Основан в 1955 году
ИНОСТРАННАЯ И. ЛИТЕРАТУРА
[4]
2021
Ежемесячный
литературно-
художественный
журнал
	3	Хорхе Ибаргуэнгойтиа Лежащие перед тобой руины. Роман. Перевод с испанского и вступление Дарьи Синицыной
	105	Рут Швайкерт В дурмане. Рассказ из книги “Арахис. Убивать”. Перевод с немецкого и вступление Веры Менис
	127	Из современной индонезийской поэзии. Перевод с индонезийского и вступление Виктора Погадаева
В малом жанре	137	Ясмина О дор Барселона. Перевод с английского Дарьи Берёзко
	158	Грегуар Поле Роза Гринвича. Перевод с французского Нины Хотинской
	175	Хори Тацуо Соломенная шляпка. Переводе японского и вступление Екатерины Юдиной
	197	Фредерик Тутен Автопортрет на фоне цирка. Перевод с английского Анны Лысиковой
	204	Эрико Вериссимо Руки моего сына. Переводе португальского Варвары Махортовой
Из классики XX века	211	Курт Воннегут Между Вроцлавом и вредным. Рассказ. Перевод с английского Михаила Грачева
Винтаж	228	Джордж Мартин All You Need Is Ears. Главы из книги. Перевод с английского и вступление Владимира Ильинского
Статьи, эссе	270	Григорий Кружков Ступени: о трех русских переводах “Памятника ” Горация
БиблиофИЛ	280	Среди книг с Юрием Гириным
Авторы номера	283	
© “Иностранная литература”, 2021
ИНОСТРАННАЯ Ия ЛИТЕРАТУРА
До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 года —
“Иностранная литература”.
Главный редактор
А. Я. Ливергант
Редакционная коллегия:
Л. Н. Васильева
С. М. Гандлевский
А. В. Гладощук
О. Д. Дробот
Т. А. Ильинская
ответственный секретарь
Международный
совет:
Ван Мэн
Томас Венцлова
Матей Вишнек
Милан Кундера
Кэндзабуро Оэ
Роберт Чандлер
Ханс Магнус
Энценсбергер
Общественный
редакционный совет:
Л. Г. Беспалова
Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
А.	А. Генис
В.	П. Голышев
Ю. П. Гусев
С.	Н. Зенкин
Г. М. Кружков
М. А. Осипов
М. Л. Рудницкий
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
Г. Ш. Чхартишвили
Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
Хорхе Ибаргуэнгойтиа
Лежащие перед тобой руины
Роман
Перевод с испанского и вступление Дарьи Синицыной
От переводчика
Хорхе Ибаргуэнгойтиа (1928—1983) отвечает в мексиканской литературе
за смех, однако не отвечает перед мировым читательским сообществом за
латиноамериканский карнавал и чудесную реальность. По сравнению с ав-
торами-современниками и авторами-соотечественниками (а первый роман
Ибаргуэнгойтиа, "Августовские молнии", публикуется в 1965 году) он как-
то вызывающе далек от того, что мы любим в прозе латиноамериканского
"бума". В его текстах не идут дожди из желтых цветов, в ход повествова-
ния не вмешиваются боги доколумбовой эпохи, мертвецы ведут себя, как
положено мертвецам, лежат и помалкивают, а не разгуливают по селениям
с завораживающими названиями типа Макондо или Комала. Устная тради-
ция не просачивается в дискурс повествователя, не притворяется чем-то
иным. Но и лишенная нарочитого карнавального флера (ненарочитый же
мы, как представители совершенно иной культуры, считываем вне зависи-
мости от авторской интенции) действительность у Ибаргуэнгойтиа играет
яркими красками, поскольку пропущена через жернова осмеяния.
Роман "Лежащие перед тобой руины" — первый из четырех, имеющих
местом действия вымышленный штат План-де-Абахо (прообразом которого,
©Jorge Ibarguengoitia у herederos, 1979
© Дарья Синицына. Перевод, вступление, 2021
[ 4 ]
ИЛ 4/2021
вероятно, выступает родина автора — Гуанахуато) в центре Мексики, и са-
мый "легкий" из всего цикла. Жуткие преступления из следующего рома-
на — "Мертвые девушки" — в нем упоминаются, но на сюжет не влияют. Го-
родок Куэвано сотрясают события другого масштаба: открытие новых
аудиторий в университете, супружеские измены, показ аморального кино-
фильма, сложный вывих лодыжки у приглашенного из столицы профессора.
Ибаргуэнгойтиа вдохновляется поэтикой костумбризма и унамуновской "ин-
траистории"; по словам Марты Элены Мунгии, "он наследует давней, хоть и
прерывистой, традиции пародировать официальный голос, официальную
версию событий, — вспомним, к примеру, веселый жанр так называемых
"Традиций", выдуманный перуанцем Рикардо Пальмой и весьма плодотвор-
ный во многих латиноамериканских странах"1. Незатейливые приключения
молодого университетского преподавателя Пако Альдебарана и в самом де-
ле разворачиваются в тотально пародируемом пространстве, где осмеянию
подвергается все: косность и прогресс, старомодные провинциалы и "много-
обещающие молодые люди" из столицы, академическое сообщество, мекси-
канский мурализм, трепетный патриотизм и самые разные человеческие по-
роки и слабости. Все это и есть "руины", упоминаемые в заглавии: остовы,
которым удается выстоять, не обрушившись от взрывов смеха.
