Ы)К я 14Ге
С89
Редколлегия серии:
М. II. Ваксмахср, Е. В. Внуковский,
М. II. Гаспаров, Л, II. Горбунов, Б. В. Дубин,
Л. М. Зверев, Л. В. Парии, И. Ю. Подгаецкая,
Е. М, Солонович, В. Л, Топоров
Составление
В. Л. ТОПОРОВА и А. К. СЛАВИНСКОЙ
Вступительная статья
В. Л. ТОПОРОВА
Художник
М. Г. РЕШЕТЬКО
Сумерки человечества: Лирика немецкого экс-
С89 прессионизма /Сост. В. Л. Топорова, А. К. Сла-
винской; Вступит, ст. В. Л. Топорова.— М.:,Моск.
рабочий, 1990.— 271 с.— (Из золотых кладовых
мировой поэзии),
<Сумерки человечества» — так называлась изданная в 1919 г.
в Германии книга лирики, в которую вошли стихи наиболее извест*
ных поэтов-экспрессионистов. Книга стала одним из важней-»
ших художественных документов, свидетельствовавших о кризисе
цивилизации. Отказ от романтических иллюзий, жесткий взгляд на
противоречия внешнего мира, бесстрашное всматривание в глубины
человеческого «я» — все это принесли с собой и выразили в худо*
жествснпой форме поэты новой формации Франц Верфсль, Гсорр
Трякль, Готфрид Бенн и другие.
^4703010200—018
с~»П72(о5)=м’|в2-’|)	ББК М'4"
ISBN 5-239—00742— К
© В. Л. Топоров, Л. К. Славинская. Составление.
В. Л. Топоров. Вступит, статья, 1990
ПОЭЗИЯ ЭПОХИ ПЕРЕМЕН
На поэтической карте мира есть еще множество белых пя-
тен и для любителя стихов, и для переводчика, и даже для спе-
циалиста-филолога. Иные острова, и архипелаги, и целые мате-
рики очерчены условно или неверно; иные вершины и горные
хрсбтъ» только обозначены; до иных рек мы еще не добрались;
иные леса представляются нам бесплодными пустынями, а иные
пустыни привыкли мы воображать цветущими садами. Но есть
и местности, во всех отношениях загадочные и неизведанные,
подлинные белые пятна, которые еще только предстоит и отме-
тить, и хотя бы с некоторыми неизбежными неточностями за-
штриховать. Такова и поэзия немецкого экспрессионизма.
Или, пожалуй, сравним ее с незнакомым городом, в котором
нам предстоит блуждать, и в котором так просто заблудиться.
Город кажется вымершим, покинутым прежними обитателями
или они всего-навсего крепко спят? Дорожные указатели, таб-
лички с названиями улиц ничего не говорят нам: всё на чужом,
неведомом, а возможно, и не существующем уже языке. Этот
язык—язык новой для нас поэтической системы — предстоит
освоить тому, кто захочет ориентироваться в дебрях и закоулках
воздвигнутого и воспетого поэтами-экспрессионистами ночного
города.
Да, но что же такое поэзия экспрессионизма? Чем ома хо-
роша? Почему ее нужно знать? Читатель поэрудированней, на-
морщив лоб, вспомнит, что были какие-то экспрессионисты и в
России, но их давным-давно и, кажется, заслуженно позабыли.
Кому говорит что-нибудь имя, например, Ипполита Соколова?
5
h on был их признанным лидером. Несерьезные они какие-то поэ-
ты. второ-, п то и третьестепенные. То ли дело символисты! Или
акмеисты! Или, наконец, футуристы!
Поздний символизм и, казалось бы, давным-давно исчерпан-
ный натурализм, акмеизм, эго- и кубофутуризм, имажинизм, да-
даизм, сюрреализм — все эти течения (а точней, их немецкие
аналоги) вобрал в себя экспрессионизм, став единым и единст-
венно мощным литературно-художественным движением первой
трети века и достигнув апогея своего влияния в так называемое
«экспрессионистическое десятилетие» (1911 — 1921), завладев ума-
ми писателен и вкусами читателей, создав новый тип художест-
венного мышления и мироощущения и найдя для него — особенно
в поэзии, в драматургии и в живописи — адекватную форму. Экс-
прессионизм был по преимуществу выражением творческого со-
знания и воплощением творческих поисков молодежи, но влия-
ния его не избежал, в той или иной степени, ни один крупный
немецкий художник слова: в самом начале пути, как случилось
с совсем еще юными И. Бехером и Б. Брехтом; в середине его,
как маститые уже на рубеже веков братья Генрих и Томас Манн;
или в конце — как гениальный Р.-М. Рильке, решительно отошед-
ший начиная с 1914 г. от прежних, «парнасских» (ориентирован-
ных на французскую школу чеканного письма) канонов творче-
ства и сделавший широкий шаг по направлению к экспрессио-
низму. Теперь, в исторической перспективе, понятно, что даже
такие, никогда не декларировавшие своего тяготения к экспрес-
сионизму писатели, как Франц Кафка или, скажем, Густав Мей-
ринк, творили безоговорочно в его русле.
Немецкий экспрессионизм — в своей всеохватности—явление
в истории мировой литературы XX века уникальное. Сопоставить
его можно разве что с русским символизмом, но последний суще-
ствовал и развивался в постоянной полемической соотнесенности
с реализмом с одной стороны, с опошленной литературой дека-
данса— с другой и с новейшими авангардистскими течениями —
с третьей. Экспрессионизм победил, едва возникнув, решительно
и безусловно, и не знал, пока не сошел на пет, достойных сопер-
ников. Каждый поэт, каждый писатель «экспрессионистического
6
десятилетия» был, просто не мог не быть, если не в теории, то
на практике приверженцем этого направления. Даже полемически
заостренные против экспрессионизма и экспрессионистов вещи,
как, например, сатиры Карла Крауса, несли на себе отпечаток
все топ же творческой манеры!
Различия, противоречия, зачастую и антагонизм в политиче-
ских и философских убеждениях между, например, леволибераль-
ными, тяготевшими к идеям немецкой социал-демократии, поэта-
ми-«активистами» (по названию журнала «Акциои» — «Дейст-
вие»,— вокруг которого они группировались) и анархически от-
рицавшими современное нм общество вкупе с его культурой и
традициями поэта ми-«визпоперами> и иррационалистами лишь
подчеркивали эстетическую, да и онтологическую общность их
духовных поисков, равно высокую интенсивность переживания
мига, вечности и «сумерек человечества», чреватых вселенскою
катастрофой. И если поэзия символизма (в немецкой традиции —
неоромантизма) была выражением завершенности определенной
эпохи — сравнительно благополучного XIX столетия,— то поэзия
экспрессионизма и его искусство в целом предугадывали, свиде-
тельствовали и оплакивали время ломки, сдвига, взрыва, время
роковых, кровавых и необратимых перемен.
Апокалипсис, Страшный суд и его неумолимое наступле-
ние— ключевой образ поэзии экспрессионизма. Человечество,
сбившееся с дороги в ночных закоулках исполинского города,
одичавшее и «всей оравой, гурьбой и гуртом» (О. Мандельштам)
бредущее на убой. Город — как место действия, как место пре-
ступления и в то же самое время как исполнитель преступления
и его жертва. Город, в котором правят демоны насилия и на-
живы. Город —и опустевшие небеса над ним: бог то ли умер,
как изрек Ницше, то ли ослеп, оглох и утратил малейший интерес
к происходящему на земле; то ли карает за грехи, то ли — еще
ужасней — карает без вины, карает по изначальной злобности
своей природы. Война — бойня — способ совершения преступле-
ния, бессмысленное и братоубийственное взаимоистребленне мил-
лионов. Так писали экспрессионисты до первой мировой войны и
тем более во время нее. Многие из них погибли на полях сраже-
7
ний, покончили с собой или сошли с ума, собственной жизнью
обеспечив трагическое подтверждение своим беспощадным про-
рочествам.
XIX век сулил, казалось бы, скорое торжество разума, нау-
ки, цивилизации, культуры. Голоса одиночек (Ницше, Кьеркегора,
Дарвина), предрекавших человечеству неслыханные потрясения —
п нс столько па социальной, классовой, сколько на иррациональ-
ной, а то и биологической основе, расслышаны были весьма не-
многими. Стихийное, массовое, стадное — обесчеловеченные — на-
чала дремали в душах, лишь изредка оборачиваясь кровавыми,
но локальными катаклизмами. Человек не был «по природе своей
добр», как мечталось французскому Просветителю, но стремился
стать добрее. XX век оставался непредсказуемым и невозможным.
«Сумерки человечества» отошли, казалось бы, в безвозвратное
прошлое.
Размеренности и устойчивости жизни человечества, не ли-
шенного, впрочем, определенных изъянов, но явно вставшего на
путь исправления, соответствовала гармоническая уравновешен-
ность художественной формы, соответствовал метод реализма.
(Критического реализма, как пишут обычно у пас, подчеркивая
принцип целесообразности, заложенный в его основе.) Но совсем
иные художественные средства потребовались, чтобы воплотить
реальность кошмарных сновидений и кошмарные сновидения
реальности. Изображение и отображение жизни в свойственных
ей формах здесь не срабатывало, потому что сами формы были
несвойственны, были противны той жизни, которая наступала —
и наступила. Реальность деформировалась настолько, что пона-
добился деформирующий ее художественный метод. Понадобился
экспрессионизм.
Называя экспрессионизм методом, я, разумеется, несколько
упрощаю картину. Методом, призванным выразить и воссоздать
кризис всемирной цивилизации в XX веке, стал модернизм, а
экспрессионизм был его немецкой версией.
Здесь необходимо подчеркнуть, что получивший широкое
распространение в немецкой литературе уже после второй миро-
вой войны «магический реализм» не только связан с экспрессио*
8
ни мом генетически, но и представляет собой во многом его воз-
прнцение и возрождение. Таков, например, «Город за рекой» —
i ночевое произведение «магического реализма», принадлежащее
ш?ру Германа Казака, начинавшего когда-то как поэт-экспрсс-
с-по цист.
Существует множество определений экспрессионизма — как
художественного направления, как творческого метода, как гло-
бального мировиденпя. Правда, почти каждое из них сопровож-
дается оговоркой о том, что на самом деле дать единое опреде-
ление экспрессионизма невозможно.
Определения предельно противоречивы, что и попятно, осо-
бенно если учесть, что часть из них принадлежит восторженным
сторонникам течения, а другая часть —его яростным хулителям,
вплоть до нацистских идеологов, объявивших экспрессионизм
мерзостью и свидетельством духовного вырождения. Почти та-
кого же мнения об экспрессионизме придерживались, кстати го-
воря, и марксисты тридцатых годов, причем далеко не всегда
«вульгарные». Особенно веско звучал в хоре упреков «слева»
голос Георга (Дьёрдя) Лукача, да и Брехт — в теоретическом и
политическом плане — отрекся от экспрессионистских идеалов
своей юности.
Следует также учесть, что суждения и оценки современников
во многом не совпадают с той картиной, которая складывается
в исторической перспективе. Последнее соображение относится
как к абсолютной — аксиологической — ценности того или иного
произведения, так и к вытекающей (или не вытекающей) из того
или иного сочинения плодотворной литературной традиции. В раз-
говоре об экспрессионизме, как мы увидим ниже, об этом по-
лезно помнить.
На мой взгляд, наиболее удачны те определения, в которых
содержание термина «экспрессионизм» раскрывается через сопо-
ставление и (чаше) противопоставление его реализму (что отра-
жено выше), импрессионизму (импрессионист стремится передать
впечатление, а экспрессионист — выразить внутреннюю суть пред-
мета, послужившего ему темой), символизму (искавшему идеаль-
ную сущность вещей, тогда как экспрессионизм ищет истинную),
9
школе психологического письма. Только сумма негативных при-
знаков, сумма несходств позволяет вычленить экспрессионизм из
мирового литературного и художественного процесса как нечто
цельное и единое. При этом надо не упускать из виду, что многие
писатели и поэты не были экспрессионистами на протяжении
всего творческого пути: они входили в экспрессионистический
период и выходили из него навстречу новым исканиям. Так,
Т. Дойблер начинал как символист, что не могло не отразиться
и в его стихах позднейшей поры. А Б. Брехт, став реалистом и
осудив, как уже сказано, экспрессионизм, сохранил в своем твор-
ческом арсенале многое из того, чему научился в бурные моло-
дые годы.
И еще одно. Как почти во всех художественных течениях,
направлениях, школах и т. п., имевших концептуальный харак-
тер, так и здесь — с декларациями, программами и обоснования-
ми творческого метода выступали главным образом второстепен-
ные представители экспрессионизма. То есть тогда, современни-
кам, они, разумеется, не казались второстепенными: имена, до-
пустим, Курта Пинтуса, Курта Хиллера, Роберта Мюллера
широко гремели. Но время расставило все по своим местам, и
оказалось, что художественно наиболее значимое и актуальное
творческое наследие оставили в первую очередь «молчуны» — те,
кто не мог, или не хотел, или же просто не успел высказаться по
основным теоретическим вопросам,— Г. Гейм, Г. Тракль, Э. Лас-
кер-Шюлер. Единственное исключение здесь—Г. Бенн, но и он
начал высказываться о сущности экспрессионизма, лишь когда
пик успеха этого направления остался далеко позади.
Да еще в этом контексте можно упомянуть Ф. Верфеля, раз-
нородное в жанровом отношении творческое наследие которого
(стихи, проза, драматургия) представляет собой бесспорную цен-
ность. Верфель высказывался много, хотя и весьма непоследова-
тельно.
Был ли экспрессионизм попыткой революции социальной или
всего лишь революции эстетической? Таким нарочито снижающим
высоту проблемы вопросом задаются критики и противники экс-
прессионизма уже в наши дни. Как будто самой ио себе эстети-
10
ноской революции не достаточно для того, чтобы воздать долж-
ное литературно-художественному направлению хотя бы в чисто
историческом плане.
Но вопрос этот возник не на пустом месте. Совершая эстети-
ческую революцию, экспрессионисты претендовали на нечто боль-
шее и более универсальное: как, возможно, никто другой до них,
они заговорили об ангажированности литературы (не пользуясь,
правда, этим вошедшим в употребление много позже термином),
о Поэте и Революции. Едины они были, однако, лишь в интересе
к данной проблеме, а отнюдь не в ее трактовке. Способна ли
поэзия изменить мир? Или же ей достаточно выражать неруши-
мую и постоянно крепнущую «волю к переменам»? И разумеется,
к действию. Хватит теоретизировать — действуйте! Этот призыв
красной нитью проходит сквозь журнальную полемику «экспрес-
сионистического десятилетия», и адресован он в первую очередь
самим ее участникам. Задачу стать чернорабочим «в сооружении
всечеловеческого монумента объединенных народов Европы» так
или иначе формулируют для себя И. Бехер, В. Газенклевер и
многие другие. Но наряду с этим — и зачастую из тех же самых
уст — звучат слова о священной миссии поэта, Пророка, посред-
ника между людьми и Богом, и о том, что святость этой миссии
не оставляет места для интереса к практической общественной
деятельности, «Не следует ли списать со счета как пустую рито-
рику политически окрашенные утопические видения, равно как и
страстные жалобы на ужасы мировой войны»,— иронически (и,
если вспомнить его собственное творчество, саморазоблачительно)
вопрошал Ф. Всрфель. «Быть человеком из стада — это свинст-
во»,— провозглашал Л. Рубинер.
Религия экспрессионистов (если отвлечься от идеи «злого и
мстительного бога», частью из них отождествляемого с сатаной)
носит по преимуществу пантеистический характер. Во многом —
и руссоистский. Здесь ключевыми становятся понятия «общность»
и «общество». Общество, и вовсе не только буржуазное, капита-
листическое, империалистическое, построенное на эксплуатации
человека человеком,— но любое, тем или оным способом органи-
зованное общество разрушает изначальную общность людей, и в
11
восстановлении или в возникновении последней экспрессионисты
видят путь к реализации своей социальной утопии. Путь доволь-
но туманный. Ведь, с одной стороны, надо изжить «эгоизм инди-
видуума» и подавить в себе индивидуальность, а с другой — воз-
выситься над толпой и противопоставить себя ей в ницшеанском
духе. Этого противоречия не снимали, и уроки марксизма, полу-
ченные прежде всего «активистами»,— шел неустанный и, скорей,
безуспешный поиск онтологических и религиозных дефиниций.
Так экспрессионисты пришли к пониманию творчества как
своего рода эрзац-религии: творец стал Творцом. Творцом и, как
сказано выше, отчасти и сатаною: князь тьмы и его царство оли-
цетворяли для экспрессионистов не столько устрашение и нака-
зание, сколько бессмысленное и бесконечное земное страдание.
Страдание, являющееся неотъемлемой частью и основным источ-
ником всякого творчества.
Сравнительно широкое распространение получила в экспрес-
сионистских кругах идея «логократии» — мироустройства, в кото-
ром знание стало бы властью, искусство — религией, а союз про-
свещенных индивидуумов — искомой и желанной общностью.
Нужно ли уточнять, что такие мечты были способны лишь уве-
сти в сторону от реальности?
Чрезвычайно интересна трактовка экспрессионистами главно-
го в европоцентрической мифологии образа — Распятого Бога.
Божественность Христа не отрицалась ими, но воспринималась
как второстепенный признак. Сын Божий выступал в их сочине-
ниях или как идеал человека, или как идеал страстотерпца. Не
причаститься Христу, но стать Христом на крестном пути стра-
даний стремились они, игнорируя кощунственность подобных
устремлений. Отсюда, например, «толпа христов» у Г. Гейма.
«Живое христианство» (перевожу по аналогии с «живой цер-
ковью») включало в себя и мысль о том, что Христос — творение
человеческое и только человеческое. «Темный бог» (по определе-
нию Г. Бенна) пребывал как бы в ином измерении.
Десакралнзация бога влекла за собой обостренный интерес
к проблематике вождя и толпы. Вождь превращает толпу в на-
род, изгоняя из нее бесов «муравьиностн» и «насекомости», и
12
ведет к указанной им самим цели. Подобные настроения причуд-
ливо переплетались с социал-демократическими и марксистскими
идеями; так, например, К. Хиллер противопоставлял пролетария
плебею, утверждая, что из пролетариев, как из глины, можно
слепить народ, а из плебеев нельзя. Народ, «слепленный из пле-
беев», удалось создать и повести за собой Адольфу Гитлеру.
Экспрессионисты встретили первую мировую войну со сме-
шанными чувствами. Пацифистские настроения, преобладавшие
в их среде, стремление к всечеловеческому братству, ощущение
себя жителями «земшара» — все это заставляло их резко проте-
стовать против всемирной бойни. И уж подавно не найдешь у
них шовинистических и милитаристских стихотворений, какие
писывал у англичан Киплинг, у нас, увы — молодой Маяковский
(и многие другие), а у немцев — далекий от каких бы то ни было
литературных группировок Бёррис фон Мюнхгаузен. Но не могли
они и не увидеть в ужасах войны исполнение самых страшных
своих пророчеств,— самых страшных и в то же время самых
главных,— потому что тяга к разрушению мира явлений, став-
шего, на взгляд экспрессионистов, всего лишь собственной мас-
кой, была органически присуща их философии и творчеству.
Показательна в этом смысле гибель Георга Тракля — одного
из наиболее блестящих представителей раннего экспрессионизма.
Поэт распада и разрушения, поэт, вослед за Бодлером и Рембо
и наравне с Георгом Геймом и Готфридом Бенном, открывший
для себя и для читателя эстетику безобразного, Тракль был на
войне санитаром и в таком качестве сопровождал обоз раненых»
став свидетелем мучительной смерти всех, кого вез. Это было
сродни кошмарам, пронизывающим его творчество,—и это было
сильнее их. Потрясенный поэт, то ли нечаянно, то ли сознатель-
но, принял смертельную дозу наркотика.
Но не менее показательна и нелепая смерть Г. Гейма, уто-
нувшего во время катания на коньках в озере, что, кстати, было
предсказано им в одном из стихотворений. Как показательно и
случившееся много лет спустя, в 1945 г., самоубийство жены
Г. Бенна, ставшее в самые последние годы чуть ли не решающим
доводом в пользу модной ныне теории «Орфея и Эвридики»: поэт
В
приноси! в жертву свою возлюбленную» и она становится медиу-
мом в общении с иными мирами... Здесь важно подчеркнуть
единство предчувствия трагедии и ее наступления. И мировая
война отразилась в творчестве экспрессионистов в первую оче-
редь именно так.
Антибуржуазный же пафос, изначально присущий творчеству
экспрессионистов, получил в годы войны новый могучий импульс.
Империалистическая война за передел мира, принесшая страда-
ния и гибель миллионам, обогащала финансовых и промышлен-
ных воротил. «Убийцы в опере» В. Газенклевера, «Варьете»
Я. ван Годдиса, многие стихи Берта Брехта (в экспрессионисти-
ческий период творчества он называл себя так), И. Голля, Л. Ру-
бпнера, II. Цеха проникнуты ненавистью к сильным мира сего.
И здесь вновь — и уже с другим знаком — напрашивается па-
раллель с ранним Маяковским. Сатирически обличительную
окраску имеют и антивоенные, пацифистские стихи И. Бехера,
несколько абстрактные в силу своей формальной усложненности
«депеши» поэта-телеграфиста А. Штрамма и т. д,
Двумя точками притяжения для экспрессионистов, а в опре-
деленном смысле и двумя полюсами, были журналы «Штурм»
(«Буря») и «Акцион», издававшиеся соответственно с 1910 и
1911 гг. Политическая и эстетическая программа журнала «Ак-
цион» была уже, целенаправленней, радикальней; художественные
достижения круга журнала «Штурм» — значительней. Вокруг
«Штурма» группировались поэты-визионеры, вокруг «Акцион» —
социал-демократы, либералы и пацифисты. Итоги «экспрессиони-
стического десятилетия» были подведены в 1919 г., когда вышли
две полемически направленные друг против друга антологии —
«Сумерки человечества» (круг журнала «Штурм», подготовлена
К. Пинтусом) и «Товарищи человечества» (круг «Акцион», под-
готовлена Л. Рубинером). Судьбы этих антологий сложились по-
разному: «Сумерки человечества» по праву признаны главным
вкладом экспрессионистов в немецкую и европейскую сокровищ-
ницу поэзии. «Товарищи человечества» остаются памятником
былым иллюзиям.
Связано это с тем, что истинные достижения немецкого экс-
14
прессионизма в поэзии принадлежат в первую очередь поэта м-
визионерам. Это их творчество отозвалось в поколениях, опреде-
лив—после насильственного перерыва в годы нацизма — судьбы
австрийской и западногерманской поэзий. Творческое наследие
Г. Гейма, Г. Тракля, Э. Ласкер-Шюлер, творческий пример
Г. Бенна, ставшего после второй мировой войны подлинным вла-
стителем дум для вчерашних солдат, взявшихся за перо, чтобы
выразить безраздельное отчаяние и горечь, уроки молодого
Брехта, яростные стихи юного Бехера, несколько хрестоматийно
знаменитых стихотворений ван Годдиса оказались не только
жизнеспособны, но и жизнетворны. Л творчество «активистов»
осталось историко-литературным фоном.
Как, когда и почему завершился экспрессионистический пе-
риод в немецкой литературе? На эти вопросы тоже нет одно-
значных ответов. Поражение немецкой революции, поражение
Германии и Австро-Венгрии в первой мировой войне, кризис, раз-
руха, инфляция, «пивной путч» и зыбкая, двусмысленная демо-
кратия Веймарской республики, изначально обреченная на пере-
растание в тоталитарный режим (хотя и необязательно нацист-
ского типа),— все это ознаменовалось в литературе и искусстве
произведениями сатирического, и главным образом иронического,
свойства, облегченностыо, эстрадностью, не оставлявшей места для
пророческой серьезности экспрессионистов. Ведущим направлени-
ем в поэзии стала так называемая «новая вещность» — Эрих
Кестнер, Теодор Крамер (последний в Австрии) и многие другие,
заведомо заземлявшие и тематику своих произведений, я методы
ее подачи. На этом фоне поэзия экспрессионистов выглядела не-
сколько схематичной, ходульной и не пользовалась былым успе-
хом. Нельзя забывать и о том, что к началу двадцатых боль-
шинство из ведущих экспрессионистов завершили творческий
путь, а часть из них (Иван Голль, Ганс Лрп) попала под влия-
ние новейшей французской поэзии, в которой господствовала
техника «автоматического письма». Экспрессионизм умер как
единое направление — так, во всяком случае, рассуждают многие.
Но существует и другая, так же хорошо аргументированная
точка зрения, согласно которой экспрессионизм, отойдя в два-
15
дцатые годы на второй план, не утратил ни актуальности, ни
творческой новизны и развивался подспудно до середины три-
дцатых, когда он был нацистскими идеологами запрещен офи-
циально и книги экспрессионистов полетели в костер, а сами они,
если и не подлежали уничтожению по расовому признаку, под-
верглись невиданному в мировой практике притеснений запрету —
не на публикации, а на само творчество. Под такой запрет по-
пали, например, Г. Бенн и знаменитый художник Эмиль Нольде,
судьба которого отражена в известном у нас романе 3. Ленца
«Урок немецкого*.
Согласно этой теории, которой придерживаюсь и я, литера-
тура Австрии и Западной Германии началась в 1945 г. с того
места, на котором ее в 1933 г. насильственно остановили наци-
сты,—то есть с экспрессионизма. Косвенным подтверждением
этому является и то обстоятельство, что многие писатели, обрет-
шие подлинный голос лишь в эмиграции, проявили себя именно
как экспрессионисты. В этом отношении знаменательна творче-
ская судьба нобелевского лауреата поэтессы Нелли Закс, все-
европейского скитальца Пауля Целана и других. Продолжением
творческих исканий немецких экспрессионистов стали не только
произведения «магического реализма» в самой Германии, но и
стихи поэтов-авангардистов, пишущих по-нидерландски, по-швед-
ски. Аналогичные процессы можно проследить в живописи и вая-
нии—здесь достаточно назвать имя Осипа Цадкина.
И последнее. Для поэзии немецкого экспрессионизма харак-
терен не столько разрыв с традиционной художественной формой
(хотя и он имел место в творчестве А. Штрамма, Г. Арпа и не-
которых других), сколько подрыв ее изнутри. В этом отношении
экспрессионизм резко отличается от русского футуризма, с кото-
рым— через футуризм итальянский — генетически связан. Новое
вино влито главным образом в старые мехи, но в искусстве так,
вопреки распространенному убеждению, чаще всего и бывает.
«Сумерки человечества» — название, конечно, неоднозначное.
Вечерние сумерки или утренние?
На этот вопрос человечество еще не нашло ответа.
В. Л. ТОПОРОВ
ГЕОРГ ГЕЙМ
ГДЕ ТОЛЬКО ЧТО ШУМЕЛИ
КАРУСЕЛИ
Где только что шумели карусели,
Наяривал гигантский граммофон,
Сияли фонари со всех сторон,
Афиши и названия пестрели,
Где собирались толпы у киосков
И зазывалы звали их войти,
Куда лежали праздные пути
Мужчин и женщин, старцев и подростков,—
Настала тишина. Сквозь облака
Серп месяца вспорол утробу мрака.
Березы словно знаки зодиака,
И мрамор мглы воздвигся на века.
НА ОКРАИНЕ
В своем квартале, в уличной грязи, -
Где низкая и близкая луна
Сквозь вонь пищеварения и сна
Оскалом бледно-мертвенным грозит,
Торчат они. Созвездий красота,
Подвальных крыс, слепит их по ночам.
Одежда расползается по швам .
И в дырах загнивает нагота.
Здесь хлюпает, как слизь, беззубый рот,
Здесь культями умеют колотить;
Дурные начинают голосить,
Старик со лба проказу не сотрет.
Скача на самодельных костылях,
Калеки дети воют от печали —
Будь блохами, давно бы обскакали
Прохожего, который при деньгах.
В подвале, где лупится потолок,
Две попрошайки с яростью и злостью
Слепого угощают рыбьей костью —
И тот блюет кровищей на платок.
У старых баб на грязной простыне
Изводят старцы тлеющую похоть.
Младенец, как старушка, начал охать.
Иссосанную грудь ища во сне.
Слепой старик на краешке постели
Шарманкой развлекает потаскушку,
И вертит бледный юноша хромушку
Быстрей, чем на бесплатной карусели.
И наконец, в час черного позора,
Ходячие развалины, пьянчуги
Покинули подземные лачуги,
Во лбу восставив лампу, как шахтеры.
Но утро... Колокольчики запелиз
Раз согрешил, покайся, негодяй.
Ворота — настежь. Но запрут бордели,
Всем евнухам давно пора бай-бай.
18
Тот череп, что на вывеске трактира,
Качается... Все вкривь и вкось ступени.
Заснувшие свалились в омерзенье
Из недр наружу вышедшего пира.
И у стены, в убожестве своем,
Особенно подверженный тщеславью,—
В шелку, но тем не менее в канаве,—
Следит за метеором рыжий гном,
РЕВНОСТЬ
Вся улица — мазок широкой кистью.
Дома как бесконечная стена,
И солнце как луна... И белизна
Безвестных лиц, взметнувшихся, как
листья,—
Да нет: листы бумаги без помет.—
Но платья, облегающие платья!
Мелькающие там и сям объятья
Одежды с плотью — шорох, силуэт...
Но ревность у него в мозгу засела:
Уродливая баба —в сапогах
Со шпорами... И колет прямо в пах,
И загоняет взмыленное тело.
ПРОФЕССОРЕ!
Сидят, запряжены в четверку кресел,
Везут науку на своей хребтине.
Чернилами налившиеся дыни —
Их головы, и трупный смрад у чресел.
19
В чернилах перепачканные пальцы
Спешат вот-вот в ослушника вонзиться.
Не лошади, а дряхлые возницы
С багровой плетью злобного скандальна
Меж губ... Порой впадает в спячку форум,
Как тени на экране в синема,
Пока маразм работает тапером.
И вновь взорвутся речи, как вулкан,
И хлынет лава жидкого дерьма,
И тезис как зеленый истукан.
ГОЛОД
Торчит у шавки в горле, точно кость
Кровавая... Синюшным языком
Собака лижет клочья трав с песком,
А голод пробурил ее насквозь.
Разинута, как семивратье, пасть.
Огонь сочится каплями в живот
И жжет его... Покуда пищевод
Как лед не станет, распалившись всласть.
Все как в тумане. Солнце лишь пятно.
Печь пышущая... Квелая луна
Перед глазами пляшет. Надо прочь.
Как чернота, зияет белизна.
Ошейником тоски сдавила ночь
Дыханье. Только сдохнуть суждено.
20
САВОНАРОЛА
Как лилия, когда гремит гроза,
Горит глава его в чаду кадильниц
И в синей тьме тетрадей и чернильниц;
Две черные дыры в строке — глаза.
Отчаянье, как пар, клубясь вокруг,
Котлы геенны предвещает. Руки
Раскинуты как будто в смертной муке,
А небо непроглядно, как клобук.
Он что-то шепчет. Крик куда слышней.
С бичом восстал колосс, хлеща по спинам
Чистилищным огнем. По морю спин.
Кровь как вино. Он подлый раб страстей,
Прикинувшийся гордым господином,—
Паук, сучащий ножками доктрин.
ОФЕЛИЯ
1
В роскошных волосах питомник нутрий
И руки обрастают чешуей
Вокруг колечек. В лягушачьей пудре.
Над царствами, что скрыты под водой.
Последний луч, недотерзавший тьму,
Ей в голову вонзает острие.
Зачем ей смерть? Зачем лицо свое
Несет не обращенным ни к кому?
В густой тростник закрался ветер. Он,
Рукой в перчатке взяв мышей летучих,
21
Шныряет их горстями — над зыбучих
И черных вод поверхностью — вдогон
Утопленнице. Угорь обвивает
Ей грудь, и, как звезда, горит светляк
Во лбу се... Лишь ива кое-как
Листвою слез в ней муку убивает.
2
Поля. Зерно. Кровавый пот труда.
И желтое безветрие... Она,
Как птица, не изведавшая сна,
Плывет. На миг покажется — сюда.
Под синей ночью опочивших век,
Под распушенным лебедя крылом,
С полураскрытым драгоценным ртом,
В лобзанье не оправленным навек,—
Прочь, прочь н прочь! Где гам по берегам,
Содом по городам. Где белый путь
Реки разбит о каменную грудь
Тяжелых дамб. Где эхо по пятам
С похабных улиц. Пьяный вдрызг трезвон:-
Колоколов. Гудки. Борьба. Резня.
Где с запада заря грозит, дразня
Слепые стекла нищенских окон,—
I! где тираном встал подъемный крап,
II где рабы под Молоха ступнёй,
II где мосты как цепи над рекой,
Натертые подопшамп до ран.
22
Невидимая, уплывает вдаль.
Но где плывет, людской поганый рой
Расшвыривает, гонит пред собой
Большим крылом тяжелая печаль.
Прочь, прочь и прочь! Тьме в жертву
привесе
Исходом лета величавый день,
Усталости трагическая тень
Легла, как траур спущенных знамен.
Река ее уносит в глубину,
Минуя зим зловещих западни.
За веком век. Сквозь алые огни.
Сквозь вечность — и нс в небо, а ко дну.
БОЛЬНИЧНЫЙ БАРАК
1
Над простынью в завшивленный простенок
Безглазая стена переросла.
Болезни всех мастей, любых расценок
Гуляют по палатам. Нет числа
Напастям — ходят ордами... Здесь мелом
Мученья переплавлены в латынь
И внутренности, сплюснутые телом,
Горят, как горы. И, во льду простынь,
Глаза уперлись в потолок, где жирный
Паук пять нитей тянет к животу.
Они сидят безжизненно и смирно
В своих кальсонах и своем поту.
Они до корня изгрызают ногти.
Кровавые морщины вырыл бред
По лбу у них — гряды чернее дегтя,
Где смерти вызревает первоцвет.
Дрожа, истаял рук янтарный воск.
То в жар, то в холод; в ужас — навсегда.
11 все быстрей вооочается мозг
Меж двух ушей, как черная скирда.
Опп, не слыша, знают: за свиной
В степе дыру проклюнул чей-то клюв
II чьи-то руки жесткой желтизной
Сошлись на горле, кость на кость замкнув.
2
Плач вечера поник. Они сидят
В тени больших подушек. А вокруг
Туман холодный. Слышат невпопад
Вдоль по проходам литанию мук.
Горячка раздирает им зрачки,
Корячится на койке — осьминог!
От ужаса взбухают языки
И каменеет воздуха глоток.
На ложе ночи солнце сведено
На нет.— 11о сатанинская жара.—
Колышется, в пузырь заключено
Зыбучего кровавого костра.
Воссев на крыше, исполинский гном
Железный жезл во тьму палат вонзил.
Чумные негры заняты рытьем
Глубоких алебастровых могил.
24
Команда похоронная в застенке
Выискивает свежих мертвецов.
Полуживые жалко жмутся к стенке.
Паж Смерти — Страх — последний рвет
покров.
Жужжат москиты. Спекся небосвод.
От губ до сердца — всё — сплошной кадык
В желудке лава черная течет
И голова пылает, как парик.
Не стало пи белья, ни одеял —
Все сорвано, все слиплось в грязный ком.
И тощих тел последний ритуал —
Вертеться в такт видениям волчком.
Плот смерти правит плаванье в ночи,—
В помойном иле, посреди болот,—
И слышно им, как шест ее стучит
Тяжелым стуком у глухих ворот.
Священник появляется на стук —
И с воплем, как отравленную сласть,
Облатку у него приняв из рук,
Больной ее пропихивает в пасть.
