал
сделать на нем царапину—но тщетно. Нагнувшись впе­
ред к газовому фонарю, я испытал камень при помощи
стекла моих часов и совершенно свободно провел по
стеклу белую черту.
С возрастающим любопытством посмотрел я на моего
собеседника.
— Этот камень, действительно, похож на бриллиант.
Но если это так, то это какой-то бриллиант-левиафан.
Откуда вы его достали?
— Я вам говорю, что я его сделал,—сказал он.—
Отдайте мне его.
Он поспешно спрятал камень обратно в мешечек
и застегнул пальто.
— Я вам продам его за сто фунтов,—вдруг с жаром
ъ^і+ыул он. При этих словах мои сомнения возврати­
лись. Эта штука могла быть, в конце концов, куском
другого, почти столь же твердого вещества, карборунда,
имевшим по форме случайное сходство с бриллиантом.
Или же если это на самом деле бриллиант, каким
образом он ему достался и почему сн мне предлагает
его за сто фунтов?
Мы посмотрели друг другу прямо в глаза. Он гово­
рил горячо, но казался мне честным. В этот момент я
поверил, что он действительно хочет продать мне брил­
лиант. Но я человек бедный, сто фунтов составили бы
весьма заметную брешь в моем состоянии; да и какой
же здравомыслящий человек станет покупать при свете
газового фонаря бриллиант у какого-то оборванца, без
всякой гарантии, кроме одного его слова? Однако, брил­
лиант подобных’размеров вызывал у меня в мыслях
представление о многих тысячах фунтов. Впрочем, по­
думал я, такой камень вряд ли мог бы существовать
без того, чтобы о нем не упоминалось во всех сочине­
ниях, посвященных драгоценным камням; но затем мне
вспомнились рассказы о контрабанде и ловких на руку
каффах в Капской колонии.
— Каким образом вы его достали?—сказал я.
— Я сделал его.
239

Я слыхал кое-что об опытах Муассана, но знал, что
его искусственные бриллианты очень малы. Я покачал
головой.
— Вы, повидимому, кое-что понимаете в этом деле.
Я вам расскажу кое-что про себя. Быть может, тогда
вы решитесь купить этот камень. — Он повернулся,
обратившись к реке, и сунул руки в карманы. У него
вырвался вздох.
— Я знаю, что вы мне не поверите,—сказал он.
— Бриллианты,—продолжал он (из его тона исчез
всякий след бродяги и речь его потекла свободно, как
у человека образованного),—бриллианты можно сделать,
если выделить углерод из его соединений при помощи
надлежащего плавня и при надлежащем давлении;
тогда углерод выкристаллизуется не в виде графита
или угольного порошка, а в виде мелких бриллиантов.
Все это много лет известно химикам, но никто еще не
напал на надлежащий плавень, при помощи ксг
торого можно было бы расплавить углерод, и не
нашел надлежащей степени давления, при которой по­
лучаются наилучшие результаты. Поэтому бриллианты,
изготовленные химиками, мелки и темны, и ценности
не имеют. Ну, а я, знаете, посвятил свою жизнь реше­
нию этой задачи—всю жизнь.
Я начал работать над вопросом об искусственном
изготовлении бриллиантов, когда мне было семнадцать
лет, а теперь мне уже тридцать два. Я знал, что мне,
быть может, придется посвящать этой задаче все мысли,
всю энергию в течение десяти, даже двадцати лет; но и
в этом случае игра все-таки стоила бы свеч. Представьте
себе, что секрет, в конце концов, будет открыт; тогда
можно было бы реализовать миллионы, пока тайна еще
не будет известна и бриллианты не станут так же
дешевы, как уголь.
Он умолк и взглядом стал искать у меня сочувствия.
Глаза его горели жадным блеском.
— Подумать только, сказал он,—что я имею все это
под рукой, вот здесь!
Когда мне минуло двадцать один год, — продолжал
он,—у меня было около тысячи фунтов, и я надеялся,
что этих денег хватит на мои опыты, если я приэтом
240