Читавшие первое издание этой книги
заметят, что во втором значительно
изменена последняя глава — “Прощания”.
Я полагаю, что новый финал больше
соответствует как психологии персонажей,
так и действительности.
X. И.
Лежащие перед тобой руины
ЖИТЕЛИ Куэвано имеют обыкновение осмот-
реться вокруг и сделать вывод:
— Без ложной скромности: город наш — просто
здешние Афины.
Куэвано — городишко небольшой, но ухоженный, и цену
себе знает. Это столица штата План-де-Абахо; здесь есть уни-
верситет, приютивший не одно светило, и театр, который
при открытии семьдесят лет назад ни в чем не уступал любо-
1. М. Е. Munguia. La risa у el humor. Apuntes para una роёйса historica de la
literatura mexicana. — Acta роёйса. № 27 (1), 2006. — P. 205.
му другому. Куэвано, правда, не центр диоцеза, но только по-
тому, что в прошлом веке слыл рассадником либералов. По
этой причине епископ пребывает в Педронесе, городишке
побольше.
— Эти педронцы, — говорят в Куэвано, — путают величие с
вахлачеством.
Все сходятся на том, что город видал и лучшие времена.
Наглядным свидетельством упадка считается Оро, лежащий
неподалеку поселок-призрак, в котором в конце XVII века на-
считывалось больше жителей, чем нынче в самом Куэвано,
каковой, по общему мнению, был одним из крупнейших горо-
дов Новой Испании1.
— Все, что вы перед собой видите, — говорят приезжему, —
жалкие остатки былой славы.
На что приезжий обязан ответить:
— Помилуйте, какие же жалкие? Дау вас не город, а игрушка.
В противном случае приезжий рискует обидеть местного
жителя, ибо тоска по прежней роскоши, которой якобы пре-
даются куэванцы, наиграна. В глубине души город им мил та-
кой, как есть. Для них нет неба голубее, чем здешнее, взрезан-
ное вершинами холмов, нет воздуха чище, чем тот, что
гоняют местные вихри, нет домов элегантнее, чем те, что но-
ровят обрушиться на бульваре Тепосанес.
Куэванцам присущ неудержимый дух новаторства. И так бы-
ло всегда. Отчасти этим объясняется, что единственные имею-
щиеся у города очертания образованы холмами, а единствен-
ный архитектурный стиль — так называемый куэванский,
который очень легко узнать, но невозможно определить. Вся-
кое поколение, наскребшее деньжат, ровняет с землей то, что
понастроили предки, и на освободившемся месте возводит не-
что новое, но отдающее чьей-то чужой древностью.
Однако не капризы местных жителей решили судьбу архи-
тектуры и общего облика Куэвано. В этом смысле важнее осо-
бенности местности, поскольку город лежит в лощине, при
слиянии двух ручьев, которые вместе образуют знаменитую
реку Куэвано, веками орошающую часть штата План-де-Абахо
не пригодной к питью водой.
Из-за расположения в лощине, а также оттого, что дожди
здесь бывают редко, но уж льют как из ведра, в памяти горо-
жан лучше всего сохраняются наводнения и засухи. По тем
1. Новая Испания — вице-королевство, испанская колония в Северной Аме-
рике (1535—1821), большая часть которой находилась на территории совре-
менной Мексики. (Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, - прим, перев.)
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[ 6 ]
ИЛ 4/2021
же причинам все инженерные проекты в городе и окрестно-
стях связаны с водой: к примеру, плотина Сьете-Палабрас бы-
ла построена для снабжения населения питьевой водой, а
плотины Атрибуладос и Тепосанес — во избежание затопле-
ния этого самого населения, как, собственно, и туннель Мар-
ранилья, и канал Зловонный.
Поскольку зимой поступавшая из Сьете-Палабрас вода
имела красноватый оттенок, пришлось выстроить очистные
Святой Гертруды. Несмотря на монументальность сооруже-
ний, воду они прозрачнее не сделали. Тогда куэванцы, слав-
ные умением заминать конфузы, стали говорить:
— Да на что нам эти очистные? Всякий знает, что вода у
нас красная.
Город окружают холмы, среди которых выше всех Симар-
рон, своего рода визитная карточка. Когда местные возвра-
щаются из путешествий, при виде макушки Симаррона, — раз-
личимого из План-де-Абахо, то бишь за сорок километров —
им становится ясно, что родной дом близко. Вид этот рожда-
ет у них глубокие и разнообразные чувства. У одних выступа-
ют слезы, у других сердце заходится от радости, у третьих, по
их собственным утверждениям, напротив — словно сжимает-
ся в кулак, но все вдруг обретают вкус к лаконичным изрече-
ниям и произносят нечто вроде: “Может, в Мехико я и ноль
без палочки, зато в Куэвано меня всякая собака знает”.
Со стороны План-де-Абахо Симаррон — просто холм, хоть
и с причудливой макушкой. А вот если взглянуть на него с дру-
гой стороны, от плотины Атрибуладос, да с верой, да при-
крыв глаза, то можно ясно различить на вершине лежащий
силуэт распятого Христа: терновый венец будет на самом вер-
ху, а грудь — там, где начинаются дома.
Есть и другие виды. Из любого дома в Куэвано видны сосед-
ние здания, кусок узкой и, как правило, неровной улочки, ку-
пол церкви и вершина холма — если не Симаррона, то Кругля-
ша, Обкатанной Горки, Среднего, Котла или же Уэнсонтле.
