Смерть немв {ним

ч

оннупантамі

•
О [ '

ВРОЕЕБОЙЩИКИ

ПОБІШОВ » » Д Л Т Е Л Ь С Т В О
НАРОДНОГО КОМИССАРИАТА ОБОРОНЫ
1 9
4 3

'л

^

«•

i* 'y ' ^

t Гй

•

3. Хирен
ЗОЛОТОЕ

Р^ЖЬЁ

T T Р О И З О Ш Л О всё это в какую-нибудь секунду.
Н о есть секунды, равные целой жизни. Танк
пронёсся прямо над головой и очень быстро. Сразу
стало темно. Казалось, что жизнь кончилась, но
в ушах грохотало, тело ныло, сильно билось сердце,— и это была жизнь.
Каракулов выплюнул землю, набившуюся в рот,
закатал рукав гимнастёрки и голой рукой протёр
глаза. Он стряхітул землю с одежды и немного
приподнялся. Совсем немного, потому что наверху продолжала бушевать буря. Танк попрежнему швырял во все стороны снаряды.
Рядом с Каракуловым на дне окопа лежал
автоматчик Богданцев. Уткнувшись лицом в землю, он не подавал признаков жизни.
— Т ы жив, Богданцев?—спросил Каракулов.
Ответа не последовало. Он снова окликнул
товарища, слегка толкнув его на этот раз рукой.
—3

—

Богданцев встрепенулся, но тут же сделал такое
движение, словно хотел ещё глубже уйти в землю.
— Вставай, говорю тебе. Пронесло!
Богданцев поднял голову. Лицо у него было
совершенно чёрное, и лишь белые зубы блестели,
как у негра. Каракулов подумал, что он и сам
такой же чёрный, и рассмеялся.
...Всё началось с того, что его, вооружёяного
противотанковым ружьём, и автоматчика Богданцева послали в засаду. Таких засад. было несколько. Батальон наступал на деревню, а бронебойщикам поручено было пересечь^ дорогу вражеским танкам. Где-то очень близко стреляли,
где-то кричали «ура». Так по крайней мере казалось Каракулову, но он, прислушиваясь, ожидал других звуков. Он знал, что здесь должны
появиться танки.
'
Каракулов мысленно представлял себе, '"itaK
будет действовать при появлении этих чудовищ.
С некоторых пор у него выработался особый
взгляд на танки. Увидев машину, он прежде
всего интересовался, где её слабые места и как
её легче поразить. Кое-что он знал сам, о многом расспросил у артиллеристов, которые тоже
действовали против танков, подолгу беседовал
с танкистами. Бок, ходовая и моторная часть,
щели — вот наиболее уязвимые места немецкого
танка. Они вечно стояли у негр перед глазами.
Было ещё одно важное обстоятельство в профессии Каракулова. Следовало всегда
стремиться
к тому, чтобы танк подошёл ближе к тебе, на
— 4

—

то расстояние, когда его огонь перестаёт быть
действенным. Командир называл это мёртвым
пространством. Достигнув его, ты становишься
хозяином положения. Каракулов твёрдо верил,
что боец, постоянно старающийся
сблизиться
с противником, достигает превосходства над ним.
З а н я в и оборудовав позицию, Каракулов ещё
раз осмотрел своё ружьё, спросил у Богданцева,
приготовлены ли у него патроны, и продолжал
прислушиваться к тому, что происходило вокруг
малеш>кого окопчика. И вот сквозь гул снарядов
он услышал обыкновенный автомобильный гудок.
А ведь танки ходят без сигналов. Боец ждал
танков, потому что в руках у него было противотанковое ружьё, и не представлял себе появления
автомобиля.
Через несколько минут сигнал
повторился,
вдали что-то зачернело, и потом действительно
показался грузовик. Х о т я он был ещё довольно
далеко, у Богданцева, и у Каракулова тоже, возникло желание стрелять. Но какая-то сила остановила их. Они не стреляли. Лишь когда первый
грузовик подошёл совсем близко, раздался выстрел. Громкий, оглушительный. Это стрелял Каракулов из противотанкового ружья. Он попал
в мотор, и машина остановилась. И з неё вывалилось несколько немецких солдат. Они держали
перед собой автоматы и слепо стреляли одной
длинной очередью. Б ответ раздалось несколько
коротких очередей, — это бил Богданцев. Два
немца упали, у однсн-о выпал из рук автомат.
_ 5 -