Другие, жадно вслушиваясь, жду г,
Распластаны, как жабы ио камням.
Больницы дурно пахнущий сосуд
Качается навстречу небесам.
Звучат псалмы. Священник их пост.
Вопят и вторят, вторят и вопят.
Хохочут и поют наоборот.
Животик надорвали все подряд.
25
Священник безутешен и склонен,
II думами отсюда вдалеке.
Вольной приподымается вдруг. Он
Сжимает острый камешек в руке —
11 колет. 11сожнданпой струей
Вьет кровь. Священник, падая, кричит.
11 в вечность с неоконченной мольбой
Шагает он. И рот его раскрыт.
ДЕМОНЫ ГОРОДА
Они блуждают ночью городской,
Скрипящей под копытцем, как доска,—
II шкиперской бородкой смоляной
Черны вкруг подбородка облака.
Их тени упадают на дома
И гасят вереницы фонарей;
Их тени — это ночь, ночная тьма,
Что ощупью стучится у дверей.
Одним коленом в площадь упершись,
Другую ногу ставят на собор.
Где черен дождь, они восходят ввысь,
Геенским вихрем вылизав простор.
Л город — это море, и волна
Отплясывает лихо ритурнель
Погибели всеобщей. Тишина
Пьяна, всосав вселенский этот хмель.
Они бредут к реке, а та у ног,
Рептилией, оранжево-черна,
Ползет н вроде рада наутек
От демонов и тьмы, да не вольна.
26
Л то, к жилому дому прислонясь,
Рои людские рушат и крушат.
Так на болоте фавн, зарывшись в грязь,
Потехи ради давит лягушат.
Один встает. Ему взбрело на ум
Лупу завесить тряпкой. Темнота
Свинцовая ползет в столичный трюм
И небо давит землю, как плита.
Трещат ключицы города. И тут
Взлетает дым, и пламя вслед за ним,
И крыша вслед за пламенем. Орут
Они кошачьим голосом дурным.
В каморке грязной, населенной тьмами,
Поденщица визжит в немой тоске.
В продавленной здоровым телом яме
От демонов она на волоске.
Сидит, утробу красную топыря,
А крик плывет, как рыбки, по углам.
Плод хочет жить. Утроба шире, шире —
И лопнула кроваво пополам.
Жирафьи шеи демонов над нею.
Дитя без головы. Мать видит плод
И не поймет, что с ним. Дрожит, бледнея,
И ужас жабьей лапкой девку бьет.
Но демонам уже не до нее.
Их рог кровавит небо тут и там.
Землетрясенья, мелкое зверье
Спешат вослед за ними по пятам.
27
МОЛОХ БОЛЬШОГО ГОРОДА
Прихлопнул крыши задницей своей.
Черно играют вихри на челе.
Ноли ярости, он зрит в вечерней мгле
Окраины до самых пустырей.
Закатный луч златит Ваалу брюхо.
Столицы приползли в пыли к нему.
II с черных башен звон летит во тьму,
Как будто океан вздыхает глухо.
На тротуарах — грохот, гуд и гам,
Вакхическая пляска миллионов.
Фабричный дым плывет, как фимиам.
В ноздрях его чувствилища растронув.
В очах его ворочается тьма.
Он вечер обращает в ночь глухую.
И грозы, точно кречеты, лютуя,
Летят с плеча за пищей задарма.
Он воздевает свой кулак мясистый —
И разжимает: юркие кометы
Вгрызаются во улочку неистово —
П нет ее до позднего рассвета.
ПРОКЛЯТЬЕ ВОЛЫНИМ ГОРОДАМ
I
Увенчанные мертвой головою
И черным стягом белые врата
Бесшумно растворяются. Зарею,
Зари убогим светом залита,
28
Видна за ними жуткая картина:
Дождь, нечистоты, духота и слизь,
Порывы ветра и пары бензина
В чаду бесшумной молнии слились.
И, дряблые, чудовищных объемов,
Нагие груди города лежат
В мучнистых пятнах — аж до окоема —
И дышат ржавью неба, и дрожат.
И — брошенные на ночь балаганы —
В лучах луны лишь явственней черны,
Железные застыли истуканы,
В бессмысленный побег устремлены.
(По улице в проплешинах рассвета
Враскачку баба, тронутая тлом,
Бредет под улюлюканье кларнета —
На нем играет бесноватый гном.
За ней, как цепь, волочится орана
Охваченных молчанием мужчин,
Л гном играет пьяно и кроваво —
Хромой седобородый бабуин.
Вниз по реке, в чертогах п в теистах,
В вертепах тьмы и в сумраке пещер,
На свалке улиц, в ямах и в болотах,
Где ночь как день, а день, как полночь,
сер,—
Блестит, как золотой поток, разврат.
Дитя, сося, вонзает зубки в грудь.
Старик, визжа, залез в девичий зад,
Сжигаемый желанном вспорхнуть —
29
Как бабочка над кустиком. Над розой.
Вьет кровь из лона. Близится содом.
Убито девство непотребной позой,
Старушечьим кровавым языком.
В бреду любви, в пыталнще застенка,
Подобно тем, кого созвал Гермес,
Опп трясутся, с губ слетает пенка —
Н пенье дорастает до небес,—
Н краскою стыда их заливает.
Л тс взмывают ввысь, за трупом труп.
Под звуки флейты. Боль их убивает
Стервятников одним движеньем губ.)
2
По рынку растекается жара.
И полдень извивается в пыли.
И нищие у каждого шатра
Убогими цветами расцвели.
Они стучат жестянками пустыми.
На голове — ожогов пузыри.
И в пурпуре роскошества над ними
Сидят на тронах нищие цари.
Пред ними стол, заваленный мошнами —
На подаянье щедр базарный мир,—
Венец на голове горит, как пламя,
Которым озарен пасхальный мир.
(Но с крыш над ними проступают лики
Чудовищных богов, как чащи роз.
На арфах зноя злобные владыки
Играют дня неистовый хаос.)
L
30
Их головы увенчаны вулканом,
Который брызжет золотом святых.
И небо необъятным оксаном
Шумит над ними или возле них.
С их плеч стекает гнилостное ле го
И убивает мир в его огнях.
И солнце, как протухшая комета,
В последних корчах рушится во мрак.
3
Трепещут реки, словно бы руками
Невидимыми вздыблены они.
Спешат домой челны под парусами,
От злых ветров узнав про злые дни.
Вода горит, как пламя, у причала.—
И пламенем на пламени цветут
Посередине черного канала,
Тень черную бросая там и тут.
Где зданья, закопченные в середке.
Как мумии, клонятся над водой
И месяц танца желтого ошметки
Швыряет нм в колодец тьмы седой.
Суда горят, как фосфор, цветом синим.
Л белые ночные паруса,
Орлам подобно, рыщут по пустыням,
Какими стали нынче небеса
Над ветхими мостами. Рябь речная,
Как труп непогребенный, зацвела,
Понтон, чреватый гибелью, качая,—
И каторжанам не исчесть числа.
31
4
В ночи жестокий грохот похорон.
Прогнулся мост под дрогами. И гроб
Зловоньем разложенья зачумлен,
Струящимся, как накостный потоп.
Лик мертвого зацвел аквамарином,
Весь утопая в розах. Волоса
Трепещут па ветру. Ручьем невинным
11з уст стекает смертная роса.
Мертвец поет эпиталаму. Флером
Одетый и задушенный венком.
Рубин, с небес упавшим метеором,
Сжег сонную артерию огнем.
Он сладок в саване, как леденец.
Гниль смерти — изумительная сласть.
Так сладко может пахнуть лишь мертвец,
Так скалится лишь мертвенная пасть.
А те, за гробом, стынут и трясутся
В дикарской пляске. Хохот их растет,
Как белый дуб, и вопли их несутся
Стремительно под самый небосвод.
По небу тучи шмыгают бессонно,
А тени их шныряют по земле.
И каждая — зубчатую корону
Светила Страха носит на челе.
32
5
Проклятье вам! Но сладость ваша жжет,
Как будто распускаются уста,
Когда па башни вечер упадет
И резкой тенью ляжет у моста.
Тогда колоколами над землей
Рассыплются увядшие цветы
И виселицы в муке золотой
Воздвигнутся, как новые кресты.
И мертвые, звучанье отвергая,
Качнутся всею трупной чернотой,—
Мышей летучих вспугнутые стан,
Разбужены вечерней духотой.
И. вот закат грядет издалека
И город станет скопищем огней —
И солнце будет мордою быка
И нашей кровью красною на ней.
УМАЛИШЕННЫЕ
1
Мишурные короны. Деревянный,
Уперт в колена скипетр. Сбитый край
Задравшихся просторных одеяний
Па чреслах забелел, как горностай.
Толпа Христов пирует и парит
По коридорам в ярости стрекозьей
И лилиями белыми горит
Среди оград в решетчатой угрозе.
~ Заказ 660
33
На красных пятках Вечер выступает:
Струится борода, как две свечи.
Они в чуланный сумрак отступают,
Они, как дети, брошены в ночи.
Он выедает эти подземелья,
Солому лежбищ подпалив огнем,—
II слышен жирный смех из каждой кельи
II цоканье распухшим языком.
Затем, как мыши, сбившиеся в кучу,
Они под пенье тихое уснут.
На зуд в висках, царапчатый и жгучий,
Заря наложит зарево, как жгут.
Из спящих мыслей выкружит Луна
И облетит их, иссиня-бессонна;
Уста узки, улыбка их странна.
Как белый лотос в сумраке затона.
Но вот уже миров многоголосье
Сердца одело в пурпур... Короли!
И грезы, как подсолнуха колосья.
Свои светила в жилах разожгли.
2
Мелькнула Трупнокожая у входа
В решетчатый подземный арсенал.
Тьма разразилась звуком без исхода,
Как флейты расколовшийся фиал.
Навскнд и врастопыр запели пальцы
Когтистые из белых рукавов —
34
И в черных крыльях потерялись зальцы
И задохнулись в призраке дымов.
И страшный сои прошелся, избивая
И загоняя помыслы в углы,—
И, змеями застывшими кивая,
Их головы попятились из мглы.
Крик. Бой литавр. И сразу — дикий рев,
В ущельях ночи погасивший эхо,
И шеи заоконных мертвецов
Зашлись шипеньем сдавленного смеха.
И цвет сошел в испарине с волос,
И сплющил молот мякоть черепную,—
В орлиных клювах скрыты жала ос:
И жалят мозг, пустившись врассыпную.
3
Чудовищная буря в оркестровке
Стенаний, ливня и колоколов.
Полезли в двери черные головки
Гигантских, пылью порченных гробов.
Кладбищ распотрошенная начинка —
Уродливый народец костяной,
С червем не прерывая поединка,
Пошел вопить и плакать за стеной.
За мертвецами потянулись стаи
Кромешных птиц, склевавших все вокруг,
Железным зовом саваны вздымая,—
Умалишенным страшен этот звук.
35
4
II вес. II тишь. II забытье молчанья.
II мертвые попадали в овраг.—
Земной утробы.— Жадное зиянье.
Лишь там вода журчит, где самый мрак.
'Гам Лета в бесконечности свинцова.
11 медленно уносит их поток.
В ленивых водах не расслышать зова.
Утесы как угрюмый потолок.
Приватные геенны одпночеств
Теряются. Река уносит вдаль.
Грохочет хохот. Сбывшихся пророчеств
Терзает и свирепствует печаль.
И наконец — костер в кровавой пене.
На белой дыбе распинают плоть.
Золою стылой кровь застыла в вене —
И начал кол крушителыю колоть.
5. Лунатики
Неистовствует полночь. В белой мгле,
Бессмысленно раскинув волоса,
Лунатики очнулись на земле,
Бледны, как дым, заткавший небеса.
На каждой крыше их полным-полно.
Как светлякам во тьме ночных болот,
Им что-то вроде счастья суждено —
И флюгер не об этом ли поет?
С кимвалами в болезненной руке
Поют и пляшут в зелени светил.
36
Покровы задрались па ветерке •
И месяц смотрит, мертвен и уныл.
Опп его щекочут так п сяк
II шепчут что-то в желтое ушко.
П танца тощих чрссел .зыбкий шаг
Заносит и уносит далеко.
Они летят по небу облаками
Над синими зубцами дальних гор,
Заслушавшись медовыми речами,
Какими оглашает он простор.
Их обнимает месяц по-паучьи
И белизною мстит нм уста.
Он их жених, единственный и лучший,
Он знает: плоть прозрачна и пуста.
6. (Набросок)
Лесами лилий поросли все крыши,
Колеблемые легким ветерком,
И месяц платья белые колышет,
Целуя кровь своим лукавым ртом.
Покуда птица серая рассвета
С востока, где туман и горечь роз,
Им на чело больное...
ЗА РЕСНИЦАМИ ДЛИННЫМИ
За ресницами длинными —
Темные воды глаз.
Дай мне нырнуть туда,
Дай мне пойти ко дну.
37
38

Шахтер спускается —
Светит печальный свет —
Туда, где сквозит руда
В темной стене теней.
Взгляни, спускаюсь,
Ища забвенья
От ада и смрада дня,—
В темное лоно.
Поле пшеницы
Делает ветер пьяным,
Но прорастает сорняк
И в синеву небес.
Руку мне дай,
Прорастем друг в друга,
Каждого ветра добычей,
Птичьей летучей парой,
«Петом услышим
Грохот грозы органный,
Осенью в синих
Будем купаться днях.
Встанем порою
Над темной водой колодца,
Станем следить тишину:
Нашу искать любовь.
Или уйдем
Из тени златых лесов
Навстречу заре вечерней,
Озарившей твое чело.
Печаль небожителей,
Не надо о вечном счастье.
Кувшин поднеси ко рту,
Темного сна испей.
Когда-нибудь до конца
Дойди, где и янтарных пятнах
Морс пустилось в путь
К гавани сентября.
В доме цветов уснуть,
Разделить их жажду.
Пусть, но склонам скользя,
Ветер поет и дрожит.
Но на плечо тебе
Из бесконечной лазури
С тополя пал уже
Бурый осклизлый лист.
УМАЛИШЕННЫЕ (Вариация)
Се — королевство. Алые угодья.
Смотрителей смирительные средства.
Репей, крапива, тернии — наследство
Безумных принцев. Небо в половодье
Захлестывает нас огней разливом,—
И, складывая пламя в письмена,
Душа, змеиным ядом вспоена,
Метнулась в мозг припадочным порывом.
Запутаны в одно с чертополохом
И высосаны дождевым червем,
Народец вакхов, так мы и живем,
В такт вашим плохопахнущим эпохам.
39
Стеклянно-легкий шаг нам с детства даден
И красных крыльев пышные ошметки.
Мы пляшем, пляшем в вашем околотке,
Бессильною стопою давим гадин.
Божественное действо. Море пламя.
Зажжен зенит небес. И мы одни.
Мы полубоги. Жесткие ступни
Вершат, круша, расправу над камнями.
Забытый Богом край в своем позоре.
Отрубленной главой качает дрок.
Кроваво-алый алчный коготок
Скользит игриво в нищенском уборе.
Где дряхлое, как детство, деревцо,
Выпячивая брюхо в амулетах,
Таит от нас костистое лицо
В тени ветвей, распятых и раздетых.
Мышь выпрыгнула в пламя из норы,
Как мы, рехнувшись. Прянул клюв златой
С небес—и песнь осыпана золой,
И лебедь раньше нас шагнул в миры,—
О, сладостные звуки умиранья!
Пронизывая тело тополей,
Они с лугов лиются и с полей,
Входя в голов решетчатые зданья.
Стезя кроваво-черная небес.
Забилось солнце, схваченное тучей,
Что проволокой обросла колючей
И озлатила каждый свой зубец.
11ет Господа. И неба черный грот
Пролился, полон гнева, в черный пруд,
40
Где тучи, в тучи втиснуты, плывут,
Чреваты ночью черных нечистот.
Л в глубине пруда придавлен труп,
Вокруг пего резвится рой угрей •
Вольются в уши старого старен
И юной дрянью выскользнут из губ.
Кричит жерлянка. Голубой удод
Заблеял — ей в ответ—с болот козой.
Какою вы запороты лозой,
Кто сек тебя, дурацкий мой народ?
В князья грозитесь? Зрю одних зверей,
Глухую ночь закабаливших ревом.
Меня ль бежать? Мой нож в броске багровом
Кинжала милосердия быстрей.
Все разбежались. Я стою один.
Зачем-то одолев и эту горку.
Я подбираю брошенную корку.
Немой. Умалишенный. Божий сын.
ПОСЛЕДНЯЯ ВИГИЛИЯ
Виски твои потемнели.
Рука холодна вдвойне.
Как ты далека отсюда —
И не докричаться мне.
Какою ты стала старой,
Усталою и больной —
И губы твои застыли
В усмешке какой кривой!
41
Л завтра грядет молчанье
II, может быть, аромат
11 шелест венков у гроба —
Затем, чтобы скрыть распад.
11о»1 и теперь, все ночи
Станут иустым-пусты.
Там, где всегда лежала,
Там, где дышала ты.
НОЧЬ
Весь Запад в тучах, в тучах весь Восток.
Лишь вспыхнет и замрет короткий луч,
В потемках потерявшись. Над рекой
Нахохлился старинный городок
В остроконечных шляпах. С неба льет.
На улочках, в проулочках кривых —
Не голос ли? Но мы в краю немых.
Лишь льет и льет ночами напролет.
Над водами, в расплывчатом свету
11очпого фонаря, стоит один
Угрюмый странник. Сыро на мосту.
Да кое-где мелькает огонек
В домишках. Но во мрак струится вечно
Неторопливый мертвенный поток.
В ПОЛУСНЕ
Шелковой тогою тьма шелестит.
Кромку небес роща робко рябит.
42
В сердце у ночи спасенья ищи.
В темень, как в улей пчелиный, войди.
Спрячься, сожмись у псе па груди.
Выйди из стылой постели.
Что-то по мосту топочет.
Гром летит из-под копыт.
Звезды сделались бледны.
Старец-месяц с вышины,
Равнодушья поли, глядит.
Ведать ничего не хочет.
НАСТАНЕТ ГИБЕЛЬ
ДЛЯ ВСЕГО ЖИВОГО
Настанет гибель для всего живого.
Леса охватит яростным огнем,
И листья в царстве воздуха пустом,
Слепое племя, не отыщут крова.
Из логов завизжат лесные твари.
Зарю закрасит черным воронье,
В сухие сучья прянет запах гари.
А рыбаки не слышали про это.
Плывут неторопливые челны
Под ливнем от заката до рассвета.
Унылый гром над весыо и над градом,
Пустыми, как могилы,— над мостом
И пустошью под мелким снегопадом.
Мгновенье света застилают тучи
И тяжело скрежещут флюгера
Под вихрями на черепичной круче.
43
II многих ждет тоскливая кончина
В пустых потемках комнаты пустой —
И страх, сосущий страх тому причина.
Зато не страшно голосистым пищим.
Сидят себе с протянутой рукой.
Глядят глазницы стылым пепелищем.
11ослсдппх птиц летит печально стая.
Уходят люди с мертвенной земли,
Распятья па распутьях забывая.
♦ ♦ ♦
Из воздуха, где все мертво и голо
И никогда по слышали об улье,
В сухих одежках выпадают пчелы.
Цветы дрожат на стебле истонченном,
Растратив аромат в дали июля,
Под ветром, налетевшим с хищным стоном.
Челны, проспав раздолье половодья,
Поникли, как тяжелые ресницы,
И разве что мечтают о свободе.
А люди, подлежащие забвенью,
Развеяны — и зимней вереницей
Кружатся с приближением затменья.
ф 4* 4*
Еще раз выйдем в солнечную пору
Из парка золотого, из молчанья,
Где ветер серебром одел вершины.
И у колодцев с пересохшей глоткой
Увидим и расслышим в листопаде
Приметы смерти, благостной и кроткой.
44
ПОВЫСЫПАЛ пл УЛИЦУ,
НАРОДЕЦ
Повысыпал на улицу народец,
Пытая Необъятное вопросом,
Л в небесах кометы, хороводясь,
Грозят зубчатым башням красным носом.
На каждой крыше толпы звездочетов
Втыкают в небо трубы с окуляром
И книжники ночные обреченно,
Из черных дыр восстав, прибегли к чарам.
Являются Чума и Лилипутство,
Одеты в траур. И трясет постели
То смертная испарина распутства,
То стылое предсмертное похмелье.
Самоубийц оравы прибывают,
Охвачены нездешнею тоскою,
На Север, Юг, Восток и Запад воют,
Пыль баламутят нищенской клюкою.
Они как пыль, пока не отклубятся.
Блестят власы, где путь их был по свету.
И прыгают — иначе не дождаться —
И на сырой земле лежат до свету,
Еще порой подергиваясь.— Слепо
И хищно зверь вонзается в них рогом,
Ища в их животах живого хлеба,
Их погребая с бешенством и с Богом.
(Год мертв, и пуст, и выдут подчистую.
Как мокрый плащ, он оставляет лужу.
Расстроены рои, роятся струи,
И глубь из глуби вырвалась наружу.)
45
Запор у Океана. Меж валами
Корабль застрял, замшел и заболочен,
Ведь волны стали твердыми телами
И каждый двор на небе заколочен.
Остановилось время года.
Вечно мертвы деревья в здешнем мире.
II над путями прошлыми Природа
Спит, рукопальцы деревянные топыря.
Кто умер, тот садится, чтоб подняться.
Но чуть произнесет хотя бы слово —
Вновь мертв. Душе ль угодно поразмяться?
Но где? глаза как мертвая полова.
Теней без счету. Тяжких снов без счету.
Крадутся тени, сны скребутся в двери.
Проснувшийся не рад дневному гнету —
От серых век нейдут ночные твари.
КУДА НИ ГЛЯНЕШЬ —
ГОРОДА В РУИНАХ
Куда ни глянешь — города в руинах.
Все крыши черепичные — в бурьяне.
Лишь колокола вечно содроганье
И шепот вод речных у стен старинных.
В полусвету из мрака небосвода,
Печальные, в вечерних вереницах,
Выходят — и заводят хороводы —
Видения, мучения, невзгоды.
Цветы в руках завяли, а на лицах —
То робкий ужас, то недоуменье.
Настало огненное погребенье
Н солнце истребляет все живое.
46
ГЕОРГ ТРЛКЛЬ
ОСЕНЬ одинокого
Она, щедра и призрачна, настала,
Померкло дней педолгос сиянье.
Густая синева без покрывала,
Отлеты птиц, как древние преданья.
Вино поспело; тихо зашептало
Разгадку тайпы темное молчанье.
То здесь, то там — кресты по хмурым
горкам,
В лесу багряном стадо заблудилось.
Луна плывет над речкой, над ведерком,
Рука жнеца устало опустилась,
И синекрылый сумрак с тихим вспорхом
Над крышами пронесся; тьма сгустилась.
Созвездья на челе твоем свивают
Свои гнездовья; все полно покоя,
И ангелы, неслышные, слетают
С губ любящего, слившись с синевою;
Испариной предсмертной проступает
Роса, блестя над скошенной травою.
СЕСТРЕ
Где пройдешь — печаль и вечер.
Синий сумрак, где звенишь,—
Настают печаль и вечер.
47
Тихо, птиц полет, звенишь.
Брови ночь приводят в трепет.
Губы тонкие, звени пп..
Бог такие веки лепит.
Звезды ищут, чье чело
Их в созвездье сцепит.
СОПЯ
Вечер, выросший в кочевьях,
I 1ерел истыкает поты.
Плачут птицы па деревьях.
Жизнь твоя — глухая пота.
Синий свет вечерни дальней
Над твоей витает жизнью.
Рдеют раны в темной спальне
И живут отдельной жизнью.
Вечер, важный и щемящий...
Что ты плачешь, что ты, что ты?
Белый зверь, забитый в чаще,
Боль твоя — глухая нота.
Давних дней седое солнце
Опалило эти брови.
Снег пойдет, погаснет солнце,
Вьюга сядет в изголовье.
ПРИДАЮСЬ НОЧИ
Дева! Тьмой своей окутай!
Горней пылью, синева!
Кровью, жадная трава.
Крест и звезды перепутай!
43
Кровью дышат ложь и губы
Ночью в комнате сырой.
Смехом кажется, игрой,
Колокольчиком сквозь зубы.
Лунный облак! Ночью сыро
Груша дикая падет.
Стал могилой небосвод,
Да и тот — вдали от мира.
ЗИМНИЕ СУМЕРКИ
В небесах застыл металл.
Черной тучей завихренной
Мчат голодные вороны
В сад, сраженный наповал.
Луч в полнебе запропал.
Сатаной усемеренный,
Разногласий, разъяренный.
Грай над падалью стоял.
Не проснется тот, кто спал,
Вялой кровью обагренный.
Из домов — глухие стоны,
Театральный ярок зал.
Церкви, лица и вокзал
Тьмой объяты похоронной.
Под мостом — ладья Харона.
Пух летит из одеял.
49
МОЛОДАЯ ПАТРАЧКА
I
Каждый вечер, как стемнеет,
Зачарованная, встанет
У колодца, как стемнеет,
Глубоко в пего заглянет.
Па дубах повисли птицы,
II в хлебах скребутся мыши
11 опа подобна птице,
11 вечерней тени тише.
Все, что сгинуло, истлело,
Ждет и бродит где-то рядом.
На лугу трава истлела,
Тайным тронута распадом.
2
Вот сидит она в светелке.
Небо к ночи стало чистым.
Тихо плачет у светелки
Черный дрозд больным флейтистом
Тускло в зеркале мерцает
Свет, написанный на звездах.
Тускло жизнь ее мерцает
И трепещет черный воздух.
Кто-то песнь заводит сонно,
Н в ночи внимает кто-то.
Кровь в ночи струится сонно.
Жаркий ветр стучит в ворота.
50
3
Ночью бродит по деревне,
Best в огне и в лихорадке.
Ветер бродит по деревне,
И луна играет в прятки.
Скоро звезды побледнеют,
В небе утреннем растают.
Щеки девичьи бледнеют,
На траве роса блистает.
Над прудом она застыла,
С каждым мигом холоднее.
Вот петух кричит. Застыло
Утро серое над нею.
4
В кузне слышен тяжкий молот,
И она крадется рядом
И к тому, кто держит молот,
Припадает мертвым взглядом.
Как во сне, внимает смеху,
Угасает, как огарок.
Н спешит навстречу смеху,
Что, как молот, тверд и жарок.
Ярко вспыхивают искры,
На земле погаснув черной.
И она подобно искре
Наземь падает покорно.
51
Просыпается в постели,
Стыдной радостью объята.
Па всклокоченной постели
Плачет сладко, виновато.
Вся светелка — в бликах света.
Небо залито лучами.
11 с другого края света
Слышен колокол во храме.
Сколько вмятин на подушке!
Тихо шепчет: скоро встану.
И опять — лицом в подушку,
Рот ее горит, как рана.
6
Окровавленная простынь —
Туча низко над лесами,
Завернувшимися в простынь:
Вечер с дальними огнями.
И лежит, во тьме белея,
Распростершаяся сонно,
Словно труп, в траве белея,
11а устах сидят вороны.
П в пруду бездонном долго
Тонет память о созвучьях,
Милый облик тонет долго,
Веют косы в лысых сучьях.
52
СУМЕРКИ
В молочно-белых сумерках во двор
Скользят, одеты осенью, больные.
И времена, когда-то золотые,-
Вина, и сна, и неги,— ловит взор.
Печатью мстит призрачной позор.
Печальны звезды, словно бы впервые
Поняв обманы звучные земные.
В тумане, сонный морок, бродит мор.
Лишенные достоинства лемуры
По черным тропам мечутся, спешат,—
И тени их вдоль длинных степ понуры
Во тьму иные ринулись, назад,
Развалины ночной архитектуры
До звезд наполнив воплями менад.
ФЕН В ГОРОДЕ
Все к вечеру и дико и мертво.
Пронизан воздух сумеречным смрадом.
Грохочет черный поезд где-то рядом
И воробьи в кустах бранят его.
Лачуги кособокие, тропа,
Ведущая вслепую в гущу сада.
Смятенье, нетерпенье и досада
И ребятишек жалкая толпа.
С помойки визг и писк влюбленных крыс.
Полны корзины женщин потрохами.
Покрыт паршой, коростою и вшами.
Весь караван скользит по склону вниз.
53
Густою кровью харкающий сток
Сестрою скотобойни кличет реку.
Вечерний фён смертелен человеку
И красный цвет убийственно жесток.
И шепот задыхается во сне,
А из воды вздымаются надгробья —
Минувших дней неясные подобья,
Исчезнувших снегами по весне.
В разрывах туч нельзя не разглядеть
Кареты, ландолеты, колесницы.
На черных скалах челн спешит разбиться,
Но, розовая, высится мечеть.
ПЕЧАЛЬ
Вселенский ужас веет над землей.
Взлетает вихрем вырванный барак.
Кривляясь, звезды рушатся во мрак,
А двое спящих держат путь домой.
По мертвенным лугам бежит дитя,
Закатывая черные зрачки.
С дерев сочится золотом тоски,
Руками страха старца оплетя.
А вечером встает над головой
Сатурн, судьбу роняя на весы.
Шарахаются люди, рощи, псы
От неба, обделенного листвой.
Скользит рыбешка по реке времен.
И лишь ладонью та, что умерла,
Касается горячего чела.
Свет, окликая тени, гонит сон.
54
ПОСЛЕПОЛУДЕННЫЙ ШЕПОТ
Солнце осенью больно.
Палых груш полумерцанье.
В синеве живет молчанье.
Полдень кончился давно.
Как железо, смертный стон.
Белый зверь пал на колени.
Смуглых дев напев весенний
Листопадом унесен.
Хочет красок божья мысль.
Крыльев бреда близок шорох.
Удлинились тени с горок
И гноиться принялись.
Вечер неги и вина.
Тихо плещет звон гитары.
Возвратишься к лампе старой,
Словно в сон иль после сна.
ПОКОЙ И МОЛЧАНИЕ
Пастухи схоронили солнце в сухом лесу.
Рыбак
Вытащил луну из насквозь промерзшего озера.
В голубом хрустале
Живет человек, положивший холодную щеку
на звезды,
Или он спит кровавым сном.
Но все еще волнует черный полет птиц,
Святыня синих цветов,
55
В мыслях о близкой тишине забвения
и погасших ангелов,
Снова ночует чело на лунных каменьях;
Светоносным отроком
Нисходит сестра в осени и черном гниении.
ИЗ ГЛУБИНЫ ВОЗЗВАХ
Сжатое поле — вот куда падает дождь.
Бурое дерево — вот что стоит одиноко.
Ветер разбойничий — вот что гуляет вокруг.
Как вечер печален.
Над прудом
Ищет и ищет колосья сиротка.
Ее взгляд золотится в сумерках,
А лоно цепенеет в ожидании небесного жениха.
Возвращаясь,
Отыскали пастухи в кустарнике
Сладкое тело.
Тень я
Вдали от черной деревни. Молчание бога
Выпила я из ручья в роще.
На мое чело наступила холодная сталь.
Пауки нащупали сердце.
Свет угас у меня на губах.
Ночью я очутилась на лугу, ночью,
Среди сорняков и звезд,
Мне запели
Хрустальные ангелы.
56
ТОМЛЕНИЕ
Скорбь мировая, ранний полумрак.
Сарай в саду стоит понур и пуст.
Чадит кизяк, чернеет жалкий куст,
И двое спящих зыбкий держат шаг.
Дитя ручонкой гонит мошкару,
Глаза черны в печальной синеве.
Уже крупинки золота в листве,
Старик дрожит тростинкой на ветру.
Сатурн, взошедший тихо, шлет судьбу,
Постыдную и злую, на меня.
Собака жмется около плетня,
И страшно в божьем небе, как в гробу.
Ручей сребрится, в мире все темней,
И мертвый, глядя чисто и светло,
Тебе разгладит смутное чело.
Жечь свечку — значит звать к себе теней.
ЖАЛОБА
Сон и Смерть, орлы без пищи,
Кружат ночью надо мной:
Золотой образ человека
Захлестни, железная волна
Вечности. На мерзких рифах
Разлагается пурпурное тело.
Темный голос звучит
Над морем.
57
Посмотри, сестра моей печали,
Боязливый челн исчезает
Среди звезд,
В молчании ночи.
ПРОКЛЯТЫЕ
1
Завечерело. Слабое тепло
Струится из пекарни вдоль оград.
В тени каштанов прячется закат,
Подсолнечники дышат тяжело.
Полупуста харчевня над рекой;
Речь тихая, несмелый звон монет,
Ленивая гитара, слабый свет —
И в этом свете кажешься святой.
Ты светишься, ступая на порог,
Тернистой тьмой твой облик перевит.
Смерть в сумерках по берегу спешит.
Река струится вдаль, полна тревог.
2
Чума проснулась под вечер, чума!
Свой черный груз в окно уронит клен,—
И кто-то плачет, кто-то бьет поклон,—
Невзрачный мальчик или ты сама?.
Набрякли веки, стали тяжелы,
Тебе, наверно, хочется заснуть.—
Но ни слезы не скатится на грудь,
Твои глазницы — два кольца смолы.
58
Переплелись в девичьем животе,
Лениво пламенея, две змеи.
Невзрачный мальчик стонет в забытьи,
И тело коченеет в темноте.
3
Над сонною рекой — колокола.
В тени каштанов брезжит слабый свет.
И запах тленья — твой последний след —
Напомнил резеду... Победа зла
Повсюду, надо всем. Склонив чело
Над падалью, вспугнешь кишенье крыс.
Гнилых созвездий душный свет повис,
И яблоки упали тяжело.
Черна еще... Ночь сонная черна.
Невзрачный мальчик плачет над рекой,
И, мертвая, касаешься рукой
Его щеки. Родная, ты нежна.
ВЕЧЕРНЯЯ ПЕСНЯ
Вечером, на темных вечерних тропах,
Перед нами идут наши блеклые тени.
Если жажда,
В блеклую воду прудов окунаем лица —
Сладость нашего печального детства.
Мертвые,
Валяемся в зарослях бузины.
Смотрим на серых чаек.
59
Туча весны нависает над мрачным городом,
Который молчит времена монахов.
Когда я
Взял твои узкие руки в свои,
Тихо раскрыла глаза.
Все прошло. Но когда этот звук очнется,
Велая-белая,
Ты воротишься в осень друга.
СОН
Чернильный яд, будь проклят,
Белый сон!
Этот чудовищный сад
Сумерничающих деревьев,
Змей, бабочек,
Пауков, летучих мышей.
Чужой! твоя заблудившаяся тень
На вечерней заре —
Черный корсар
В смертельном море печали.
Ночная пена, белые птицы
Кружатся над умирающими городами
Металла.
СЕБАСТЬЯН ВО СНЕ
В белый месяц
Окунула мать свое дитя, положила
В тень орешника, дряхлой бузины,
60
Напоила маком, жалобой синицы;
Осторожно,
Тихо наклонялся бородатый
Над ребенком; и домашнее хозяйство
В этом доме было в запустенье —
Лишь любовь и осенние мечтанья.
Темный день был в году, печальное детство.
Шел к воде, к серебряным рыбам;
Тень и ласка,
Он бросался вороным под копыта.
Серой ночью
Восходила его звезда.
Или осенью, на кладбище святого Петра,
Цеплялся за маленькую руку матери,
И нежный мертвец из темноты гроба
Поднимал на него холодные веки.
А сам он был маленькой пташкой в лысых
сучьях,
Далеким колокольчиком вечернего ноября,
Молчаньем отцов,— когда в сновиденье,
Шаг за шагом,
Спускался по зыбкой лестнице превращений.