Что касается далей, то там полно всяческих руин: затоп-
ленные шахты, заброшенные обогатительные фабрики, раз-
рушенные церкви, селения-призраки...
У каждой руины своя история. Шахта Ресека, к примеру,
имеет самый глубокий в мире ствол, до краев наполненный
водой. У устья этого ствола и поныне можно наблюдать со-
оружение из шести треугольных блоков, выставленных в круг
и с самого своего появления лишенных всякой пользы. Как
поясняют знатоки, оно должно было изображать графскую
корону — в память о той, которой увенчали дона Альваро Лу-
ну, когда он купил титул графа Ресека.
[ 7 ]
ИЛ 4/2021
Из этой самой шахты, продолжают знатоки, происходит
три четверти всего мирового серебра, а граф Ресека в свое
время бахвалился, что, нагрянь в Куэвано король Испании,
серебра хватило бы выложить всю дорогу от шахты до горо-
да. Есть и другая версия: мол серебра с этой шахты достало
бы, чтобы вымостить... и так далее.
Война за независимость покончила со славой шахты и с ее
хозяином; граф погиб при осаде Куаутлы — некоторые утвер-
ждают, будто бы вследствие знаменитого пушечного выстрела
Нарсисо Мендосы1, юного артиллериста; другие утверждают,
что застрелили его, когда он прогуливался прямо на линии
повстанческого огня в двууголке с пером в сопровождении ба-
рабанщика и глашатая, выкликавшего его имя и титул.
Шахта Чиригуато не могла похвастать такими богатства-
ми или столь же импозантным владельцем, зато у нее очень
широкий ствол, разверстый к открытому небу. Один раз в го-
ду — то ли тринадцатого апреля, то ли двадцать шестого сен-
тября, мнения разнятся — луч света доходит до самого дна, и
солнце отражается в глубинных водах. В начале века этот об-
раз взяли на заметку молодые куэванцы, чьи невесты проис-
ходили издалека. Юноши украшали свои письма небольшими
стихотворениями в прозе примерно следующего содержа-
ния: “День, когда ты приезжаешь в Куэвано, подобен дню, ко-
гда солнце достигает дна шахты...” и так далее.
Впрочем, люди заслуживают не меньшего внимания, чем
рудники, и тут следует сразу же заметить, что куэванские муд-
рецы исчисляются дюжинами. В любую эпоху здесь было
пруд пруди самых разных выдающихся личностей. И подвиж-
ники веры, такие, как падре Карканьо, автор шеститомного
“Славословия Святой Деве Куэванской”, и поэты, как дон Ре-
гуло Эрнандес, изобретатель строфы, получившей название
“кубок”, поскольку стихотворение, тщательно записанное та-
кими строфами, имеет на бумаге очертания туза кубков1 2, и
философы, все больше иезуиты, собравшие одну из самых
значительных богословских библиотек в стране, — когда во
времена Карла III3 орден подвергся изгнанию, они постара-
лись уберечь библиотеку от осквернения невеждами, и целое
1. Нарсисо Мендоса (1800—1888) — участник Мексиканской войны за неза-
висимость от Испании (1810—1821). Решительные действия юного артил-
лериста позволили повстанцам одержать победу в сражении за Куаутлу
(1812).
2. Туз кубков — карта так называемой итало-испанской колоды.
3. Карл III — король Испании (1759—1788). Изгнание иезуитов относится к
1767 г.
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[ 8 ]
ИЛ 4/2021
столетие она простояла запертой, после чего те книги, кото-
рые не рассыпались в пыль при открытии, оказались нечи-
таемыми, — и историки, например, дон Бенхамин Падилья,
которому принадлежит самое ясное истолкование нашей
Войны за независимость, обреченное, к несчастью, на забве-
ние из-за расхождений с версией, одобренной Министерст-
вом народного просвещения, — дон Бенхамин считает, что
независимостью Мексика обязана некоей настольной игре,
вылившейся в общенациональное побоище, — летописцы
вроде пресвитера Боведы, автора знаменитых “Хроник Ку-
эвано”, где описываются самые важные события, начиная с
основания города в 1540 году, и до кончины автора в 1880,
включая, среди прочих, гибель врача по фамилии дель Ойо
от рук толпы разъяренных пациентов.
Однако куэванцы поднаторели не только в гуманитарных
науках, но и в знаниях о материи. Город сам по себе есть па-
мятник тем, кто его строил и перестраивал, следовательно, го-
ворить о них излишне, а вот темный труд спустившихся в чре-
во земли и разгадавших язык камней заслуживает отдельного
упоминания. Самый именитый из здешних геологов — дон Ва-
лентин Эскобедо, который шестьдесят лет топтал холмы с
молоточком в руках. Открытия этого мудреца впечатляют:
благодаря ему мы знаем, что в области Плача имеются следы
кварцевого меннонита1; также он обнаружил некие силикаты,
которые под высоким давлением и в контакте с газированной
водой образуют веерообразные кристаллы, получившие в на-
учном мире название в честь своего первооткрывателя: эско-
бедиты. Последние годы жизни дон Валентин посвятил тому,
что могло бы стать его величайшим достижением — поиску,
по его собственному определению, “Великой Жилы, Первона-
чальной и Истинной”. Принципы, которыми руководствовал-
ся в поиске, он унес с собой в могилу.