Одиіі побежал в противоположную сторону, но
e t » подбили бойцы, сидевшие в кювете.
Каракулов оглянулся. Лицо товарища сияло.
* •— Богданцев, подавай ещё бронебойных!
П о шоссе двигались другие машины. Теперь
у ж е не было этой дурацкой дрожи и желания
обязательно стрелять немедленно.
Главное —
подпускать машину как можно ближе, стрелять
экономно и метко. Они уничтожили четыре немецких автомобиля. Всё пока шло правильно.
Однако Каракулова это не удовлетворяло. Ведь
всё-таки ружьё — противотанковое. А танки не
появлялись. «Для нас танк — настоящая дичь,—
чрассуждал про себя этот завзятый охотник, сиби<ряк.— А машина что? Машина прямо идёт на
тебя, как мишень в тире».
Н о вот послышался шум, какого ещё сегодня
н е было, и тут же неприятный лязг. Это, несомненно, гусеницы. Потом сильная стрельба одновременно из пушек и пулемётов. Н а горизонте
возникает большое чёрное пятно. Оно приближается, растёт, постепенно превращаясь в очертания немецкого танка. Какой-то тёмный, чужой
цвет, на башне белый крест. Рядом с этой
стальной махиной собственное оружие показалось
'^игрушкой. Танк извергал огонь непрерывно. Всё
вокруг бушевало, как при шторме на море.
Один раз в эту войну Каракулов бежал от такого же чудовища. Он бежал, и всё равно казалось, что его догонят и раздавят широкими и тя' жёдыми гз'сеницами,. Н о тогда Каракулов был
— б—

ещё молодым, необстрелянйым красноармейцем.
Каких только ужасов он ни наслышался в то
время о немецких танках. Теперь всё представлялось иначе. Война многому науиила. З а это время
он даже успел сменить профессию: взамен винтовки получил противотанковое ружьё. Это было
сильное ружьишко. Весу в нём 16 килограммов,
а на плечо положишь — не чувствуешь. Пробойность замечательная. «Золотое ружьё» — называли его товарищи.
...Как и в первый раз, прежде всего лгелькнуло
желание стрелять, и опять что-то удержало от
этого. Танк был ещё далеко. Позднее стало ясно,(
что желание стрелять было выражением страха,
а та сила, которая удержала от стрельбы, являлась подлинной военной доблестью. «Главное,— повторял капитан Андронов,— не упустить
момент и сохранить хладнокровие».
Каракулов решил дождаться этого момента.
В нём пробудилась страсть гораздо более сильная, чем страсть охотника. О н понимал, что это
дело было куда серьёзней охоты, которой он занимался дома. Танк продолжал двигаться вперёд.
Важно было не обнаружить себя. Немецкие танкисты стреляли довольно беспорядочно и, судя
по тому, как поворачивалась башня, они не подозревали, что их ожидает по бокам дороги. Каракулов всё подсчитывал в уме: «Тысяча метров,
восемьсот, семьсот, шестьсот...» И вдруг заревело
над самой головой. Каракулов не помнил, как упал
на дно окопа, спрятал ружьё.
— 7—

Значит, момент упущені Каракулов знал, что
такой случай возможен, и готовился к нему. Они
вместе с Богданцевым рыли свой окоп именно с
тем расчётом, чтобы танк не мог задавить их.
Окопчик был устроен остроумно. Позаботились о
разных мелких удобствах. Здесь была щель для
патронов, ниша для ружья. Предусмотрели, что
ружьё выше человека, и если танк пойдёт на
окоп, то он своими гусеницами может задеть
ружьё. Нишу для ружья устроили поглубже. Но
все эти приготовления делались для особого, редкого случая. А вышло так, что с него и началось.
Но, іможет быть, ещё не всё упущено? Может
быть, танк далеко не ушёл? Да, вот он, стоит
всего за триста-четыреста метров от окопа, бьёт
по пехоте. Каракулов снова держал в руках своё
прекрасное ружьё. В ушах всё ещё грохотало, а
перед глазами уже мелькали уязвимые места немецкой машины. Кажется, никогда ещё так беспокойно не билось сердце, и в то же время боец
ощущал удивительную уверенность. Раздался один
выстрел, другой, третий. И неожиданно, как и всё
в этот день, над танком вспыхнуло желтоватое
пламя, потом встал стеной чёрный дым.
«Значит, момент не был упущен»,— подумал
Каракулов. К этому времени Богданцев уже лежал наготове со своим автоматом. Н о из башни
пылающего танка никто не показался. В танке
стали рваться снаряды, языки пламени становились длиннее. Богданцеву так и не пришлось стрелять. Н а этот раз всё сделало золотое ружьіц
- « -

Позднее, когда бой утих и немцы были изгнаны
из деревни, Каракулов вместе с Богданцевым отправились искать первый подбитый ими танк. Больше всего их инте(}€совало, в какое место попали пули.
— Что ни говори, а ружьё у нас в самом деле
золотое,— проронил Каракулов.
Богданцев молчал. Конечно, он то же самое мог
бы сказать про свой автомат, висевший у него на
шее. Н о на этот раз дело обошлось без участия
автомата, и Богданцев повторил:
— Золотое ружьё!
Вас.