Мир души. Одинокий зимний вечер.
Темные фигуры пастухов у колодца.
Дитя под соломенной крышей; о, как тихо
В черной лихорадке исчезал облик
Святки.
61
Или, поднимаясь на черную гору,
Цеплялся за жесткую руку отца.
И в зыбких расщелинах скал сквозь его легенды
Синий скользил человек, но с пурпурною раною
в сердце.
О, как тихо
В темной душе воздвигался крест.
Радость; ибо в черных углах таял снег,
Голубая лужица весело росла под старою бузиной,
В тенистом сплетении орешника:
Тихо представал перед отроком розовый ангел.
Друзья; ибо в холодных комнатах звучала
вечерняя соната,
В бурых потолочных балках
Из серебряной куколки
Выбиралась голубая бабочка.
О, близость смерти. Из каменной стены
Желтая голова — и ни слова ребенку:
Месяца не стало в этом марте.
1111 if”
Розовый пасхальный перезвон в могильном
сплетении ночи
И серебряные голоса звезд
Изгоняют черное безумие из головы спящего.
О, как тихо спуститься к голубой реке,
Думая о забытом, ибо в зеленых ветках
О своей гибели
Непостижимо кричит синица.
62
Или, идя вдоль разрушенной городской стены,
Цеплялся за костлявую руку старца,
Который нес розовое дитя и кутался в черный
плащ.
В тени орешника появлялся дух зла.
На ощупь зеленые ступени лета. О, как тихо
Сад исчезал в коричневой тишине осени,
Печаль и благоухание старой бузины,
Ибо в тени Себастьяна умер серебряный голос
ангела.
ГЕЛИАН
В одиноком умонастроении
Долгими часами прогуливаться
Вдоль залитых светом стен лета.
Тихо по травам звенят шаги, но никак не очнуться
Сыну Пана, одетому в седой мрамор.
Вечером, на веранде, напиться старым вином.
Персик пышет алым в листве;
Мягкая музыка, мощный смех.
Хороша и тишина ночи.
В потемках
Повстречаться с пастухами и белыми звездами.
Когда наступает осень,
Роща становится ясной и трезвой.
Лишенные ярости, бродим вдоль красных стен,
Круглыми глазами следим за птичьими стаями.
Вечером белые воды осядут в могильных склепах.
Сквозь лысые сучья правят свой бал небеса.
В чистых руках земледельца вино и хлеб,
Мирно дозревают плоды в солнечной кладовой.
63
О, как строг лик дорогой покойницы,
Но душа благосклонна к объятому скорбью.
Насильем полно безмолвие опустошенного сада,
Пока молодой послушник венчает бурой листвой
чело
И пьет ледяное злато эфиров.
Руки опущены в синюю старость вод
Или холодной ночью ласкают ланиты сестер.
Тих и размерен шаг вдоль дружественных чертогов,
Где одиночество, шелест клена
Да разве что поздняя песня дрозда.
Хорош человек, и во тьме представимый,
Пока движения его неуверенны
И в пурпурных пещерах ворочаются глаза.
В час вечерней звезды потерялся чужак
в ноябрьском распаде:
Под истлевшей листвой, вдоль покрытой проказой
стены,
Где гулялось святому брату,
Погруженному в нежную музыку безумия,
О, каким одиночеством исходит вечерний ветер.
Смерть наступает в тени масличного древа.
Падение рода уничтожающе.
В этот час глаза наполняются
Золотом прежних звезд.
Вечером звон колокольный тонет,
Черные стены рушатся,
Мертвый солдат шепчет слова молитвы.
64
Бледным ангелом
Входит сын в опустевший дом.
К дряхлым старцам ушли сестры.
Ночью спящий находит их под колоннами.
Вернулись из печальных паломничеств.
О, в дерьме и в червях их волосы!
Серебряною стопой он раздавит их.
Мертвые выйдут из голых комнат.
О, псалмы под огненным ливнем полуночи!
В нежные очи вонзаются иглы.
Младенческие плоды можжевельника
Клонятся над пустою могилой.
Тихо катятся пожелтевшие луны
По лихорадочным простыням отрока,
Пока не уйдет в тишину зимы.
Высокий пример подобен теченью Кедрона,
Где безвольное детище, кедр,
Шелестит ветвями под синими бровями отца,
Ночью пастух ведет свое стадо на пустошь.
Или же это крики во сне.
Когда бронзовый ангел из-за дерев подступается
к человеку
И плавится плоть святого на раскаленной решетке.
Глиняные лачуги поросли пурпурным вином,
Желтыми снопами поет пшеница,
Жужжание пчел, журавлиный клин.
Вечером встреча воскресших среди утесов.
В черной воде отражаются прокаженные;
Или же, плача, распахивают измаранные одежды
3
Заказ 660
65
Навстречу исполненному исцелением ветру,
повеявшему
с закатных вершин.
Стройные поселянки крадутся на ощупь ночными
улицами,
Ищут возлюбленных пастухов.
Нежное пенье доносится из лачуг по субботам.
Пусть же песня помянет и отрока,
Безумие, белые брови и сам исход.
Помянет покойника, помянет синие очи.
О, как печальна такая встреча.
Ступени безумия в черных комнатах,
Тени ушедших сквозят из открытой двери.
Пока душа Гелиана глядится в закатное зеркало,
Снег и проказа линяют с его чела.
На стенах погасли созвездья
И белые пятна света.
Кладбищенские скелеты выходят из глубины ковра,
Безмолвны кладбищенские кресты, порушенные
на вершинах,
Сладкая примесь ладана в пурпурном дыханье
ночного ветра.
О, вкус выдавленных глаз в черной яме уст!
Пока омраченный нежным затменьем потомок
Одиноко продумывает еще более темный исход,
Бог в тишине простирает над ним голубые веки.
66
СОН И ЗАТМЕНИЕ
К вечеру стал стариком отец: в темных
комнатах окаменел лик матери и пало на
отрока проклятие вырождающихся поко-
лений. Иногда вспоминались ему годы
детства, исполненные болезней, испуга и
тьмы, потаенные игры в саду созвездий —
или то, как во дворе, сумерничая, кормил
он крошками крыс. Выступала из голу-
бого зеркала стройная тень сестры, и он
падал во мрак, как подкошенный. Ноча-
ми уста его раскрывались подобно алому
плоду и звезды сияли над его безъязыкой
печалью. Сны его наполняли старый дом
предков. Вечерами любил он бродить по
запустелому кладбищу или же рассмат-
ривал в залитой полумраком мертвецкой
трупы с зелеными пятнами разложения
на все еще безукоризненно изящных ру-
ках. У монастырских ворот просил он о
куске хлеба; тень вороного выпрядыва-
ла из тьмы и пугала его. Когда он лежал
в своей холодной постели, глаза ему за-
стилали невыразимые слезы. Но не было
никого, кто опустил бы ему на чело свою
руку. Когда наступала осень, он, ясно-
видящий, бродил по бурым лугам. О, ча-
сы звериного очарования, вечера на зе-
леной реке, гон охоты. О, душа, тихо
подхватывающая песню пожелтелого
тростника; пламень праведности. Он
всматривался в тишину и подолгу — в
звездные очи жаб, ощупывал содрогаю-
щимися руками прохладу старых камней
и вторил достопочтенным сказаниям го-
67
лубого источника. О, серебристые рыбы
и яблоки, падавшие с изуродованных де-
ревьев. Ритм собственных шагов напол-
нял его гордостью и презрением к чело-
веческому роду. На обратном пути он
проходил мимо необитаемого замка. Пад-
шие боги виднелись в саду, исполненные
вечерней печали. Но ему все же чуди-
лось: именно здесь и обитал я в те годы,
о которых не осталось воспоминании. Ор-
ганный хорал внушал ему трепет. Но в
беспросветной пещере он коротал свои
дни, лгал, и крал, и таился, пламенею-
щий волк, и бежал белого лика матери.
О, час, когда с каменными устами рухнул
он наземь в саду созвездий и воздвиг-
лась над ним тень убийцы. С пурпуром
на челе вступил он в трясину и Гнев Бо-
жий бичом ожег его металлические пле-
чи; о, березы — и в бурю, темная тварь
земная, шарахавшаяся с его одетой зат-
меньем тропы. Ненависть сжигала ему
душу, похоть,— в час, когда в зеленею-
щем летнем саду взял он насилием без-
ответное дитя, распознав в светозарном
свой помраченный затмением облик. Го-
ре, вечером у окна, когда из пурпурного
цветения выступил серый остов смерти,
сна сама. О вы, колокола и башни; и те-
ни бессветные пали каменно на него.
Никто не любил его. Голова его источа-
ла не свет, но единственно ложь и непо-
требство в сумеречных чертогах. Голубой
шорох женского одеяния превращал его
в камень — в дверях проступали ночные
68
очертания матери. У него в изголовье гро-
моздилась тень зла. О вы, ночи, вы, звез-
ды. Вечерами бродил он с клюкой по го-
рам; на железной вершине лежал розо-
вый блеск вечерней зари, и сердце его
тихо звенело в сумерках. Тяжело оседа-
ли во мглу исполинские ели, и алый охот-
ник выступал из чащи. Едва наставала
ночь, как сердце его разбивалось на хру-
стальные осколки и тьма хлестала его по
лицу. Под дубом с лысыми сучьями ду-
шил он железными руками дикую кошку.
Одесную от него с жалобой восставала
белая фигура некоего ангела, и тень клю-
ки гигантски разрасталась во тьме. Он
однако же поднял камень и запустил в
нее — так, что она, завывая, умчалась
прочь и, вздыхая, исчез в тени дерева
нежный облик ангела. Долго лежал он
на твердокаменном поле и с изумлением
любовался златым шатром звезд. Вспуг-
нут летучей мышью, он поспешил прочь,
во тьму. Запыхавшись, ворвался он в раз-
рушенный дом. Во дворе, белый зверь,
пил он из голубых вод колодца, пока не
закоченел. Охвачен горячкой, он опустил-
ся на железные сходни и воззвал к Гос-
поду, требуя смерти. О, серый лик ужаса,
когда довелось ему отвести округлившие-
ся глаза от растоптанной его башмаком
голубки. Скользя по чужим сходням, по-
встречался он с юной евреечкой и ухва-
тил ее за черные волосы и поцеловал в
уста. Нечто неотвратимо враждебное
гналось за ним по ночным закоулкам и
уши ему раздирало железным клекотом.
со
Вдоль пронизанных осенью стен крался
он, допущенный к конфирмации отрок,
вслед за безмолвным пастырем; под вы-
сохшими деревьями жадно вдыхал баг-
рянец тех внушающих почтение одеяний.
О, закатившийся диск солнца. Сладкая
мука пожирала его плоть. В безжизнен-
ном проходном дворе представал перед
ним в оцепенении его собственный крово-
точащий образ. Глубже любил он возвы-
шенные труды каменьев: башню, с ад-
ской ухмылкой обрушивающуюся ноча-
ми на синее небо созвездий; холодные
склепы, в которых покоится огненное
сердце человека. Ах, невыразимая вина,
провозвещенная этим сердцем. Но стои-
ло ему в пламени чувств спуститься по
течению охваченной осенью реки под лы-
сыми сучьями дерев, как представал пе-
ред ним одетый во власяницу пламенею-
щий демон, сестра. В часы пробуждения
угасали над их головами звезды.
О, проклятие поколений. Когда в покры-
тых пятнами плесени комнатах заверша-
ется чья-либо судьба, вялой поступью в
дом входит смерть. О, если бы во дворе
наступила весна и на расцветшем дереве
запела милая птица. Но серым цветом
исходит скудная зелень у окон неспяще-
го, и кровоточащим сердцам становится
мало уже совершенного зла. О, сумереч-
ные вечерние тропы того, кто исполнен
желании. С куда большими основаниями
радовался он цветению живой изгороди,
первым всходам зелени и пению птицы,
70
нежного создания божьего; вечернему ко-
локолу и прекрасной общности человече-
ской — позволявшим забыть о судьбе и о
колючих терниях. Вольно зазеленел ру-
чей. где, серебряная, ступала его стопа,
велеречивое дерево зашумело ветвями
над его помраченным затменьем челом.
И вот поднимает он немощною рукою
змею и сердце исходит огненными слеза-
ми. Возвышенно безмолвие леса, зазеле-
невшая тьма и одетое мохом зверье,—
крылаты, когда наступает ночь. О, ужас
осознания своей вины, известной каждо-
му, вышагивающий тернистыми тропами.
И вот он нашел в терновнике белое тело
ребенка, кровоточащее под покровом не-
бесного жениха. А сам застыл, стисну-
тый своими металлическими волосами, в
безмолвном страдании подле нее. О, лу-
чезарные ангелы, разбрасывающие при-
горшнями алый ночной ветер. Ночи на-
пролет обитал он в хрустальной пещере,
и проказа серебряно проступала у него
на челе. Тенью крался он вниз по вспе-
нившейся тропе под пронизанными осе-
нью звездами. Начинал идти снег, и го-
лубые потемки переполняли дом. Резкий
голос отца звучал, как слова слепого,
заклиная от самого страшного. Ах, сог-
бенное соприсутствие женщин. Оцепене-
лые руки передавали плоды и злаки объ-
ятым ужасом поколениям, волк раздирал
перворожденного, и сестры бежали в ноч-
ные сады к костями гремящим старцам.
Ясновидец, с сознанием, помраченным
затменьем, пел он у обвалившихся стен,
71
и голос его питался ветром господним.
О, похоть смерти. О вы, исчадия охвачен-
ных теменью поколений. Серебряно мер-
цали злые цветы крови у него на висках,
холодная луна в его разбитых глазах.
О, неспящие, о, преданные проклятию.
Глубоко погружение в дремоту темных
ядов, полное звездами и белым ликом
матери, белым и каменным. Горько на
вкус яство того, кто обременен виной,—
умирание; в буром хитросплетении вет-
вей рода распались с ухмылкою земные
видения. Но тихо пел он в зеленой тени
можжевельника, едва очнувшись от дур-
ных сновидений; сладостным сотовари-
щем приблизился к нему розовый ангел в
стремлении убаюкать его, нежного зве-
ря, на ночь; и предстал ему звездный
лик чистоты. Осыпались золотые цветы
солнца над садовой оградой, потому что
настало лето. О, усердие пчел и зеленая
листва орешника; проходящие стороною
грозы. Серебряно расцветала луна, неся
на подушке наши ночные сны о созвез-
диях. О, как тих стал дом, когда не ста-
ло отца. Пурпурно вызревал плод на де-
реве, и садовник потирал жесткие руки;
о, власяные знаменья на лучезарном
солнце. Но тихо вступила в дом ближе к
вечеру тень смерти, вступила в печаль-
ный круг сородичей, и шаг ее звенел хру-
сталем по зелени луга от самой лесной
опушки. Безмолвные, собрались они за
столом; умирающие, они преломили кро-
воточащий хлеб восковыми руками. Ах,
72
каменные глаза сестры, когда в час триз-
ны безумие ее проступило на омраченном
ночью челе брата, камнем стал хлеб в
страждущей руке у матери. О, ставшие
прахом и не выдавшие адских тайн сереб-
ряными устами. И вот погасли лампады
в холодных чертогах, и из пурпурных ма-
сок в безмолвии глядели друг на друга
страждущие. Всю ночь шумел дождь и
увлажнял землю. В терновом запустении
проследовал некто бессветнын по рыжей
стерне, вослед за песнью жаворонка и
нежною тишиной зеленого переплетения
ветвей, стремясь обрести мир. О вы, де-
ревни и покрытые мохом ступени, пыла-
ющие жаром картины. Но дрожью в
чреслах разъезжаются шаги по спящим
змеям в лесной пене и слух стремится во-
след истошному крику стервятника. На
каменную пустошь набрел он вечером,
провожатый покойника в темный дом
предков. Алые облака заволокли чело, и
безмолвно рухнул он в свою собственную
кровь и в свое отражение, лунный лик;
каменно погрузился в пустоту, когда в
расколотом зеркале умирающим отроком
предстала сестра; ночь поглотила прок-
лятие пола, проклятие поколений.
ЭЛЬЗА ЛАСКЕР-ППОЛЕР
ЭРОС
Ах, я любила его и исступленье!
Лежала ничком у ног
И Эросу жалобно
Всю тоску изливала.
О, я любила его в помраченье!
Как летняя ночь,
Никла моя голова,
Кроваво-черная, на его колени,
И пламя рук его обвивало.
Так досель моя кровь не рвалась к пожарам,
Не ждала его рук в трепетанье яром.
И он вынес меня из сумерек горя.
И все солнца песню огня запели,
И в моем теле,
Светло белея,
Лилея заблудшая расцвела.
ЦАРСКОЕ ЖЕЛАНИЕ
Хотел бы жизни стройных, как газели,
Юниц, чьи мысли — словно угли в теле,
Когда тусклые звезды песнь моей смерти поют
И мертвенные ветры сквозь вымерший город дуют
И холодом жаркую жизнь мою обдают.
74
Хотел бы жизни смуглых, закаленных
Юнцов, что слез вовек не льют соленых,
Когда лики смертен жар сердца взыскуют
II по душе тяжким млатом бьют.
Хотел бы жизни зноя палящего
Солнца и облака кровоточащего,
Чей багрец будоражит небесную грудь.
Покуда на этих устах не станет улыбка играть
И дыханье младое не сотрясет эту грудь...
Я не хочу умирать.
КОНЕЦ СВЕТА
На свете вопль и стенанье стоят,
Будто умер Бог с его добротой,
И свинцовой тени нависший плат
Давит могильной плитой.
О приди, нам поближе б укрыться...
Жизнь легла недвижно во все сердца,
Как во гробницы.
Пойми! Мы хотим целоваться взасос.
Тоска в этот мир стучится —
Как бы нам от нее умереть не пришлось.
СТАРИННЫЙ ТИБЕТСКИЙ
КОВЕР
Наши души пыл страстей недетский
Обратил в сплошной ковер тибетский.
Луч в луче, сплелись в объятьях краски,
Во все небо звезды дарят ласки.
75
Наши стопы топчут петель пестрый ряд —
Мириады тысяч, тыщи мириад.
Ламы сын, чей трон с мускусом сращен,
Долго ли лобзаньем ты мои нежишь уста,
Щеку прижав к щеке пестросплетенных
времен?
И БОГА ИЩУ
Рокоту собственного сердца я доверялась всегда,
Никогда не видала утра,
Никогда не искала Бога.
Ныне я ласками преобразую
Чада родного златомечтанное тело
И Бога ищу.
Я от дремоты устала,
Знать хочу только облик ночи.
Страшусь прихода зари —
У нее такое лицо,
Как у людей, задающих вопросы.
Рокоту собственного сердца я доверялась всегда;
Ныне касаньями преображаю
Чада родного богосияниое тело.
СЕННА ХОЙ
Ты говоришь —
И пестрое сердце мое пробуждается.
Все птицы вздумали соревноваться
На твоих устах.
76
Вечную синь расстилает твой голос
Пологом над дорогой;
Где ты повествуешь, там небеса нисходят.
Свои слова ты мастеришь из песен;
Печалуюсь я, коли ты смолкаешь.
Пение всюду тебя облепляет —
А ты, ты любишь ли все эти грезы?
СЕННА ХОЙ
С тех пор как ты зарыт под холмом,
Стала земля сладка.
Я ныне на цыпочках всюду ступаю,
И всюду мои пути чисты.
Розаны крови твоей
Бережно смерть пропитали.
Я не питаю отныне страха
К смертному мигу.
Я уже расцвела на твоей могиле
Мелкими стелющимися вьюнками.
Уста твои всегда меня звали,
Мне имени вовек не вернуть назад.
Каждый комок земли, на тебя упадавший,
Засыпал и меня.
Потому надо мною вечная ночь,
И звезд уже не увидеть.
77
И я непостижна для наших друзей,
Стала чужой и странной.
А ты стоишь у врат тишайшего града
И ждешь меня, о верховный ангел.
ГИЗЕЛЬХЕРУ ЯЗЫЧНИКУ
(Доктору Бенну)
Я плачу —
II все мои вымыслы падают в мир.
Мой мрак нарушить
Ни один пастух не посмеет.
Очи мои — не звезды,
Путь не укажут.
Перед твоей душой я вечно побираюсь.
Л ты об этом знаешь?
Была бы я слепа,
Подумала б, что я в твоей покоюсь плоти.
Я краски всех цветочных лепестков
В багрец твоей крови смешала б.
Я многобогата,
Никто угодно меня не сорвет.
А может, все мои дары
К дому влекут?
Хочу, чтоб меня ты так нежно учил;
Имя мое ты ведь уже отгадал.
78
Вот цвета мои —
Черный и звездный,—
День хладный не люби,
Стеклянным оком зрящий.
Всё—мертвая материя,
Но только не ты и не я.
СТАРЫЙ ХРАМ В ПРАГЕ
Храму пражскому минула тыща лет.
В покой он пал ничком, во прах и пыль
одет,
И старые отцы всех гонят прочь с порога.
Сыны их ныне движутся в бой.
И юных еврейских рыцарей строй
Из синагоги звезда благословляет строго.
В Богемии тихий еврейский град
Свету златой звезды поклониться рад.
Матери под звездой сызнова молят Бога.
МОЛИТВА
Повсюду я разыскиваю град,
Где ангал на часах стоит у врат.
Громаду крыл его бескровных
Я на плечах несу, как клад.
Его звезда — меж дуг моих надбровных.
Привычна мне ночная мгла.
Любовь как дар я миру принесла,
Чтобы вдохнуть биенье жизни в плоть.
Бессонницей себя я извела,
Но каждый вздох мой охранял Господь.
79
Господь, покров твой — мой надежный дом.
Я — донный слой в бокале шаровом.
Когда ты всех навеки успокоишь.
Меня не бросишь в хаосе пустом
И новый шар вокруг меня построишь.
Еврейские баллады
УМИЛОСТИВЛЕН ИЕ
Большая звезда падет в мое лоно...
Мы глаз не сомкнем всю ночь.
Станем молиться на тех языках,
Чьи слова прихотливы, как арфа.
Мы ночь умилостивить хотим —
Столь много в ней струится Божества.
Дети суть наши сердца,
Что грезят об отдыхе, от усталости сладком.
А наши уста хотят целоваться,
Что же ты медлишь?
Коли сердце мое с твоим не граничит,
Кровь твоя все равно румянит щеки мои.
Мы ночь умилостивить хотим,
Сплетясь в объятии, мы не умрем.
Большая звезда падет в мое лоно.
R0
МОЙ НАРОД
Утес искрошен,
Откуда беру начало,
И песнь о Боге моя зазвучала...
Я ринулась круто с пути
И, уйдя в себя, струюсь
Одна, через камни стенаний,
К морю.
Я так хотела избыть
В своей крови
Горечь перебродивших вин.
Но сердцем всякий раз вторю.
Кричу из глубин,
Когда, воззрясь на восход,
Мой народ,
Утеса искрошенный прах,
Бога истошно зовет.
АВЕЛЬ
Каина очи не богоугодны,
Авеля лик — златой вертоград,
Авеля очи — соловьи сладкогласные.
Авель всегда столь светло поет,
Бряцая на струнах души.
Но сквозь Каина плоть пролегли рвы
городские.
И убьет он брата родного —
Авель, Авель, густо окрасит небо твоя кровь.
Где там Каин, хочу к нему подступиться:
Ужли на лике родного брата
Ты птиц сладкоголосых убил?
31
АВРААМ И ИСААК
Авраам в краю Эдеме построил
Град для себя из земли и листа
И способ беседовать с Богом освоил.
Слетались ангелы к хижине честной,
И сон блаженный всех успокоил.
И во взмахе их крыл скрыт был знак
небесный.
Но во сне услыхали ангелы, полнясь гневом.
Как жалобно блеют от боли овны,
Ибо в жертву играл Исаак под лакричным
древом.
И Бог призвал с высоты: «Авраам!»
Ракушек и губок набрав по морским брегам,
Авраам украсил алтарь, выбрав высокий утес.
И единого сына, связав, на плечах к алтарю
отнес,
Дабы явить, сколь пред Господом воля
людская слаба.
Господь, однако, любил своего раба.
АГАРЬ И ИЗМАИЛ
В ракушки Авраамовы дети играли,
По воде перламутровые кораблики плыли,
Робкий взор Исаак к Измаилу стремил.
И два лебедя черных в тоске возопили,
Пестрый мир омрачили звуки печали,
И изгнанницу мать крепко сын обхватил.
Слезы матерь и сын в исступлении лили,
82
И в сердцах их священный источник забил.
И страусы путь им в пески проложили.
Над пустынею зной слепящий палил,
И, на желтый мех опустившись без сил,
Мать и отрок белые зубы рабов в песок
вонзили.
ИАКОВ И ИСАВ
Служанка Ревекки — небес жилица,
Звезду на челе таит ангелица,
И роз лепестки ей на платье пошли.
Свой взор стремит она ввысь, от земли,
И приговоры небесных знаков
Эти руки в златых чечевичках прочли.
I
Вокруг нее вьются Исав и Иаков.
Поссорить их сладости не смогли,
Что нежные руки им в дар сберегли.
Брат отдал охоту младшему брату
И наследство за милость служанки
в расплату;
Сквозь чащобу Исава пути пролегли.
ИАКОВ
Был посмешищем Иаков стаду:
Коль о землю бил копытом,
Тыщи искр летели кряду.
С ревом он бежал от пестрых братьев.
У ручьев скрывался, в диких чащах,
Чтобы кровь не шла из ран саднящих.
83
Боль лодыжки жгла, как прут горячий.
Ник пред небом он, весь пыл утратив,—
Но таил улыбку лик бычачий.
ИОСИФ ПРОДАН
В РАБСТВО
Играли ветры вяло в листьях пальм сухих,
Такой сгустился мрак в тот полдень над пустыней.
Иосиф ангела не зрел, что реял прежде в сини,
И плакал, ибо пред отцом покаялся он ныне,
И сердца смутного кокос искал в местах глухих.
Пестрея, братний сброд потек к востоку Бога,
Раскаясь на ходу в злодействе нелюдском.
Скрепило куплю серебро, присыпано песком.
И сын Иаковлев как раб закован чужаком,
И кожа от оков горит, как от ожога.
Иаков к Господу в речах свой пыл вознес:
Похожи бороды у них, и вспоены одной ослицей...
Иосиф верил всякий раз: из туч отец глядит,
дивится.
Чрез горы он к отцу спешил, чтоб к тайнам
приобщиться,
Но под звездою засыпал, отбросив свой вопрос.
Торговцы слушали блажного мальчугана —
Отцову набожность волос струили пряди...
Сорвали путы прочь высокородства ради
И, как верблюды с ношею, по зыбкой желтой глади
В носилках на себе несли пророка Ханаана.
Египет празднично сиял, переливаясь златом.
День жатвы пал на день помазанья в тот год.
84
Приблизясь к цели, караван замедлил ход.
В дом Потифара отнесен Иосиф в свой черед.
И виснет сноп в мальчишьем сне, пророчеством
чреватом.
ФАРАОН 11 ИОСИФ
Цветущих жен своих Фараон отвергает,
Их благоуханья взяты из садов Лмона.
Царской главе отрадно покоиться
На моем плече, источающем запах зерна.
Фараон сотворен из злата.
Очи его то ближе, то дальше.
Как переливчатые волны Пила.
Но сердце его угнездилось в моей крови;
Десять волков на мой водопой приходили.
Никогда Фараон не забудет
Братьев моих родных,
Меня бросивших в яму.
Столпами станут во сне его длани
И устрашат!
Но грезящему Фараонову сердцу
Любо млеть на моей земле.
И потому уста мои творят
Великую сладость,
И шумит пшеница нашего утра.
85
МОИСЕЙ И ИИСУС И АВИН
Когда срок во Бозе почить настал Моисею,
Он Иисуса Навина из диких племен призвал
И помазал царем над громадною стаей своею.
И тихий вздох по Израилю прокатился,
Ибо дух Иисуса, словно источник, забился:
Алтарем ему был библейский народ, евреи.
Служанок притягивал брат их венчанный,
Чьи власы купиною священной жгли, пламенея;
Он улыбкой встречал лучи звезды
долгожданной,
Чей восход смертным взором Моисей увидал —
И пропел дух его львиный Богу осанну.
САУЛ
Разлегся Мелех над Иудой, лют.
Кров подпирает каменный верблюд.
Меж стен щербатых тощих кошек пятна.
Ночь внидет в гроб, когда угаснет свет.
Саула очи сходят днесь на нет,
И плакальщицы вопиют невнятно.
Да, хананеяне до врат уж добрались.
Смерть одолев, сей первый промельк вниз,
Он машет палицей тысячекратной.
8G
ДАВИД И ИОНАФАН
В Библию мы вписаны — стоим,
В пестроте нерасторжимы.
Но мальчишьи наши игры
Длятся дальше в лоне звезд.
Я Давид-певун,
Ты, ты игр моих товарищ.
Лх, мы обагрили
Белые наши ягнячьи сердца!
Как ростки псалмов любовных
Под небом праздничным.
Только вот твои прощальные глаза —
Ты без слов меня целуешь на прощанье.
Что же сердцу твоему
Без моего осталось —
Ночи твоей усладной
Без песен моих?
ДАВИД И ИОНАФАН
Ионафан, бледнею я в твоей тени,
На сердце темные в пиру ложатся складки...
Во снах моих ты месяц стереги —
Звезд золото содержишь ты в порядке.
Ты небо мне мое, ты брат любви.
87
Я азор медлителя в холодный мир
вперял -
Вдали катил струи ручей...
Я ныне этот мир из вида потерял,
Растоплен он лучом любви твоей...
Ионафан, прими слезы сиянье царской,
Невестой блещет самородок сей.
Ионафан, ты смоквы сок сладящий,
Ты гроздью ветвь мою тягчишь пьянящей,
Ты, ты кольцо в губе моей.
АБИГАЙЛЬ
Из дома Мелеха в пастушеском наряде
Она ведет в пустыню рыжих верблюжат,
И гонит коз сребристых, и спешат,
Чтоб обогнать коней, все животины в стаде,
Пока ночей сапфиры окоем не окружат:
За дочь младую беспокоится Саул.
Ей печься долг велит о козьем чаде,
Дабы добычею не стало злым шакалам,
Возьмет на руки, к ранам прикасаясь алым,—
Из пасти львицы тлен на бедного дохнул.
Пророк все наперед читал в своем незрящем
взгляде.
Иуды долы полнил смутный гул.
В объятиях отцовых Абигайль спала,
Как царь Израиля простерся над Иудой
И хеттам вражеским решил грозить оттуда.
Венец тяжелый скарабея к долу гнул.
Но месяц Мелеха с небес хранил покуда,
И метко целилась бойцов его стрела.
88
Доколь Всевышний пастуха златого не задул.
«Был Авраам,— так Мелех чаду рек неспешно,—
Он в вечном свете прожил век безгрешно».
II белой звездочки его зажегся свет прощальный.
Все видели ее во тьме кромешной:
«По воле Господа отцом его сюда сей агнец
принесет пасхальный».
Как рис зацвел в полях свечой венчальной,
Сауловых очей могучих взор затмился,
И Абигайли ангел на лугу явился,
И рек: «Бог в небесах дух твоего отца задул».
ЭСФИРЬ
Стройна, как пальмы ствол, Эсфирь-юница,
Уст аромат ее в снопах пшеницы
И в праздниках, что всходят над Иудой.
В ночи душа ее в псалме гнездится,
И тихнут идолища всюду.
Она идет — царь светел, осиянный:
Бог взора не отводит от Эсфири.
И в честь сестры юнцы бряцают
на псалтири,
Поют хвалу перед дверьми избранной.
ВООЗ
Повсюду ищет Руфь
Златые васильки,
Вблизи от хижин хлебных бродят.
89
И бурю сладкую несет
И блески баловства
Сердцу Вооза —
Оно взмывает ввысь
В воозовых пшеничных вертоградах
Навстречу чужестранной жнице.
РУФЬ
И гы меня пред изгородью ищешь.
Шагов твоих я слышу вздохи,
И темных капель тяжесть давит очи.
В душе твои благоухают взгляды
И полнятся сладя,
Когда мои грядут ко сну, туманясь, очи.
У кладезя на родине моей
Витает ангел.
Поет он песнь моей любви,
Поет он песню Руфь.
САВАОФ
Боже, люблю тебя, когда в плаще из роз,
Саваоф, ты мне являешься из вертограда.
Бог-юноша, Бог-отрок,
О песнопевец,
Я в одиночестве твои впиваю ароматы.
Цвет первый мой, плоть пылкая тобою бредит,
Так низойди,
Сладящий Бог,
90
Бог—резвых игр товарищ,
Глянь: плавит злато врат твоих
Жар моего томленья.
СУЛАМИФЬ
Не слишком много ли блаженств
От уст твоих я сладостных вкусила?
Уж чувствую, как обжигают сердце
Мне губы Гавриила...
И облако ночное пляшет
И пьет мой сон кедровый.
И жизнь твоя издалека мне машет.
Я в дым претворяюсь
С сердечною мукой в цвету
И растворяюсь в сини на лету,
Вечность срок отмеряет
Неотвратимо.
И душа отгорает закатным огнем
Над крышами Иерусалима.
БОГУ
Ни злых, ни добрых звезд не гасишь никогда.
По прихоти своей все движутся.
Чело мое терзает борозда,
Низко надвинутый венец, чей свет угрюм.
И мир мой тих —
Тобою не угашена моя звезда.
О Боже, где ты?
Хочу вблизи твоим дыханьем надышаться,
С твоею близью отдаленнейшей смешаться,
Там, просветленных в чистом царствии твоем
От благодатственного света,
И злых и добрых ручейков струи кружатся.
91

ДЕНЬ ПОМИНОВЕНИЯ
На сушу море катится у ног.
И бешен пыл потока дождевого.
Но жар свечи покуда не истек.
О. если б мать родную мне увидеть снова.
Плоть закопала я в сырой песок,	II
Но сей покинуть мир душа, как видно, не готова.
И бросилась от тела наутек.
Я сшила б ей наряд из крошева морского;
Здесь, в грубом теле был скиталицын острог.
Родная мать вручила душу мне в залог.
Нигде беглянки не найду я крова.
Утес ей дал приют, отвесен и высок,
Нет-нет и в мой проникнет взор прищур ее суровый.
МОИМ ДРУЗЬЯМ
Не мертвый покой —
Успокоиться я после ночи безмолвной
Я выдыхаю то, что спалось,
Луну качая в люльке
Меж движущихся губ.
успела.
Не сон смертельный —
Уже в беседе с вами
Небесные играют музыканты...

И снова жизнь дудит
Неясный напев в сердце моем.
Не черная поступь выживших!
Растоптанные дремоты кромсают утро.
За облаками скрывшиеся звезды
Над полднем притаились —
И снова нас находят, как всегда.
В родительском доме
Ангел Гавриил поселился.
Вот бы праздником светлым
Там с вами блаженный покой отметить —
Пусть любовь мешается с нашим словом.
Из падающей завесы прощания
Тянутся наверх пыли златой сплетенные
нити,
И нет ни дня, что сладости б не нес,
В пору меж горестным лобзаньем
И новой встречей.
Не мертвый покой —
Я так люблю на себе ощущать дыханье!..
С вами земля мне небесами мнится.
Многоцветьем рисует на синем фоне
Вечная жизнь.
МОЙ ГОЛУБОЙ РОЯЛЬ
Стоит в моем доме рояль голубой,
Да нот я понять не сумела.
Он спрятан в подвал, во мрак неживой,
С тех пор как земля огрубела.