Вклад куэванцев в сферу закона не так внушителен, но не
потому что университет Куэвано не выпускает юристов — со-
всем наоборот, в городе полно адвокатов, — а потому что луч-
шие из них пробили себе дорогу в Мехико и в провинцию бо-
лее не возвращались. Один из немногих возвращенцев
оставил по себе недобрую память. Это дон Педро Алькантара
по прозвищу “Сучок”, известный не разработкой законов и не
выдающимся их толкованием, но изобретением всяческих
уловок для попрания и нарушения оных. Он — автор схем, из-
вестных в юстиции, как подмена ответственности, причине-
1. Кварцевый меннонит — в действительности не существует.
[ 9 ]
ИЛ 4/2021
ние ущерба одноименному и упразднение вследствие под-
тверждения, каковые у сутяжников называются соответст-
венно “под дых соседу”, “как бишь тебя” и “три в одном”. Я
упоминаю об этом с единственной целью: подчеркнуть, что
куэванцы проявили себя во всех областях жизни1.
Во чреве “Сарагосы”
На одном конце пульмановского вагона из состава “Генерал
Сарагоса”, начавшего курсировать между Мехико и Куэвано
еще до того, как Карденас1 2 национализировал железные до-
роги, находится помещение, которое принято называть “ку-
рительный салон”, в то время как на самом деле это тамбур
для ожидающих очереди в уборную.
На щеколде уборной значилось “занято”, и очередь, воссе-
давшая на длинной скамье, состояла из низкорослого очкари-
ка, который читал “Введение в эстетику” Воллхайма, и меня с
рукописью “Куэванских очерков” Малагона в руках.
Так мы просидели некоторое время. Он читал, а я разгля-
дывал то буквы в рукописи, то черные акации на темной зем-
ле за окном, то свое отражение в стекле, то закрытую дверь в
глубине вагона, желтоватый плафон, усеянный дохлыми на-
секомыми, и пиджак, качавшийся на вешалке, как маятник.
Пиджак был очень элегантный, из превосходного габар-
дина, с шелковой окантовкой и перламутровыми пуговицами.
Слегка безвкусный.
Я подсчитал: тот, кто находился в уборной, — по всей ви-
димости, владелец пиджака, — заперся там еще до Муэрдаго, а
мы только что миновали Висельный полустанок, то есть он
просидел на унитазе тридцать два километра.
Послышался щелчок, щеколда сдвинулась, слово “занято”
на красном фоне сменилось словом “свободно” на зеленом.
Мой сосед перестал читать и уставился на медленно откры-
вающуюся дверь уборной, за которой оказался настоящий
красавец: молодой — лет двадцати с чем-то — человек с тонки-
ми чертами лица, густыми, как у бедуинов в книжках, бровя-
ми, в шелковом шарфе поверх очень дорогой рубашки и в
брюках, составлявших костюм с пиджаком на вешалке.
Многообещающий юноша, подумалось мне.
1. Вышеизложенное взято из “Куэванских очерков” Исидро Малагона.
{Прим, автора.)
2. Ласаро Карденас (1895—1970) — президент Мексики (1934—1940). Нацио-
нализировал железные дороги в 1937—1938 годах.
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[10]
ИЛ 4/2021
Он приветствовал нас строгим кивком, проследовал к
умывальнику, поддернул рукава и подставил руки под воду.
Я встал было со скамьи, но тут мой сосед сказал:
— Вы не возражаете, если я первым пройду в уборную?
Видя мои колебания — очередь была моя, — он добавил:
— Не подумайте, будто я норовлю пролезть вперед. Я
знаю, что сейчас ваш черед, но я страдаю энтероколитом.
Довод показался мне убедительным. Он исчез за дверью, а
я остался смотреть, как многообещающий молодой человек
тщательно моет руки, лицо, уши, а затем вытирается всеми
имеющимися у умывальника полотенцами.
Когда я вышел из уборной, многообещающий уже удалил-
ся, и в курительном салоне оставался только мой сосед по ска-
мье. Он вытирал руки полами рубашки.
— Возмутительно! — заметил он.
Чуть позже я наткнулся на него и в самом вагоне. Он сидел
на нижней полке и стаскивал ботинки, а рядом на верхнюю
полку взбиралась по лесенке женщина.
— Не подумайте, будто я не воспитан, — сказал он, когда я
проходил мимо, — дело в том, что от верхних полок у меня
клаустрофобия. А вот моя супруга не испытывает подобных
страхов и прекрасно высыпается где бы то ни было.
Я вежливо улыбнулся женщине, которая пыталась устро-
иться наверху, не заголяя при мне бедер. Она улыбнулась в от-
вет. Глазау нее были черные, зубы белые, а бедра ладные.
Ночь прошла, как всегда проходит ночь на борту “Генерала
Сарагосы”. Ложишься спать пораньше, но, даже если удается
сразу уснуть, просыпаешься, когда поезд въезжает в крупный
железнодорожный центр Апапатаро и, кренясь, пробирается
через восемьдесят два рельсовых пути. В четверть второго
снова просыпаешься от удара, с которым на станции Кальде-
рас к поезду цепляют вагон, полный спящих пассажиров, на-
правляющихся в Мескалу. В три десять снова суматоха. При-
были в Педронес. Хлопки дверей, шаги стрелочников, свист
сжатого воздуха, звяканье цепей, гудок паровоза, стук колес
уходящего поезда. “Генерал Сарагоса” остается один на запас-
ном пути в полукилометре от вокзала. Четыре часа затишья.