Гроссман

ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА
П Р О Т И В О Т А Н К О В О Е , ружьё
напоминает
старинную пищаль. Оно так же велико, тяжеловесно, управляются с ним два бойца. В походе
первый номер несёт ружьё, второй номер — увесистые бронебойные патроны, похожие на снаряды
малокалиберной пушки, пятизарядную винтовку,
тяжелые, как утюги, противотанковые гранаты, ну
и, само собой,— шинель, вещевой мешок. Всё это
вместе по весу приблизительно
соответствует
ружью.
Бронебойщик шагает тяжёлой, широкой походкой, немного припйдая на одну^ «oty,-:;; куда падает тяжесть ружья. Его похо;^'у'Йожй<^ртличить
от лёгкого хода командира,'
мерног^ ровного
шага стрелка, от шаркающей • «флотек^»^поступи

автоматчиков, от стремительного хода связиста,
привыкшего к вечному движению. Д а и по внешности легко отличить бронебойщика. Это народ
большей частью коренастый, плечистый. Бронебойщика отличают неторопливость, упорство. По
'духу, характеру такой человек должен походить на
тех русских охотников, которые ходили с рогатиной поднимать в чаще матёрого медведя. И надо
прямо сказать, что клыкастый, угрюмый зверь —
безобиднейшая тварь по сравнению с тяжёлым немецким танком, вооружённым скорострельными
пушками и пулемётами.
Человек, опытный в металлургическом производстве либо знающий работу шахтёра, придя в
заводской цех или в надшахтное здание, почти
всегда без ошибки укажет вам сталевара, горнового, чугунщика, каталя, либо забойщика, крепильщика, коногона, машиниста врубовой машины, Каждого рабочего заметно отличает и походка, и одежда, и взмах руки при ходьбе, и речь.
Всякий ищет себе профессию по характеру, а тяжкая и благородная профессия допечатывает характер рабочего, по подобию своему образует человека. Так и военное дело отбирает и соединяет
людей по возрасту, силе, уму, по характеру, по
страсти. И первая задача умелого командира —
помогать этому естественному отбору, подсказывать людям их профессию в суровой и тяжёлой
работе войны, помогать определиться пулемётчикам, разведчикам, связистам.
Вот для меня боец Громов сделался образцом
-10

~

характера бронебойщика, хотя среди людей в роте
многие были шире его в плечах, решительнее в
движениях, как, скажем, темнолицый Евтихов,
причинивший немало беды немцам, либо старший
сержант Игнатьев, человек с большими руками,
большим, тяжёлым подбородком, большим, грубым голосом и резкими, быстрыми поворотами
толстой, красной от загара шеи.
Громову 37 лет, до войны занимался он в НароФоминском районе Московской области сельскими, колхозными делами,— проще говоря, ;был
пахарем. Вряд ли, выходя июньским рассветом^®
прошлом году на колхозную конюшню и запрягая
смирную лошадку в неповоротливую, скрипучую
подводу, думал он о том, что через год придётся і
ему заняться истреблением один-на-один тяжёлых
немецких танков,— делом, по сравнению с которым детской забавой кажется охота на уссурийского Тигра.
Глядя на его бледносерое, не поддающееся з а гару лицо, тронутое морщинами от долгой и нелёгкой работы, невольно спрашиваешь себя: случайно ли стал этот человек бронебойщиком, первым номером расчёта противотанкового ружья?
Может быть, тот же случай мог определить его
ездовым в полковой обоз либо посыльным при
штабе, либо мог состоять он часовым при армейском интендантстве, проверять разовые и постоянные пропуска?
Н о нет, не так. В его короткой речи, в его светлых, жёлто-зелёных глазах, в его движениях и по— и —

вадках, в его неохотном рассказе, в его уверенно
снисходительном отношении к спору — во всём проявляется характер этого человека. Склонность души, а не случай, определила его в стрелки противотанковой роты. В глазах его, дерзких, глядящих
прямо и придирчиво, в его недобром отношении к
слабостям человеческим, в его резких и насмешливых суждениях о несовершенстве -жизни сказывался характер недюжинный, прямой, сильный и
упорный.
Е щ ё в походе Громов болел, «мучился " животом», но он не захотел ложиться в госпиталь. Он
медленно шёл под не ведающим жалости степным
солнцем, неся на плече ружьё. Командир отделения Чигарёв два раза сказал ему:
— Сходи в санчасть. Т ы с лица сбледнел
как-то.
— А что мне санчасть?—сердито отвечал Громов.— Н а печь что ли меня положат? Одно лечение — вперёд итти.
— Н у дай ружьё понесу, — говорил второй
номер Валькин.— Натёрло, небось, холку.
— Ладно, ты за мою холку не беспокойся, —
раздражённо ответил ему Громов.— Шагай за
мной, твоё дело маленькое.
И он шёл, всё шёл в горячей, белой пыли, время от времени облизывая шершавые, сухие губы,
и, когда никого не было поблизости, вздыхал и
тяжело, шумно втягивал в себя воздух. Ему было
очень трудно. Ночью, несмотря на усталость, он
спал плохо, беспокойно, его лихорадило и зно— 12 —