93
Звездные руки бренчат вразнобой.
(В ладье полнолунница пела!)
Под звяканье пляшут крысы гурьбой.
Разбиты клавиши, сорван строй.
Голубое оплачу тело.
О. ангел меня уведет за собой
(Я ль горького хлеба не ела?),
В небесные двери я вниду живой —
И тут я запреты презрела.
АВГУСТ ШТРАММ
ИЗМЕНА
Твоя улыбка плачет в моей груди
Закушенные зноем уста застывают сталью
В дыхании облетает листва!
Твой взор гробовеет
Заваленный
Торопливо накиданными подушками слов.
Забывчиво
Разбредаются и крошатся руки!
Пена платья
Свободно
Разбойничает
Бедрастая
Здесь и там!
ПЕЧАЛЬ
Сил стремлений
Алчет жизнь
Неподвижность
Манит взоры
Смерть растет
Конец
Кричит!
Глубоко
Молчанье
Наше.
95
В ОТЧАЯНИИ
Стрекозой висит звезда
Ночь слюда
Века минули
Каменею
Ты
Вдали
Все стеклянней
И стеклянней!
ВОСПОМИНАНИЕ
Мрут миры из меня навзрыд
Миры миры
Черные тщетные светлые
Свет на свет!
Тленье жженье горенье
Паренье боренье роенье
Приближенье
Сближенье
С уже отзвеневшими желаниями
С уже раскатившимися рыданиями
С уже грубо высмеянными страхами
С уже склизко смятыми свечами
В половодье моей крови
В полыханье чувств
В пламени помыслов
Рвутся и трутся
Бьются и вьются
Пойти к тебе
Пути ко мне
Пути пойти
Пойти пути
К тебе ко мне!
96
Тебе
Тропа
Мною овеянная
Тебе
Тропа
Тобою навеянная
Тебе
Тропа
Огнем изничтоженная
Тебе
Тропа
Никогда не хоженная
Не
Найденная
Тропа
Ко мне!
ПАТРУЛЬ
Камни кровожадны
Окна горят изменой
Деревья удавки
Горы чреваты грохотом
Гулкой
Гибели
ВОЗДУШНЫЙ НАЛЕТ
Тихие долины зыбкие трясины
Бичом
И мечом
Жизнь
Погоняет
Одышливую
4
Заказ 660
97
Удушливую
Упирающуюся погибель
Небо пошло на тряпки
На бойне ужаса забивают слепцов
СУМЕРКИ
Свет будит тьму
Тьма топит свет
Пространство взрывает пространства
Клочьями одевается одиночество
Пляшет душа
И парит
И парит
И
Дрожит в пустоте
Это
Ты!
Руки мои не ведают устали
Руки мои не ведают услады
Руки мои
Крылатые утопленницы
В бездне небесной
В необъятности
Называемой
Ты!
Свет топит тьму
Тьма пожирает свет!
Пространство одевается одиночеством
Душа встает
Дыбом
Глыбой
Стой!
Руки мои
98
Заводоворочены
Необъятностью
Называемой
Ты!
Свет есть ложь!
Одиночество обувается в шлепанцы!
Необъятность струится током
Хочу
Пойти
Клочьями
В тебе!
В тебе!
СОН
Сквозь кустарник веют звезды
Чадно очи тонут вязнут
Шепот шёлков
Зовом розы
Запах зыблем
Ливень наслан
Ветер тянет манит ранит
Плат порвался
Крикопад в глухую ночь
ВСЕМОГУЩЕСТВО
Ум и ухо
Тайнознатцы
Бред и бегство
На коне!
Смрад и семя
Драют землю
Ложь и кривда
99
Сеют свет!
Боль и мука
Ключ к блаженству
Смерть и нежить
Будят мир!
Высь и бездна
Путь единый
Вельзевулом
Распят Бог!
ГОТФРИД БЕНИ
РАЗБОЙНИК ШИЛЛЕР
Я полон смерти. Я смержу.
Я прихожу хрен весть откуда.
Подчас набит мой рот какой-то дрянью,
А выхаркну — погаснут в небе звезды
И потекут из половых щелей
Кровь Авеля и винная блевота.
Орет мамаша? Поседел папаша?
Насрать на них! Кричу:
— Эй, старый крот! Эй, треснувшая кружка!
Я вам желаю трех аршин покоя,
А мне заходят в череп облака.
Чуток чумы
В моей крови? Я мечен порчью шлюхи?
Что ж, смерть всегда нагадит где не надо.
Гони ее! Поганая, пошла!..
НОЧНОЕ КАФЕ
Тема: страдания и лобзания.
Виолончель хватила залпом. Флейта
На три приема — буль-буль-буль — и пьян.
Ударник зачитался детективом,
101
Гнилые зубы, чирьи на щеках
К себе за стол трахому приглашают.
Перхоть
Глядит, завороженная, на шанкр.
Шикарна нашинкованная шея.
Утиный нос базедовой болезни
Заказывает третью кружку пива.
Гвоздику для двойного подбородка
Купили пейсы.
Бемоль: тридцать пятая соната.
Горящие глаза рычат: хватит
В этот зал, на посмешище,
Лить кровь Шопена. Кончай, падло!
Зашелестела дверь: баба.
Пустыня знойная. Ханаанский загар.
Чистая. Разнообразно отверстая. Аромат.
Не аромат, а гниловатый чад
В моем мозгу.
За нею вслед сифонит сало в брюках.
АЛЯСКА
Моя Европа, носик кнопкой,
Дитя четырнадцати лет,
«Куда»,— ты спросишь. На Аляску!
Там А-леут, там Шква-леут,
Фата-леут самодовлеет,
Тюленя бьет, медведя жрет
И алеутку удивляет.
Мужик!
102
УГРОЗА
Но ведай:
Звериные дни настают. Водяные мгновенья.
Вечером веки мои засыпают, как небо и лес.
И бессловесна почти любовь:
Лишь бы крови твоей напиться.
НАД МОГИЛАМИ
Оно росло, паскудя и поганя,
Опарой на родительских дрожжах.
Теперь разгрызли кость клыки кабаньи —
И прах, где надо, прахом и пропах.
А мы скорбим. Эгейские кулисы!
Листвою лавра убираем труп.
Сосцы в крови, скитания Улисса,
Взвесь танца, моря, солнца, бурь и губ.
АСТРО ЧИА
Покойник с пивным животом на секционном столе.
Кто-то сунул ему маленькую
Серо-буро-малиновую
Астрочку в зубы.
Когда я,
Начиная с груди,
Длинным ножом вырезал ему язык и гортань,
Она мне мешала, маленькая дрянь,
И норовила увернуться в мозг.
Но я протолкнул ее в брюшную полость —
В ту область,
Где тепло и мокро.
103
Напейся допьяна в этой вазе!
Астрочка!
11очивай!
НЕГРИТЯНСКАЯ ПОДСТИЛКА
...К белокурая головка белокожей
Лежала в черной луже черной крови.
Разбойничало солнце в волосах
И бедра длинно-бледные лизало —
И оседлало смуглые сосцы,
Не траченные родами и страстью.
Но черномазый — рядом с ней: копытом
Размозжено полчерепа, а пальцы
Его дерьмом заляпанной ноги
Запущены ей в розовое ухо.
...И все ж она лежала, как невеста,
Вся в пене первопраздника любви
И благовеста тысячи небесных
Соитий.
До тех пор, покуда ей
Не взрезал белой шеи острый скальпель —
И красный фартук мертвой крови скрыл
Младое лоно.
РОДИЛЬНЫЙ ДОМ
Зачатьем заново распята —
На ржавый гвоздь,—
Лежит, разъята,
Колени врозь.
В позиции, безвольно щедрой,
Как бы кричит:
104
— Кончай, кончай! — Раскрыты недра
И глубь урчит.
Все тело мечется и ропщет,
Меча мечты:
Будь после нас потоп,— а тем, кто стопчет,—
Будь ты, будь ты...
Палата в веселящем газе,
Кровокромешная, бела:
Деторожденье, мразь от мрази,
И смерть, как доктор у стола.
РЕКВИЕМ
Положенные по двое мужчины
И женщины в распятье без страстей.
Разбиты ребра. Лоб навскрыт. Крестины
Нагих новораздавленных детей.
Три кубка влаги: мозг, кишки, мошонка.
Не разберешь, где Бог, где сатана.
Голгофа?.. Да, но чаще, чем гребенка.
Грехопаденье?.. Больше ни хрена.
Обрубки — в гроб. Как массовые роды:
Где ляжка, где рука, где клок волос.
А вот совокупляются уроды
И у него — в нее — оторвалось.
105
ДОКТОР
1
Все мое нёбо залепила плоть.
Все, что слыло телесностью и слизью,
Наверченной на вертелы костей,
Шибает в ноздри молоком и потом.
Мне ведомо, как пахнут все они —
Мадонны, шлюхи,— пахнут после пищи,
И после сна, и пахнут в женский цикл.
Ко мне приходят также кавалеры
С кистою на мошонке: дама ждет,
Надеясь, что в нее заронят семя
И бросят навзничь на Господен холм,
А полюбовник весь в рубцах и язвах —
И мозг его ярится, как фантом,
Спеша на выпас посреди тумана,
И сперма слабосильна, как слюна.
За плоть мне платят: но посередине
Моих занятий — срам. И черепа
С причинным местом схожи. Прозреваю:
Когда-нибудь и Палка, и Дыра
Проступят на челе, взывая к Небу.
2
Венец творенья, боров, человек,
Ступай куда положено — в свинарник!
С семнадцати — с лобковой вошью слит,
Пахучий ротик, вновь пахучий ротик,
Запоры, алименты, геморрой,
Курортные романы, деньги, триппер
И язва или камни к сорока,—
И, полагаешь, ради вот такого
106
Земля взошла от Солнца до Луны?
Лепечешь о душе? При чем тут души?
Старуха Ночь засрала простыню,
И старец на постели обосрался,
И жрать пора, хоть не сдержать жратвы,—
И, полагаешь, звезды — в восхищенье?
Да к черту! Лучше выхаркни из дыр
Огонь и землю, осуши кишечник,
Проблюйся кровью —
Это подтолкнет
Твой самокат
К самоуничтоженью.
3
Прыщаво, гнилозубо существо,
Которое корячится в постели,
Сливает семя в половую щель
И мнит себя с богинею — и богом.
А плод его, папашу, оттолкнет:
С горбом, с желтухой, с заячьей губою,
Косой, безглазый или без яиц,—
Но даже если будет он нормальным,
Немногое изменит это: смерть
И почва из отверстий засочатся —
Гулянки, трах и брачный ритуал
Убийственны, равно как неизбежны.
И пальчики понюхать.
Зубочистка.
Ах, золотые рыбки!!!
Паренье! Вдохновение! Полет!
И прочерк будней. Бог привязан к сраму,
Как бубенец. О, добрый пастырь наш!
О, чувство сопричастности Творенью!
Козлу, чуть вечер, тошно без козы.
107
ВЕДЕТ ЕЕ ПО РАКОВЫМ
БАРАКАМ
— Вон в том ряду лежат, кто снизу сгнил.
А в том ряду лежат, кто сгнил в середке.
Сиделок через час меняем. Вонь!
— Приподыми вот эту простыню.
Комочек сала, слизи, прелых соков —
А было мужиковским мужиком,
Росло, с ума сводило, бесновалось.
— Запомни эту язву на груди.
Букетик роз напоминает гума.
Коснись спокойно. Рана не болит.
— Из той, что с краю, хлещет в три ручья.
Откуда столько крови в человеке?
А той, правей, вдобавок ко всему,
Еще сначала выскоблили двойню.
— Их лечат сном. И только сном. И всем
Новоприбывшим говорят: здесь выспитесь.
По воскресениям их будят для визитов.
— Есть не хотят. Все в пролежнях. От мух
Спасенья нет. Их раз в неделю моют.
Их моют так, как мыли бы скамьи.
— Похоже на распаханное поле:
Плоть превратилась в почву. Пышет жаром.
Сочится, изловчившись, сок. Земля зовет.
108
ЭКСПРЕСС
Цвет коньяка, Таити и листвы.
Экспресс «Берлин — балтийские курорты».
Нагая плоть
С загаром до зубов.
Эллада пеннорожденного счастья.
А лето, налитая, далеко:
Тоска сносей, вот-вот сойдут и воды.
Щетина и отрава лижут кровь.
Воскрылие, пролитие, бессилие.
Смятенье распускает лепестки.
Мужской загар сидит верхом на женском:
Разовые пересыпы разнообразны,
А приятные — подлежат повтору.
Но потом! Какое одиночество!
Какая безъязыкость! Какая опустошенность!
Разовые пересыпы окрашены резким запахом.
Несказанная! Изойди! Резеда!
Юг в тебе, пастушья свирель и волна.
На каждом склоне расположилось блаженство.
Светлый женский загар
Подстраивается к темному мужскому:
Удержи меня! Эй, я падаю!
Сейчас я сломаю шею!
О, тошнотворно сладкий
Последний запах забавы.
109
АНГЛИЙСКОЕ КАФЕ
Разбойный сброд с далеких берегов —
Евреек и славянок караваны
С мест мертвенных снимаются в ночи.
Зазеленела скрипка. Арфа в мае.
Коптятся пальмы на ветру пустынь.
Рахиль, звеня запястьем золотым,—
Угроза мозгу, искушенье полу —
Врагиня! Но рука твоя — планета
Сладчайшая под тайным солнцем плоти.
В бесхитростных сережках. В Шарм д’Орси.
В жасмине вся, в широкожелтых всплесках,
И под ноги ей стелется земля.
Блондинка! Лето милого затылка!
Цветочная зараза! Я хорош
С тобой. Я глажу
Твои плеча. Пошли, уедем
На Адриатику. В языческую синь.
К обломкам капищ. Там лежат долины,
Беременные розами. Луга
Захлестывает гибель асфоделей.
Как полный кубок горькие уста.
Как будто кровь любви в стремленье к бездне
Заколебалась, жатвы не пожав.
Чело скорбей! Больная, черный флер
Твоих бровей! Не надо, не печалься.
Пусть радугу сыграют скрипачи.
НО
В МЕТРО
Ласкают ливни. Тянет из лесов
Теплом и мраком, как из толстой шубы.
Кровь накипает. Зыркает заря.
Сквозь всю весну проходишь ты, чужачка.
Чулок по струнке. Там, где он исчезнет,—
Меня там нет. Вздыхаю на пороге:
Цветок тепла, твоя чужая влага.
О господи, какой подвижный рот!
Мозг розы, кровь морей, небесный сумрак,
О грядка, как твои струятся бедра
По лестнице, где ты сейчас идешь.
Прошла; и то, что скрылось под одеждой,—
Лишь белый зверь и запах немоты.
Мосластый мозг грызется с грозным богом.
Я по уши в уме. О, лепестками б
Взорваться колбам плоти и пролить
Все, что кипело, пело и хрипело.
Устал. Измучен. Я хочу уехать.
В шагах ни капли крови. Птичье царство.
Потоп и тени. Счастье — умереть,
Но не сейчас,— в распаде синя моря.
В ОЛЬШАНИК, ИЗВИНЯЮСЬ,
ЗАЛЕТЕЛА...
Та куропатка, рассказал священник.
Сухие сучья на ветру: бронзой.
Небо: незабываемо. Ягдташ: пустой:
Священник начеку, борзая,
111
Загонщик, помогающий господину:
Невозмутимы.
Затем, всем золотом мира, выстрел.
Привлечение множества обстоятельств,
Учет возможностей
С оглядкой на физические свойства,
Включая параболу и траекторию,
Плотность воздуха, барометр, изобары...
Но самое главное: прицел.
Исключение спорного,
Вопрос присвоения,
Нож в спину познания,
Заграбастать по праву.
В крови жертв, они собираются
Под знаменем охоты на куропаток.
— И умирает Коперник. Нет Ньютона.
Отсутствует
третий закон теплообмена.
Серое утро, запах пивных, ученик кондитера,
Общественный туалет, уборщица,
Вытирающая стульчаки полотенцем,—
Дело сугубой гигиенической важности,—
Контора, молодой делопроизводитель,
В нарукавниках, с бутербродами на завтрак,
Читая письмо двоюродной бабушки.
КАРИАТИДА
Испрянь из камня! Распатронь
Нишу оцепенения! Соскользни
К нам! Твои лепные,
Твои цепные братья — обхохочешься!
Вон сквозь браду веселого Силена
Из вечнопьяной, шумной, буйной крови
Вино струится на мужскую мощь!
112
Плюнь на колоннофилию: иссохшие
Мертвенные руки старцев воткнули ее
Дрожь в занавешенные небеса. Обрушь
Храмы тоскою твоих колен,
Без танца томящихся!
Рас-пространись, pac-цвети, о, пустись
Рас-пускаться всею грядой ранений:
Вон Венера голубастая препоясала
Розами проезжие врата чресел,
Вон последние голубые дуновения
Истончающегося лета легли на далекие
Буродревые берега пасхальных морей;
Вон какими арками дыбятся
Эти последние — во всей своей лжи — часы
Южественности
Нашего счастья.
КРИТСКАЯ ЧАША
Губы алого вина,
Банда роз на синей глине,
Месяц ясный из Микен,
Свет, лишенный воплощенья,
Жажда, жажда.
Выветрилось. Крик рожденья —
Без усилья. В рыхлом свете
Звери, скалы, рой бессмыслиц,
Горсть фиалок, голый череп
Расцветают.
Против разума волной
Жар глубоких вакханалий,
Против выспренних каналий,
Против правды головной!
113
Мозг, рассыпься! Мозг, развейся!
Переливчатое тело
Перельется пусть назад.
Там на пир скликает Леда,
Там паденье, там победа,
Жизнь, зачатье и закат!
О НОЧЬ
О ночь! поможет кокаин
Пресуществленью вялой крови.
Года идут ордой седин.
Я наготове! наготове
Расцвесть — и мрак! — на миг один.
О ночь! всего-то и хочу —
Смешной сумятицы соитья,
Тумана, темени, укрытья
Туда, где тяжесть по плечу.
Мне крови грезится состав.
Туда-сюда — и запашочки
В словесно-влажной оболочке
В трясине черепа застряв.
Летят с земли и наземь глыбы.
Весь мир как тир, где бьют навскид.
Гоняются за тенью рыбы,
И мозг крылами шелестит.
О ночь! о череда годин!
О неужели не позволишь
Не наслажденья, а всего лишь
Расцвесть — и мрак! — на миг один?
111
О ночь! о дай чело и стать,
Прерви линялое дневное
Кровоструенье водяное,
Велев царем — и вакхом! — стать.
Но чу!., здесь за ковром скребутся,
За мной шпионят сонмы звезд,
И двойниками поли погост,
И небеса ли содрогнутся?
ПОЗДНЕЕ «Я»
1
Взгляни, взгляни: волна левкоев
Не застит взора в этот раз.
Себя — собой — побеспокоив
В столь поздний час.
Последних роз, последних истин
Июля—бегство и распад.
Ия — желанно ненавистен
Когтистым скальпелям менад.
2
В начале был потоп. Ковчег был плосок.
Лемуры, лоси, падшая звезда.
Предыстребленья слабый подголосок,
Ступил Господь сюда.
Орлы когорт и голуби Голгофы
Сюда слетели с вышины.
115
Цветы пустыни, города Европы,
Аллеи пальм, Ваала злые сны.
Восточный грохот, мраморные въезды,
Лизиппова упряжка, Римский путь,
Над алтарем, омытым кровью, звезды —
И моря тяжко дышащая грудь.
Отбросы. Вакханалии. Авгуры.
Пляс. Непотребство. Пьяная заря.
В начале был потоп. И лишь лемуры
Вели ковчег в последние моря.
3
Душа в отметинах распада,
Тебя чуть-чуть, но чересчур,
Покуда прах чрезмерно черен,
Покуда страх чрезмерно вздорен
И непокорен твой прищур.
Раскалены в подземном царстве скалы.
Весь Тартар в олеандровом цвету:
Пронзает веки и сквозит во рту—
И счастьем светят мертвые оскалы.
Сочится каучук. Волны
Достанет — смыть созданья инков
И тени древних поединков.
Лишь стены старые стройны.
Что ж, Авель с Каином — не братья,
А Господу — не сыновья?
Детерминируем проклятья —
Замкнем на позднем «Я*.
116
СИНТЕЗ
В молчанье ночь. В молчанье дом.
Лишь я, принадлежа светилам,
Пылаю собственным огнем
В ночи, какая мне по силам.
Я выдворен, но лишь в мозгу,
Из мрака, света и тумана —
И все, что с женщиной могу,
Есть наисладкий грех Онана.
Я мерю мир. Я крою кровь
И ночью нежусь в непотребстве.
Ни смерть не властна, ни любовь
Загнать в силки причин и следствий.
АЛЬБЕРТ ЭРЕНШТЕЙН
ИЕГОВА
На громовом Щите Твоем —
Погибель и возмездье.
Во гробах роет Божий Гром
И кроет мраком горы.
Гремит Проклятие Твое
В поверженной вселенной.
В каменоломнях бытия
Рождается калека,
Чтобы распугивать ворон.
Твоим он попран Гневом.
Но если этот, на кресте,
Явил нам человека,
То кто же Ты? Кто Ты таков,
Его в Себя вобравший?
ДОН ЖУАН
Ему подобные — нечасто
Живут: глазасто и рукасто,
Загребисто и напролом!
Он служит бабьим палачом.
Сперва любое лоно сонно.
Он раскупоривает лоно —
Заплесневелую бутыль,
118
Где жизнь и смерть, огонь и гниль.
Худышка или же толстушка
Его влюбленная подружка?
Он не заметил—он проник
Насквозь, с налету и на миг!
В муке была она иль в пудре? —
Которая из них? — Он по три
Берет зараз — и ни одной
Вовек не стать ему женой.
И снова странник сей в дороге.
И снова — волосы и ноги
В единый спутались клубок.
Потерян счет — и краток срок!
БОГ УМЕР
Снег на зелени земной,
Огнедышащий конвой
Туч над юностью толпой.
Трубный звук гремит вокруг.
Трупный смрад царит вокруг.
Трудный путь безбожных мук.
Время муравьев железных —
Безработных, бесполезных
В обагренных кровью безднах.
Ты подумаешь о Боге,
А она расставит ноги:
Нет причины для тревоги.
Бог возопил: «На помощь», и каратели
Поспели побежденного добить.
Решают нынче — быть или не быть —
Воители, правители, читатели.
119
АГАСФЕР
Я, пленник пространства,
На смерть обреченный
И приговоренный ко сну,
Встретился в нем
С Вечным Жидом,
Который скитается во вселенной,
Весь век искупая вину.
Сапожником был он
И кое-что смыслил
В устройстве стопы и ступни —
И слыл мудрецом
Ставший Вечным Жидом,
Пророчьей бежал болтовни.
И вот в мастерскую
Нагрянул из храма
Мечтатель и плотник один,
Не чуждый талмуду,
Но верящий чуду,
С лицом словно поле,
Все в рыжих колосьях,
И просит сандалий
Под цвет власяницы,
Усталый кочевник
И мастер о многом
Плести небылицы
На местном наречье.
Бессонные очи
Взирают смятенно.
Он знает: он родом
Из Обетованной.
Там серное пламя
120
Пылает — в Священной.
А Рима не знает.
Весь мир Средиземный
Лишь в приступе гнева
Явил Иегова.
Терновые тени
Его настигают,
Могильная вечность
И звездная млечность.
Поверить не просто,
Что скоро погосты
Восстанут крестами —
Один перед нами,
Упавшее в землю
Зерно прорастает.
Сапожник — противник
Убийств ритуальных.
Он дарит сандальи
Без мыслей скандальных.
Ступай-ка отсюда
Без всякого чуда!
И в час исполнения
Промысла Божия —
С крестом во спасение,
С толпой у подножия,—
Для шедшего с крестной
Всемирною ношею
Опять-таки
Сделал сапожник хорошее:
Водой напоил
И нести подсобил.
И что же из всего этого вышло?
Законопослушный без мести
121
Разбил бесконечным ударом бессмертия
Несчастного сапожника Агасфера,
Обул его в неснашиваемые башмаки
скорби
И обрек ставшею второй кожей душу
На тысячелетние скитания.
Воды
Добросовестно расступались перед ним,
Бездны
Выплевывали его наружу,
Акулы не пожирали,
Вулканы не брали
Огнеупорное тело,
Вулканы войн,
И мадридская резня,
И польский погром.
А стоило смертолюбивому старцу
Где-нибудь и как-нибудь
Угораздить под
Убийственную крестоносную руку,—
Это было ему лишь в науку,
Чтобы он ведал,
Что вновь оживет.
На празднике торгашей и шлюх
Он наконец набрался духа
И повесился.—
На Рождество.—
Но милосердия
Немилосердье!
Сняли — и вновь воскресили его.
В Риме
Под папскую колесницу,
Ставшую новомодным авто,
122
Он угораздил.
Не взяло его и это,
Потому что не брало его ничто.
«Эй, папа,— заорал он,— растяпа,
Знавал я когда-то проклятого Распятого!
Поцелуй своего Христа во все места!»
В Мекке —
Велик Аллах —
Его обижали в общественных местах,
Распознавая в нем старого труса,
Втайне
Верящего в Иисуса!
В Ерусалиме,
У Стены Плача,
Никто не разобрал
Его арамейской речи.
Репатрианты говорили на языке,
Который казался им древнееврейским,
Ослы ревели невдалеке,
Смехом,
По-иудейски злодейским,
Высмеивали и осмеивали собственного
предка.
В лицо ему
Ткнул сигаретой
Член агасферова племени —
Англо-еврейский
Полицейский.
Заповедь «Не убий Агасфера» —
Это наша главная вера.
Пусть он живет, живет, живет.
Пусть будет пуст ему небосвод.
Пуст, и призрачен, и прозрачен —
123
Путь ему туда не назначен.
Ладан
Ему заповедан и задан.
Якобы чтут они Бога — и якобы жив Он.
Если Господь есть Любовь, что такое Любовь?
Или закон Моисеев пригоден лишь для иудеев,
А остальным — подавай обязательно Сына —
Нет, сыновей —
Ведь один вдруг, не дай бог, помрет.
Он вот помрет — а контора к кому перейдет?
Христианина легко переделать в раввина.
Пленник пространства,
На смерть обреченный
И приговоренный ко сну,
С Вечным Жидом
Я встретился в нем:
Сапоги-скороходы страдания
Носят его по вселенной:
Ноги не держат,
Зато расступаются
Воды.
124
ЛЮДВИГ РУБИНЕР
РОЖДЕНИЕ
Пред нашим рождением в зелени океана взорвались
земля и вода,
Тысячи людей, словно улитки, засели в домиках и,
задыхаясь, ушли на дно.
В Марселе пали красные корабли, с луны обрушилось
море.
Пароходы скользили в пропасть, нелепые, как жуки.
В миг нашего рождения все охватил пожар.
Мощное пламя взлетело над землей.
Горе тем, кто слеп был нынче!
Тысячи людей, оцепенелых улиток, разлетелись в прах.
Дни бледнели перед полыхавшими вечерами.
Ночи разбрасывали пламенеющие пальмовые листья
над Берлином.
Вечера, как желтые звери, плыли над
Фридрихштрассе.
Берлин из колючих площадей, из серых проулков
извергал синюю лаву вулкана.
Женщины прогуливались сами по себе, мужчины
лупили глаза.
Ноги пробегали по Берлину, волосы пылко
раздувались.
Солнце опускалось все ниже, жар заката пылал
в мужчинах.
125
Дома стояли известковые, бледные. Город брел
сквозь темные комнаты как слепой.
Мы рождались, сиянье заката кружило вечерами
• у наших губ.
Холмы, тугие от зеленого сока, свисали над нами
с луны.
Мы отрывали глаза от собственной крови.
Небо летело над каждой улицей города.
На мощеной улице предместья седая потаскуха
поджидала солдат у забора.
Мы знали, что есть на свете еще много стран.
В меблированных комнатах русские говорили о пользе
террора.
В варьете пять английских куколок танцевали канкан.
Сидят люди в черных костюмах, едят, становятся
стары.
По зеленому берегу канала мертвецов волокут
на тротуары.
Стены домов, серые, полые, нехотя собирались
в квадрат.
Товарищ, ты шел по улице вверх и вниз, на священный
паноптикум бросая взгляд.
Из пассажа праздного дома для самых взрослых
вываливались размалеванные белые бабы с огромным
брюхом.
Бородатые путешественники зачарованно замирали
у книжек и развешанных фотографий.
Там: острова, застывшие под солнцем, деревья
на желтом гравии, скамейки, райские отели.
А по Унтер ден Линден гуляют иностранки в вуалях
со своими мерзнущими собачками.
Товарищ, бледный сосредоточенный, ты доходил
до дома с пассажем торжественной поступью.
Фридрихштрассе падала наземь. Сердца в закатном
сиянии парили над переулками.
126
В них застыл воздух со звездами, было еще светло.
Люди были толсты и курили сигары.
Никто на них не смотрел.
Город парил, бесшумно пылал закат, разваливались
дома.
Люди шли с трудом.
Товарищ, ты был один. Света никто не видел.
Земля покрывалась южной испариной вулкана.
Никто не смотрел. Берлин чавкал, бурля.
Свет уже не горел за пестрым стеклом заката,
Не горели огни в бумажных фонарях:
Огненный зонтик неба раскрылся над головой.
Воздух, плавясь, летел порывами ветра за поле.
Внизу лежал жесткий песок, красноватый, как
растоптанная толпа.
С воем мы вырывались за Темпельхофское поле.
Пред тысячей черных окон на пропотевших задворках
Запускали мы нашего змея высоко в радугу ветра
и упивались блеском.
Берлин,ты заботился о деньгах.
О, захолустья мира, целый вечер над вами сочились
краски, пока не настал черед серебряной и голубой.
Товарищ, зубцы твоих прядей были грозными черными
скалами над стрелами бровей.
Ты ненавидел бледную плесень обвисших крыш.
Мы не знали друг друга.
Я, то и дело высветляемый фонариками, жадно несся
к галдящей площади. Гирлянды стеклянных огней.
Престарелые шарлатаны горланили в золотые клееные
трубы.
Я привел темноволосую сестру — нежные косточки —
в сырую борцовскую палатку.
127
Я так любил ее тогда.
Лх, если б можно было скрыться!
Мы сидели в увядших палисадниках. Солдаты пили
пиво из кружек.
Сквозь зеленые спинки стульев виднелись карусели.
Перед старушками в киосках ветшали стеклянные
вазы.
Мы в последний раз взялись за руки. Мы ждали.
О, быть может, огненный свет, коснулся в ту секунду
нашей кожи: всех нас!
О, мы ведали все. Зеленой краской сверкал забор
вокруг пивной.
(Прежде, наверное, такой зеленой бывала трава
весной.)
И кто-то нам и другим все это когда-то дал.
Но раньше дни были тусклы и серы, а этот день сиял.
Мы переглянулись, на дне глаз ее карих в ее
четырнадцать лет
Плыла готовность к самопожертвованию, смех, как
капельки крови, перекатывался в горло, ибо вокруг нас
был свет.
Визжат в палатках, трещит круг лотереи,
подавальщицы тают в тщетных мечтах.
Мы знали, что здесь был праздник, а скоро эти дома
обратятся в прах.
Почему же никто не видит света? Свет вокруг нас.
Фонтаны света ввысь из земли летят.
Скважины жара в небе, пылающие гигантские трубы,
свет, низвергающийся, как сверкающий водопад.
Рушатся грибочки зеленых палаток, где шумноцветное
мороженое и лимонадный пожар.
128
Мы оба — вздымающиеся леса, кишащие материки
в небе и свете, тела ваши омывает нежное море. Мы
чужие друг другу. Мы кружим и продираемся
сквозь лазурный световой шар.
О, новое время! Грядущее! Рдяно-брусничное
празднество! О, дар!
ГОРОД
Он шел с холма. Звезды далекий зов
Вел вниз дорогу. Быстро ноги шли.
Жег острый взгляд под русою копной.
Ночь, вырываясь из земных тисков,
Была светла. Звезда плыла вдали.
Она разорвалась в тиши ночной.
Дорога повернулась вспять, синея.
И звезды, вздрогнув, поднялись над нею.
Дул ветер, шалый от горячих голосов.
Он брел, усталый. Но, катясь пред ним,
Дорога вышла к месту, где блестят
Громады башен. Фонари играли,
Как с берегом, с блистанием ночным
У побледневших каменных аркад.
В прыжке поднявшись, ноги задрожали.
Ночь сжалась, шелест улицы затих.
И кверху взмыли фонари, и бросив их,
Рванулись башни к безднам неземным.
От шляп и спин темнея, плыл фасад.
Лишь одному ему чуб бил в лицо.
Шла в город, суетясь, толпа теней.
Свет с башен улицу забрал в кольцо.
Мигали очи недоспавших фонарей
Над лоском шляп у каменных громад.
5
Заказ 660
129
Гул голосов летел сюда с обрыва
Террасы, где в потемках пили пиво.
Вдруг между башнями увидел он канат.
Нагая тень на нем качалась. Он застыл.
Его безмолвно обходили стороною.
Канат висел над ним. Шляп двигался поток.
Нагая женщина скользила над толпою.
Он задохнулся. Бедра, пальцы ног
Свет яркий заливал, что было сил.
Толпы, валившей в город, несся гул.
Из-за высоких стен горячий ветер дул.
Никто за хрупкой тенью не следил.
Мигали фонари над женщиной устало.
Канат затрепетал, пружиня от прыжка.
Она взлетела ввысь. Шипел слепящий свет.
Улыбка губы тронула слегка.
А волосы ее в тени утратив цвет,
Казались светлыми. Луча сиянье стало
Звездой на животе. Ему наперерез
Лег пояс теневой. Поднялся вверх. Исчез.
Она раскланялась и, вздевши руки, встала.
Его заметив, улыбнулась в никуда.
А город втягивал толпу мощеной глоткой,
Свистел на башне свет. Стоял он сам не свой.
По женщине с ее танцующей походкой
Сновали света пузыри туда-сюда.
И вдруг, за воздух ухватись рукой,
Она качнулась. Складки начали бороться.
Вверх не глядит никто. Сейчас она сорвется!
О как дрожит на животе звезда.
Дома шатаются. Над крышами домов
Встал бледный круг из каменных громад.
130
Мигали очи недоспавших фонарей
Над синевой террас. Стих улиц рев.
Он, яростный, стоял толпой зажат.
Ночь вырвалась из городских огней.
Он прочь бежал. Звезда плыла вдали.
Холм приближался. Быстро ноги шли.
Дул ветер, пестрый от горячих голосов.
ТАНЦОВЩИК НИЖИНСКИЙ
Пространство мое как провод, сжимаемый что есть
силы.
Ввысь! Вырваться прочь из круга, где лампочек ярких
границы,
От запаха старого плюша и туалетного мыла.
Там в темноте аквариума качаются бледные лица.
Ввысь! Лестницы света. Руки мои тонки. Напрягаю'
Ноги, поднимаясь на пальцы. Тонут лампочки
и манжеты с вдетыми в них смычками.
Высоко надо мною летит прядь парика огневая.
Руки вверх! Дышит визжащая тьма. Мой воздух
высосан вами!
Падаю. Вы меня, растленные суки, в ваши теплые норы
загнали!
Коврики, этажерки, извивайтесь червями! Встану,
застыв, посредине.
Злобные дыры лож, купайтесь в кружащем провале!
Сгиньте, огни софитов, захлебнитесь в пучине!
Я кулаки сжимаю. Где-то там вы сидите. Мозг ваш
брызнет с испугу.