Лишь изредка вагон пробирает легкая дрожь от проходящих
товарняков; то там, то сям поскрипывает койка, раздается
одинокий всхрап, зевок бессонного, мимолетный пук. В семь
утра грохот. Вагон прицепили к поезду Педронес—Куэвано.
Вот-вот начнется конечный этап путешествия.
В то утро, встрепенувшись от последнего грохота, я снова
уснул и проснулся так поздно, что добривался уже на подъез-
де к Тепетатес — так в Куэвано называется вокзал. Почти все
полки были сложены, а многообещающий молодой человек,
благоухая лосьоном после бритья, загородил своими чемода-
нами весь тамбур. В коридоре скопилось несколько пассажи-
ров с багажом, готовых к выходу. Мой сосед по скамье с же-
ной сидели на своем месте и пытались закрыть не желавший
закрываться чемодан.
Я сошел с поезда последним. Попутчики гурьбой шагали
по перрону к стоянке такси. Я прикинул, что числом они пре-
восходят автомобили, и решил поднажать. Оставил позади со-
седа с женой, прочих пассажиров, многообещающего молодо-
го человека с носильщиком, которые возглавляли процессию,
и, задыхаясь, первым прибыл к веренице такси. Укладывая че-
модан в багажник, я заметил, что многообещающего молодого
человека встречают. Возле черного автомобиля он неловко
препирался с доктором Ревирадо, одним из замечательней-
ших людей города, поскольку тот непременно хотел забрать у
него из рук портфель. Многообещающий пробуждал во мне
одновременно презрение и зависть.
Я велел шоферу ехать в отель “Падилья”. Он завел было
мотор, но тут я увидел, что все такси расхватали, а на стоянке
сиротливо топчутся мой сосед по скамье с супругой. Сосед
смотрел на меня. Он взмахнул рукой и начал делать отчаян-
ные знаки. Я попросил таксиста подождать. Очкарик подо-
шел к машине; в руках у него был портфель. Жена волокла че-
модан.
— Вы не возражаете, если мы поедем с вами в одном так-
си? — спросил сосед.
Покуда он устраивался на заднем сиденье, мы с шофером
вылезли и помогли жене уместить чемодан в багажнике. На-
конец, все уселись, очкарик назвал адрес в центре и обратил-
ся ко мне:
— Не подумайте, будто я норовлю примазаться. Просто
мне срочно нужно попасть домой: я должен готовить речь.
Меня зовут Энрике Эспиноса. А это моя жена Сарита.
Я во второй раз улыбнулся ей, и она улыбнулась в ответ.
— Франсиско Альдебаран, — представился я.
Эспиноса хлопнул себя по лбу.
— Как я не догадался! Вы новый преподаватель литерату-
ры. Мы, стало быть, коллеги. Я преподаю философию.
Предположение, возникшее у меня при виде “Введения в
эстетику”, подтвердилось. Мы обменялись сердечным руко-
пожатием, словно два первооткрывателя, повстречавшиеся
посреди джунглей. Вот так совпадение! Ехали одним поездом
и только сейчас поняли, что мы товарищи по работе.
[И]
ИЛ 4/2021
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[12]
ИЛ 4/2021
В начале второго семестра мой предшественник-препода-
ватель литературы замертво упал прямо во время новогодне-
го ужина; из всех претендентов на замену выбрали меня, в ос-
новном, за то, что я имел удачу быть уроженцем Куэвано.
—	Я видел вашу статью про “Уединения” Гонгоры1, — ска-
зал Эспиноса.
Я рассыпался в сбивчивых извинениях. Я-де писал ее на
скорую руку, и получилась она не такой, как было задумано, со-
бирался вставить в конце рассуждение о... Эспиноса перебил:
—	Видел, но не читал. То есть прочел название, фамилию
автора и стал листать дальше. Я всегда пропускаю раздел
“Культура”. Не интересуюсь.
После чего он молниеносно провел параллель между Гон-
горой и Сведенборгом. Точнее, легко наметил их подобие, но
тут же доказал невозможность существования оного: эти ав-
торы вовсе друг на друга не похожи. Пока он болтал, я не от-
рывал взгляда от Сариты.
Смуглянка, но бледная и почти без макияжа — только гла-
за подведены черными стрелками. Красивые ноги в черных
чулках. Платье цвета мушиного крылышка. Почему-то мне ка-
залось, что, разинь она рот, станет видно черное, каку поро-
дистых собак, нёбо. Она молчала и, широко распахнув глаза,
словно бы испуганно смотрела на меня. Было в ней нечто тра-
урное и в то же время чувственное.
Супруги Эспиноса вышли на углу улицы Победы при Бус-
тосе и переулка Трес-Крусес и направились к желтому домику
с двумя балконами. Сарита тащила чемодан.