еще буду кое-что подрабатывать уроками. Года два я
посвятил учению, — учился я, главным образом, в Бер­
лине,—а затем я принялся за самостоятельную работу.
Главное затруднение было в том, что нужно было со­
блюдать строгую тайну. Видите ли, если бы я хоть раз
признался, к чему я стремлюсь, мое убеждение в воз­
можности осуществления этой идеи могло бы внушить
другим мысль заняться тем же; а я далеко не считал
себя гением, который несомненно должен прийти пер­
вым, в случае, если начнется скачка химиков на этот
приз, ft кроме того, для меня было важно, если я дей­
ствительно собирался нажить состояние, чтобы не
узнали заранее, что это процесс искусственный и что
можно таким способом изготовлять бриллианты целыми
тоннами. Поэтому мне приходилось работать одному.
Сначала у меня была маленькая лаборатория, но когда
мои средства начали иссякать, мне пришлось произво­
дятъ свои опыты в отвратительной комнате без всякой
мебели, где я под конец спал уже на полу, на соло­
менном тюфяке, среди всех моих инструментов. Деньги
так и плыли. Я отказывал себе во всем, кроме необхо­
димых для работы приспособлений. Я пробовал под­
работать кое-что уроками, но преподаватель я неваж­
ный, у меня нет университетского диплома и все мои
познания относятся главным образом к области химии;
^и, таким образом, оказалось, что мне приходилось тра­
тить массу времени и труда ради самого пустого воз­
награждения. Однако, я все ближе и ближе подходил
к своей цели.. Три года назад я решил задачу о составе
плавня, и почти достиг нужного давления; я положил
этот плавень, вместе с особым соединением углерода,
в закрытый ствол ружья, долил его до верху водой,
герметически закупорил и начал подогревать.
Он умолк.
— Довольно рискованно,—сказал я.
— Да. Произошел взрыв, разбивший окна и часть
аппаратов; но я все же получил род порошка из брил­
лиантов. Добиваясь дальше высокого давления при
плавлении соединения, из которого должны были вы­
кристаллизоваться бриллианты, я познакомился с опы­
тами Добрэ в парижской Laboratoire des Poudres. Он
16 Г. У»ллс,

241

Взрывал динамит в крепко завинченном стальном ци­
линдре, стенки которого, благодаря своей толщине,
могли выдержать взрыв; я узнал, что Добрэ мог пре­
вращать скалы в жидкую грязь, весьма сходную с тем
слоем почвы в Южной Африке, где находятся брил­
лианты. Хотя это почти истощило мои средства, но я
все-таки заказал необходимый для моих целей стальной
цилиндр по образцу цилиндра Добрэ. Я всыпал туда
все ингредиенты
и взрывчатые вещества, затопил
свой горн, поставил туда всю историю и... отправился
гулять.
Я невольно рассмеялся его деловому тону,
— А вы не подумали о том, что могли взорвать
весь дом? Были в нем еще другие жильцы?
— Это было в интересах науки,—сказал он спустя
некоторое время.—В нижнем этаже жила семья разнос­
чика фруктов, рядом со мной, в задней комнате, поме­
щался бедняк, промышлявший тем, что писал письма
с просьбой дать ему денег в долг, а на верху жили
две цветочницы. Быть может, это и было несколько
необдуманно с моей стороны. Но, может быть, кое-кого
и не было тогда дома.
Когда я вернулся, вся эта штука стояла там же,
где я ее оставил, на раскаленных до-бела углях. Дина­
мит не взорвал цилиндра. Передо мной возник важный
вопрос. Как вам известно, в процессе кристаллизации
время играет большую роль. Если ускорить процесс, то
кристаллы получатся мелкие, — только время дает им
возможность достичь больших размеров. Я решил
охлаждать свой цилиндр в течении двух лет, все время
постепенно понижая температуру. Но к этому времени
средства мои стали совсем приходить к концу; а если
приэтом принять во внимание, что "мне нужно было
поддерживать сильный огонь и платить за комнату, а
кроме того прокормиться, легко понять, что у меня не
оставалось ни одного лишнего пенни.
Трудно перечислить, на какие дела я пускался, пока
занимался изготовлением этих бриллиантов. Я продавал
газеты, караулил лошадей, открывал дверцы карет.
Несколько недель я писал адреса на конвертах. Слу­
жил помощником у разносчика; он выкрикивал свой
242