Жалкие обезьяны, сквозь пятна тьмы и блеска,
бескровные, мчитесь вы снова.
131
Я замираю в полете. Проноситесь вы по кругу.
Кружится тишина, как чаша белого неба. Свет!
И сидят бледные люди, не говоря ни слова.
ПРИШЕСТВИЕ
Вы, те, кто не прочтет этих строк. Нищие девки
в трущобах, рожающие от солдат,
Матери, с грудью пустой, чьи голодные дети кричат,
Школьники, обязанные по приказу вставать в строй,
Вы, пятидесятилетние с темными подглазьями,
не забывающие пулеметный бой,
Вы, жадные приживалы, сжимающие кастет,
вглядываясь в лица людей,
Вы, толпы — маленькие сперва и разбухающие потом
до разгоряченных орд,— глазеющие на чудеса
площадей,
Вы, знающие одно — другой жизни вам не дано,
Ваши дни холодны и пусты:
К вам летят все слова мира из треснувших стен,
поднимаясь как винный дух из асфальтовой
духоты.
В вас — могучий небесный свет, вашу бледную кровь
озаривший с вершин,
Вы — кричащий рот, вы — мятеж, вы — дом на
выпуклой новой земле — Берлин.
Вы, рассеянные профессора, ни на что не решающиеся,
среди книг засевшие в уголке,
Вы, игроки на бирже, в черных шляпах на затылке,
потные, но острящие на ломаном языке.
Вы, седобородые генералы, не дремлющие в штабах.
Вы, солдаты, в трупных трубах траншей,
пораженные страшной чумой,
И ты, товарищ, одинокий среди тысяч братьев, где
каждый — товарищ твой.
132
Товарищ и братья, уплатившие по всем счетам.
Собрания поэтов, чиновников, путешественников,
богатых бездетных дам,
Ироничные мудрецы, сообразно с вечным законом
предсказывающие войну — японо-американскую
через пару лет,
Вы долго ждали. Нынче вы — слово, вы сами — сын
божий. И рядом — небесный свет.
Некогда над океаном свет смуглокожий вознесся
ввысь, но земля урчала, как дикий зверь.
От света отцы ваши умерли, вы родились слепыми. Но
из эпидемий и смерти вы восстали теперь.
Вы всосали смерть, был свет — молоком, вы — столпы
из крови и лучистый алмаз,
Вы — яркий свет, вы — человек, молодая земля
набухает в руке у вас.
Вы кричите над круглой землей, и вам вторит
гигантский, ваш, человеческий рот,
Вы, ликуя, парите над миром, словно божьи волосы
на ветру, ибо слияние душ настает.
Ты не смеешь, товарищ, молчать. О, знал бы ты, как
здесь каждый любим!
Века в нас смешали дух и кровь, мы на небесной земле
стоим.
Мы должны отверзнуть уста и кричать от зари до зари.
Любой репортер — наш любимый брат!
Рекламный агент универмага — нам тоже брат!
Всякий, кто не молчит,— наш брат!
О, крушите стальные казематы одиночеств!
Прочь из лиловых гротов, где ваши тени во'тьме
вурдалаками пьют вашу кровь!
Каждая дырка, пробитая вами в стене, это к свету
влекущийся рот!
Из каждой заброшенной трещины в земном панцире
дух рвется наружу в солнечную пыль!
133
Когда дерево соки земли направляет к белььм цветам
и почки трещат — ваш рот заклинает их!
О, расскажите, как возлюбленный зеленеющий земной
шар плясал в горячем дыхании из вашего рта!
О, скажите, что это наш рот горы, словно шерсти
клубки, разметал!
Скажите мрачному полководцу и несчастному
безработному, спящему под мостом, что небесный
пожар у них изо рта возник!
Скажите отставному министру и мерзнущей
проститутке, что нельзя умирать, пока изо рта
не вырвется пронзительный крик!
Товарищ, скоро в своей постели ты отойдешь ко сну.
Пусть тебе снится, как люди лгали, как друзья
спешили предать.
Пусть тебе снится, сколь ты был одинок! Пусть тебе
снится война, кровь и стоголосый приказ убивать!
Пусть тебе снится твой страх, туго сжатые губы,
дыхание, дрожащее, как на ветру лепестки.
О одуряющий сон, прошлое, о страшной одышки тиски!
Ты, однако, встаешь, и твое слово сверкает, словно
искра во мгле.
Весь ты — око. И сияет пространство. Молодую жизнь
строишь ты на земле.
Твое слово вздымается радугой, ночь уходит, как дым
из труб, едва появляется свет.
О световой человек из ночи. Твои братья не дремлют.
И твой возглашает первый божий привет.
ПАУЛЬ ЦЕХ
СБОР
Мы помним палачей. Те помнят нас.
Мы знаем: их кнутам не петь над нами;
Мы были быдлом. Что ж, теперь их час
Скулить от страха перед пацанами.
От угля наших век растает лед
Вражды: как жажда мира в кровь стучится!
Глазам подай улики: Кто убийца?
Признай свой грех! — Ничей не дрогнет рот.
Видать, бред славы жив еще в мозгу.
Тела героев в поле треплют клювы,
Лишь нищие сверлят ногтем во лбу
И мрут в объятьях вавилонской курвы:
«Когда придешь ты, день литавр и труб,
Чтоб фабрик марш когорты гнал упруго?»
Мы слишком долго грызли плоть друг друга,
Пьянея славой от афишных тумб,
Чтоб не сегодня начатый прыжок
Вознес нас к звездам из болота.
Медь мышц напряжена, но нет полета,
Лишь синей бурей вздулся вен комок.
135
А утро нас швырнет под смрадный кров,
И в улицах, где льды витрин лучатся,
Рисует солнце крендельное счастье
И стрелки переводит у веков.
СТА ЧКА
Вы, братство тощих и, как звери, голых,
Люд, в прорубь проходных вмерзающий, как в лед,
Когда-нибудь из вас священной дружбы голос
Раскромсанное тело соберет.
Пусть хмурый ваш поход земного ищет хлеба,
Под робы спрятана лохмотьев смесь,
Но строит свой помост, как башню искр — до неба
Великого врага предвидящая смерть.
Предчувствуют свой час в больничной пляске шрамы.
Но вдруг расплещет вас слепящих сабель пульс
И алый жар зальет все многоцветье гаммы,
И тело бунтовать закается от пуль.
Страдальцы жил! Пожар за их шагами.
Какое чувство мышцам наших рук!
ОБРАЩЕНИЕ
У тебя остался души рваный лоскут,
Тлеет еще в душе разбойная нить.
Сбрось износившийся хомут,
В пьяной глотке дай ветру трубить,
Пусть он крутит ялик-пальто у плеч,
Выгрызет в камне скрижаль декретов —
разбить!
136
Десяти красных заповедей речь
Впиши в шелестящих знамен листву,
Чтоб крыльям их над улицами лечь,
Пока колонна, вытянувшись в версту,
Ползет из тумана... Так в дыму скала
Вылупляется, лавы живой уступ.
И если толпа тебя ходатаем назвала,
Пусть твой язык рвется из плена в бег,
Чтоб ярость правды к Богу его взяла.
Пусть ангел бури не даст устать вовек.
Кричи старику! Растопи
Лед его ушей. Задохнись вверх
По скользкой лестнице. Разгрызи, растопчи
Цепь... Он должен стать кровью твоей. Он
Будет лавиной в тебе расти.
Мы попутчики. Святая республика тридцати
трех
Небесных ворот. Не жди,
Чтоб басы вышнего хора застали тебя
врасплох:
Стань вновь Человеком: — Иди!
НАД ЗЕМЛЕЙ
И будет так: сон бледным сыновьям
Вдруг явится — так сладко в море пьяном,
Где бродят лишь над гиацинтом пряным
И свеж в полях простор колоколам.
137
Ложится звезд прибой к порогам скиний.
В льняных волнах волос ждет вечно Руфь.
И дышит сквозь тысячелетья кровь
Потомства вдаль песчинками морскими.
В зените внуки светлые сияют,
Их птичий хор звенит, пространству рад,
И, вниз бросаясь, родины не знают.
От праведных царей цветет их род:
Ко брату брат,
Одно дыханье, один род.
НЕ СМЕТЬ МОЛЧАТЬ
Прежде чем горло мне стянут нужда и хлор,
Брошу жар глаз вверх, в черную степь:
«Взорвите доты ваши, разбейте цепь
И соберитесь в хор.
Воспой спасенье, которого в снах не ждал,
Дым и дождь загромождают вам утра пожар.
Воспойте рыданьем, хрипом, судорогой ртов-жабр
Воскресенье, которое петь дозволит вам зал.
Блаженство братанья в метро, толп разлив,
Дев провожанье об руку — луна да река —
С испариной меж ключиц, ожогами от языка...
Орите арию Богу, который это разбил...
Не сметь молчать, когда, распухнув, горлом трубят
Денег копатели, отшельники, строй детей.
Взвейтесь от голода, месите грунт, сбегайтесь быстрей:
Машина, гнавшая вас, истлела, зубья ее скрипят.
138
Снова над вами синий танцует стяг,
Святость прозренья.— О высоко воздвигнутый мир.
Если его растопчет бомб каблук —
Это ваши глотки скомандовали: Гоморра, греми!
Ваша вина, что я с вами в славе слит,
Каин над Авелем, в небе вой,
Что притча уст моих, ужас мой
К вечным идолам возлетит».
И если прежние родники вновь забьют — изречен
Из уст Его суд: Мало потопа, коль
Власть за грош продает закон.
Ряженого мира раскол
Пойдет в огонь. Слышишь? В огонь!
Весь дикий мир очаг огня, потоп,
Который ты из Бога-старика
Извел — глаза в глаза, лоб в лоб.
Народа на плече твоем рука,
И в уши беспредельности час влит
Грознее, чем каменный закат и раскат
Мортир, что в небо стволы взвели.
Тает сердца бикфордов шнур,
Возносит нас лифт Илии,
Входим, как в последний штурм,
Во Святая Святых из тьмы,
Вылупляемся из звериных шкур,
Становимся малыми детьми
Со звездой во лбу и с тварью всей в родстве,
Зверю и камню руку протянем мы.
Чтобы нескончаемый свет
По комитетам да президиумам не заглох,
Маятнику вечности, гирям лет...
139
ВИЛЬГЕЛЬМ КЛЕММ
БИТВА НА МАРНЕ
Ожили камни, дрогнули, ворочают языками,
травы грозят зеленым железом. Леса
разлапили западни, жрут колонны.
Небес известковая тайна трещинами трубит.
Два титанических часа раскатываются на минуты.
Адовой пустотой вспучило горизонт.
Сердце мое гигант, Германия с Францией вместе,
всеми бомбами мира истоптали тебя.
Батарея вздымает свой львиный грохот
вшестеро по земле. Гранаты ревут.
И—безмолвие. Вдали кипит котел пехоты.
Дни и дни, недели недель.
ПРИЗНАНИЕ
Вспыхнули ленты в волосьях неба,
величество-вечер мантию подбирает,
тычется горизонт солнцу в лоно,
тайновидец орел на крыльях проходит.
Капли крови разговор заводят.
Звук их невнятен, дрожит туманом,
синие отмели мира в тысячах золотых островов.
140
Я взвешивал на весах воли
серебряный клад вечности,
но твой один поцелуй перевесит.
Я люблю тебя, доколе не умру надолго.
СВЕТИЛА
Пылают огни на рассеивающихся свечах
тонких белых апостолов тихая экклесйя.
Ровное пламя духа над бедными их головами,
мирный вывих пламени выдувает ночь.
Пылают огни. Жертвенный жар
в сводах ночи. Буревестник, что твое предвещанье?
Страсть стихии, огнерогий маяк,
О, как твое жгучее сердце воспламеняет меня!
Убывают огни. Медленно, как шахтерские фонари
в черных штольнях теряют последние искры,
мечтательно тлеют в дыму и камни коптят,
память, память в них угасает.
Гаснут огни. Ночь и ничто—
обрушиваются. Наши сердца задрожат лишь.
Ослепленные ангелы прянут вразлет —
крыльев трепет и стоны без края.
ФИЛОСОФИЯ
Нам неведомо, что такое свет
и эфира вечное колебание,
непонятно нам роста чудо,
тяготенье масс и сродство частиц.
141
Чужды нам звезд значенья
и времени торжественный ход.
И бездны душ нам не постигнуть,
и маски, в которых буйствуют народы.
Неизвестны нам исходы и возвращения.
И не знаем мы, кто Ты, Бог!
О, повадка наша — трав в зарослях загадок
Твоих чудес величия — надежда.
ФРАНЦ ВЕРФЕЛЬ
УМИРАЮЩИЙ В ТЮРЕМНОМ
ЛАЗАРЕТЕ
В величественном гноище лежу,
Дерьмом и кровью скрасив жизнь земную.
Безносый нос зажав, меня минует
Франтиха смерть, скользнув, как по ножу...
В величественном гноище лежу.
И все-таки не плачу, не ропщу.
Мне сладок вкус моей червивой доли.
А сплав души и тела в общей боли,
Я тощею рукой перекрещу.
И потому не плачу, не ропщу.
Пускай язык мой грязен был и зол,
Нахальна мысль, душа черствей, чем корка,
Пусть крался я дворнягой по задворкам —
Теперь закатан в горе, как в рассол,
Хоть мой язык и грязен был и зол.
И хочется мне ликовать в аду
Падения! — где рухнет дом со мною
И небо непроточное, ночное
Развесит надо мной свою звезду.
Да, хочется мне ликовать в аду.
Пусть я ничтожен — плюнь да разотри,
Полвзгляда недостоин и полслова,
143
Я все же эхо голоса живого
Разорванное воплем изнутри.
Хоть сам ничтожен, плюнь да разотри.
В окне листва, карнизы, водосток —
Здесь дьявольская боль самосожженья,
Но знаю: огонь —к познанию движенье!
Из этой пещи в душу ступит Бог,
Затмив листву, карнизы, водосток.
И пентаграмму воздвигает дух,
И слово золотеет, как в начале,
Звенит сердечный благовест печали,
Дитя с цветком волнует глаз и слух.
И пентаграмму воздвигает дух.
...Сестра, вся в белом, с лампою вошла
Нежнее и прозрачнее, чем вежды,
И стал я каплей Веры и Надежды,
Лучом от шага, звуком от тепла,
Когда сестричка с лампою вошла.
И так она расправила постель,
Ну, я скажу, совсем не морща носа,
Не дожидаясь просьбы и вопроса
Простерла руку, словно в колыбель.
Ах, как она расправила постель!
Ее рука снимает семь скорбей.
Ужель Господь ведет ее рукою? —
О, знать бы точно, что это такое
И отчего мой дух, как воробей
Под ливнем манны на полях скорбей...
144
МЫ - НЕТ
Я вслушиваюсь в шум, в слова листвы:
О нет,
Я —ухом в землю: шепот из травы —
Нет, нет,
Я глянул в зеркало—с насмешкою оно:
Ты — нет.
Таков был приговор, таков ответ.
И я, обезголосив, бросил петь,
На сердце поднял угрызений плеть.
Я вышел в город. В темный сточный сеет.
У всех на лбу написано: мы — нет.
Ио под тавром лоснились гладко лбы,
И понял я, зачем глаза колоть
Тем, что живу во лжи, коль прочно держит плоть,
Как прочее жулье. И я восславил смерть.
И семя в мир излил, как слезы на ломоть.
' ПОЭТ
Лишь я один — прозрачнее стекла,
Жизнь сквозь меня на вас пучком лучей пошла.
А вы подобны камню и бревну,
Что гасят свет и он идет ко дну.
О, этот жесткий ловчий взгляд!
Я им бываю скручен, когда порой встревожен,
взбаламучен
Потоком, сквозь меня летящим без преград.
145
ГЕКУБА
Вдруг увидишь как сквозь ночь земную
Тащится душа земли и муки
Тяжкой тенью в свете росном, звездном
Сквозь засовы и дыханье спящих
Мать-старуха горше нет на свете
Как круглилась грудь ее тугая
Скольких сыновей она вскормила
Сгинули! Плывет чугунной тенью
Мать-старуха соль земли сырая
Как звезда погасшая по небу
В свете росном звездном тяжкой тенью
Ночью бесконечной анфиладой
Спален женских девичьих и детских
Тенью путь вершит меж колыбелей
По-над голубиным сном младенцев
Иногда застынет в изголовье
И тоскливо станет озираться
Слепотой страдания разбита
Вся портрет бездонной муки жизни
Червь огня слеза в пустой лампаде
И ворочаются и с постелей
Женщины как только тень уходит
Прочь — босым и стопудовым шагом
Вскакивают к спящему ребенку
В ночь глядят и беспричинно плачут
146
МЫ ЧУЖИЕ ВСЕ ИА ЭТОМ СВЕТЕ
Сейте смерть свою огнем железом
В почву страха звон патриотизма
Семя изливайте с небосклона
Ни одно не огрузнеет лоно
Хлябь сомкнется и над волнорезом
Ночь луна как правильная призма
Города на осыпях все выше
Ниневия дерзкий вызов Богу
Твой цемент замешан на проклятье
Прахом станет праздничное платье
Не удержим даже то чем дышим
Только слезы мы возьмем в дорогу
Горы и равнины терпеливы
Терпят нас до белого каленья
Но текучи почвы камни воды
Не дано владетельной свободы
Груз вины врожденный грех пугливый
Только покаянье искупленье
Мать па то чтоб хоронили дети
Дом чтобы обрушиться к порогу
Нежный взор чтоб тяжелить как бремя
Сердце нам заведено на время
Мы чужие все на этом свете
Все ползет на что поставим ногу
ЯКОБ ВАП ГОДДИС
ГОРОД
Я видел месяц и Эгейского
Чудовищного моря страшный шик.
Мой каждый шаг был злобной схваткой с тьмой.
Семь факелов пылали надо мной
Сквозь тучи в знак победы неземной.
«Ужель я пустоте поддамся? сдамся
Ужели диким вихрям городским?
Я — жизни одинокий сокрушитель!»
Дороги славы Мира! вековым
Мхом поросли... Лишь скрипки светлой скорби,
Бессильные, скользнут ко мне в обитель,
АНГЕЛ СМЕРТИ
1
Меж буйства бубнов, бешенства огней
Выносят в паланкине молодую.
В кровавых тучах —белый бег коней,
Узду грызущих гневно золотую. -
148
Но ангел смерти — там, за небесами,—
Ревниво пробудился, тяжело,
И черными, бессветными власами
Завесил предрассветное чело.
Пылают очи жаром безутешным,
И сердце в прах и пепел сожжено
Желанием, несбыточным и грешным,
И далью дней, которых не дано.
2
Он пребывал до времени в пещере,
Где отрок был возлюбленной его.
Он стрекозой витал вокруг него,
Даря мечтам миры по меньшей мере.
Даря мечтам блеск Индии, где шалы
В янтарных бухтах ветер и волна,—
И храмы, и экстазы, и кимвалы,
И деву, что огню обречена.
Не слышно стона, где стенают орды
И правит пыткой яростный жених.
Постукивают тихо клавикорды
Из черепов на чреслах налитых.
На саблях пляшут дервиши и йоги,
Плоть предавая пламени конца.
И отроку — очнуться на пороге,
Мечты лишась, и мира, и творца.
149
3
Где ж ангел смерти? Он зеленым попкой
Вспорхнул на изголовье к старику —
И теребит покой сухою лапкой
И песенкой про юную тоску.
Тот встрепенулся. Из глазниц стеклянных
Прорезались лучи. В беззубой пасти
Слюна вскипела злая. Из росстанных
Раздался крик и — сгинул на погосте.
4
Невеста стынет в легком летнем платье.
Он перед ней, коленопреклонен.
Обоим страшно вечное объятье,
И луч любви раздвоил небосклон.
Равно хохочут громы и фанфары,
Зарю заткала черная фата
На бракосочетанье странной пары.
Согласье сладит слабые уста.
ПОСЛЕ ПОЗОРА
И снегопад... Теперь в моей ночи
Куда шумней, но светит слишком стыло.
Опасность, ты недаром поманила,
Но ты мерзка, как черные грачи.
Вертеп — и ненавистный — этот город.
Когда бы я проснулся — и полночный
Огонь из рук пустил ко всем чертям,
150
Когда бы я отправился к б...
Искать себя в их неге худосочной,—
Тогда б не этот стыд, не этот срам.
ВАРЬЕТЕ
1.	Ложа
Вернулось вальса время золотое!
Табачный дым соседствует со скрипкой,
И пахнет пивом, мускусом и липкой,
Податливой на ощупь наготою.
2.	Атлет
Атлет берется нехотя за гири
И расшибает доску кулаком.
Ни грудь, ни плечи не бывают шире.
Борцовка чуть не лопнула на нем.
Но господи! две тощенькие ножки
По коврику мучительно сучат
И — в педикюре — пальчики торчат
Из босоножек... Ах, они как хрюшки!
3.	Юморист
Плешивый старец в новом фраке
О похожденьях собственных болтает —
И в особенности о свежих приобретениях
В похождениях
151
Пускает молву,
Хоть его паруса провисают
И корабль едва на плаву.
4.	Танец
Шатенка в распахнувшихся шелках,
Как ты мила, когда на сцену выйдешь!
Как замечательно поешь:
«Дружок мой, жду!
Дружок мой, верю, не обидишь!»
Потом ты пляшешь— и в озноб
Кидает публику галоп —
Чего там только не увидишь!
Чего? — _
5.	Укротительница
По взмаху ручки, маленькой и властной.
На сцену выбегают две пантеры,
Движенья их пленительно опасны...
Они самцы! и все же кавалеры...
Задумаешься, я вам доложу,
Когда они то лижут, то ласкают
Нагую — только в блестках — госпожу,
6.	Балет,
Но вот выходят негры-исполины,
Могучий срам едва прикрыв тесьмой,
А рядом скачут резво и невинно
Блондинки наши нежною гурьбой —
152
Не то чтобы одеты, но обуты —
И норовят туфлею золотой
Серчающего с виду папуаса
Ткнуть в черное лоснящееся мясо.
7.	Певичка
Пошла охотница гулять
Лесною как бы тропкой.
Ружьишко вскинула и —глядь —
К нам повернулась попкой.
Пусть голосочек слабоват,
Зато глазам — мишёнька.
Поет: «В лесу в меня палят
Частенько! ох! частенько!»
8.	Танцовщицы
Меня волнуют нежные изгибы,
Окружности, конечности, проемы.
Неужто ж мы с тобою незнакомы?
Ах нет! такого быть не может, ибо
Я отроком придумал нечто вроде
Тебя — вообразил, сложил из строчек,
Чужих рассказов и бессонных ночек —
И снов, и скрипок, и все в том же роде.
Но явь была пугающе мерзка.
Я избегал — пусть плача — хищных женщин
И ненавидел сон, что мне завещан
Моей мужской тоской... Издалека —
153
Издалека униженно гляжу я
На все твои ужимки и прыжки.
Изъяны вижу, мелкие грешки —
И радуюсь им, но не ухожу я.
9.	Под занавес: синематограф
Погашен свет. Пред нами замелькали
Индусские сокровища и храмы,
Беззвучные супружеские драмы,
Разнузданная чернь на карнавале,
Разбойник с пистолетом, дуэлянт,
Огромная дымящаяся трубка,
Бесстыжим ветром задранная юбка,
Подвязка белоснежная и бант...
Прогулка по альпийским—то лугам,
То круто в гору восходящим тропам.
Стада плетутся стадом, люди — скопом,
Репейник и крапива по ногам.
И все это — с какой-то простыни —
Летит в лицо мне! не в лицо, а в душу!
Но, слава богу, кончили они
И мы, зевая, вылезли наружу.
10.	Выйдя на улицу
Ночь летняя... Потемки... Духота...
Одни, в поту, расстегивают ворот.
Другие тычут: ты не занята?
И вдруг — гроза обрушилась на город!
Скандал! .
154 '
Гроза!
Мертвы огни реклам!
И молния!
Я подцепил старуху!
И с неба льет над нами, бьет по намз
Всемирному
Угодно гадить
Духу.
СВЕТОПРЕСТАВЛЕНИЕ
Пустилась шляпа вскачь по мостовой.
На крючьях ветра дикий крик повис.
Крошится крыша, трескает карниз.
В газетах пишут: боремся с водой.
Гремит гроза, наяривает ливень.
Вода морей вскипела на плотины.
Едва ль не каждый сильно засопливел.
С мостов летят во тьму локомотивы.
ГАНС АРП
КАСПАР МЕРТВ
Горе наш добрый Каспар мертв.
Кто укроет горящее знамя в зубчатой гряде облаков
и преломит за завтраком корочку черствого
хлеба.
Кто заставит работать теперь кофемолку.
Кто пугливую серпу сумеет извлечь из кулечка.
Кто сморкнет корабли Параплюя владыка ветров
царь пчелиный озон всеблагой и сломает хребет
пирамиде.
Горе горе горе. Наш добрый Каспар мертв. Святой
Долдон Каспар мертв.
Акулы скрежещут зубами от горя под звон
колокольный сердца раздирающе вспомнив
великое имя. Я же произношу с величайшим
почтением твое имя фамилию и прозвище Каспар
Каспар Каспар.
Зачем ты покинул нас. Милое сердце во что
воплотилось ты ныне.
Стал ты звездой иль подводной грядою под
мокрым назойливым ветром. Выменем полным
чернильного света ты стал или может быть
стонущей лирой увесистой сущности. Ах!
Ныне мертвеют у нас черепа и пятки и фен лежат
полуобуглившись в навозных кучах.
Ныне гремит кегельбан беспощадный под солнцем.
Никто уж не выправит компас никто не починит
тележку.
156
Кто за столом босоногим разделит обед с
фосфорической крысой.
Кто защитит нас от черта Сирокко от пса Рококо
когда те восхотят соблазнить наших славных
лошадок.
Кто растолкует нам тайнопись темных созвездий.
Бюсты твои украшают камин в каждом честном
жилище но это не утешение не табачок для
усопшего носа.
РЕЧИ
•
Речи о чудесных путешествиях.
Речи-путешественнииы.
Речи-хлопья.
Светлые речи отлетевших цветов.
Речи парящих гор
или если это вам кажется гиперболой
Речи парящих в тумане гор.
/ • *
Речи обветшалых железных дорог
кашель раскачивающихся салатниц.
157
Речи грешников
распаковывающих бандероль
с ангельскими языцами.
Речи-хлопья из сновидений
Неожиданно расцветшие речи
Набегающие светло друг на друга.
Речи тяжело мерцающего аромата.
Беззвучная речь звездного ядра.
Лживые речи правдивые речи
друг другу навстречу.
Чрезмерно пышные речи.
Цветастые речи чрезмерно пышных цветов.
158
Речи кастальского ключа.
Чудесная речь катахрезы.
Речи набальзамированные.
Мучительная речь лани
вынужденной идти гусиным шагом.
Во образе роз лучезарных и звезд
вы увидите ангелов
парящих на бесконечно светлом просторе.
Как подступиться к ним
с нашими безумно прогрессирующими
несъедобными бонбоньерками,
Беззвучно как прежде
ангелы умываются светом.
А мы при этом
залезли по самые уши
в дерьмо.
Речи ангелов ангелам.
159
Речи из уст к истокам.
Речи мутящие воду.
Каламбуры тем остроумнее
чем безумнее и мрачнее повод.
9
Ручейковые речи.
Речи врезанные в кору дерев.
Несимпатично ухоженная грядка слов.
Разбойничьи речи висят на решетках
застывших молний от нас до небес.
Чужие владыки речь которых
полна ладов и рулад
неладов
и мелодических
неумолимых угроз.
160
Речи произнесенные справа налево.
Правильные слова в неправильной позиции.
Неправильные слова в правильной позиции.
Речи роботов.
Речи талмудических сновидений.
Речи навстречу
заговорившей крови
и кровавым речам.
Речь мечет икру
на мелководье слов.
На пороге у двери
я нашел нижеследующее изречение:
нынче растворяются небесные окна.
6
Заказ 660
161
Эта мелом
выведенная надпись была стерта
и вот что начертано
поверх и вместо:
знамя ставшее плотью
с василисковым взором...
Курильщик
не нужен трубке
разговаривающей молчаливыми кольцами.
Светлые беззвучные благоухающие речи
отлетевших цветов.
Английская речь
или ангельская.
Речь никому.
Речь ко всем.
Речь черта
черным по черному
162
на черном воздушном шаре
посланная к черту
Из змеящейся очереди
дожидающихся своей змеиной очереди людей
доносятся обрывки змеиных речений.
Черные как тушь перезревшие плоды речи.
Речи в снегопад или в звездопад
отчасти утешающие падших и павших.
Речи призрачно озаряющие
затененную сторону бытия.
Букет слов
все цветы которого
говорят вразнобой и наперебой.
Речи не произнесенные не написанные
только благоухающие
только изваянные.
163
I
I
Благоговейно выслушивай
замшелые и могучие
речи бедных.
Речь превращает говорящего бедняка
в богача речений
ручательство которого сильнее речевой
бедности.
Речь попеременно бывает правильной и
неправильной.
Часто именно неправильная речь оказы-вается
правильной.
И речь поэта
ДОМА
Я темный осклизлый дом
говорит дом.
Вот бы мне стать еще темней и еще осклизлей.
У меня внутри
164
в самой середке сидят десять свиней.
У меня в пятке
попугивает потемки паук.
У меня в заднем проходе
занимаются размножением завшивленные макаки
идолопоклонничающие
перед обоими своими подсъемщиками.
У одного переломаны все сучья.
Из другого торчат оловянные ложки как листья.
Вдобавок у каждого на макушке
вместо головного убора
пес рыкающий.
Вот бы мне их обоих вон.
Но тогда остальные съемщики
прикинутся мертвецами
и засмердят как люди.
А я лишь на первый взгляд дом
говорит дом.
На самом деле я целый город.
У меня в волосах зиждят черные молнии
черный город Афины.
В моем подземном клоакообразном оборудовании
орудуют угреобразные пост-афино-азиатские
ретрограды
в роскошных цветастых кальсонах
и в бессонном рвении фанатизма.
Любы мне троглодитские разгородки
окаменевшие ходики
остриженные под пуделя зимние леса
вынужденные обходиться
одним-единственным фиговым листочком.
Не раз мне указывали
на необходимость
приноровиться к веяниям современности.
Держусь за моих пауков
165
за якорную паутину прошлого.
У меня во рту
тренькает на рояле плоть.
У меня на балконах
осколки щиплют осколочек
и заплетают им хоботоообразные носа в кренделя.
А я и есть настоящий дом.
Я вам не то что все остальные
мясные двуногие
окрыленные яйца
зобастые пирамиды.
У меня есть окна и двери.
Я вам не дылда из воздуха сваренного вкрутую.
Большая часть моих стен женщины
их хорошо расстегивать и застегивать.
Дома становятся сумасшедшими домами.
Дома становятся сумасшедшими людьми.
Домам страшно больно домам страшно и больно
из-за всего что подпольно водится в них
еще страшнее чем нам.
Все что в них есть живое и мертвое
щекочет жжет и кусается
так страшно щекочет жжет и кусается
что дома становятся сумасшедшими домами
что дома становятся сумасшедшими людьми
и начинают
биться лбом
о свои же собственные стены.
А я не дом а самая настоящая роза.
Во мне живет роза.
Она женщина.
Каждый день ровно в полдень
красивая женщина
166
восстает во мне из своего раздвижного гроба
сдвигает его
и благоухает.
А я не дом а самый настоящий скелет
или же птичья клетка без птичек
умеющая отвечать на противоестественные
запросы
сверхъестественным скрипом смолисто-черных
жалюзи.
Я умею ходить на ходулях
будь это при попутном ветре
или же по проволоке нежнейшего луча
съеживающейся как мимоза звезды.
В одном доме
всем его обитателям приснился одинаковый сон.
Им приснилось
что они с каждым днем начали становиться все
меньше
и наконец исчезли.
Заботливо заготовили они поэтому
гробики и гробы
и постоянно носили их при себе
под мышкой.
И были правы.
Хотя измельчание поначалу
казалось чрезвычайно незначительным
и к тому же имело место крайне нерегулярно
порой с перерывами на целые месяцы
но однажды
оно превзошло всякие ожидания.
В тот день
обитатели дома
в котором всем приснился одинаковый сон
проснулись совершенными гномиками
и гробики заготовленные заранее пришлись им
впору.
ИВАН ГОЛЛЬ
ПАНАМСКИЙ КАНАЛ
1
Столетия первозданного леса еще возлежали, омытые
океанами. Золотыми зубцами изрезаны заливы и
бухты. Тяжким молотом разбивал водопад
беззащитные скалы.
Деревья плыли в полуденной неге, одетые алыми
листьями вожделенья. Болиголов пенился и
трепетал на высоком стебле. Гибкие лианы
пускались в пляс, разметав длинные волосы.
Синими и зелеными фонарями качались в пугающей
тьме говорливые попугаи. Сочную грязь,
облепившую корневища, разгребал носорог.
Со стороны водопоя к нему по-братски
приближался тигр.
Солнце кружилось по золотому небу огневеющей
каруселью. Жизнь была тысячеликой и вечной.
И даже там, где удавалось урвать свое смерти,
новая жизнь вырывалась из мрака с удвоенной
лучезарностью.
И довлел еще людям земли первозданный век.
2
Но вот потянулись унылые вереницы унылых
работников. Изгнанники и изгои. Гонимые
горем или нуждой.
168
Стеная в мученьях, явились люди ударить в
гулкие колокола металла.
Они воздели, как в знак проклятия, руки и гневно
обрушили небеса на свои обнаженные плечи.
Их кровь слиплась в глыбу. О, сколько истощенных
детей, сколько неизреченных ночей было
принесено в жертву такому дню!
Кулаки были неугасимы, как факелы. Рты разорваны
криком. Костяк стиснут тяжестью.
Была работа. Была нищета. Была ненависть.
Так умирали когда-то посаженные на кол испанцы.
Так падали на колени рабы, беззащитные
под ударом бича.
Но дело происходило сейчас. И в работниках были
сегодняшние страстотерпцы и мученики —
пролетарии.
Глухо ютились они в глинобитных хижинах и в
бараках. Запах жареной рыбы мешался со
рвотной испариной водки. Деревянные нары
лепились друг к дружке, как гробы на
кладбище.
По воскресеньям тоской по Италии или по Капским
горам исходила гармонь. Чья-то больная душа
исходила всеобщей печалью.
В пляску пускались тяжелой и робкой стопой. Им
хотелось ласкать ее — землю, которая завтра
же утром зайдется истошными воплями под
ударами топора. И еще они поглощали
пятицентовое земляничное мороженое.
И вновь наставало сутколетие адской работы.
3
Земля превращалась в поле погибели. Алый призрак
чумы вырывался из бездн. Черные тучи москитов
вились на солнце.
169
Деревья не шелестели ветвями. Цветы не росли в
глиняно-бурой геенне. Птицы пропали с
потерянного людьми небосвода.
Страдание было повсюду. Серой золою и серой все
было. Все было трясиной и страхом.
Сердце холмов разрывала свирепая судорога динамита.
Из заболоченных пропастей волками выли
।	сирены.
Краны и экскаваторы выцарапывали озера.
Люди умирали на ставшей бескрайним погостом земле.
Их убивала боль.
Безумные воззвания к Господу вырывались у мужчин и
они восставали колоннами страсти. Жалкие и
безжизненные ублюдки извергались из женского
лона, как будто сама земля мстила людям за
поруганье.
Со всего света сошлись они сюда и согнулись под
ношей усилий. Все, кто возмечтал о молочных
реках. Все, кто бежал голодной смерти.