В Куэвано наблюдателя не покидает чувство, будто то, что он
видит, — не единственное в своем роде событие, а ритуал, по-
вторяющийся в одно и то же время изо дня в день до сконча-
ния веков. К примеру, в половине десятого утра у дверей ба-
ра “Ураган” непременно кемарит какой-нибудь пьянчужка; в
воротах рынка торговка сыром тряпицей отгоняет мух, на па-
радной лестнице Куэванского Банка управляющий разгова-
ривает с миллионером Бермехасом, а на паперти падре ведет
беседу с бородатой набожной дамой по прозвищу Архиманд-
ритища. По бульвару Кампоманес шагает Себастьян Монта-
нья, ректор университета: он спешит в “Цвет Куэвано” вы-
пить первый за день эспрессо. Карлитос Мендьета, главный
1. “Поэма уединений” (“Soledades”, 1613) — незаконченная поэма Луиса де
Гонгоры-и-Арготе (1561—1627), считающаяся одной из вершин испанского
барокко.
[13]
ИЛ 4/2021
городской художник, восседает на скамейке в сквере Консти-
туции и подставляет ботинки чистильщику. Подле него исто-
рик Исидро Малагон читает издающуюся в Педронесе газету
“Светоч План-де-Абахо”. С балкона на улице Торкаса свесился
Рикардо Портико в шелковом заляпанном халате; по бульва-
ру Тепосанес спортивной походкой семенит финансист Мад-
роньо — злые языки утверждают, будто в кармане у него шаго-
мер; — чуть поодаль какая-то из сестер Бегонья вяло поливает
шлангом лимонное деревце. Такси внезапно сворачивает с
проспекта направо, проезжает под триумфальной аркой с
надписью “Добро пожаловать в гранд-отель “Падилья” и оста-
навливается у осененного маркизой входа, перед которым
три ливрейных швейцара непременно играют в футбол.
Гранд-отель “Падилья” обязан своим обликом открытке с
видом Казино в Монте-Карло, присланной владельцу, Плеши-
вому Падилье, приятелем, доктором Ревирадо. Фасад и вести-
бюль влетели вдохновленному хозяину в такую сумму, что
чуть было не пустили его по миру. Поэтому внутреннее убран-
ство отеля ничем не напоминает роскошный парадный вход
и отличается крайней скромностью.
Как водится, при виде автомобиля футбольному матчу на-
ступает конец; как водится, швейцары с руганью выхватыва-
ют друг у дружки чемодан; как водится, Плешивый Падилья
без пиджака стоит у стойки, проверяет сегодняшнее меню,
справляется, как дела у моих родственников, и селит меня в
номер двадцать седьмой.
Как только швейцар отбыл, я подошел к окну и поднял жа-
люзи. Прямо передо мной раскинулся гостиничный сад: ро-
зовые кусты, агапантусы, бугенвиллия, живая изгородь, уви-
тая геранью. За изгородью мавританский особняк Ревирадо.
А в особняке я углядел нечто новенькое. На балконе верхнего
этажа стояла, опираясь на перила, девушка. Я распахнул ок-
но, вслушался в ее звонкий смех и голос, но не разобрал слов.
Она явно говорила с кем-то внизу, на тротуаре. Ответил
мужской голос, и она вновь залилась. Славно было смотреть,
как она стоит на балконе и смеется.
И тут я заметил, что остряк на тротуаре — не кто иной, как
многообещающий молодой человек.
Я захлопнул окно и принялся разбирать чемодан.
Ъанкет
— Не обольщайся, Пакито, — сказал Малагон, шагая в ногу со
мной, — Жирдяй Вильяльпандо не лучше и не хуже любого
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[14]
ИЛ 4/2021
другого прежнего губернатора План-де-Абахо. Просто он вы-
рос в Куэвано, здесь прошла его юность. Он, видишь ли, при-
вязан к этому городу и всячески старается его облагодетельст-
вовать. Вот тебе пример: на том самом месте, где он некогда
объяснился в любви будущей жене, устроили плавучие сады.
Еще пример: в память о студенческих годах он разрешил уни-
верситету снести стену и занять помещения, ранее принадле-
жавшие иезуитскому ордену. По ним-то мы сейчас и идем.
Мы шли по галерее восемнадцатого века с резными камен-
ными арками, части так называемой “Пристройки”, состояв-
шей из семи комнат и дворика, которые пару месяцев назад
еще давали приют капеллану церкви святого Игнатия, а те-
перь стали владениями Куэванского университета.
День выдался для альма матер важный и удачный. В три ча-
са губернатор официально открыл новые помещения, а в
шесть по собственному желанию вышли на пенсию Семь Гре-
ческих Мудрецов1.
Мы гурьбой брели за ректором Себастьяном Монтаньей,
желавшим показать нам, приближенным, — “пока не нагряну-
ли политиканы” — то, чему предстояло быть вскорости от-
крытым. Рабочие домывали полы, разбирали последние леса,
а во дворике шли приготовления к банкету: в честь культурно-
го свершения губернатор собирался дать скромный обед на
сто пятьдесят персон.
Когда мы добрались до аудитории имени Паскуаля Рекены,
или нового актового зала, рабочие как раз протягивали в две-
рях красную ленту с пышным бантом, которую губернатор
должен был перерезать. Они прервались, чтобы впустить нас.
Вдоль беленых известью стен высились деревянные кресла.
— В этом скромном чертоге, — произнес Себастьян Монта-
нья, — будет вариться целебное зелье; оно оживит нашу про-
винцию и направит туда, где ей самое место: на передовую
борьбы против мракобесия.
Присутствовавшие ответили почтительным молчанием.