товар на одной стороне улицы, а я на другой. Однажды,
в течение целой недели, я не мог найти никакой ра­
боты и просил милостыню. Что это была за неделя!
Раз огонь совсем уже угасал, а я целый день ничего
не ел, и какой-то субъект, гулявший со своей барыш­
ней, дал мне шесть пенсов — хотел пофорсить перед
нею. Как я благословлял небо за людское тщеславие.
Но что за запах шел из рыбных лавок! Однако, я всетаки пошел и купил на эти деньги углей, и опять до­
красна накалил свой горн, а потом... Эх, голод превра­
щает человека в дурака.
Наконец, три недели назад, я потушил огонь. Я вы­
нул из горна цилиндр и стал отвинчивать его, когда
он был еще так горяч, что обжог мне руки; затем я
долотом выскреб оттуда рассыпавшуюся, похожую на
лаву, массу и разбил ее молотком на железном листе.
И в этом порошке я нашел три крупных бриллианта и
пять мелких. Пока я сидел на полу и ударял молотком
по массе, дверь моей комнаты открылась и мой сосед,—
тот, который писал просительные письма,—вошел. Он
был пьян, как обычно.
— „Лнархист!"—сказал он.—„Ты пьян“,—сказал я.—
„Мерзавец и разрушитель!“ — сказал он. — „Убирайся
к своему отцу“, — сказал я, имея в виду отца лжи.—
„Это ты оставь', — сказал он, хитро подмигнув мне;
затем он икнул, прислонился к двери, уткнувшись
одним глазом в притолоку, и пошел рассказывать, как
он рылся у меня в комнате, и как он утром ходил
в полицию и как там записали все его показания,—
„точно я важный господин какой“,—сказал он. Тут я
сразу понял, что загнан в тупик. Или мне придется
открыть мою маленькую тайну полиции, и тогда все
раскроется, или же меня зацапают, как анархиста. И
потому я подошел к моему соседу, схватил его за ши­
ворот и слегка потаскал его, а затем собрал все мои
бриллианты и удрал. Вечерние газеты назвали мою
комнату в Кентиш-Таун „фабрикой бомб“. М теперь
вот никак не могу сбыть эти камни.
Когда я иду к порядочным ювелирам, они меня про­
сят подождать, а сами шопотом велят приказчику сбегать
за полисмэном, а я тогда объявляю, что мне ждать не­
16*