било. «Вот война,— думал он,— днём жара мучит, ночью ^холод, озноб бьёт».
Впервые в жизни пришлось побывать ему на
Волге. Острым, всё замечающим глазом осматривал он просторные степные земли, оглядывал
больших мохнатых коршунов, которые цепкими
когтистыми пальцами держались за белые скользкие изоляторы на телеграфных столбах; прищурившись, оглядывал он реку, всю в белых барашках,
поднятых сильным низовым ветром. Он разговаривал в деревнях с рослыми волжскими старухами,
с бородатыми, седыми рыбаками и вздыхал, слушая рассказы о богатствах огромной реки, о больших урожаях пшеницы, о бахчах, виноградниках.
«Эх, дошёл, жулик, до коренной волжской земли»,— думал он, прислушиваясь по ночам к орудийным раскатам. Он мучился от невесёлых мыслей, они не оставляли его ни днём в степи, ни на
ночных привалах, он загорался тяжёлой, медленной злобой и безжалостно судил в своём сердце
все ошибки, все проявления нестойкости. «Эх,—
говорил он,— куда немца пустили. Теперь уже нам
одно осталось — воевать до конца, иначе нам ни
дыхания, ни жизни».
И он весь был охвачен злобой тяжёлого человека, которого немцы оторвали от родного поля,
от избы, где родились его дети, от жены, родившей ему детей, злобой трудолюбивого пахаря,
своими глазами увидевшего огромную народную
беду, вызванную нашествием немцев. Ведь он видел сожжённые деревни, навстречу ему по пыль— /3

-

ньш дорогам тащились телеги беженцев, он видел
старух и стариков, баб с грудными ребятами на
руках, ночевавших под открытым небом в степных
балках, он видел невинную кровь, он слышал
страшные простые рассказы, которые были прав
дой от первого до последнего слова.
И ни болезнь его, ни тяжесть похода по знойным и пыльным дорогам не могли сломить его волю,
его желание — бить броню немецких танков. Это
желание, упорное и медленное, созрело и выросло
в сердце Громова, человека, никогда не забывающего обид.
Он верил в силу своего большого ружья, он прощал ружью его вес и вечером, после огромного
напряжения сил, никогда не относился к ружью
небрежно или с раздражением. Он терпеливо и
внимательно очищал тряпочкой побелевший от
пыли ствол, медленно и любовно смазывал замок,
пробовал пальцами могучую пружину спускового
механизма, разглядывал темносинюю сталь, блестевшую под слоем масла. Прежде чем лечь, он
укладывал спать свое ружьё — так, чтобы не было
ему сыро, чтоб не ложилась на него дорожная
пыль, чтоб не попала в дуло земля, чтоб не наступил на него проходящий в темноте боец. Он
его уважал — большое тяжёлое ружьё, он верил в
него во время войны так, как в мирные времена
верил в стальные лемеха тяжёлого плуга, в силу
мощного комбайна.
Это ружьё, пробивающее броню германского
танка, было подстать натуре Громова, его нелёг—

и

—

кой трудовой жизни, его суровой душе, всему духу
человека, не прощающего обиды, помнящего добро
и зло до последнего вздоха. И он шёл на врага,
припадая на ту ногу, куда ложилась тяжесть
ружья, облизывая пересохшие губы, дыша знойным, белым от пыли воздзтсом. Так в древние
времена шли воины с неуклюжими мушкетами, и
все кругом поглядывали на них с почтением, надеждой и даже со страхом. И в словах его, в насмешливой и гордой независимости проявлялась
душа человека, который шёл на войну, не жалея
своего тела, заболевшего в походе, не считая быстрых ударов натруженного сердца, не прислушиваясь к своему частому, горячему дыханию, не думая о смерти.
Ночью они заняли боевой рубеж. Пробираться
пришлось ползком, то и дело останавливаясь, припадая к земле. Над передним краем летала фашистская «керосинка» — потрескивающий, шумливый самолёт. «Керосинка» ставила фонари — ра^
кеты и летала между ними, высматривала в белом, СО
плоском сиянии, куда бы уронить бомбу. Вреда
^
от этой «керосинки» было немного, но шуму и ф
беспокойства она причиняла порядочно — мешала N
спать, словно блоха. Почти до рассвета не спал ®
Громов, лёжа на дне «пистолетной» щели, устроен- о
ной таким образом, что в неё можно было упрятаться и расчёту и противотанковому ружью на'
тот случай, если германским танкистам удалось í ^ - j
-бы утюжить гусеницами наш передний край. Валь- LÈJ
кии дремал, прислонившись к стенке ямы. Ему
— 75 —

было холодно, и он то и дело натягивал на себя
полы шинели. Громов сидел рядом с ним и постукивал зубами. «Керосинка» «повесила» ракету
прямо нал их головой, и в щели стало так неприятно светло, что Валькин проснулся. Он посмотрел на Громова и тихо, позёвывая, сказал:
— Слышь, ВОЗЬМИ- мою шинель, ей богу, а я
так посижу, выспался я вроде.
— Ладно, спи,— ответил Громов.
Он никогда не был любезен со вторым номером, "
но Сердцем помнил сварливую и нежную заботу
товарища. И Валькин, глядя иногда на угрюмого
Громова, думал: «Этот уж вытащит меня, хоть без
обеих ног останусь, но бросит, зубами утащит от
немца».
— Волга где?—спросил Громов,
— Вроде на левой руке,— сказал Валькин.
— Правильно. Видишь, церковь белеет, это уж
в Заволжье на низком берегу.
— Мы её ещё днём видели, когда ртаршина сухой паёк давал.
— А справа холмики — это немец,— сказал
Громов и спросил: — Т ы пряжку в сумке отстегнул? Патроны сподрз^ней доставать будет.'
— Весь магазин разложил,— ответил
Валькин.— Тут и патроны, и гранаты, и сухари, и селёдка,— чего хочешь.
Он рассмеялся, но Громов даже не улыбнулся.
С восходом солнца начался бой. Сразу определилось, что главными запевалами были наши ар—