Эспиноса облачился в темный костюм и нещадно в нем по-
тел. Его супруга Сарита, явно только что от парикмахера, сме-
нила давешнее платье цвета мушиного крылышка на точно
такое же, но менее помятое. Малагой, преподававший в уни-
верситете историю, был одет, как всегда: в серый костюм с
пятнами от желтка на лацканах. Себастьян Монтанья блистал
1. Семь греческих мудрецов — древнегреческие мыслители VII—VI вв. до и. э.
Среди них — Фалес Милетский, Солон Афинский, Биант Приентский,
Питтак Митиленский. Остальные три имени варьируются в зависимости
от источника.
[15]
ИЛ 4/2021
элегантностью. Непривычно было видеть его в темно-синем.
Карлитос Мендьета, не снявший шляпы, подкрался ко мне и
прошептал:
— Какой позор! Это была музыкальная гостиная. Здесь иг-
рали для императора Максимилиана1, когда он проездом по-
сетил Куэвано. Только Себастьян мог до такого додуматься:
все тут побелить и назвать в честь какого-то проходимца!
Он в третий раз взялся объяснять, за что ненавидит бед-
ного дона Паскуаля Рекену. Враждовать они начали еще в
бытность последнего ректором — никудышным, впрочем,
ректором — Куэванского университета.
— Я ему говорю: “Дон Паскуаль, милый вы мой, как такое
возможно, чтобы в нашей прославленной обители просвеще-
ния не преподавали рисунок обнаженной натуры?” Угадай, что
он сказал? “Если кого надо обучить орудовать карандашом, —
передразнил Карлитос дона Паскуаля, морщинистого коро-
тышку с выступающими вперед зубами, — то глиняный чере-
пок сгодится не хуже титьки”. Не желал, понимаешь ли, задеть
нежные чувства сеньорит студенток. Меня так эта зашорен-
ность возмутила, что я написал статью в “Светоч План-де-Аба-
хо”: мол, ректор хочет прикарманить три песо — столько тогда
брала за час наша натурщица Ракелито. И представь себе, Па-
ко, ни слова не ответил мне Паскуаль Рекена на эти печатные
обвинения. Зато отыгрался, тиран, исподтишка — отнял у меня
источник пропитания, уроки рисования с натуры и черчения.
Вот за что ненавижу подлеца. А они его именем актовый зал на-
зывают, между прочим, самый большой в университете.
К концу рассказа о происшествии с уроками у Карлитоса
всегда становился возбужденный вид и начинали трястись ру-
ки — это был один из самых волнительных эпизодов в его
жизни.
По галерее вышагивали нам навстречу Рикардо Портико,
единственный, по распространенному мнению, истинно про-
свещенный житель Куэвано, его супруга Жюстин (не францу-
женка, вопреки имени, а венесуэлка) и посередине — много-
обещающий молодой человек.
— Инженер Рокафуэрте, — представил его Рикардо.
Многообещающий моментально меня узнал, упомянул о
нашем знакомстве в поезде и сердечно пожал мне руку. Это
мне польстило. С Эспиносой же поздоровался сдержанно,
словно никогда его раньше не видел. Это мне польстило еще
больше.
1. Максимилиан I Габсбург (1832—1867) — император, последний монарх
Мексики (1864—1867).
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[16]
ИЛ 4/2021
Себастьян Монтанья и Рикардо утянули инженера в ауди-
торию имени Паскуаля Рекены, а остальные вышли в гале-
рею.
— Этот малый, — сказал Малагон, — собирается толкнуть
нашему губернатору дорогущую электронную вычислитель-
ную систему. Через нее будут налоги собирать. А половину на-
логовой поувольняют и дело с концом.
— Его манера одеваться и держаться, — задумчиво сказал
Эспиноса, — наталкивают меня на мысль, что он содомит.
— Кто-кто? — переспросил Карлитос.
— Содомист, — подсказала Сарита.
— Да что вы?
— Так или иначе, — сказала Жюстин, — ветиверовый пар-
фюм у него тот же, что у моей горничной.
Семь Греческих Мудрецов, которые на самом деле не име-
ли отношения ни к мудрости, ни к Греции, на даже к числу
семь, годами властвовали над университетом в качестве шести
старейших профессоров. Себастьян Монтанья, их злейший
враг, спал и видел, как бы отправить их на пенсию. Он даже
придумал назвать их именами новые аудитории в робкой наде-
жде, что мудрецы, сочтя память о себе увековеченной, отка-
жутся от бремени преподавания. Седьмая аудиториия в по-
следнюю минуту получила имя моего предшественника —
упавшего замертво на рождественском ужине профессора ли-
тературы.
По узенькой лесенке мы поднялись на крышу. Там Себа-
стьян обратил наше внимание на прочность кровли у нас под
ногами и сдержанную красоту раскинувшегося внизу архитек-
турного ансамбля. Указал, что камень напоминает по цвету
лепестки роз и прекрасно смотрится на фоне синевы неба и
зелени старого кедра в соседнем дворе.
Потом он подвел нас к части здания, граничащей с церко-
вью святого Игнатия. Меж контрфорсами огромного храма
притулился малюсенький загончик, служивший курятником.
Расшугивая из-под ног куриц, там бродил и бормотал текст
мессы человек в сутане и тапочках. Это был падре Ильдебран-
до, капеллан святого Игнатия.
— Человек, которого вы видите, — возвысил голос Себа-
стьян Монтанья, — годами один занимал пространство, где
теперь смогут обучаться триста студентов. Резные арки были
вымазаны маслом, во дворике устроили помойку, в трапез-
ной спали козы, а в часовне Пресвятой Девы — кухарка.