243

когда. Нашел я скупщика краденых вещей, но он по­
просту не отдал мне тот бриллиант, который я ему
принес, и предложил мне судом потребовать его
обратно. И вот теперь я хожу, с мешочком на шее,
в котором на несколько тысяч фунтов бриллиантов,—и
не имею ни пищи, ни крова. Вы—первый человек,
которому я доверил свою тайну. Но мне нравится ваше
лицо и я в отчаянном положении.
Он посмотрел мне в глаза.
— С моей стороны было бы безумием,—сказал я.—
купить бриллиант при подобных обстоятельствах. К тому
жё, я не ношу с собой в кармане больших денег.
Однако, больше, чем наполовину, верю вашему рассказу.
Вот что я готов сделать, если хотите: приходите ко мне
в контору завтра...
— Вы принимаете меня за вора,—стараясь прочесть
мою мысль, сказал он.—Вы скажете полиции? Я в ло­
вушку не пойду.
— Нет! Я почему-то убежден, что вы—не вор. Вот
вам моя карточка. Возьмите ее на всякий случай. Мо­
жете и не приходить в официальные часы. Приходите,
когда хотите.
Он взял карточку, а также и вещественный знак
моего доброжелательного к нему отношения.
— Надеюсь, вы придете?
Он с сомнением покачал головой.
— Я когда-нибудь верну вам с процентами вашу
полкрону, — с такими процентами, что вы будете изу­
млены,—сказал он,—Вы сохраните, во всяком случае, мою
тайну... нет, не идите за мной.
Он перешел через улицу и исчез в темноте около
ступенек под аркой, ведущей в Эссекс-Стрит,—и я дал
ему уйти. И после этого я больше его не видел.
Спустя некоторое время я получил от него два
письма с просьбой прислать денег—кредитками, не че­
ком,—по известному адресу. Я обдумал дело и принял
наиболее мудрое, по моему, решение. Однажды он
зашел ко мне, когда меня не было дома. Мальчикрассыльный говорил о нем, как об очень худом, гряз­
ном и оборванном человеке, с ужасным кашлем. Он
ничего не велел мне передать. После этого он исчез
244

навсегда,—из моего рассказа, по крайней мере. Порой
у меня является желание узнать, что с ним сталось.
Был ли это остроумный маньяк или же жулик, старав­
шийся продать мне булыжник, или же он действительно
делал бриллианты, как утверждал? И эта последняя
возможность кажется отчасти вероятной—настолько,
что я все же начинаю думать, не пропустил ли я один
из самых блестящих случаев в моей жизни. Конечно,
возможно, что он умер, и что его бриллианты где-ни­
будь валяются,—один из них, повторяю, был размером
с фалангу моего большого пальца. Или он, может
быть, где-нибудь все еще бродит, стараясь сбыть свои
камни. Все-таки есть еще отдаленная возможность, что
он вдруг появится в обществе и проплывет к моему
горизонту, невозмутимый и недоступный, как всякий,
достигший богатства и известности, безмолвно упрекая
меня за отсутствие у меня предприимчивости. Иногда
’мне кажется, что мне все-таки следбвало бы рискнуть.

245

ОГЛАВЛЕНИЕ.
От редактора ..................................................................................
Сокровище в лесу............................................................ • ■ •
Муравьиная империя ..................................................................
Сердце мисс Винчельси...............................................................
Яблоко............................................................................................
Мистер Скэльмерсдэль вволшебной стране ........................
Фильмер.........................................................................................
Налет на Хаммерпонд Парк....................................................
Клад................................................................................................
Великолепный костюм...............................................................
Вакации мистера Ледбэттера....................................................
Пропавшее наследство...............................................................
На дне............................................................................................
Дверь в стене..............................................................................
Правда о Пайкрафт«...................................................................
Тайны таксидермии......................................................................
Искушение Харрингэя...............................................................
Звезда............................................................................................
Человек, делавший бриллианты ............................................