Праведные и справедливые попадались среди них — и
продолжали надеяться на милосердье судьбы. И
темные души, и даже прямые злодеи, спешившие
погрести прежний позор в здешней бездне
несчастья.
Но работа была разве что отговоркою. Один был
движим желаньем отмстить за двадцать
потерянных поколений. Другой торопился избыть
врожденный неизлечимый сифилис.
И крик стоял в поединке с землей, как на поле брани.
4
И не было дела им до Панамского канала. Не было
дела
до бесконечного братства. Не было дела до
великих ворот Любви.
170
Не было дела до освобождения океанов и
освобождения человечества. Не было
до лучезарного воскрылия духа.
Они осушали болота. Сжигали леса. Превращали в
облако пара озера. Превращали в тучу праха
холмы.
Как же поверить им было в величие человеческих
свершений? Они и не замечали, что мастерят
колыбель для новорожденного океана.
Но вот однажды растворились шлюзы, как крылья
некоего ангела. И земля не стонала долее.
Лежала, как роженица, с обнаженною грудью. Лежала,
подвластная человеческой воле.
По лестнице, где ступенями были волны, спускались
белые океанские корабли. Тысячи породненных
кораблей из тысячи разных гаваней.
Одни —с певучими парусами. Другие — с дымящимися
трубами. Как пойманные птицы, трепетали
веселые вымпелы.
Первозданный лес мачт зашелестел ветвями. Лини и
канаты свили сеть лиан.
В священном лобзании слили уста океаны Великий и
Атлантический. О, бракосочетание белокурого
Востока и вечерней звезды Запада. Мир, мир
воцарился между сестрою и братом.
Человечество восстало в полный рост в самом центре
земли. Праздничным салютом огласились
великошумные грады, безжизненные пустыни и
вечно горячие глетчеры.
Всемирный флот отправился в плаванье. В синих
бескозырках щеголяли матросы. Во всех странах
мира ликовали знамена.
Забыта была глухая работа. Ряды пролетариев
порассеялись. Бараки под черепичными крышами
были срыты.
171
На черные вереницы работников накатили валы
свободы.
Целые сутки рабы ощущали себя человечеством.
Но уже сутки спустя наступила иная нужда. Трюмы
торговых судов, переполненные зерном и нефтью,
заставили нищету вновь оказаться в порту. -
По-новой настали нищета и ненависть. Новые
хозяйчики призывали к новым трудам. Новые
рабы проклинали свою беспросветную жизнь.
Сутки спустя человечество вступило в новую схватку
со старой землею.
ПОЭМ И
1
Наследственное судьбоносное бремя
Моих библейских праматерей,
Моих пророчиц,
Моих цариц.
Величественно восходят из тьмы веков
Годы Бога,
Годы Храма,
Годы гетто.
Святотатственно сливаются в содрогающемся сознании
Празднества жизни,
Свадьбы,
Тризны.
Убийственно вопиют в моей безумной крови
Библейские патриархи,
Герои
172
И сыновья героев.
Внемли, Израиль, Богу своему Адонаю, другого бога
нет!
2
Я дщерь народа Веспы!
Расточая благоговение и жертвоприношения,
Землю я раздирала в беспамятстве.
Молитва моя была человеческим претворением
Пения асфоделей
И масличных дерев.
Небо мое было выточено облачным
Над белым цветением гор,
А золотые письмена созвездий
Начертаны были и в темных озерах.
Мужи мои были стройны, как кипарисы,
Отроки нежны подобно акациям.
Израиль угоден Богу, как вешний холм!
Миром и сандалом благоухало его тело,
А в огромных очах
Сияла улыбка Господа.
Жертвоприношение было вопрошанием патриархов,
Ангелы — ответом небес.
Девичья жалоба походила на воркование голубка,
Женская просьба — на златорунную овечку,
А исполненная негрубого гнева клятва бойца
Глухо дымилась бычьей кровью.
Пляски же среди сладчайшего вертограда
Венчали кимвалами каждый год.
3
Я дщерь народа Талмуда!
О храмы, в которых живыми ветвями
Благоухали медные семисвечники,
173
В которых сказочными звездами
Висячие лампы
Вносили благоговение в ночь таинства.
В золотые сосуды, как пленника, заточили Бога.
Шелк и пурпур подобали его жрецам.
В порфироносной могиле
Покоилось умирающее небо.
Но стоило Израилю спуститься со своих холмов,
Как разбил он об утесы в бездне ущелий
Чуть тронутую сединою курчавую голову,
Расплющил колени о гладкие камни.
Солнце, обугленное и черное, висело над городом,
Крошечная лампада озаряла собравшихся во Храме.
О Израиль, иссеченный бурями горный кряж,
Родник с приметами иссякания,—
В письменах каббалы
Дающий бесстрастные показания
На нескончаемом процессе небес,—
Окаменела душа твоя,
Стало как из железа сердце!
4
Я дщерь народа Гетто!
Народа картавых и корыстных раввинов,
Народа могил и сирот.
В затхлых и сырых подземельях,
В испанских башнях и румынских пещерах
Претерпевала я мою скорбь.
Где же Господь наш,
Избранники?
Горе нам,
Где Адонай?
Вокруг замшелого алтаря обтрясли вы деревья,
Сгнившими зубами избормотали псалмы.
174
Жалобами и причитаниями
Пытаетесь вы освободить Бога.
Напялив засаленные кафтаны,
Подражаете повадкам предков.
Во дни кровавых погромов, в цепях узилища,
В разбойничих кварталах циклопических городов,
Именуете вы себя потомками —
И не желаете расставаться ни с жизнью, ни со своими
котомками!
О народ ароматных сестер и любопытных братьев,
Воскресни, народ мой, и предоставь своим песням,
И предоставь своему Богу письмен и плача
Исчезнуть!
Внемли, Израиль!
5
Внемли!
У тебя есть Дух.
У тебя есть Дух, но он слеп и глух.
У тебя есть Дух, но он в твоей же крови протух.
У тебя есть Дух, но ты давно променял его на нюх.
У тебя есть Дух, но он исходит от стариков и от старух.
А ведь у тебя есть Дух, достойный того, чтобы весь
мир
обратился в слух!
Твой вечный, неистребимый, неугасимый Дух.
Внемли, Израиль!
Твой дух да обнимет земные материки!
Твой дух да подчинит себе стихии!
Твой дух да завоюет три Рима,
Твой дух да освободит двоих людей!
Твой единый дух!
175
Внемли, Израиль!
Духом своим ты сумеешь воскресить всех умерших,
Ибо дух твой это врата в рай,
Ибо дух твой это путь в нирвану,
Ибо дух твой это ладья в вечность.
Твой дух! Твое познание! Твое всезнание!
Внемли, Израиль!
Дух твой это лучезарный младенец.
Дух твой это древний бог,
Ставший во имя человечества юным сыном.
Дух твой это жизнь!
Внемли, Израиль, твой Дух и твой Бог едины!
6
Новый месяц родится — и я воскресну!
Благоухая сандалом и миром
И обнимая единственного, ставшего для меня целым
миром.
Новый месяц родится — и я исчезну!
Поведаю небесам о моем счастье
И провозглашу на земле торжество моей страсти.
Новый месяц родится — и я исчезну!
Освобожу людей из тюрьмы сновидений,
Светом своим перечеркну и сотру всегдашние тени.
Новый месяц родится — и я воскресну!
Высокий дух, как феникс, из пламени возродится/
Прежняя вера в Познание претворится.
176
НОВЫЙ ОРФЕЙ
Орфей,—
Музыкант осенний,
Пьяный туманом звезд,—
Скрежет земли,
Вращенья
Скрежет
Пустился в рост!
Ржавая ось земная,
Жаворонки в небесах —
И никакой бесконечности.
Львы скучают,
Ручьи мелькают,
Незабудки задумываются о самоубийстве!
Добрая природа надорвалась,
Кислород вечнозеленых лесов поредел,
В озоне горных вершин задохнешься,
Туча течет и стремится в грязь,
Человек возвращается к человеку.
От рока никуда не уйдешь,
Эвридика.
Женщина — вечная тайна жизни.
В каждом из нас — Орфей.
Орфей, да кто же его
Не знает:
Метр семьдесят восемь,
Шестьдесят восемь кг,
Глаза карие,
Лоб низкий,
Шляпа высокая,
Метрика в кармане плаща —
Католик,
Сентиментален,	.
1 177
Либерален
И по профессии музыкант.
Давно позабыл Элладу:
Пение стимфалийских птиц,
Тёмную печаль кедров,
Пору цветенья,
Отроческое ликованье и нежную дружбу ручьев.
Что ему нынче трава и серны!
Люди ничтожны
В подземном царстве,
В кирпичном городе
Типографской краски.
Вот за них он и вступится —
За обделенных
Лунными ветрами, пеньем птиц.
Эй, господин, постойте-ка!
Да, вот вы, в английском костюме!
Ну-ка предъявите мне сердце!
Среднеевропейский культурный срез
С любовью к отечеству,
С акциями строительной компании
И с билетом на бокс.
О, современник, достопочтенный современник!
Орфей снизошел к тебе,
Спустившись с греческих гор
В пустоту повседневности.
Новый поэт родился.
Ты обрящешь его повсюду, где влажные губы,
Изголодавшиеся сердца...
Пением, как пуховой шалью,
Сотканной из вселенской скорби,
Он обнимет тебя.
178
Орфей воспоет возвращение человека.
По средам с полпервого до полвторого,
Прикинувшись робким учителем музыки,
Он освободит дочь от материнских страхов.
Вечером в кабаре,
Между полураздетой америкаиочкой и
человеком-змеей,
Он выступит с куплетами о любви к человечеству.
По воскресеньям в солдатском клубе—•
В обшитом дубом танцзале —
Он будет руководить хором борцов за свободу.
Но и в церкви,
За органом,
Он не оплошает.
А уж в концерте из абонемента
Он возьмет вас за душу
Перстами Густава Малера.
В пригородной киношке у расстроенного рояля
Он зазвучит голосами ужаса
Свидетелей надругательства над девственницей.
Граммофоны,
Пианолы
И пароходные гудки
Распространяют его музыку.
На Эйфелевой башне
Одиннадцатого сентября
Он задает беспроволочный концерт.
179
Орфей слывет гением:
Он ездит по свету
Исключительно первым классом.
Его автографы
В альбомах у меломанов
Стоят тысячу марок штука.
Из Афин отправляется он в Берлин,
Проезжая немецкими сумерками.
На силезском вокзале
Ожидает его Эвридика.
Эвридика! Любимая!
Под старым зонтиком!
В дырявых перчатках!
С тюлем на зимней шапке
И, как всегда, чересчур накрашенная.
Как некогда —
Безъязыкая,
Безмузыкая
Эвридика — никем не
Спасенное человечество!
И Орфей оборачивается.
Оборачивается и хочет обнять ее,
Хочет в последний раз
Вызволить ее из подземного царства:
Протягивает руку;
Повышает голос —
И тщетно! тщетно! Никто не слышит его.
Толпа пятится в подземное царство
Повседневного страдания!
Орфей в зале ожидания —
Один-одинешенек, и сердце на куски!
ВАЛЬТЕР ГАЗЕПКЛЕВЕР
УБИЙЦЫ В ОПЕРЕ
Памяти Карла Либкнехта
С рельс сходит поезд. Дети мрут, как мухи.
Людей и скот трамбует бомбовоз.
Безмолвствуем. Все это в нашем духе —
Дают убийцам «Кавалера роз».
Идут солдаты строем, пяля зенки.
Сияют генералы в орденах.
В сторонке дезертиров ставят к стенке,
И именем Верховного — «ба-бах!».
Встань, дирижер! Встань в оркестровой яме!
Убийца! Виртуоз заплечных дел!
И скольких же? Убийца рядом с нами!
Дрожал ли ты, когда на кровь глядел?
Жизнь дешева, а хлеб куда как дорог.
Офицерье гогочет с куражу.
В развалинах лежит огромный город.
И я в могиле братской полежу.
Желтушный лейтенант орет в запале:
«Заткнись, свинья!» Я, дрогнув, прочь бреду.
В его глазах чудовищные дали
И горы трупов в пушечном бреду.
На Поле Чести я затоптан вами.
Мельканье лиц, мундиров и петлиц.
181
В фойе, крича и хлопая крылами,
Влетают вереницы черных птиц.
Кровавым мясом набивают глотки.
Когтями рвут кишки! Апофеоз!
Две тысячи потерь. Строка из сводки.
Дают убийцам «Кавалера роз».
Вши. Инвалиды в окнах. Загляденье.
Вопят подонки: «Зиг!» А мы: «Яволь!».
На медосмотрах ходят привиденья.
На фронте наш упитанный король.
Идет фельдмаршал. Дуб в листве погонной.
«Да здравствует король! Бой завершен!»
Стоит поднос из церкви разоренной.
Шампанское шипит. Бокалов звон.
Недалеко бежать до трибунала.
Врагов они поставлены карать.
Беги, дружок! Получишь ты немало.
Ведь я же враг! Спеши меня продать!
Мордатый унтер полусгнившей глоткой
Беззвучные проклятия рычит.
А между тем Карл Либкнехт за решеткой.
Но он еще на площади кричит!
Мы все гремим в застенке кандалами.
Здесь музыку рождает звон монет.
И щеки наши залиты слезами,
Затем что из тюрьмы исхода нет.
Мир перекроен весь и окровавлен.
И тачку катит Дух перед собой.
182
На Поле Смерти памятник поставлен
И вечный декларирует покой.
И пивом стала кровь, эрзацем брашно.
Бьют барабаны. Льются реки слез.
«Отечество!—я говорю.— Не страшно!».
Дают убийцам «Кавалера роз»,
• ВИДЕНЬЕ, ПРОЧЬ!
Виденье, прочь! Ворота я открою!
Вернитесь, чувства древние, ко мне!
О светлый праздник! Роза, спи со мною,
Вся в свежей подвенечной белизне!
Ну кем я был и оказался где я,
Прочь от тебя в ночную тьму скача? —
Какая-то безумная затея,
Комочек праха, лезвие луча...
О, не зови меня в чужие страны,
Душе моей покоя не вернуть —
Там попугаев дразнят обезьяны...
Да я и сам уже рванулся в путь!
НА БЕРЕГУ ДЫМИТ
КОСТЕР БИВАКА
На берегу дымит костер бивака.
Я жалкий раб свершившегося зла.
Рык леопардов слышится из мрака.
Костлявая, я знаю, ты пришла.
Дрожь бьет Европу Виттовым коленцем
Пред кораблями из чужой земли.
В порывах ветра с ужасом внемли.
Тому, как мать рыдает над младенцем.
183
Издохла кляча. Что ей в этом мире?
Животное! Довел тебя я сам.
Из падали страна в ином мундире
К иным восстанет солнечным часам.
В БЕССМЫСЛИЦУ
УТКНУЛАСЬ НОЧЬ
В бессмыслицу уткнулась ночь над миром.
Минувшее крошится, как сухарь.
День засветил свой газовый фонарь.
Кривые клячи ржут пред фуражиром.
О женщины! Где грезите одни?
С кем тонете вы в пене простыни?.
Угасни же, последняя свеча!
Вокруг меня Добра горят огни.
Кто верен был, тот внидет в те же дни,
Приняв судьбу со своего плеча.
Кто не хранил, тот не терял вовек,
Не ведая страданий плоти бренной.
Но тот, кто верен был, тот — Человек.
И сим он существует во Вселенной.
ВЗОРВЕТСЯ СЕРДЦЕ
Взорвется сердце вдруг от колотья,
Попав, играя, в дикие края.
Как чувства безграничные прекрасны!
Живущие несбывшимся не властны
Избавиться от пут небытия.
Влюбленный эго — должен умереть.
Пусть в улицах он встанет словно нищий —
И он тогда научится смотреть
И слушать ночь, упав на пепелище.
184
Похабщина и грязь его душили.
Его свечи последний срок истек.
Да будет сон! Да сгинет смерть в могиле!
Да призовет алеющий восток!
АКТЕР
Эрнсту Дойчу
Лев вырвался! Цепей сомненья нет!
Лежат кулисы. Капает рассвет
Над городом, как кровь из раны страсти.
То ты любовник. То анахорет.
Музыкою разорванный на части.
Творящий телом, жестом, как поэт,
Отдавшись Слову—весь в его ты власти.
Овацией тебя встречаю я,
О брат моих неутоленных грез!
Как запросто меня ты перенес
Сквозь тьму веков и бездну бытия!
Я вновь дитя — как будто из купели!
Живешь! Но не напрасно, не без цели —
Прекрасное стоит у колыбели
И жизнь творит в утробах наших жен!
О хлыньте реки слез из цитадели!
Раздайтесь звуки искренних рыданий!
Какая сладость! Зритель поражен!
И занавес! И гром рукоплесканий!
185
1917
Сдерживай ярость. Веди свой счет.
Пусть же пламя сильнее жжет!
Не верь, когда об убитых прочтешь,
Что был ни один на тебя не похож.
Не отказывайся понимать,
Когда увидишь бегущую мать,
Брошенную с дитем на убой,—
Не верь, что эта беда не с тобой!
К трупам распухшим подойди
И виновато ниц упади.
За все, содеянное людьми,
Невыносимую муку прими.
Взгляд последний в небе завис,
Крик проклятьем падает вниз.
Пылающий воздух немо взвыл,
Камнем рухнув на камни могил.
Если что-то в душе дрожит,
Значит, ужас не весь пережит —
Пусть вершины достигнет он,
Когда настанет Конец Времен:
Из жалкой персти по Зову Трубы
Встанут мертвые, кинув гробы.
Когда палачи тебя волокут,
Верь, что свершится Страшный суд!
186
В жилы вольется новая кровь,
И Добро воссияет вновь!
Тому, кто стойко пронес свой крест,
Будет на небе место средь звезд.
Верь, что Солнце выйдет из туч —
Над реками слез заблещет луч!
Каждый нашего сердца удар
День приближает праведных кар.
Сдерживай ярость. Веди свой счет.
Выше пламя! Час грядет!
ИЗ КРАСНЫХ КАЗЕМАТОВ
Из красных казематов пеной
Прут полчища голодных крыс —
Бунтовщики! Весь мир ареной
Они заделать собрались!
Ломают руки дирижеру.
И предвкушение побед
Неистовую гонит свору.
Погашен в цирке яркий свет.
Воздвигнут Ненависти столп
Среди воинствующих толп.
Они грядут царить навек,
Сметая нищих и калек.
В осколках тысячи зеркал
Свет бренной жизни раздробился.
Тот, кто бессмертия искал —
Едва ли этого добился.
А сила в том и состоит,
Чтобы ковать свое железо.
Победа — в том, что предстоит!
И пораженье — «Марсельеза»!
187
ИОГАННЕС РОБЕРТ БЕХЕР
РАСПАД
Наши тела в распаде,
С песнею роем ров.
Мы наркотический сумрак,
В бурю и в море мрем.
Жаркая кровь ссохлась,
Гноем журчит нарыв.
Губы Глаза Уши
Плесень. Сон Мир суть Вихрь.
Желтых, неторопливых
Кольчатая ступь червей.
Тяжкие пуки грома,
Кровавый разлет ресниц.
«...Колонну ли раскачали,
Стену ль пробили — меня?
Или я—Древо Печали,
Крону в обрыв клоня?»
Сладкий смрад разложенья —
На Месте, Мосту, в Мозгу.
Розы и травий шелест.
Птицы. Поют. Пищат.
«Да, ствол спирохетит»...
Плесень Кряхтенье Стон
188
Под непотребным небом
Непотребный трезвон.
Фанфары. Трубы. Дин-доп.
Гром. Бесноватый свет.
Кимвалы в унисон.
Барабаны. И ничего нет.—
Я-то себя вам
Отдал всего, Миры!
Тело ко всем чертям,
Дух зрит насквозь навзрыд.
Ночь — утешенье мое,
Дрема рукам и рту.
День—погруженье мое
В грязь и немоготу.
Не найти исхода — свыкся,
Слишком расчленен!
Слепну, и слеплю, и слипся,
Ядом женским огрязнен!
Не найти исхода — свыкся,
Взял на душу грех:
С кровью слился, с воем свылся,
Все смекнув про всех.
День — какая горечь!
Ночь, дай совета, сна!
Дерьмо зубами вспорешь —
Могила холодна...
Все на свете удаля
От меня подале,
Небо, родина моя,
Зацвети звездами!
1.89
Когда-нибудь очнусь я на дороге,
Купаясь в солнце. Город предо мной
Овеян златоветром. Свет премногий
Разрушит тучи дланью слюдяной.
Дергунчики, закутанные в белое...
Мои руки коснутся
Небес златосмело —
И те распахнутся.
Бесшумно лес и луг взойдут.
Вода зарябится. Мосты над нею
Заарчатся, отмечая маршрут.
Вдали хребтины гор затемнеют.
Тут-то и грянет кровавый гром.
Из пасти земной выхаркнутся драконы.
Солнцу — пасти за тем бугром.
Возмущение Взвизги Стоны.
Тьма кромешная. Вкус земли и кровищи.
Резня. Тела человечьих груд...
«Когда ж ты настанешь, Страшный суд?
Какого рожна не возьмешь нас в клещи?
Когда же ты грянешь, победный Рог?
Рев исполинских морских глубин?
Камень, почва, песок и мох?
Кто будет призван, прощен, любим?..»
190
БЕРЛИН
Юг отцветет насквозь о солнечную пору.
Деяний Бог вулканом вздыбил тяжкий гнев.
Обложена кругом страна огнями с гор.
Пришли — мертвы, черны; мы — строй сухих дерев.
Юг обречен дремоте вечныя печали.
Мы выжгли наших грез колдобные челны.
Мы с факелами в гавань черную причалили.
Падем на лоно материнской тишины.
Юг липким потом дышит нам в кривую спину,
Ленивым ветром, низким звоном похорон.
Печалуйтесь! напевы комариные
Нас окружают, ранят. Грянем напролом!
Колючей водорослью мулов рвет и пучит.
Лавины льда раскрыли страсти белый веер.
Вода уж там, где были мостики навьючены.
Из камня кипятком крутым плюется ветер.
Мы утром пали ниц в зеленых норок камеры.
Мы в полдень всплыли вверх в водовороте глетчера.
Свалил землетрясений молот многих замертво.
Ждать, кроме новых вьюг и ураганов, нечего.
В промежности пещер таящееся чудо.
Хлыстами выжгли мы усладу из камней.
Мы упадали в ночь с кустарником зачуханным.
Мы умирали в чашках уличных лилей.
Мы таяли, как снег,— в пастуший крик и блеянье
Овец. Гнилой, со дна, цветочный запашок
Затягивал в сады кровавых кеглей дланями.
Отчизна новая — бандитским вожаком.
191
Моря над головой — жесть, шифер, черепица.
Щебенкой облетают наши тополя.
Из ржавых рощ летит напев скрипучей птицы.
Вся котлованами паршивеет земля.
Людьми луга и нивы кругом закишели.
Рассветы зарыдали в улиц Гибралтарах.
Пустые небеса приемлют подношенья
Бесплодных мостовых, туннелей и трактиров.
Берлин! священный град паучьего величья!
Оркестр эфиров! поле брани, все в броне!
Твоим змеиным кольцам гнойным не разлечься
Иначе, как вовнутрь нарывом — и вовне!
Берлин! грозишься кулаками куполов!
На них налипла грязь дымов и непогоды.
Европы сердце — в кровь — в твоих когтях удода.
Берлин! в твоей груди сбродил болиголов!
Берлин! как гром с небес, твой оглушает запах!
Жар — легким на разрыв, и ребра в их меха.
Людские лишаи на сифилисных тропах.
Бубоновый венок вкруг твоего пупка!
Мы проживаем тут, с луной в оконной щели,
С жестоким бубенцом бесстыдного ярма.
Дней пузыри сереют в звездной карусели,
Поруганную дщерь похоронила тьма.
Мы оттеняем блеск имперских богаделен.
Мы ждем златых карет, сжав бомбу в кулаке.
Утопленницею — в крови, в дерьме, в воде ли —
Всплывает муза-стервь к витрине кабака.
На тротуарах сохнут сверточки тумана.
Улитою трамвай ползет по серой дамбе.
192
И шлюхи старые в уборе из кармина
Пасутся бледным днем на травке увяданья.
О город истязаний, мук, тоски, безвременья!
Когда твой мертвый лик зазеленеет звонко?
Когда твои холмы не сгубят в лоне семени?
Вонзится ль нож небес в льдяную перепонку?
Горит пророк—самосожженье в грудах мусора.
Как виселиц столбы, жердятся колокольни.
Льняные волосы. Идти по иглам босому.
А сердце—вот оно, на вашу наковальню.
Но голос гол его, как гулы водопадов.
Рушатся знаменья священными каменьями.
Ветхий корабль пророк, приплывший ниоткуда,
И снова исчезающий в полночной темени.
Приидет день! его поэты поторапливают,
Зовут из первозданных прабытийных шахт.
Да будет судией над нами огнь повапленный!
Грянь, нищенский орган, чтоб он ускорил шаг!
Приидет день! и разом легионы божии
Кирками крыльев раскидают облака.
И треснет гробовых прогнивших крыш доска,
Раздавит вас, червей, осанной взрывов дрожи.
Приидет день! и кожуру земную слижет
Кровавым языком Господен лютый гнев.
В руинных небесах акула обнаружит
Нас—и заглотит всех, святых не углядев.
7
Заказ 660
193
ЖАЛОБЫ ИЗ СТРАНЫ УТОПИЯ
Медлительное шествие — начало
Ленивой схватки из последних сил.
Последних жил опущено забрало.
К костям прилип последних клеток ил,
Чело подобно кочке на болоте.
В лесных чащобах падаль зацвела.
Протяжный караван звучащей плоти
И черных рек холодные тела.
Столица на заре! Крылаты окна
И паруса пассажей и аркад.
Ключами бьют очнувшиеся стогна,
И зарево приветствует закат.
Упругой поступью канатоходца
Над бездной балансируют мужи.
И женщины! и каждая как блюдце!
Янтарный плод на блюдце возлежит.
Друзья, лучась от счастья, на скамейке
Кровавой пеной приукрасят вздор,
Согласия исполнены семейки,
Никто из изб не выметает сор.
Окрестности булонского пошиба.
Как бабочки, нарядна нищета.
С небес златых сочится влага, ибо
Вот-вот взорвется громом пустота.
194
исход
Для мертвецов давали карнавал.
Скелет, костяк, останки, труп и остов,
Они восстали с кладбищ и с погостов.
В земле — зиянье, трещина, провал.
Из гроба выйдя, смрадный сброд завыл
И завизжал, хоть был бесовски весел.
Тряпье по тонким веточкам развесил
И доски грубым штабелем свалил.
У одного отсутствует ноздря.
А у другого половина хари.
Изжарен третий — жертва при пожаре —
И стал четвертый жертвой упыря.
Соломинкой они щекочут нас,
Играют нам на сатанинской дудке,
Судом стращают, дарят незабудки
И с крыш горят огнем воловьих глаз
Они из рук не выпускают свеч,
Они душком перешибают ладан.
Они пришли на пир, который задан
Живым, чтоб остеречь и подстеречь.
Как сковороды, пышут черепа.
Поет, и жрет, и гадит вся толпа.
Потом идут протяжной чередой,
Молитвы изрыгая и проклятья.
Мужья и жены, дети, деды, братья
И сестры — строем, табором, ордой.
Пред ними размыкаются врата
И снег слетает, как вселенский саван.
Весь пройден путь — проехан и проплаван.
Как празднество, прекрасна пустота.
...Но где же вы, куда же вы всем миром,
Всем звоном, голошеньем и возней?
На крыльях воспарили вы над миром
Иль бездною засосаны земной?..
195
Забыли нас, оставив тень печали
Единственной посланницей теней?
А может быть, властительно призвали,
Бесплотные, придвинувшись плотней?
Сквозь годы немоты ползем за вами.
О, если бы земля разорвалась
И растеклась под нашими ногами
Горящей серой пахнущая грязь!
В глухой ночи тоскуем по ушедшим,
Цветами откупившись от могил
Под деревом, на кладбище забредшим
Едва ль не с небосвода. Нас пронзил,
Рывком раздвинув мраморные плиты,
Мясницкий нож. Мы памятью убиты.
Ударились кишки в последний пляс.
Веревкою скрутился позвоночник.
Из черепа забил живой источник,
И пробил на часах великий час.
ГЕРОИКА
Но глубоко-глубоко в горючем терновнике моей
бесноватой Гоби,
За безуханными мексиканскими тисовыми оградами
Моих располосованных берегов, посреди лабиринтов
Крита и островного изгнания,
На моих все еще бесконечных альпийских склонах
Встали военным лагерем,
Крепко и кротко врастя друг в дружку,
Рядами,—
Содрогаясь под стать мирам до самого края
Под непомерною тяжестью и в дионисийском
буйстве,—
Вы, молодые атлеты Эллады.
Вы, песнопевцы и пастухи (Олимп — ваша грудь),
ослепительные и узкобедрые;
196
В кольчужных ячеях — да грянет гроза пеанов —
взыскуя смертельной схватки.
Не занавешен завесами зимней засухи, из пор в коже
мертвых просачивается ваш святой дождь.
Малайские губы прибрежий высасывают тебя
исступленно и страстно, завалив в глубине
моей наихишной чащобы.
Грубо из члена чудовища бьет извержение лавы в мою
мужиковскую кровь.
Щеки — чертополох обезвоженный
Зазеленел, подпитавшись потоками снежного пуха.
Взревел я,
Обрюхаченный семенем видений самец,
Поятый победоносным небесным бесом,—
Меча из пращи погубительную молнию в тоскливую
окончательность вашего повседневного
пейзажа,—
Прожорливо пожирал плод, семя и древо и что ни
забьет элегическим источником из невинного
тела моего божества...
Я рвал когтями, топтал ногами, молол челюстями и
расшибал кулаками,—
Потоп и безжалостность совокупления,—
Варвар-завоеватель, печатавший шаг по бесплодной
земле в зачумленной степи вашей жалкой
планеты,—
Крался, работая клювом-мачете, сквозь заросли лавра,
сквозь рощи лимонные древних эпох,
В переплетении пиний и в грохоте горных ручьев,
Вверх по исполненным разве что ужаса, только
бурьяном поросшим, пропащим лугам,—
К всеутешающей, вечно пылающей пламенем Этне
(Так до меня жаждал смерти один Эмпедокл),
Потом потопленный, бешеной кашей бессильного гнева
задушенный, губы зубами порвавший,—
197
Впал я в отчаянье вплоть до небес, безнадежное,
безобразное и последнее,—
Солнце бесстыдной проказой осыпало мир;
Вновь и вновь моей звериной сути
Часть исходит в чуде асфоделей.
Вновь и вновь моих припадков рати
Ангелы на сладость детства делят.
Вновь и вновь в смирительной рубашке
Свет меня удерживает с миром,
Вновь и вновь античные мальчишки
Окликают флейт фривольным хором;
Смертельную поступь моих подков и адский тайфун
приумерил бальзам голубков небесных,
Вкус полынного полдня пропал, как в пропасти, в
пасти у мертвеца —
В пропасти, где прохлаждались плоды апельсинов,
прозрачные воды.
...Флейт фривольный хор, античные мальчишки.
Мира ярмо. Рока ярмо. Упряжка и кнут.
Морщины моего одичания разгладились. Круг моей
жизни безвремен и крут.
А с бастионов бессонных глазниц благовещеньем,
Оставшимся до поры не замеченным,
Бьет блеск в бурые бухты былого,
Горн губ, горем горевших, глаголет гордо —
Богом, благословляющим перекрученные тенета моих
безбрежных и первогрешных сновидений.
Слова неостановимые,
Неистребимые, не изгладимые, ныне и впредь, из
речений ближнего.
Незыблемое средостение. Неоскверненный ангел —
Правое правопреемство, единственное достойное
достояние.
198
*
Когда-нибудь земля родит мужей
Под стать своим долготам и широтам.
Раздвинув треугольники небес,
Чело их дорастет до Эмпирея.
Крылатою тропою лебедей
С веселым нерестилищем по горло.
Гобои матерей рассвищут смерть.
Ресницы не затмят двойного солнца.
С ладони прянет вечная весна.
Мы радугою чресла препояшем.
Мы будем приапически мощны,
Мы будем прометеево пытливы.
Нагие, вспашем землю до глубин,
И кротким, словно агнец, станет буйвол,
И девы в пляску пустятся для нас.
Мы будем светом и Сезамом силы.
Мы будем теми, кто отринул ад.
Мы будем теми, кто в крови сражений
Сумел найти священные слова.
Мы будем местью! Подвигом! Свободой!
...Грудь расцветает розой под ножом,
Но череп оказался хрупкой чашей.
Расстрелянные выросли вдоль стен.
Деяния и подвиги! Надежды! И бездны!
Электрическая смерть в хаосе серном и
крестообразном!
Циклоны! Вавилоняне! Рабочие! С испариной
предсмертной на висках!
Из сердцевины сердца бьет шипящий и жгучий Стикс.
А в раскаленных добела речах, растертый жерновами
красноречья, кончается ублюдок немоты,
вонючий и без сил к сопротивленью.
Дыханием пристреляно пространство, прострелено
насквозь —священный фронт...
199
Орудия наведены на бездну.
И зверь в тиране жалко заскулил, почуяв трубный зов
последней ночи.
Кинжал в руках у вас, кинжал растет, растет,
растет — и нет ему конца.
ВОССТАНЬ, ЧЕЛО ВЕЧЕ
Проклятое столетие! Хаосоподобное! Голоса
лишенное!
Ты, человече, насажен ничтожнейшею из наживок на
крюк между мукой и молнией, пеленою и
беленой.
С выколотыми глазами. Холоп, по которому пашут.
Припадочный. Прокаженный. Паршивый.
С разинутыми глазами. С безумием в зубе мудрости.
С оглушительным рогом горячки во лбу.
И тем не менее
Крест на Горе Черепной овевает светло бесконечность
эфиров.
Прочь из могил и с заводов, из шахт, из клоак,
кабаков, богаделен!
Хоры светил величаньем взывают к пещерным
слепцам
И
Над кровавою неглубыо сточной стоячки сражений
Не иссякая струится звезда волшебства переменам
земным неподвластного Бога.
Ты, человече, солдат!
Ты палач и разбойник! Ты самая страшная тварь из
заложников Божьих!
Когда ж наконец, о когда же —
200
Я вопрошаю в великой печали, пронизанной яростью и
нетерпеньем, ведь все эти чувства едины,—
Когда же ты станешь мне братом??
Тогда ли, когда
Меч из руки и из сердца уронишь навеки?
И от гробов и врагов отвернешься, подставив и тем
и другим беззащитную шею?
Ты дезертир! Ты герой! Рукоплещут, завидуют все!
В бешенстве ты разбиваешь на щепки, болты и
железки винтовку.
Бесповоротно уходишь от чувства проклятого долга и
верности сучьей присяге,
Полный расчет взяв грошами насмешек у всех
кровопийц, кровососов и кровохозяев.
Тогда ли, когда
Поступью пагубной почву, твореньем и светом
чреватую, портить, пятнать, сокрушать
перестанешь?
И сам себя сокрушишь жерновами, увидев, кого, да
и скольких уже ты победно распял
на кресте?
...станешь мне братом тогда, станешь братом...
Станешь мне братом:
Когда ты склонишься в раскаянье над наихудшим,
над наипоследним из всех истребленных
тобой мародеров.