16

—

тиллеристы и немецкие миномстчики. Они забивали все голоса боя — и пулемётные очереди, и
треск автоматов, и короткое рявканье ручных гранат. Бронебойщики сидели впереди нашей пехоты,
на «ничьей» земле — над их головами угрюмо завывали советские снаряды, за их спиной рвались
германские мины, с змеиным шипом резавшие
воздух, сухо барабанили сотни осколков и комьев
земли. Перед глазами и за спиной бронебойщиков
поднялись стены белого и чёрного дыма, серожёлтой пыли. Громов среди этого ада прилёг на
дно щели, вытянул ноги и дремал. Странное чувство внутреннего покоя пришло к нему в эти минуты. Он дошёл, не сдал. Он дошёл и, донёс свое
ружьё, он шёл так исступленно, как идут больные
путники домой, боясь остановок, охваченные одним
лишь желанием увидеть близких. Ведь несколько
раз в пути казалось, он упадёт. И вот он дошёл.
Он лежал на дне щели, ад выл тысячами голосов,
а Громов дремал, вытягивая натруженные ноги.
Валький сидел на корточках возле него и, шопотом матерясь, глядел, как бушевала битва.
Иногда мины шипели так близко, что Валькин
прятал голову и быстро оглядывался на Громова,— не видит ли первый номер его робости. Н о
Громов полуоткрытыми глазами смотрел в небо,
лицо его было задумчиво и спокойно. Два раза
Валькин видел, как немецкие автоматчики поднимались в атаку, у него замирало сердце от страстного желания дать по ним выстрел из противотанкового ружья — они были близко, совсем близко:
2 Эак. 1052

— 7? —

он хорошо различал их серо-зеленые мундиры, пилотки, видел их лица. Н о он твёрдо помнил, что
пистолетную щель нельзя зря демаскировать, они
сидели в ней, чтобы бить по тяжёлой, крупной,
бронированной твари, а не по вертлявым автоматчикам. Несколько раз шли немцы в атаку и отходили обратно: не могли прорваться сквозь огонь
советской пехоты. И у Валькина нарастала тревога: он внутренне чувствовал, что с минуты на
минуту должны появиться танки. Он поглядывал
на Громова и беспокоился: сможет ли больной
перйый номер выдержать бой с немецкими машинами.
— Т ы бы поел чего, а? — спросил он, и добавил, желая вызвать Громова на разговор: — Говорил я старшине, чтоб сто грамм тебе дали, для
лекарства, от живота. Н е дал, чорт.
Н о и этот интересный разговор не поддержал
Громов — он лежал на спине и молчал.
Балькин внезапно припал к краю щели.
— Громов, идут!—закричал он'пронзительно.—
Идут, Громов, вставай!
И Громов встал.
В дыму и пыли, поднятой рвущимися снарядами,
двигались, одновременно тяжёлые и поворотливые,
танки. Немцы решили прорубить путь пехоте.
Громов дышал шумно и быстро, жадным, острым взором разглядывая танки, шедшие развёрнутым строем из-за невысокого холма.
— Н е надо мне твоих сто грамм,— вдруг ^ска-

/8 —

зал Громов. И Валькин не узнал его голоса — он
звучал весело и громко, словно первый номер
сразу избавился от своей болезни...
Я спрашивал его потом, что испытал он в первый миг своей встречи с танками, не было ли ему
страшно.
— Нет, какое там испугался. Даже, наоборот,
боялся, чтобы не свернули в сторону, а так —
страху никакого... Пошли в мою сторону четыре
танка. Я их близко подпустил—стал одну машину
на прицел брать. А она идёт осторожно, словно
нюхает. Ну, ничего, думаю, нюхай. Совсем близко,
видать её совершенно. Ну, дал я по ней. Выстрел
из ружья невозможно громкий, а отдачи никакой,
только легонько совсем двинуло, меньше, чем от
винтовки. А звук прямо особенный, рот раскрываешь и всё равно глохнешь. И земля даже вздрагивает. Сила! — И он погладил гладкий ствол
своего» ружья.
— Ну, промахнулся я, словом. Идут вперёд.
Тут я второй раз прицелился. И так мне это и
зло берёт, и интересно, — ну, прямо в жизни так
не было. Нет, думаю, не может быть, чтобы ты
немца не осилил, а в сердце словно смеётся кто-то:
«А вдруг не осилишь, а?» Ну, ладно. Д а л по ней
второй раз. И сразу вижу — попал! Прямо дух
занялся: огонь синий по броне прошёл, как искра.
И я сразу понял, что бронебойный снарядик мой
внутрь вошёл и синее пламя это дал. И дымок
поднялся.
2*