Стр.
5
7
17
36
57
67
83
104
113
125
130
152
160
179
199
211
216
223
236

Р. ТАГОР. Залетные птицы. Нерен. 'Г. Л. ЩепкиітойКуперник
• ■
.... —
р. 75 к.
„
Личное. Перев. И. Я. Колубовского .... — « 50 „
„
Гора. Роман. Под ред. II. К. Губера .... —
75
Плод ФАРРЕР. Обреченные. Перев. А. Я. Острогорской —
„
„
Новые люди. Херев. А. Я. Острогорской —
60
40
„
„
Подружки. Роман. Нерен. А Григорьева
1
„
„
Башня „A“. Перев. И. Маг . .
. . —
75
„
„
Двойная ошибка. Перев И. Маг
... —
50
„
„
Душа Востока. Пер. А. Я. Острогорской —
Я. ВАССЕРМАН Уши господина маркиза. Роман. Перев.
А. Острогорской
............................................. —
Г. ГЕРМАН. Кубинке. Роман. Перев. М. М. Гутмана .
1
50
„
Снег. Роман. Перев. И. Е. Хародчинской .
1
25
„
Иетценгебер. Ром. Пер. И. Е Хародчинской —
80
М. НЕКСО. Пролетарские новеллы. Перев. М. М. Гутмана —
„
Навстречу молодому дню Перев. Е Бак ■ . —
ЧЕСТЕРТОН. Живой человек’Ром. Пер.под ред. В. А. Азова —
Ж. КОНРАД. Тайный агент. Ром Пер. под ред. В. А. Азова —
К. ГАМСУН. Женщины у колодца. Роман. Перев. Э. К.
75
Пименовой.............................................
. .
1
„
Последняя глава. Роман. Пер. Э Л. Вейнбаум —
Бласко ИБАНЬЕС. Женский рай. Ром. Пер. Д. Выгодского 1
50
Т. КЕНДЖИРО. Смерть избавит. (Хот от ожизу). Япон­
75
ский роман. Пер. 3. Н. Львовского . .
1
Петер НАНСЕН. Любовь и молодость. Пер. Г. И. Гордона
1
25
А. АДЭС и А. ИОСИПОВИЧИ. Книга о Гохе-дураке. Еги­
петский роман. Перев. А. Поляк •
...
1
75
М. ГАЛЬВЕЦ. Наха. Роман. Перев. А. Я. Острогорской.
1
Г. ГАУПТМАН. Призрак. Роман. Перев. В. Д. Щегло . . —
60
Б КЕЛЛЕРМАН Страна хризантем. Пер. Э. К. Пименовой —
П. АЛЬТЕНБЕРГ. Сумерки жизни. Пер. И. Е. Хародчинской —
Г. ЗУДЕРМАН. Моя юность. Перев. Г. И. Гордона ...
1
20
Г. ГЕССЕ. Тропа мудрости. Ром. Пер. Б. Д Прозоровской —
75
Г. МЕЙРИНК. Летучие мыши. Перев. Д. Крючкова .
. —
50
75
А. ШНИЦЛЕР. Маски и чудеса. Перев. 3. Н Львовского —
Рих. ЭДЕН. Эйнштейнова соната. Роман относитель­
ности. Перев. В. Онегина......
1
К. ФИБИХ. Совиное гнездо. Пер. А. Я. Острогорской . —
50
Жак де-ЛАКРЕТЕЛЛЬ. Зильберман. Ром. Пер. П. К. Губера —
50
В. МАРГЕРИТ. Моника Лербиэ. (La Garçonne). Роман .
1
Д. ШАТОБРИАН Власть земли. Ром. Пер. Д. А. Левина . —
П. БУРЖЕ. Тюрьма. Роман. Перев. II. Б. Мандельштама —
Пьер БЕНУА. Девственница. Роман. Перев. В. Онегина
1
20
50
М. БАРРЕС Сад на берегу Оронта. Ром. Пер. 11. К. Губера —
Э. БЮРНЭ. Вдали от России. Роман из эмигрантской
жизни. Перев. П. К. Губера................................. 1
Ромэн РОЛЛАН. Махатма Ганди. Перев. Н. Берберовой.
Жан КОКТО. Великое одиночество Ром. Пер. П. К. Губера —
20
X. БЯЛИК. Рассказы. Авториз. перев. Д. И. Выгодского.
1
Ф. ЭЛЛЕНС. Негритянский ром. Пер. под ред. И. Эренбурга —
Поль ВЕРЛЭН. Стихи. В переводе Ф. К. Соллогуба. . . — п 75
Овидий НАЗОН. Искусство любви. Пер. Д. И. Выгодского. —

склдд ИЗДАНИЯ:
В ЛЕНИНГРАДЕ: Книгоиздательство „ПЕТРОГРАД“,
Проеп. Володарского, 51, телеф. 5-61-46.
В МОСКВЕ: Петровка, 7, книжн. магазин „МАЯК“,
телеф. 1-48-92 и 44-74.

2022057572