В отчаянье и в униженье разрежешь
Колючею проволокою кулаков лобовую броню на
груди
И рассечешь, иссечешь свое еле, едва пробужденное
сердце,—
Чтоб застенало, сплавляя в единую боль эту муку и
вечный обет:
«Это же брат мой!
Да разве ж ему я не сторож?»
201
Станешь мне братом тогда, станешь братом.
Тогда, лишь тогда только сможет настать
нескончаемый райский сияньем
пронизанный День исполнения нашего
предназначенья,
Всех примиряя со Всеми
И Всех породняя со Всеми.
Только тогда плети молний бессильно поникнут пред
нашим лишь Верой одною проникнутым
словом.
И Арарат своеволья рассыплется горстками праха
повсюду, где кротость шатры разобьет.
Сыпь сатанинская сразу пройдет: нечестивые цели и
средства.
Так, без насилия, мы пересилим агрессию Зла —
беспримерной изменой ему и ни с чем
не сравнимым триумфом
Кто же ты, брат человек, жду ответа, да кто ж ты
такой?!
Изверг. Душитель. Мерзавец и пакостник. Нечисть и
нежить.
Тонкий знаток и ценитель костей убиенных тобой.
Кайзер и царь и фельдмаршал.
Мидас. Вавилонская шлюха, гниющая вживе.
Пасть, оглашенная бешенством. Мерзкий гибрид
дипломата с банкиром.
Или же божье
Создание?!!!
Кто же ты, брат человек, жду ответа, да кто ж ты
такой?!
Тот, кто блаженно
Обложен тенями, покоя лишенными, всех беззащитных,
безвинно тобою убитых?!!
202
Проклятых и проклинающих, разбегающихся и
взрывающихся на минном бегу рабов
и холопов?!!
Безутешные пирамиды вокруг разоренья могил,
поругания трупов.
Иль языки околевших от жажды и голода, корень
иссохший и скальп, вашим лакомствам
служат приправой?
Плач и скулеж, океанский тайфун агонии и гнева —
излюбленной музычкой на ночь?
Или однако же не достигает ушес
Ваших, ленивые, сытые, хитрые и бессердечные,
Это несчастье несчастий в несчастном неистовстве
всех?!
Празднества ваших твердынь, вихрем века овеяны,
так ли воистину неколебимы?
Башен каменья крошиться ужели еще не пошли,
Чтобы брюхатым ослицам не скинуть от ужаса плода?
Ваши плоды съела порча: народы без душ, во зверях.
Власть предержащие, власть—вовсе не наиглавная
ноша!!!
Кто же ты, брат человек, жду ответа, да кто ж ты
такой?!
...безукоризненный зодиак, в эмпиреях желаний
начертанный наижалчайшей рукою.
Хладный компрессоприкладчик к разверстому пламени
ран.
Сладко-волшебное таянье с веток колючих кустарников
в верхнем прибрежии Тигра.
Истинный Ерусалим фанатичных крестовых походов.
Неопалимая купина упований.
Не изменяющий компас и промысел божий.
Горечь уста разорвавшего лука по имени мука.
203
Блудных сынов ожидающий в тропиках верный причал.
Нет тебе дальних и чуждых —
Всяк ближний, все братья.
Заплутавшиеся пчелиные рои, заворочавшись, рвутся
из тебя наружу.
В южески-бархатном сне твоих нежных низин
отдыхает, опутанный пустотой лабиринтов
пространства,
Нищий с ликующей песнью, лишенный именья поэт,
вечный жид, дальний миру и ближний
печальный поломник.
В сонной листве и в оазисе ног твоих бродит не-мир.
Но на уральском челе твоем светом восходит к
вершинам не знающий устали странник:-
И ключи твоей чистоты
Бить начинают сквозь толщу степей и проклятий.
В запечатанные наглухо цитадели
Пряное льешь ты вино, и ягнят, и холмы по весне.
Ангелов ты погребаешь, где тянутся нищие орды.
Даже в пещерах врачуешь.
Злу приговором звенит взмах младого крыла твоего:
Из пропасти ущелья и распада
Ты поднимаешь пламенное чадо.
Ты черпаешь с небес живую кровь.
...Грозный молох или рай завета.
Отравитель газом или сеятель добра.
Выродок гиены иль сень смоковницы.
Рана Иисусова или губка с уксусом.
204
Кто же ты, брат человек, жду ответа, который из
них —
Это ты?.
Ибо
Багрово полыхающее безвременье рыкает на тебя:
Решайся! Ответь! Самому себе!
Полного счета я требую,
Всю на кровавые комья распавшуюся вселенную,
пущенную из исполинской пращи черепной:
изъявления воли, судьбы и свершенья;
Ибо младенческий сон беззаботно святого грядущего
в сумерках утра уже вопрошает тебя.
Плечи расправь! Распознай себя!
Выслушай, чтобы услышать! Стань явным!
Стань дерзким и мудрым!
Ты, человече, ты, чуждый себе самому одинокий
кунктатор, брат грешник, брат мытарь: да
кто ж ты такой?
Хоть и во гробе — проснись! Заворочайся! Пошевелись,
потянись!
Воздух вдохни. Задыши — и решись! Сделай выбор.
Лимонное дерево или сонное изгнание.
Острова ослепительные или казни египетские.
Бомбоубежище. Лучезарный пророк и во пламени
светлый Синай.
Скорость локомотива, срывающая тормоза, или тормоз.
Брат человек, человече, да кто ж ты такой?
Серные грозы заткнули лазурь горизонта.
А горизонты надежд частоколом столбов поросли,
(...мордою в кровь! в грудь навылет! с плеч голову!
выпустить кишки!.. Готово! И скрежетом
гусениц...)
205
Есть еще время!
Собраться! Восстать! Повернуть!
Чтобы уйти, убежать, улететь, уползти из могилы ночи
Ханаана!!!
Есть еще время!
Восстань, человече,— восстань, и восстань, и восстань!
' БЕРТОЛЬД БРЕХТ
БЕСПРИМЕРНОЕ ОБРАЩЕНИЕ
НЕКОЕГО ВИНОТОРГОВЦА
1
Вялооко и лпловогубо,
Тучный, скучный, мрачный, весь в поту,
В кабаке сидел виноторговец.
От него разило за версту.
Он считал вонючими перстами
Денежки в тугой мошне.
Наконец его сморило,
И уснул он мордою в вине.
2
Тяжело вздымались горы жира,
Пот во лбу поблескивал, как слизь,
И невероятные кошмары
Вширь по полушариям неслись.
Снилось негодяю: он на небе,
Перед ним на троне Судия,
А душа его со страху
Нализалась, как свинья.
3
Семеро явилось ангелочков,
А душа — в дрезину... Стыд и срам!
И ведут они виноторговца,
207
Хоть ведет его по сторонам.
Не раздраить гаду веки,
Не взглянуть на божий лик.
Стал культяпкою калеки
Проспиртованный язык. -
4
Огляделся в изумрудном свете.
«Караул» бы крикнуть — да кому?
Видит вдруг: четырнадцать сироток
С плачем удаляются во тьму.
И сказал он: ровно семь их.
Все двоится, он сказал.
Не сказал — язык, как лемех,
На зубах забуксовал.
5
Огляделся в изумрудном свете.
Мужики играют в дурака.
«Мужики, а я виноторговец!»
«А пошел-ка ты из кабака!»
До него им нету дела,
Сами вусмерть все пьяны.
Ни лица у них, ни тела,
Пятна плесени одни.
6
Огляделся в изумрудном свете.
Вдруг — стоит на троне в небесах.
С^м стоит он! сам виноторговец!
208
И стоит, подлец, в одних трусах.
Он кричит: меня раздели!
И бесстыдству есть предел!
Говорят: на самом деле,
Ты самих нас всех раздел!
7
И поник он в изумрудном свете,
На колени с громким хрустом пал.
И виноторговца в бычью шею
Уколол приставленный кинжал.
Стало стыдно, стало смрадно
От предчувствия беды.
«Бог отверг меня нещадно
За несчастные труды!»
8
И проснулся он лиловогубо,
Тучный, скучный, мрачный, весь в поту:
Не желаю быть виноторговцем!
Предпочту торговле нищету!
Буду я, как Авель, кроток.
Наг и честен, как Адам.
Ордам вдов, толпе сироток
Деньги подлые раздам!
БАЛЛАДА О ХАННЕ КАШ
1
Девчонка в юбчонке — холщовый шик,
Глаза — громовой раскат.
Ни денег, ни дядюшек — всюду пшик,
8
Заказ 660
209
Но черных волосьев — умри, мужик! —
Волна до чернущих пят.
Такою была Ханна Каш. Была
Из бара, где вечный спрос.
Как ветер была, закусив удила,
Как ветра ночной хаос.
2
Ни туфель, ни блузки — а вечно в грязь.
Молиться никто не учит.
Как кошка, в столицу она вкралась,
Как серая кошечка, с ней слилась,
Где трупами воды пучит.
Стаканы чужие она скребла,
Сама не давалась в таз.
Такою была Ханна Каш. Была
Почище кого из вас!
3
Однажды явилась в моряцкий бар,
Глаза — громовой раскат.
И некто Джо Кент, удалой амбал,—
Он запросто и вышибал зашибал,—
Шепнул ей, что был бы рад.
Был взгляд развратный острей сверла
И шерстью покрыта грудь.
И все поняла Ханна Каш. Была
Умна, понимала суть.
210
4
У стойки кабацкой «они сошлись»,
Что «стало большим событьем»;
По нраву друг дружке они пришлись
И детками даже обзавелись,
Хоть не на что их крестить им.
И ливень лил, и метель мела,
И не было ни гроша,
Но верность блюла Ханна Каш. Была
В супружестве хороша.
5
Шериф говорил: я его словлю.
Молочница: спит со мной.
Она отвечала: а я — стелю!
Покуда его, проходимца, люблю,
Я буду ему женой!
Поганые он вытворял дела
И часто ее бивал,
Но, зла не держа, Ханна Каш была
Готова забыть скандал.
6
Их детки росли в городской пыли,
Покуда дрались родители,—
И в чаще, куда, обнищав, ушли,
И вовсе потом на краю земли,
Где перевелись все зрители.
И ливень лил, и метель мела,
И чуть не подохли оба.
Но шла вслед за ним Ханна Каш. Была
.Супругу верна до гроба.
211
7
Кто хуже одет бывал, кто нишей
И в черные дни едал?
Ни тортика с вишнями, ни калачей,
Ни самых обыкновенных вещей,
Ни разу — на сельский бал.
Но если мир покрывала мгла
И свет затмевала тень,
Ничто не кляла Ханна Каш. Была
Светла, словно божий день.
8
Он рыбу крал, соль крала она.
«Так надо». Супруги мы.
И глянь-ка! Пока у плиты жена,
Детишки старого блядуна
С ним вместе поют псалмы.
И ровно полвека — пусть мрак и мгла —
Крепили свою семью.
Такою была Ханна Каш. Была —
И быть ей за то в раю!
ХОРАЛ О ВЕЛИКОМ ВААЛЕ
1
Когда в теплом чреве заворочался Ваал,
Небосвод уже, блаженствуя, сиял —
Голый, наглый и не знающий забот.—
И Ваал влюбился в небосвод.
212
2
Небосвод Ваала презирал,
Но во всех проделках прикрывал.
Ночью темен он — и пьян Ваал.
Утром протрезвел — а тот слинял.
3
Как бы ни грешил Ваал и где бы
Ни впадал в паскудство и в порок,
Только небо, но зато — все небо
Было словно фиговый листок.
•4
Человек, учил Ваал, греши!
Все грехи на свете хороши.
Парочка пороков — не порок.
Лишь один порок всегда не впрок.
5
Главное, не дрыхни, не зевай!
Наслаждайся, главное, давай!
Наслажденье требует труда
И жирок сгоняет иногда.
6
Плоть Ваала ворона взалкала.
Жирный ворон видит: мертв Ваал —
И летит на жертву... Пир Ваала —
Он на ужин ворона склевал.
213
7
Посетив юдоль скорбей, Ваал
Слопал Елисейские поля,
Рухнул, как сраженный наповал,
И над ним склонились тополя.
8
Л когда утроба смерти засосет,
Хрен ли в том Ваалу? Он ведь сыт.
Зря ли ел глазами небосвод?
Небосводом он битком набит,
9
Когда в темном чреве окочурился Ваал,
Небосвод по-прежнему сиял —
Голый, наглый и превыше всех похвал,
Как в те дни, когда Ваал его знавал.
БАЛЛАДА ОБ ИСКАТЕЛЯХ
ПРИКЛЮЧЕНИЙ
1
Сожжен светилом дня и погребен в тумане,
Лавр уворованный в разбойных волосах,—
Он юность позабыл, но не ее мечтанья,
И только кров родной — никак не небеса.
214
2
О вы, изгнанники из бездн и с небосклона,
Насмерть затравленный народ смертоубийц,
Зачем на божий свет вы вылезли из лона,
Где с вас на сон и жизнь не требовали виз?
3
Нет, надобно ему в полынио-пенных водах,—
Когда давным-давно мать сына проклянет,—
С ухмылкой и божбой,— и с болью, как при родах,—
Искать иную жизнь, судьбу наоборот.
4
Пройдя сквозь все круги, истерзан в Эмпирее,
Затихарясь порой с ухмылкой воровской,
Мечтая, видит он лужайку и деревья,
Тряпицу синевы и простенький покой.
БАЛЛАДА О СМЕРТИ ОТ ЛЮБВИ
1
Под крышей прохудившейся, в чердачной
Обшарпанной каморке, там и тут
Заляпанной блевотиной бардачной,—
Как саван, влажен вечный их приют.
215
2
Плешивый коврик, в плесени обои!
Потлива, некрасива, тяжела...
Не небеса ли бесятся любовью:
Он был далек, но вот она дала...
3
Вначале он сидит, сосет сигару —
Ее гостинец — и, полузакрыв
Глаза, твердит, что прелести и чары
Вот-вот погонят свежих чувств прилив.
4
Какой он душка и какой громила!
Он в прорезь века видит квелый день
И небеса, зеленые, как мыло,
И думает о смерти:- дребедень.
5
Коньяк — живец для помертвевшей глотки!
Он потчует небес ночным стеклом,
Она уже подмокла посередке
И сильно заскучала за столом!
6
Хозяйке, как лужайке,— смерть всухую.
Ждет, чтоб роса ее омыла сплошь.
216
Поспал бы он — а баба ни в какую!
И льет на них с небес зеленый дождь!
7
Наутро оба трупа, как в могиле,
Засыпанные пылью с потолка,
Лежат в простынках, чтобы не простыли,—
Ведь холод не уходит с чердака.
8
И ах, любовь прошла сквозь них навылет,
Как божий град, не ведая преград.
Она вскипела — и они завыли,
Она остыла — и они молчат.
9
Мочой и потом волосы запахли
И заразили запахом рассвет.
Настало утро — и они опухли.
Как будто миновало много лет.
10
Ах, тело полудетское прелестно!
На скрипучем катере любви,
В бурю, в направленье неизвестном,
Круги описавшее свои.
217
11
Ах, его рука как неживая
И чумой повеяло в паху!
Теплый воздух, в форточку вползая,
Растрясает мертвую труху.
12
Вечер льется в окна, как помои,
Повисает в воздухе табак;
Изведенные любовью, двое
Тяжело поплыли на волнах
13
Вечера зеленых, утопая,
Как одно суденышко худое;
Ветер, глуби плоские вздымая,
Мучает их даже под водою.
14
Через трое суток, на рассвете,
Не дозвавшись, сбегали за ломом —
И вломились. И, нежны, как дети,
В мареве зеленом, незнакомом,
15
Трупы обнаружились. О пьянке
И любви постель их возвещала
С ледяным спокойствием. Из ранки
Стужа черной струйкою бежала.
218
БАЛЛАДА О МАЗЕПЕ
1
Привязан своею уздой да к своей гнедой,
Прикручен, к спине спиной, к скакуну своему,—
Лишь дикое ржанье коня по степи родной,
Лишь дикая скачка во тьму да в ночную тьму.
2
Его привязали с таким расчетом,
Чтобы терзаемый — сам терзал
Лошадь, гонимую богом и чертом,
И чтобы небо ночное очами одно озирал.
3
Пусть от погони неистовой лошадь его уносила —
Слепо, отчаянно, но и верна, как жена,—
Чем устрашительней вражья спесивая сила,
Тем омерзительней он загонял скакуна.
4
Ужас внушало и небо, врагом обжитое,—
Стаи стервятников стлались в воздушных струях,
Неразличимо сливаясь с ночной темнотою
И уповая на мертвенно лакомый прах.
5
В лежку три дня на тарелке из конского тела —
Невыносимый, неостановимый конкур.
Небо темнело, светлело, темнело, светлело,
Но и рассветный был свет беспросветен и хмур.
219
6
В скачку три дня без раздела, конца и предела,
В скачку три вечности — неудержимый аллюр.
Небо темнело, светлело, темнело, светлело,
Но п рассветный был свет беспросветен и хмур.
7
В страхе три дня между жизнью и смертью —
Стаи стервятников стлались по следу его,—
В полном бессилье застыв между твердью и твердью,
Им торжество уготовив — себя самого!
8
В путах три дня, пока те наконец не ослабли.
Пошевелиться бы — стало мечтою его.
Стаи стервятников изголодались, озябли —
Их торжество это смерть для тебя самого!
9
Мчится быстрей он — и носятся в небе быстрее.
Громче кричит он — и вторят в воздушных струях,
Все в небе застя, что крыл их кромешных светлее,
И уповая на мертвенно лакомый прах.
10
В пытках три дня — и ты все откроешь:
Землю, молчание, небосвод,
220
Сколько ты знаешь, чего ты стоишь,
Казни страшишься и козни строишь;
Конь и стервятник здесь тоже в счет.
11
В лежку три дня, в путах, в пытках, в скачку —
И постареешь настолько, чтоб,
Страхи забыв, погрузиться в спячку
Под упоительный конский топ.
О БЛИЖНЕМ
1
Уже мужик, уже поживший
В утробном мраке месяца,—
Заверещавший, заскуливший,
Нагой и жалкий, родился.
Его встречали. Самой лучшей
Мочалкой терли (плача все
Растроганно на всякий случай) —
И он предстал во всей красе.
2
Теперь они ему подвластны.
Он их любимый мужичок.
Все развлекать его согласны,
Не чая душ, не чуя ног.
Он кушает: какая прелесть.
Он какает: всегда врасплох.
А если в черное оделись.
То, значит, главный бобик сдох.
221
3
Он говорит уже, однако,—
И то же самое, что мы.
И никакого вурдалака
Не ждем из предрассветной тьмы.
А если он воздушный замок,
Вообразив, соорудит —
Услышит от самцов и самок:
Не подставляйся, паразит!
4
Они ворвутся в сновиденья
(Ведь это наши помещенья!),
Они изжарят подлецу
Свою последнюю овцу,
Польют слезами это блюдо —
И на здоровье! Он уснул.
Но не утешатся, покуда
Не разглядят, хорош ли стул.
5
А чтоб у сына были дети,
Ему подсунули сестер,
Стреножив их библейской сетью,
На случай, ежели отпор.
Ему с улыбкой подсказали,
На чем подловлен был Адам,
Лучом прожектора поймали
И слушают по проводам.
222
6
Ведь не чудовища они же!
А если мальчик согрешит,
Погибнут за него, поди же,
Или расплачутся навзрыд.
И скажут: то, что красным шаром
Меж ног качается двойным,
Тебе отпущено недаром —
Во устрашенье остальным.
7
Живя, их огорчить боится —
И убивает, бедокур.
В сорочке надо бы родиться,
Тогда семи не спустят шкур.
И ходит он в одной сорочке,
Как тать полночный, ясным днем.
И умирает без отсрочки —
Одна любимая при нем.
8
Она его околдовала,
Она весь мир свела на нет,
Она в руках его лежала,
Она слыхала сонный бред.
Она невольника сковала
И заперла своим ключом,
И вот он умер — но сначала
Шепнул ей все же, что почем.
223
О СОБЛАЗНЕННЫХ. И ПОКИНУТЫХ
1
К тихим озерцам с зеленой ряской
Черт меня сведет на склоне дней
Л покажет кости мне безмясые
Тех, чья смерть на совести моей.
2
Под пригорюнившимся небом, все вместе,
Сцепившись, как водоросли, в клубок,
Ко всем чертям отправлялись мои невесты
И присылали мне оттуда счета за уголек.
3
Их палая плоть меня когда-то воспламеняла,
Но пахло паленым от них все равно.
Деливших со мною радость — не стало.
Провалились куда-то давным-давно.
4
Сыто отваливаясь, как черви могильные,
Меня оставляют на Страшный суд.
Землю мне испоганили, небо мне очернили,
Соков лишили и жить не дают.
224
О ФРАНСУА ВИЙОНЕ
1
Франсуа Вийон был рожден в нищете.
Разве что ветер качал его колыбель.
Разве что небо учило его красоте.
Только метели стелили ему постель.
Поэтому ветер с протяжным и хриплым стоном
Был с малолетства любим Франсуа Вийоном.
2
Ноги его — чуть он встал — оказались босы.
Камни кусались — об этом он знал, ребенок.—
Мелкие камушки — главные кровососы.
Драться он начал, стелить под себя бабенок.
Смолоду взялся сучить Франсуа ногами.
.Чем это кончилось — знаете вы и сами.
3
Ломился божий стол не для Вийона.
С небес его ничем не ободряли.
Поэтому он был бандит клейменый
И даже в петлю угодил в финале.
«А полижите мне задницу»,— он говорил
степенно,
Если вино было крепко, еда отменна.
225
4
В конце дороги не маячил рай.
Он страх и ужас наводил окрест.
Жандармы сатанели. Шалопай,
Он сыном божьим был, и — ай-ай-ай —
В конце дороги замаячил крест.
5
Его перехитрили, загребли.
Поволокли, связав, на эшафот.
Но душу изничтожить не смогли —
Нахалка, стерва, в песенках живет.
А если посучить пришлось сперва ногами —
То к смерти можно отнестись, как к даме.
ПРИЛОЖЕНИЕ
Готфрид Бенн
«Позднее «Я»
(Из лирики двадцатых — пятидесятых)
ПЬЯНЫЙ поток
Пьяный поток —
Пеною все пошло,
Вечный Исток,
Кроющий тьмой чело.
Цель для ристанья —
Или цена
Высшего знанья,
Низшего дна?
В звездной горячке
Взору не всплыть,
Парные спячки —
Бездну избыть;
Совокупленья —
Над временем — стон:
Разъединенье,
Рассеменен.
Ночь как молодка,
Только мокрей;
Разве что водка —
Стопку скорей;
Сонного ветра
Высосан рог,
Сходит Деметра
В подземный чертог,
228
Дрожью в спинном
Отзываясь мозгу...
Ты на одном
Неземном берегу,—
Там, где в лазури
Ждал в оные дни
Старец, сощуря
Слезы одни,—
Ибо не стало
Света для глаз,
Время настало
Броситься враз
В пьяный поток...
Горсткой меж горсток
Душу, глоток,
Влить, как наперсток.
НО КТО Ж ТЫ —
Но кто ж ты — если мифы
Суть мифы? В чем резон?
Сатиры и лапифы —
И что ж, как не поклон
Тому, кто кровью ягод
По пьяиому виску
Исчерчен — лавром тягот
На бронзовом веку? —
В паху — клубок змеиный
И вспоротый покров
До самой сердцевины —
Мертвецкая богов.
229
А если это трупы,
И камень, и лишай,—
И в огненные купы
Гонимая душа
Не в небо, не в аиде,
Но лишь, как Одиссей,
Страдая и сновидя,
Взойдет на берег сей?
ВОЛНА ЛЕВКОЕВ
В глазах заленясь, затуманясь,
Волна левкоев захлестнет,—
Здесь место прежнее, здесь завязь
И рана древняя цветет;
То дни давнишние проснутся
И вопрошающий хаос,
Все заспешит конца коснуться
И розу высветить насквозь.
Сновидишь, самосотворенье
Кроишь из умственных прорех;
Все блажь, все самообольщенье
И жалкий трюк... Дух —общий цех!
Забудь себя, и ту окрестность,
Что мнил отчизною, забрось,
В волну левкоев, в неизвестность,—
Чтоб розу высветить насквозь.
Не сроком зреет ветвь, но сутью,
Не плодом — но над ним трудом;
Темны озерные лоскутья,
Сады сочатся торжеством,
Царят лернейские законы,
230
И гады выползли из трав,—
Здесь мелют кровь и сеют стоны —
И спят, к теням на грудь упав!
СТИХИ КЛАБУ Н ДУ,
Вспомним хотя бы первую
Ненастную ночь в году,
Мерцающую, неверную
Утреннюю звезду.
Вспомним хотя бы строфы,
Рифмы далеких лет,
Озарившие нашу юность,
Промелькнувшие ей вослед.
Вспомним умерших женщин,
Белых во льду простынь;
Незапотевшее зеркало —
Юность, адью, аминь!
Времени ход единый,
Сердца единый лад.—
На нас наползают льдины.—
Счастья тебе, собрат!
ЖИЗНЬ — ПЛЕБЕЙСКАЯ БЛАЖЬ
Жизнь — плебейская блажь!
Жизнь — подарок холопу!
Но, пришельцев в Европу
Племя,— что за мираж
Заманил от тоски
В эту глушь? Что за знамя?
231
Между миром и нами
Блицтурнир в поддавки?
Ищешь Мужей и Жен?
Разве спервоначала
Вера не подкачала,
Выслав гибель взамен?
Веру надо ваять.
Лишь от прежних кумиров —
Их из ветоши вырыв —
Вера может зачать.
ЧАША
Вспомни свидание наше,
Самый последний раз:
Мы погружались в чашу
Образов, грез и фраз.
Это было сегодня,
Ночь была нашим дном —
Пленники преисподней,
Скованные вдвоем,
Словно два первозданных
Племени, мы сам-друг
Бились—ио нежеланных
Не было жертв и мук.
Вспомни свидание наше —
Было оно игрой,
Или толпился в чаше
Теней слезливый строй —
232
Или не разглядела,
Как в золотом вине —
Тень совершенней тела —
Опомнились оне?.
КРАЙ СВЕТА
Край света — или край,
Где вплоть до края света
Безликие предметы
И тени птичьих стай.
Ленивые лучи
На толпах без движенья.
Край нашего крушенья!
Молчи, молчи!
На креслах, на плечах
Покоятся толпою
Старейшины с пустою
Котомкой на плечах.
Здесь всем велел Творец
Забыть, что значит чудо.
А все же, как и всюду,—
И швец и жнец.
ДВОЙНОЙ КОНЦЕРТ
Сквозь миры осмысленного пенья,
Сквозь гармоний рукотворный лад,
Прозреваю древние ступени
Мирозданья — и они молчат.
233
Эрами державшиеся твари
Умирали, звука не издав,—
Прочерки в земном репертуаре,
Парии среди зверей и трав.
Плевелы вселенной, пыль без цели,
Битый щебень, звездная труха,
И во тьму всемирной карусели
Сеющая пригоршней Рука.
Панцирные, устрицы, кораллы —
Пандемониум праводяной.—
Всех одно Пожатье поломало,
Ноты не исторгнув ни одной.
Но тогда, еще меж первосильных
Дрожи, хрипа, буйства, немоты,
Я расслышал голос флейт могильных —
Тоска — буря страсти — вопль двужильных,
Каковы разумных видов рты!
ЦЕЛОЕ
В разброде часть была, в слезах столетий,
Сначала — только проблеск в темноте.
И если сердце билось в годы эти,
Какие вихри были в годы те?
Почти всегда один, всегда в печали,
В глубинах суть попробуй рассмотри!
И на бегу потоки вырастали,
И внешний мир был виден изнутри.
И недруг твой, и твой доброжелатель
Отдельные восприняли черты.
234
Не разрушитель и не созидатель —
Располагаешь целым только ты.
Сперва казалось: цели ждать недолго,
Еще яснее вера будет впредь.
Но целое пришло веленьем долга,
И каменея, должен ты смотреть:
Ни блеска, ни сияния снаружи,
Чтоб напоследок броситься в глаза.
Гологоловый гад в кровавой луже,
И на реснице у него слеза.
САДЫ И НОЧИ
Сады и ночи — в глубоком
Хмеле древнейших вод,
Проглоченные потоком
Артериальных темнот;
Дыханье знойного ложа
Равнинной, влажной страны
Встает, печаль уничтожа
Последней, пустой луны.
Лепестковым, розовым слоем
Мир от сознанья закрыт:
Пусть достанется он героям,
Тем, кто спасает и мстит —
Зигфриду, Хагену; сонно
Вспомни: всего лишь одна
Капля крови дракона —
II смерть сразит колдуна.
Ночь антрацитных пиний,
Полный пустот ярем,
235
Влажных магнолий, глициний
Развратный гарем,
Бесстыдно трудятся оры,
Ворохами — цветы, трава.
Усыпают подарки Флоры
Шкуру немейского льва.
Древний, влажный, огромный
Наклоняется лик;
Видишь: за пустошью темной —
Луг и родник;
Мысли, дела — всё короче.
Лишние речи — долой.
Только сады и ночи
Сохраняют образ былой.
* « «
Существуешь ли ты?
Позабыто начало,
Середину — промчало,
Дальше — край темноты.
Зачем стремиться к экстазу,
Зачем ликовать гурьбой,
Внимать заморскому джазу —
Если вечер ни разу
Не остался с тобой?
Преодоленье испуга,
Рывок, достиженье вершин,
Или просто — часы досуга,
Плоскость гончарного круга,
Глина,— быть может, кувшин?
236
В глине да будет сразу
Тебе предвидеть дано —
Кувшин ли, урну ли, вазу,
Розу, масло, вино.
ШОПЕН
Не слишком находчивый в споре,
Не в суждениях его сила,
Суждения о том и о сем,
Пока Делакруа развивал теории,
Ему становилось неспокойно: он, в свою
очередь,
Не смог бы обосновать ноктюрны.
Слабый любовник;
Тень в Ноане,
Где дети Жорж Санд так и не услышали
От него
Отеческих советов.
Легочная болезнь в той форме,
С кровотечениями,
Которая тянется очень долго;
Тихая смерть
В отличие от
Смерти в жестоком припадке или
Смерти под пулей:
Рояль (эрар) придвинули к двери
И Дельфина Потоцкая
Пела ему в последний час
Песню фиалки.
В Англию он отправился с тремя роялями:
Плейелем, эраром и бродвудом,
237
Играл вечерами за двадцать гиней
По четверть часа
У Ротшильдов, Веллингтонов, в Страффорд
Хаузе
И перед бесчисленными кавалерами ордена
Подвязки;
Возвратился измученный
Усталостью и близостью смерти
На Сквер д’Орлеан.
Тогда он сжег рукописи
И наброски —
Никаких фрагментов, клочков, записей —
Этих предательских зацепок —
И сказал в заключение:
«Мои опыты были совершенны на том
уровне,
Который мне представлялся возможным».
Играть должен каждый палец
С силой, соответствующей его строению;
Безымянный — слабее всех,
Только сиамски связанный со средним.
Когда он приступал, они опускались
На соль, ля, си, до.
Тот, кто слышал его прелюдии
В авторском исполнении,
Будь это в помещичьей усадьбе, или
В горном домике,
Или на открытой веранде,
Например, в санатории,—
Едва ли забудет их.
Ни одной оперы.
Ни одной симфонии.
238
Только трагическое нарастание звуков —
Из артистической одержимости
И маленькой рукой.
ПОЛОТНА
Гнилые мощи — святость не про них,—
Беспомощная плоть полубесплотных,
Триумф глиста и смерти — на полотнах,
Висящих в галереях вековых.
И — жир обжорства, пляска живота,
Бой негритянских барабанов брюха,
Вулканы водки, старческая пруха,
Последняя приапова тщета.
То вечер жизни, поздний пир судьбы,
Последний сбор чумы и непотребства,
Величье хамства, сладость раболепства,—
С утра на бабу, вечером — в гробы!
Полотна в галереях вековых —
И этим старцам страшное возмездье,
И этих живописцев куролесье—
Творца изобличают, будь он лих!
СПУТНИКИ
Пока не отменен
Самим собой, пока ты
В подпольный мир Гекаты
Опущен, низведен
В живые катакомбы...
Скудный факелов свет.
239
Слабый на стенах след
И грусть твоя — по ком бы?
Пустынней — никогда.
Пропал в чертогах смутных,
Отстал последний спутник.
Сойдя сюда,
Ты бросил счет потерь.
Ты выхода не видишь
И потому не выйдешь.
Меж тем как дверь,
Знай, виснет на петле,
Но время беспощадно:
Ты под землей — и ладно.
А спутники — в земле.
ПЯТОЕ СТОЛЕТИЕ
1
«Аттический лекиф: на белом фоне,
Живое царству грезы приобша,
Миф о Плутоне и о Персефоне
Среди сплетений мирта и плюща.
Ветвь кипариса — над привычной дверцей,
Где столько роз в минувшем доцвело.
Венок из белых чебрецов и сверций
В последний раз возложен на чело.
Вкусите. Воскурите и возлейте.
Гробницу скроет лиственный навес.
Пусть о Никладах долго плакать флейте,
А мне — идти туда, где ждет Гадес».
240
2
Оливы серебристые в долине,
Магнолии — безмерной белизны,
Цветут, как мрамор, в чуть заметный иней
Молчанием судьбы погружены.
Поля пожухли, овцы исхудалы,
Никак Деметре Кору не найти,
Но есть Элевсис,— там чернеют скалы,
Там двух богинь скрещаются пути.
И ты идешь, причастен общей вере,
В процессии, встречающей рассвет,
Горишь, неполноправный жрец мистерий,
В себя вбирая кровь минувших лет.
3
О, Левка, белый остров твой, Ахилл!
Далекий зов пеанов монотонных!
Здесь тишину, застывшую в колоннах,
Одни тревожат взмахи влажных крыл.
Приплыв, уснешь под пологом небес.
И он приходит, ничего не ждущий,
Махнет рукой из кипарисной пущи:
В священной роще властвует Гадес.
Плыви, пока не опустилась мгла!
Лишь голуби слетаются к Елене;
Не слушай, нет, того, что шепчут тени:
«Да, яблоко, парнсова стрела...»
9
Заказ 660
241
и ВСЕ ЖЕ-, И ВСЕ ЖЕ
Что нам Тирренское взморье,
Что нам долина олив —
Средиземноморье,
Исчерпанный мотив.
Влага из горла кратера
Вылита навсегда,
Пусты под небом Гомера
Белые города.
Кругло лепятся своды,
Слишком безбурна лазурь —
Недостает свободы
Воле, взыскующей бурь,
Недостает предлога,
Чтоб вышла вовне печалы
Близи для глаза много,
Но неубедительна даль.
В субтропическом месте
Осадок ледовых морен —
Даже у виллы д’Эсте
Этот полярный плен;
И все же, и все же — кровава,
Открыта рана, без слов:
Так открывается слава
Белых городов.
БЕРЛИН
Если степью, дальней степью
Замело великолепье
Здешних парков и оград,
Если замки опустели,
242
Если русские метели
Над могилами шумят,—
Одного не сломят орды:
Этот город будет гордо
Возлежать на ложе льва.
Если нас завалит снегом,
Будут камни петь под небом
Европейские слова.
МОНОЛОГ,
Кишки полны соплей, мозги — миазмов;
Придурками при главном идиоте
Становятся народы, в зубоскальстве
И в звездознайстве выискав симптомы
Своей паскудной миссии! Рабы —
Из стран холодных и заплывших жиром,
Час от часу все более рабы:
Голодные, плодясь, как паразиты,
Под свист бича,— да тут зернистой пеной
Своей судьбы — не чьей-нибудь — сморозит
Надышанную бороду пророку!..