-

7Р

-

Закричали внутри немцы, так закричали, я в
жизци такого крику не слышал, а потом сразу
треск пошёл внутри, трещит, трещит. Это патроны
рваться стали. А потом уж пламя вырвалось, прямо в небо ударило. Готов! Я по второму танку
дал. И тут уж сразу, с первого выстрела. И точно
повторилось. Пламя синее на броне.. Дымок пошёл. Потом крик. И огонь с дымом снова. Дух у
меня возрадовался,— и хвори никакой, сразу выздоровел. И гордо как-то себя чувствую. И так
дух радуется, прямо не было со мной такого.
Всему свету в глаза смотреть могу. Осилил я. А
то ведь день и ночь меня мучило: неужели он
меня сильнее...
Разговаривали мы с Громовым в степной балке.
Солнце уже село. Сумрак наполнил балку. Неясно
чернели длинные противотанковые ружья, прислонённые к стенке овражка, прорытого весенней водой. Мерно посапывали, завернувшись в шинели,
бронебойщики. Молча сидел подле Валькин, натягивая на мёрзнувшие ноги полы шинели. Лицо
его было тёмным от загара и в сумерках казалось
мрачным.
— Т ы бы закрылся шинелью, больной ведь человек,— сказал он.
— Э, чего там! — Громов махнул рукой.
Его взволновал рассказ о первой встрече
с танкамж Глаза его словно светились в полутьме. Они были совсем светлыми, большими,
зелёными,
— 20 —

и я сидел рядом и смотрел на него молча: на
больного солдат», осилившего немцев, на человека,
которому было совсем не легко воевать, на пахаря
земли, ставшего бронебойщиком не по случаю, а
просто по доброй воле, ото всей души.
А. Иотевиинов

ПОДВИГ Ч Е Т Ы Р Ё Х

БРОНЕБОЙЩИКОВ

"D

Д О Н С К О Й степи, неподалёку от Клетской,
стоит небольшой аккуратный холмик. Сколько он стоит, трудно сказать,— может быть тысячи лет, а быть может, миллионы. З а это время
его хорошо обдули острые степные ветры, обточили весенние ярые ключи. Можно подумать, что
выточил этот холмик умелый и старательный токарь.
Н о люди редко замечали этот холмик, — таких,
как он, много в той обширной степи. Н а какоелибо полезное применение холмик не годился. Его
обходили и плугом, и косой, потому что на нём,
кроме горькой и тощей полыни, ничего не росло.
,Так и стоял холмик, никому не ведомый и никак
не названный, вроде неоткрытой земли.
Н о вот в Донскую степь пришла великая война.
В грохоте разрывов, в дыму и огне пожаров она
катилась к Волге, к Сталинграду. В степи появилось невиданное число людей и всяких машин. Через пашни и уже созревшие поля, через покосы и
Пустоши протянулись окопы, ряды дзотов и зем— 21 —

Аянок. Теперь всякая земля стала нужна и полезна людям.
В одну из утренних зорь и на безымянный холмик пришли люди — четверо наших гвардейцев
бронебойщиков: Беликов, Болото, Алейников и
Самойлов. Один из них вёл наблюдение за врагом, остальные принялись рыть окоп. Рыли торопливо, яростно, как будто всё счастье их жизни
находилось в глубине мокрой и тёмной земли.
Особенно старался Пётр Болото. Он был шахтёр ,
из Донбасса. Многие годы его жизни прошли под^
землёй. С ним вместе трудились два его брата. И»
стала тёмная, сырая глубина земли для Петра Болото уютным, милым домом. О н и временный,^
тесный окопчик делал с думкой, чтобы всё удоб-'
нее было. Слева — земляная полочка для разных^
вещей, справа — полочка для гранат. Когда всёч
было готово, Самойлов развернул ватную кур-»
точку, где сберегалась каша. По окопчику поплыл;'
вкусный пар. Гвардейцы взялись за ложки. Н о
тут наблюдающий крикнул:
— Танки!
Все засунули ложки з а голенища. Пётр Болото
аккуратно завернул кашу обратно в куртку и по- ,
ставил на полочку. Подумал: «Съедим ещё».
Показался первый танк. Пётр Болото и Беликов
выстрелили из противотанковых ружей. Т а н к остановился. /
,
— Ну, гляди, Алейников, бей немцев, как выскакивать будут!—сказал Болото. Но. тут появил-^
— 22 —

ся второй танк, за ним третий... Гвардейцы насчитали до тридцати.
Пётр Болото оглянулся на товарищей.
— Ну, что же, за Родину, за Сталина, за жену,
за детей — бей по гвардейскому закону! Если пропадём, так все зараз, а выживем — тоже все.
И оба ружья ударили по одному танку. Он загорелся. Остальные танки неслись к холмику и с
хода поливали его всем своим огнём. Холмик дрожал. Окоп забрасывало землёй. Вокруг гвардейцев стало темно от дыма и пыли, будто прежде
своего срока спустилась на них ночь. Снаряды
рвались совсем рядом. Гвардейцев брало удивление, как они остаются живы.
Ещё один танк загорелся свечой — сразу ярким
пламенем. Никто и выпрыгнуть не успел. Гвардейцы ударили по четвёртому танку. Он стал. Но
целых было ещё много.
Чтобы приободрить себя и товарищей, Пётр
Болото крикнул Беликову:
— Ну, как ты, ничего?
— А ты?
— Я тоже ничего.
— Ну, значит, и хорошо.
Н а а окопом появился немецкий самолёт и начал
пикировать. Когда он идёт в пике, гвардейцы ло
жатся на дно окопа. Когда делает новый заход,
они вскакивают и бьют по танкам. А самолёт пикирует и пикирует. И до того довёл Петра Болото,
что встал гвардеец в полный рост и начал его пу— 23

—

шить всякими словами. Самолёт будто проняло,—
он повернулся и улетел.
А танки всё идут-идут. Бьют из пушек, из пулемётов. Сверху печёт солнце. Стоит в самом полудне. Гвардейцев заливает пот. А тут ещё ружья
раскалились так, что обжигают руки. Сдёрнули
гвардейцы пилотки и через них взялись за ружья.
Н о недолго спасало и это. Пришлось стрелять по
очереди.
А танки всё наседают, всё ближе.
Алейников изменился в лице, побледнел. З а метил это Болото и крикнул:
— Не журись, Алейник, не журись! Всё равно
оба живы будем.
— Ты, Болото, разговаривай, только смотри не
промахивайся!—сказал Беликов.
— А я знаю, что промахиваться нельзя,— отозвался Болото.— Промахнёшьс^ и заодно все.м конец света будет. Я знаю.
Маленький холмик рыхлой земли стоял, как
скала гранита. Тогда танки решили переменить
тактику. Они отошли, чтобы развернуться и потом обойти холмик.
Д л я гвардейцев настал миг передышки и последнего раздумья. И они решили либо жить,
либо умереть, но в плен не сдаваться. Тогда Беликов оторвался от ружья, достал из кармана бумажку и стал писать.
— Что ты пишешь?—спросил Болото.
— Боевой листок. Пишу, что бьёмся по-гвар— 24

—

дейски и не отдадимся живыми. Пусть от нас память будет, может наши придут и найдут.
И он написал: «Смерть немецким оккупантам!
Туча немецких танков движется на нас. Если умрём, считайте нас коммунистами».
Подписался. З а ним подписались и все его товарищи, потом обнялись, перецеловались. И снова
закипел неравный бой. Д о вечера, дотемна.
Четыре мужественных бронебойщика отбили
атаку тридцати фашистских танков. Пятнадцать
они подбили и подожгли, остальные пятнадцать
обратили в бегство. И сами остались живы.
Стоит в степи изрытый войной маленький холмик. Н о теперь уже никто не пройдёт мимо него
равнодушно, не может пройти, потому что эта маленькая земля освящена великим мужеством человеческого сердца, великой любовью к родине.
Теперь эта земля незабвенна.

БЕСПРИМЕРНАЯ БИТВА
1 Т Р О И З О Ш Л О это у самого Дона. В хмурый
декабрьский день, коігда с утра моросил мелкий дождик, отряд
мотострелков
командира
Яшина заслоном встал у реки. Сотня бойцов окопалась на гребне высоты, преградив путь врагу.
И вот, пытаясь ударить во фланг нашей наступающей части, на маленький отряд наскочили вражеские танки.
Их было пятьдесят пять — чёрных, приземистых
машин со свастикой и крестами на бортах. Отбор-

25 -

ные гитлеровские головорезы, танкисты эсэсовской
дивизии, только что переброшенной из Франции,
с хода атаковали высоту. Они, очевидно, ни минуты не сомневались, что первым же натиском
сомнут, раздавят горсточку людей, которые осмелились встать у них на дороге. Н о вышло иначе.
Наши мотострелки были закалёнными, стойкими
воинами, глубоко впитавшими в себя традиции защйтников Сталинграда. Они решили скорее умереть, чем отступить хотя бы на Шаг. В отряде не
было артиллерии. Имелось всего три противотанковых ружья и небольшое количество гранат. Н о
это оружие держали надёжные р^т^и.
Связками гранат и огнём бронебоек был отбит
первый натиск немецких танков. Потеряв сразу же
пять машин, враг отхлынул назад.
Вскоре, обозлённые неудачей, немцы возобновили штурм высоты. С трёх сторон набросились
они на маленький отряд советских бойцов. Запас
гранат у мотострелков был невелик, и вся тяжесть
борьбы вскоре легла на бронебойщиков. В смертоносном вихре металла, среди грохота разрывов
они в упор били немецкие танки.
Младший лейтенант Пётр Яблонька уже не мечтал остаться в живых, когда лавина танков двинулась на высоту.
— Эх, хоть не зря помереть, одну бы штуковину угробить, — подумал он и навёл ружьё на
ближайший танк.
Выстрелил — и увидел, как сразу метнулось
пламя из чёрной машины. И тут же другая, сде— 26 —