Ах, Александр и выходки атлетов —
Еще полгоря! Лужи Геллеспонтов
Над Азией излив! Невероятно
Раздутых мыльных пузырей — сквозь время —
Над миром эстафета. Не кольни —
Не лопнут! Чемпионы — в состязанье
И в истязанье. Не кольни — не лопнут!
Знаме- и плащеносцы, чемпионы —
Плащами плещет мир и плач по нем:
Копытами по бездорожью стадий;
Здесь было поле, но вонючий зверь
243
Пьян собственным победным ароматом —
Из заднего прохода! За косулей
Пустились вскачь —
За нежной, ветросущей!
Все происходит извращенным чередом:
Из лужи стал родник, червь раскатился
В длину кольца, фиалке в рот спустила
И трется брюхом жаба на камнях —
История гребет против теченья!
Крапленой картой кроет Птолемей,
Чуму изводят повсеместно крысы,
Убийство прославляет клевета,
И тайные агенты подбивают
Псалтырь на сквернословье.
И не эта ль
Земля влюбленно шепчется с луной,
И майским пухом одевает чресла,
И розам цвесть велит, бродить зерну,
И не блевать Везувию, и туче —
Не щелочью брюхатеть, чтобы зверь
Не сгинул, изобретший и похлестче!
Ах, здешних роз, земных плодов дары
Злу приданы в его всевозрастанье —
Мозгов тягучей губке, лживой глотке
Изобретательного зверя-извращенца!
Не быть — не означает ли: оставить
Загадку неразгаданной, надежды
В холод и голод мира отпустить
И смыть с холста заветную картину;
Но быть — не означает ли: предать,
Подручным стать у тех, кому бы руки
Отсечь,— и отказаться от разгадки
Единственной всего, что есть и будет,—
Ей имя Одиночество,— взамен
Взяв выгодами, золотом и славой,
244
Покуда смерть, как бабочка, порхая,
Близка и равнодушна, как снаряд,
Убийственный в не столь презренном смысле.—
Звучанье, звон, почти порыв небес
Прошел однажды вечером по саду,
В котором был Я! песнь,
Намек на песнь, две-три случайных ноты,
Но так они наполнили простор
Ночного парка поступью видений,
Мир сотворили заново, чело
Мое к подушке скорби преклонили —
К мучению рожденья бытия,—
Звучанье, звон, рожденье бытия,
Звон только,— и черед разызвратился,
Не извращаясь доле,— дело, думы...
Из некоей гирлянды алых мыслей,
Которые в безумье перемежек
Врозь держатся, друг дружку окликая:
«По цвету непреклонная, послушай...»
«Послушай, ограненная на стуже...» —
То простыни из первовещества,
И здесь метаморфоза завершится:
Истлеет зверь, которому словцо
«Распад» призывно пахнет небесами —
Уже зашевелились наверху
Стервятники, уже изголодались!
О ДАЙ
К тебе, ко рту — о ради
Всего святого — ртом!
Отчаянья исчадье,
Несбыточный фантом!
245
Покуда сложен веер,
Покуда полон рог —
Последний свет не свеял,
Последней страсти срок!
О дай—до распаденья
На «было» и «нельзя» —
Последний раз — паденья,
Пространство просквозя!
Ты дум и дел распутье,
Гаданий и годин,
Ты ключ к единой сути
Оксфорда и Афин,
Ты не сулишь спасенья
И славы не сулишь,
А лишь — мечты, мгновенья...
О дай, чем ты горишь!
ПРОЩАНИЕ
Ты кровь моя, наполнившая раны,
Ты хлынула, ты льешься все сильней,
Ты час, когда негаданно-нежданно
Очнется на лугу толпа теней,
Ты аромат невыносимой розы,
Глухое одиночество потерь,
Жизнь без мечты, падение без позы,
Ты горе, ты сбываешься теперь.
Ты жизнью, не стыдясь, пренебрегала
Растерянно глядела и звала,
Не меньшего страдания искала,
Но равного партнера не нашла;
246
Лишь в глубине, ничем не замутненной,
Куда не достигает наша ложь,
Свое молчанье, скорбный путь по склону
И запах поздней розы ты найдешь.
Порой сама не знаешь, что с тобою,
И пребываешь словно в забытьи:
Твои черты, твой образ — все другое,
Твои слова, твой голос —не твои;
Мои черты успели позабыться,
Мои слова, мой голос — все не в счет;
С кем было так, того не добудиться,
Он прошлое за милю обойдет.
Последний день, безмерные пределы —
И ты плывешь, куда велит вода;
Прозрачный свет над рощей поределой
На листьях застывает, как слюда;
Кто станет жить в листве мертво-зеленой,
Ведь сад увял н птичий крик затих?
А он живет— отринутый, лишенный
Воспоминаний: можно и без них.
АХЕРОН
Ты снилась мне. Ты шла в толпе теней,
Ведомая невидимою нитью
В круговороте бликов и огней,
И шествия не мог остановить я.
Усопших привлекала пустота,
Прельщая наркотическими снами;
Шли мальчики с закрытыми глазами
И пятнами распада возле рта.
247
Ты двух детей вела — кто их отец?
У нас с тобой такого не бывало.
Ты шла и шла, покуда не пропала.
Как все, кто рядом, как любой мертвец.
Но ты — царица греческого хора —
Со смертью, а не с жизнью наравне,
Шла в караване скорби и позора
И — сон таков! — страдала в этом сне.
ГИРЛЯНДЫ
Да, он ничто, ты весь ничто — и все же:
И в этот час и в этот, с суетой,
Пустой возней, бескрылый,— даже в этот
Ворвется мир, он здесь найдет себя:
Он весь ничто, да, ты ничто — и все же!
...Конечно, ты можешь подолгу
Глядеть из окна на гирлянды,
Оставшиеся с рождества и нынче
Летающие в клочьях на февральском,
Чуть охлажденном, как вино, ветру.
И вот придет предчувствие весны—
И боль смягчит—и мысль о неизбежном
Чередованье смерти и цветенья,
О тяжести печали и плодов,
О счастье, ощущаемом тобою,
О хищной грани, где цветет рубин
Всей гаммою — но не считай законом
Предчувствие,— ты должен дать ответ
И в этот час (и этому) —как сена
Корове, чтоб ведерком обернулось
248
В круговороте вечном, где порой
Грядущее меняется с минувшим,—
Чем скоротечней, знаешь, тем верней.
РЕШЕТКИ
Цепью скрепили решетки,
Стена опустилась враз.
Ты спасся сам от колодки,
Ну а кого ты спас?
Три тополька, запруда,
Чайка летит к морям.
Ты с воли пришел — оттуда
Слышен напев, упрям.
Ты сбрасывал волосы, шкуры
Догадливо каждый год,
Не превозмогая натуры,
Ел, что другой подает,
Но нет, замолчи — из глотки,
Горек, рвется упрек:
Ты спасся внутри решетки,
На которой висит замок.
ИА ПОРОГЕ
На пороге встанешь осторожно,
Но порога не перешагнешь.
В этот дом проникнуть невозможно,
Если ты не здесь живешь.
249
Путнику, измученному жаждой,
Может быть, однажды отворят.
На мгновенье.— Нехотя, однажды,
На мгновенье.— И замки гремят.
РЕАЛЬНЫЙ МИР
То, что мы зовем реальным миром,—
Нам не важно, есть он или нет,
Если нашим краскам и клавирам
Мы другой назначили сюжет.
Не Олимпию и не Данаю
Тот писал, кто некогда писал,—
То был сон его, и страсть иная,
Песни, в звенья кованной, металл.
Словно каторжанин на галере —
Видел весла, не видал воды,
Чаек, звезд... Во склепе жил, в пещере,
Лишь в зрачках мерцали две звезды.
Был испуган —страх писал, пугая.
Он страдал — и пиета творил.
Он писал, скучая, чашку чая,
Но тебя он чаем не поил.
ПРОЩАЙ
До свидания, несуразная,
Непривязанная, святая.
Начинается розное, разное,
И темнеет вокруг, светая.
250
В безысходности, окликающей
За речной быстриной стиха,
Тростниковая топь мелка еще,
Лебединая песнь — тиха.
— Прощай, брошенный.
Большей гибелью не грожу.
Приходила к тебе непрошеной,
Неупрошенной ухожу.
ЧЕМУ ОН НАС ОБРЕК..,
Чему Он нас обрек, бежит сравнений,
Хохочут львы и песнь поет змея,
Они живут в черте глухих владений,
В которых покаянью нет жилья.
Чему обрек Он нас, закрыто глухо,
Догадка есть, но взор не видит наш,
А то, что видит, зрению — проруха,
Сверх меры серо, пепельный мираж.
Чему Он наши дни и ночи, плача,
Обрек, оно единственно, и вот
Блуждаем, ждем — ни рвенье, ни удача
Не даст того, в чем смысла свет блеснет.
Чему тебя обрек Он — снег, что канет,
Рукою хвать — и нет, пора прошла,
Чему обрек Он, в смертный миг предстанет,
Вкруг обовьется пряжа из стекла.
251
ВЖАТЫЙ в помыслы
И В ОЩУЩЕНЬЯ
Вжатый в помыслы и в ощущенья
Часа, предреченного судьбой,
В чьих печалях в прах падут свершенья,
Часа, что прощается с тобой,
Лишь печаль — валы побед и браней,
Крах, могила, поцелуй, венец,
Лишь печаль — войска ушли в изгнанье,
Кто же соберет их наконец?
Пусть иные мысли в сердце лягут,
Об иных богах, иных трудах,
И о царствах, славных строем пагод,
С ветром в ярко-красных парусах;
Думай, сердце: северу и югу
В искре и в потопе — неба дар,
Думай: гибли мамонты по кругу
В тундрах, где сшибались лед и жар;
Вжатый в помыслы и в ощущенья,
Спит в тебе громадных сил поток,
Он поет — и безгранично пенье,—
Беспечален, легок и глубок.
СТИХИ
Что значит писчая бумага?
Огонь? Отчаянье? Расчет?
Зачем стихи? Откуда тяга?
Куда печаль тебя влечет?
252
На что ты заришься? Зарыться
В страданье всех —и жить внутри?
Здесь взял крупицу, там крупицу —
Еще крупицу подбери.
Увы, не все тебе подвластно.
Свое добро оберегай
И огораживай всечасно—<
И недоверье прогоняй.
Иша не славы, а занятья,
Чужие боли переплавь
И в равнодушные объятья
Жизнь, как жемчужину, оправь.
СЛОВА
Одиночество — есть ли
Образ ему другой?
Одиночество — если
Только слова с тобой.
Одиночество — радовать
Душу, что чуть жива.
Только слова разглядывать,
Видеть одни слова.
Люди живут иначе,
Сбившись под тесный кров.
Люди живут, портача
Слова, мириады слов.
Только в твоем разуме
Вечный вершится труд.
Даже во сне — фразами
Грезы к тебе придут.
253
только ты-?
Нету щели — спрятаться, забиться,
Нету сил висеть на волоске,
Ведь куда ни ступишь — не забыться,
Не напиться в грязном кабаке.
В кабаке, над жидкостью пунцовой,
Мертвый враг пойдет качать права.
Он болел, а пьет, что твой здоровый.
У него красивая вдова.
И цветы — ты помнишь их — стояли
Точно так же век назад
В той же зале, в вазе на рояле,
Расточая тот же аромат.
Все, что есть, идет себе на смену,
Обретает новые черты,
Оставаясь в корне неизменно.
Только ты — ?
НИКЕ
Приносит жертву Нике. Что дороже —
Вино нль кровь? Что скрыл сосуд златой?
Куда она спешит, одета тьмой,
С любовного едва воспрянув ложа?
Зачем она не бросит лук и стрелы,
И взгляд ее, пронзающий туман,
В какие забирается пределы?
Скажи, стрелой пронзенный Себастьян!
254
Она разбила полчища титанов,
Обрушила на Кроноса скалу.
Затем явились Гелиос, Диана...
Кого зовет, зачем глядит во мглу?
ВАШИ ХОРАЛЫ
Ваши хоралы
Всюду, всегда,
Стихомаралы,—
Пустая нуда.
Вам ли — короны
За певческий труд?
Ведь и вороны
Тоже орут.
Слышит не всякий
Музыку сфер,
Но и собаки
Ходят на сквер.
Ангелов трубы
Услышь я разок,
Сам бы на губы
Повесил замок.
БЕЗВЕСТНОЙ НОЧЬЮ
Безвестной ночью, что была
Смешеньем сырости, дождя, тумана,
В глухой дыре, что так мала,
Никем не знаема и безымянна,
255
Я видел вздорность всех любовных мук,
Ваимосвязь желанья и разлуки,
Актерство, театральщину вокруг,
Нечистые, загребистые руки;
Они тебя хватают, ловят, гладят,
Остановить пытаясь, руки эти,
И неумело, тщетно петли ладят,
Чтоб зачинить разорванные сети.
Ах, этот холод, этот полог серый,
Отрыв от прочности, от верных троп,
От стойкости, сердечности и веры.
О, боже! Боги! Стужа, дождь, озноб.
ИТОГ
В пивной, где я, нагой, опустошенный,
Не раз, как в лоне матери родной,
Спасался,— как-то полночью бессонной
Возник хмельной пропойца предо мной.
Мужчина в космах, с возбужденной миной,
К партнеру весь пригнулся сколько мог;
Размякшие от грога и полынной,
Они стремятся подвести итог.
Ах да, итог, пусть в мелочах, чья мнимость
Разбухла в алкоголе; здесь приют
Свершений, здесь последняя решимость.
Друзья — как на ладони: пыот и пьют,
Сперва напоминая гладь морскую,
Но в глубине кишит несметный зверь,
Кривые рыла, слизни,— не рискую
Ни объяснять, ни длить рассказ теперь.
256
ЗАЙДИТЕ
Зайдите, и повздорим,
Кто вздорит, тот не труп.
Уже над нашим горем
Дымы дымят из труб.
Зайдите, приглашаю,
Сухарь и жизнелюб.
Повздорю, поскучаю,
Кто вздорит, тот не труп.
Но нет в твоей пустыне —
В пустейшей из пустынь —
Ни спорщиков отныне,
Ни женщин, ни святынь.
Твой слабый челн кренится
Над бездной тихих губ.
Повздорить, побраниться.
Кто вздорит, тот не труп.
ДВА СНА
Два сна. Сон Первый грубо
Спросил, как твое лицо,
О чем говорят губы,
Чьи ласки теперь любы
И кто ж ты в конце концов.
Сон Второй говорил туманно:
Радостью звал, звездой —
Нежной, непостоянной,
Находкою долгожданной,
Раковиной морской.
257
Раковина — Сон Третий —
Брошена в мелкий пруд.
В пруд опущены сети.
С гоготом сети эти
На берег волокут.
РЯБИНА
Рябина — но не кровью налита,
А лишь замыслив это совершенство,
Вслед за которым — смерть и пустота.
Рябина — чуть очнувшись ото сна —
Уже пропажа, кража и утрата:
Когда-нибудь, летящее в Когда-то-
Еще не кровь, но явственно красна.
Рябина и разлука — вы сродни.
Ваш алый цвет становится кровавым
И это — совершенство. Но куда вам
Расти затем —как горю в эти дни?
РАЗРУХА
Разруха — разберись — моя разруха!
Хотя не разбирайся. Все равно.
Туман для зренья и обман для слуха,
Не золотое — рыжее руно.
Она растет, она крушит и рушит,
Разруха, кавардак в душе твоей,
Ты полюбил порушенные души
И разрушенье — и желаешь слушать
Лишь Волгу, волка, дальний сип степей.
258
Разруха. Не отчаивайся.— Форма
Единственная слушать невпопад
Слова богов. Шарманка для прокорма
Подруги. И подруга. Ты богат.
ПЕЧАЛИ
Толпа теней живет не только в чащах,
Где все заполонила тишина.
Они везде, они в твоих молчащих
Объятьях, чуть очнешься ото сна.
Что значит плоть? — Смятенье роз и терний.
Что прячет грудь? — Морщины и шелка.
Что волосы, что плечи, что вечерний
Твой странный взгляд, твой взгляд издалека?
Когда-то — час исчезнувших в провалы.
Когда-то — черной тенью на чело.
Забудь о них: все это миновало.
Ласкала, целовала — все прошло.
Настал ноябрь — последние печали.
Пустынный путь и скорбный пилигрим.
Спасенья нет, с небес не отвечали,
Лишь кипарис —высок и недвижим.
ПОСЛЕДНЯЯ ВЕСНА
Стань братом распускающихся роз
И женихом стеснительной сирени
И кровь свою — без жалоб и без слез —
Включи в природы кровообращенье.
259
Все потерялось. Медленные дни.
Не спрашивай, конец или начало.
Живи, как все, что рядом расцветало,
И, может, до июня дотяни.
ОТ СОСТАВИТЕЛЕЙ
Поэзия экспрессионизма, по существу, неизвестна
советскому читателю. Правда, еще в 1921 г. антоло-
гию экспрессионистов под знаменательным названием
«Чужая лира» выпустил забытый ныне Вл. Нейштадт.
Но переводы его были скорей ознакомительным, чем
художественным откликом на подлинную революцию,
произведенную экспрессионистами в немецкой лите-
ратуре, и в особенности в поэзии. Аналогичную по-
пытку предпринял тогда же шахматный гроссмейстер
и поэт-дилетант Николай Россолимо. Кое-что публико-
валось в двадцатые годы в периодике. Считанные
стихи экспрессионистов (ван Годдиса, Гейма) перевел
молодой тогда Б. Пастернак, одно (!) стихотворение
Верфеля — О. Мандельштам. В целом же опыт поэ-
тов-экспрессионистов прошел мимо цветущей и само-
достаточной советской поэзии двадцатых годов. Чего
нельзя сказать, например, о драматургии экспрессио-
низма, пользовавшейся у нас широким успехом и
ставшей для многих (скажем, для С. Третьякова)
своего рода образцом. Или о живописи: искания не-
мецких экспрессионистов и русского авангарда объ-
единил в своем творчестве и судьбе Василий Кандин-
ский.
После долгого вынужденного забвения, в котором
пребывала у нас вся зарубежная поэзия, кроме той,
что была признана «передовой», «прогрессивной» и
261
наконец «революционной», стихи экспрессионистов
замелькали в семидесятые-восьмидесятые на страни-
цах антологий европейской и немецкой поэзии (мно-
готомное издание «Поэзия Европы», «Европейская
поэзия XX века» в серии БВЛ, «Золотое перо» (немец-
кая поэзия в русских переводах), «Золотое сечение*
(австрийская поэзия в русских переводах), но под-
борки их там были скудны, эстетически эклектичны и
никак в своей совокупности из общего поэтического
потока не выделены. В серии «Литературные памят-
ники» издательства «Наука» задуманы авторские
сборники ряда ведущих поэтов-экспрессионистов - -
Г. Гейма, Г. Тракля, раннего Б. Брехта, но академи-
ческий «долгострой» не обещает скорых плодов. Так
что предлагаемый вашему вниманию сборник поэзии
экспрессионизма не только первый в своем роде: он
на годы останется и единственным.
«Сумерки человечества» — так называется итого-
вая антология поэтического экспрессионизма. То же
название носит и наша книга. Но книга эта другая.
Располагая научными изданиями поэтов-экспрессио-
нистов, выпущенными в последние десятилетия, опи-
раясь на обширную литературно-критическую и ин-
терпретаторскую работу, проделанную западногерман-
скими, австрийскими и швейцарскими, равно как и
англо-американскими учеными (хотя и вклад отече-
ственного исследователя экспрессионизма Н. С. Пав-
ловой, выпустившей в издательстве «Радуга» немецко-
язычную хрестоматию с собственной вступительной
статьей и серьезными комментариями должен быть
высоко оценен), имея возможность сличить и сверить
давние и нынешние отклики и оценки, мы подготовили
к изданию принципиально иную, по сравнению с ан-
тологией К- Пиптуса, книгу. Нам хотелось дать сум-
марный образ поэзии экспрессионизма и в то же вре-
мя наиболее характерные ее образцы.
262
Всякая антология неизбежно субъективна и отра-
жает прежде всего вкусы и взгляды ее составителя.
В данном случае в основу книги положена четверть-
вековая работа В. Л. Топорова над переводами экс-
прессионистов. Творческий отбор стихотворений для
перевода имел те же причины и корни, что и включе-
ние тех или иных произведений экспрессионизма в
данную антологию. Работа второго составителя кни-
ги— А. К. Славинской позволила, как нам хочется
надеяться, избежать субъективизма чрезмерного.
Творческими вкусами составителей и давно и сти-
хийно сложившейся концепцией книги объясняется
привлечение к работе над ней одних известных пе-
реводчиков немецкой поэзии — и непривлечение дру-
гих. Упор при этом делался не только на поэзию, но
и на поэтику оригинала. Вот почему, скажем, мы отка-
зались от включения в книгу экспериментальных «ху-
дожественных подстрочников» лирики Г. Гейма, при-
надлежащих перу М. Гаспарова и опубликованных в
журнале «Иностранная литература» (1989, № 2). И в
то же время привлекли к участию в работе молодых
поэтов и переводчиков, недостаток опыта у которых
щедро возмещается вкусом к литературному экспери-
менту и поэтическим темпераментом.
Всюду, где это было возможно, мы стремились к
монопереводу: то есть к тому, чтобы того или иного
поэта представлял один переводчик, чем обеспечива-
ется цельность прочтения. И в то же время старались
сохранять наиболее, на наш взгляд, удачные старые
переводы. Правда, таких оказались единицы.
Отсутствие нескольких нашумевших одним-двумя
стихотворениями имен и самих этих стихотворений
объясняется тем, что в переводе эти стихи неизбежно
утрачивают как раз ту прелесть, ради сохранения ко-
торой их следовало бы перевести. Целый ряд имен
отброшен как периферийный по отношению к магист-
263
ральному пути экспрессионизма. От других (менее
значительных) пришлось отказаться ввиду недостатка
места.
И еще одна оговорка. Большинство представлен-
ных в книге поэтов, как отмечено в предисловии, либо
завершили творческий путь в ходе «экспрессионисти-
ческого десятилетия» (как Г. Гейм, Г. Тракль, Э. Штад-
лер), либо далеко отошли от экспрессионизма в позд-
нейшем творчестве. Но есть два существенных исклю-
чения: Э. Ласкер-Шюлер, писавшая в экспрессиони-
стическом ключе на протяжении десятилетий, и
Г. Бенн, развивший оригинальную литературную тео-
рию творчества как виртуозной судьбоносной игры
на базе экспрессионизма, что, хотя и позволяет выде-
лить в его лирике экспрессионистский период, все же
заставляет говорить о ее внутреннем единстве иа про-
тяжении всего сорокалетнего творческого пути.
Эти исключения представляются настолько важны-
ми, что мы сочли необходимым представить в корпусе
книги как раннее, так и позднее творчество Э. Ласкер-
Шюлер, несколько отойдя от хронологического прин-
ципа. А наиболее значительные и самым тесным обра-
зом связанные с экспрессионизмом стихотворения
Г. Бенна поместили в приложении к сборнику.
В самой книге поэты расположены в основном по
годам рождения, но есть тут и определенные исклю-
чения и перестановки, связанные со значением того
или иного поэта, со временем его поэтического дебю-
та и, не в последнюю очередь, с интересами читате-
ля,— мы стремились, поелику возможно, избежать
монотонности и повторов и наряду с этим выявить и
подчеркнуть внутренние связи и перекличку.
СПРАВКИ ОБ АВТОРАХ
ГЕОРГ ГЕЙМ (1887—1912) —лидер «черного» или «визио-
нерпого» экспрессионизма (см. предисловие). Урбанист, запечат-
левший в стихах кошмары гигантского города. Погиб в резуль-
тате несчастного случая. Печатался главным образом в перио-
дике. Полное собрание стихотворений вышло лишь в 1947 г.
ГЕОРГ ТРАКЛЬ (1887—1914)—австриец, признанный клас-
сик австрийской литературы XX века. Один из лидеров «черного»
экспрессионизма. В творчестве Тракля заметно влияние француз-
ских «проклятых» поэтов, и прежде всего А. Рембо. Предполо-
жительно покончил жизнь самоубийством. Слава пришла к нему
сразу после смерти.
ЭЛЬЗА ЛАСКЕР-ШЮЛЕР (1876—1945) — одна из зачина-
тельниц экспрессионизма; сыграла важную роль в обновлении
поэтического языка в первые десятилетия века. Поэтесса вела
скитальческий и богемный образ жизни, пытаясь внести в нее
элементы искусства и игры. Умерла в крайней нищете в Пале-
стине, куда эмигрировала через Швейцарию, спасаясь от нацист-
ских преследований.
АВГУСТ ШТРАММ (1874—1915) —поэт-новатор, изобрета-
тель лаконичного и экспрессивного поэтического языка, в кото-
ром многие усматривают связь с телеграфными депешами
(Штрамм служил телеграфистом). Погиб в первую мировую
войну.
265
ГОТФРИД БЕНН (1886—1956) — выдающийся немецкий
поэт. Начинал как экспрессионист, позже выдвинул концепцию
творчества как виртуозной судьбоносной игры. Врач-венеролог
по профессии, что нашло отражение в стихах экспрессионистиче-
ского периода. Бенн —единственный крупный художник слова,
поначалу принявший нацизм. Позднее подвергся гонениям, за-
прету на творчество. После второй мировой войны — признанный
властитель дум в молодой западногерманской литературе.
АЛЬБЕРТ ЭРЕНШТЕЙН (1886-1950) — австрийский поэт-
экспрессионист. Дебютировал сборником «Белое время» (1913).
В 1932 г. эмигрировал в Швейцарию, затем в США, где и умер
в больнице для неимущих.
ЛЮДЗИГ РУБИНЕР (1881—1920)—поэт, драматург, пуб-
лицист. Представитель и один из лидеров «активизма» (см. пре-
дисловие). Сочетал в своем творчестве политическую ангажиро-
ванность о формальным экспериментом.
ПАУЛЬ ЦЕХ (1881—1946)—представитель и один из лиде-
ров «активизма». Книги стихов Цеха («От Кресси до Марны»,
1916; «Голгофа», 1920) проникнуты гуманизмом и пацифизмом.
После годичного пребывания в гитлеровском застенке эмигриро-
вал в Южную Америку. Творческое наследие Цеха обширно и
крайне неравноценно.
ВИЛЬГЕЛЬМ КЛЕММ (1881—1968) —автор нескольких на-
шумевших в «экспрессионистическое десятилетие» стихотворений.
Близок к «активистам». Позднее отошел от поэзии.
ФРАНЦ ВЕРФЕЛЬ (1890—1945)—поэт, прозаик и драма-
тург, представитель «пражской школы» (Ф. Кафка. Г. Мейринк
и др.). Как поэт тяготел к «активистам», занимая все же скорей
промежуточную позицию между ними и «визионерами». Участник
первой мировой войны. Эмигрировал из Австрии во Францию,
затем в США.
266
ЯКОБ ВАН ГОДДИС (наст, имя —Ганс Давидсон, 1НМ/
1942)—автор нашумевшего стихотворения «Светоирестов/и ни- •
и одноименного сборника (1918). Эсхатологические видения н
отчаяние пронизывают его крайне незначительное по объему
творчество. Рано развившееся душевное заболевание привело
поэта в психиатрическую лечебницу; как еврей и душевноболь-
ной, был уничтожен нацистами.
ГАНС АРП (1887—1966) — поэт иронии и абсурда. В его
стихах прослеживается связь между экспрессионизмом и дада-
измом.
ИВАН ГОЛЛЬ (паст, имя —Исаак Ланг, 1891—1950) — ко-
лоритная фигура в истории европейского авангардизма. Писал
по-немецки и по-французски (порой и по-английски). Был немец-
ким экспрессионистом, сыграл важную роль в становлении фран-
цузского сюрреализма. Жил попеременно в Германии и во Фран-
ции, с 1939 по 1947 г.— в США, умер в Париже. Наиболее из-
вестное поэтическое произведение — поэма «Панамский канал»
(1918) существует в двух редакциях, из которых здесь приво-
дится более поздняя.
ВАЛЬТЕР ГАЗЕНКЛЕВЕР (1890—1940) — поэт и драма-
тург, автор первой экспрессионистической драмы «Сын» (1914).
Примыкал к «активистам». Наибольший интерес представляют
антимилитаристские стихи. Стихотворение «Убийцы в опере»
(1918) посвятил памяти Карла Либкнехта после его гибели.
ИОГАННЕС РОБЕРТ БЕХЕР (1891—1958) — поэт, литера-
турный и государственный деятель, министр культуры ГДР
(1954—1958). В экспрессионистический период творчества смы-
кался с «активистами» по общественно-политическим вопросам и
с «визионерами» по эстетическим устремлениям.
267
БЕРТОЛЬТ БРЕХТ (1898—1956) — выдающийся немецкий
поэт, прозаик, драматург, основоположник «эпического театра».
Принадлежность раннего творчества Брехта (поэтического и
драматургического) экспрессионизму яростно оспаривается одни-
ми и декларируется другими. Нам представляется правильной
вторая точка зрения,
СОДЕРЖАНИЕ
В. Топоров. Поэзия эпохи перемен « з ; • « 0 , г , Б
ГЕОРГ ГЕЙМ (Перевод В. Топорова) • . .................. 17
Где только что шумели карусели. На окраине. Ревность.
Профессоры. Голод. Савонарола. Офелия. Больничный ба-
рак. Демоны города. Молох большого города. Проклятье
большим городам. Умалишенные. За ресницами длинными.
Умалишенные (Вариация). Последняя вигилия. Ночь. В по-
лусне. Настанет гибель для всего живого. Повысыпал на
улицу народец. Куда ни глянешь — города в руинах.
ГЕОРГ ТРАКЛЬ (Перевод В. Топорова)	.	47
Осень одинокого *. Сестре. Соня. Предаюсь ночи. Зимние
сумерки *. Молодая батрачка. Сумерки. Фён в городе. Пе-
чаль. Послеполуденный шепот. Покой и молчание. Из глуби-
ны воззвах *. Томление. Жалоба. Проклятые. Вечерняя пес^
ня. Сон. Себастьян во сие. Гелиан. Сон и затмение.
ЭЛЬЗА ЛАСКЕР-ШЮЛЕР (Перевод А. Ларина) , . . .	74
Эрос. Царское желание. Конец света. Старинный тибетский
ковер. И Бога ищу. Сенна Хой («Ты говоришь...»). Сенна
Хой («С тех пор как ты зарыт под холмом...»), Гизельхсру
Язычнику. Старый храм в Праге. Молитва.
Еврейские баллады . , . . ........................80
Умилостивление. Мой парод. Авель. Авраам и Исаак.
Агарь и Измаил. Иаков и Исав. Иаков. Иосиф продан
в рабство. Фараон и Иосиф. Моисей и Иисус Навин.
Саул. Давид и Ионафан («В Библию мы вписаны —
стоим...»). Давид и Ионафан («Ионафан, бледною
я в твоей тени...»). Абигайль. Эсфирь. Вооз. Руфь.
Саваоф. Суламифь. Богу.
День поминовения. Моим друзьям. /Мой голубой рояль.
АВГУСТ ШТРАММ (Перевод В. Топорова)...................... 95
Измена. Печаль. В отчаянии. Воспоминание. Патруль. Воз-
душный налет. Сумерки. Сон. Всемогущество.
ГОТФРИД БЕНН (Перевод В. Топорова).......................101
Разбойник Шиллер. Ночное кафе. Аляска. Угроза. Над мо-
гилами. Астрочка. Негритянская подстилка. Родильный дом.
Реквием. Доктор. Ведет ее по раковым баракам. Экспресс.
269
Английское кафе. В метро. В ольшаник, извиняюсь, зале-
тела... Кариатида. Критская чаша. О ночь. Позднее «Я».
Синтез.
АЛЬБЕРТ ЭРЕНШТЕЙН (Перевод В. Топорова) ....	118
Иегова. Дон Жуан. Бог умер. Агасфер.
ЛЮДВИГ РУБИНЕР (Перевод Марии Карп) . . , » .	125
Рождение. Город. Танцовщик Нижинский. Пришествие.
ПАУЛЬ ЦЕХ (Перевод А. Иконникова-Галицкого) , . .	135
Сбор. Стачка. Обращение. Над землей. Не сметь молчать.
ВИЛЬГЕЛЬМ КЛЕММ (Перевод А. Иконникова-Галиц-
кого) ......................। t 140
Битва на Марне. Признание. Светила. Философия.
ФРАНЦ ВЕРФЕЛЬ (Перевод И. Знаменской) .....	143
Умирающий в тюремном лазарете. Мы — нет. Поэт. Геку-
ба. Мы чужие все на этом свете.
ЯКОБ ВАН ГОДДИС (Перевод В. Топорова) ,	, .148
Город. Ангел смерти. После позора. Варьете. Светопре-
ставление.
ГАНС АРП (Перевод В. Топорова)	156
Каспар мертв. Речи. Дома.
ИВАН ГОЛЛЬ (Перевод В. Топорова)	168
Панамский канал. Ноэмн. Новый Орфей.
ВАЛЬТЕР ГАЗЕНКЛЕВЕР (Перевод С. Степанова) ...	181
Убийцы в опере. Виденье, прочь! На берегу дымит костер
бивака. В бессмыслицу уткнулась ночь. Взорвется сердце.
Актер. 1917. Из красйых казематов.
ИОГАННЕС РОБЕРТ БЕХЕР (Перевод В. Топорова) . .	188
Распад. Берлин. Жалобы из страны Утопия. Исход. Герои-
ка. Восстань, человече.
БЕРТОЛЬТ БРЕХТ (Перевод В. Топорова)	207
Беспримерное обращение некоего виноторговца. Баллада о
Ханне Каш. Хорал о Великом Ваале. Баллада об искателях
приключений. Баллада о смерти от любви. Баллада о Мазе-
пе. О ближнем. О соблазненных и покинутых. О Франсуа
Ёийоне.
270
Приложение
ГОТФРИД БЕНН
Пьяный поток. Но кто ж ты —. Волна левкоев. Стихи Кла-
бунду. Жизнь — плебейская блажь. Чаша. Край света.
Двойной концерт. (Перевод В. Топорова).........  227
Целое *. (Перевод В. Микушевича) . . ............234
Сады и ночи *, «Существуешь ли ты...» * (Перевод Е. Вит-
кове кого) ................................  »	»	235
Шопен. Полотна. Спутники. (Перевод В. Топорова) . , .	237
Пятое столетие *. (Перевод Е. Витковского) ......	240
И все же, и все же. (Перевод С. Аверинцева) .....	242
Берлин. Д4оиолог. О дай* Прощание*. Ахерон*. Гирлян-
ды *. (Перевод В. Топорова) ............	242
Решетки *. (Перевод А. Ларина).................  249
Па пороге. Реальный мир*. Прощай*. (Перевод В. То-
порова) ........................... . . . . » .	249
Чему Он нас обрек*. (Перевод А. Ларина) ......	251
Вжатый в помыслы и в ощущенья *. (Перевод Я. Ларина) ,	252
Стихи. Слова. Только ты — ? Пике*. Ваши хоралы. (Пе-
ревод В. Топорова)	,	252
Безвестной ночью*. Итог*. (Перевод Арк. Штейнберга) .	255
Зайдите. Два сна. Рябина. Разруха. Печали. Последняя
весна *. (Перевод В. Топорова).................  257
От составителей , , . . ................... . . .	261
Справки об авторах	265
Знаком * отмечены в содержании новые переводы.