лав быстрый поворот, чтобы обогнуть подожжённый танк, на мгновение подставила свой борт
бронебойщику. Грянул второй выстрел — загорелся и этот танк. Радость охватила Петра Яблоньку:
два патрона — два танка; неплохо для начала!
О смерти он и думать забыл, весь поглощённый
азартом боя.
Точно и уверенно бил Яблонька немецкие танки,
а рядом с ним красноармеец Кузьминов успевал
не только подавать патроны своему командиру, но
и расстреливать вражеских танкистов, которые пытались спастись, выскакивая из горящих машин.
Направо от Яблоньки, у края оврага, сражались
бронебойщики Сердюков и Бринько, два друга:
один — уже с сединой в волосах, воронежский колхозник, другой — горячий, молодой парень, ещё недавно работавший сцепщиком на железной дороге.
Они подкарауливали танки на подъёме. Когда тяжёлые машины, вынырнув из оврага, показывались едва на одну треть. Сердюков и Бринько не
давали им времени перевалить на холм, били им
в башню, в борта. Со скрежетом, окутываясь пламенем и дымом, танки неуклюже сползали обратно
в овраг. Уже десяток немецких машин сгорел на
подступах к высоте.
Короткий декабрьский день начал клониться к
концу, когда танкам удалось ворваться на холм.
Но рано торжествовали вражеские танкисты,
утюжа гусеницами окопы маленького отряда, обдавая их ливнем пуль и снарядов. Отряд продолжал жить и сражаться, хотя уже немало бойцов
-

27 -

пало смертью храбрых. Вот, выползая из оврага,
два танка вплотную подошли к окопу красноармейца Кравченко. Боец метиул гранату, и один
подбитый танк сполз назад по крутому склону.
Кравченко хотел угостить гранатой вторую машину. В это мгновение третий танк, решив, очевидно, расправиться со смелым гранатомётчиком,
всей тяжестью навалился на его окоп. Н о окоп
был вырыт глубоко и надёжно. Едва чёрная туша
танка, лязгая гусеницами, проползла над ним,—
Кравченко поднялся и гранатой пригвоздил к месту вражескую машину.
Шквал огня бушевал на высоте, и смерть глядела в лицо бронебойщикам. Теперь танки были
со всех сторон. Только успевай поворачивать тяжёлые ружья навстречу ближайшей стальной махине!
Уже пятый танк загорелся от пуль Петра
Яблоиьки, когда, стараясь перекричать грохот боя,
Кузьминов гаркнул ему в ухо:
— Танк сзади, ложись скорей!
Оглушив бойцов, бросившихся на дно окопа и
укрывших своими телами горячую от стрельбы
бронебойку, прополз поверху танк. А через минуту их ружьё снова стреляло, посылая смерть
чёрным машинам.
Н а позицию расчёта Сердюкова тоже навалились
танки. Бринько успел схватить гранату. Как только
танк перевалил через окоп, оставив за собой запа*
перегорелого бензина, Бринько бросил гранату omjt
вдогонку. Промах! Танк уходил невредимым.
-

2Ô

-

Сердюков выругался и схватил ружьё. На этот
раз немецкому танку не повезло. Пуля бронебойки
попала в бак, запылал бензин. И з танка выскочили немцы, но их одного за другим расстрелял
красноармеец Сериков.
— Так, так, бей их!—кричали бронебойщики.
И, кажется, никогда ещё в жизни они не испытывали такого удово.\ьствия, как сейчас, видя гибель этой чёрной, зловещей громадины, которая
едва не раздавила их.
Суемнело. Упал густой туман. Окрашивая его в
пурпурный и жёлтый цвета, догорали немецкие
танки. Двадцать семь подбитых и сожжённых машин оставил противник на поле боя. И двадцать
две из них были уничтожены тремя бронебойщиками. По восемь машин вывели из строя Яблонька
и Сердюков, шесть подбил ^ и н ь к о . Герои остались живы. Уцелевшие фашистские танки, глухо
рокоча, уходили на запад.
Газета „Сын отечеетеа"

СОДЕРЖАНИЕ
Стр.
3. Хирен.

Золотое ружьё

Вас. Гроссман.
А.

Кожевников.

3

Первая встреча
Подвиг

9

четырёх

бойщиков

21

Беспримерная битва

Редактор Герасимов

molli.

Объем 1 п. п.

броне25

Е. В.

Подписано к печати 5.II.43 г.
Уч.-авт. л. 1,1і.
Зак. 1045.

Набрано в 1-й тип. Управдениа Воениздата ИКС
имени С. К. Тимошенко
Отпечатано в типографии еКрарный Пролетарий»
треста кПолиграфЕпига».

U ЧИТАТЕЛЯМ
Издательство
просит присылать
на эту книгу по адресу:
Москва, Орликов пер., 3,
Воениздат

отзывы

Цена 15 кон,

. » л è (Ы^

2018799033

8

F - :1 .1 /Л