Падре Ильдебрандо умолк, взглянул вверх и приветство-
вал нас кивком. Все находившиеся на крыше, включая Себа-
стьяна Монтанью, кивнули в ответ.
[17]
ИЛ 4/2021
Затем мы переместились так, чтобы падре Ильдебрандо
нас не видел. Себастьян и Рокафуэрте, желая покрасоваться,
завели спор, какая из двадцати с лишним лантерн на куполах
самая красивая.
— Приглядитесь, профессор, — вещал Рокафуэрте в пользу
лантерны над часовней святого Антония, — что за балюстра-
да, что за барабан, что за купол! А барабан самого фонаря! Ка-
кая гармония! Даже флюгер в виде петушка к месту.
— Побойтесь бога, инженер, вы меня прямо обижаете. Как
вы можете сравнивать лантерну над часовней Марии и Елизаве-
ты, эту поэму в камне, с бочонком из-под пульке1, который ка-
менщики забыли на куполе святого Антония?
Спор кончился ничем, потому что в эту минуту дверка на кры-
шу отворилась и вошли трое дюжих мужчин в зеленых очках. У
первого в руках был карабин, у второго — автомат, а у третьего —
рация. Телохранители губернатора проверяли местность.
— Будьте любезны, покиньте крышу, — сказал первый.
Мы поспешно послушались.
На лестнице Карлитос Мендьета сказал:
— Вильяльпандо осторожничает, потому что месяц назад
его чуть не застрелили по дороге в Педронес.
— Паранойя вследствие самомнения, — сказал Малагой, —
кто-то там охотился и спутал его с зайцем, только и всего.
— Множество телохранителей — признак загнивания вла-
стей, вам не кажется? — обратился Эспиноса к многообещаю-
щему молодому человеку.
— Предпочитаю не высказывать своего мнения, — ответил
тот, — поскольку я родом не отсюда, а из столицы.
До банкета оставалось много времени, и Себастьян Мон-
танья пригласил нас к себе в кабинет полюбоваться “Покло-
нением волхвов”, спасенным из лап падре Ильдебрандо, и вы-
пить особого мескаля1 2, который хранился под замком в
ректорском столе.
В университете, как и в большинстве зданий города, пол-
но коридорчиков и лестниц. И десяти шагов не пройти, что-
бы не спуститься на две ступеньки, тут же не подняться на
три и не свернуть за угол.
Мы шли парами. Сарита на высоченных каблуках слегка
отстала и вышагивала, смотря прямо перед собой. Спускаясь
1. Пульке — слабоалкогольный напиток из агавы, употребляемый в Мексике
с доколумбовых времен.
2. Мескаль — крепкий алкогольный напиток из различных видов агавы (в
этом заключается одно из основных его отличий от текилы, для которой
используется только один сорт — голубая агава).
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[18]
ИЛ 4/2021
по лестницам, она выглядела на удивление волнующе. Иногда
она на миг замирала и читала объявления на приклеенных к
стене клочках бумаги: “Шанкры, сифилис, гонорея. Доктор
Фанданго. Улица Победы при Бустосе, 22”. Заметив мой
взгляд, Сарита улыбнулась мне в четвертый раз.
“Поклонение волхвов” оказалось невыдающимся, но, по-
куда юный Рокафуэрте скептически его оценивал, а Карлитос
Мендьета умолял отдать картину ему на реставрацию и убе-
речь от окончательного разрушения, мы скоротали время.
Когда мы вернулись на место банкета, полиция уже оцепила
дворик, и всем нам пришлось показывать приглашения капи-
тану Инохосе, начальнику охраны и одному из самых тупого-
ловых уроженцев Куэвано.
Три длинных стола для рядовых гостей стояли в галереях
нового дворика, а почетный стол — под баскетбольным щи-
том. В центре дворика угощались выпивкой сливки куэван-
ского общества: чиновники, финансисты, представители тех-
нических профессий, бюрократы, командир местной
военной части и университетские профессора.
Наша компания распалась. Все мои знакомые вдруг куда-
то подевались, остался только юный Рокафуэрте. Он друже-
любно улыбнулся и сказал:
— Пойдем, познакомлю с невестой.
Мы подошли к семейству Ревирадо, и доктор сразу же ме-
ня узнал:
— Зачем же нас представлять? — сказал он Рокафуэрте. — Я
собственноручно принимал роды у матушки этого паренька.
Вранье. Отец терпеть не мог доктора Ревирадо и предпо-
чел обратиться к повитухе. Уши у доктора были волосатые.
Донья Эльвира, его жена, принялась расспрашивать меня о
маме, с которой, если верить на слово, они нежно дружили.
— Это Глория, — сказал Рокафуэрте, — Глория, это про-
фессор Альдебаран.
Глорию-то я и видел на балконе из окна отеля “Падилья”.
Я диву давался, как это у доктора и доньи Эльвиры Рапасе-
хо де Ревирадо получилась такая красивая дочь. Мать была
толстая и бледнокожая, Глория — стройная и приятно смуг-
лая. У папаши на голове буйно топорщился рыжеватый куст,
черные волосы Глории отливали шелком. У обоих родителей
голова крепилась прямо к плечам, зато Глорию природа на-
градила невообразимо элегантным изгибом шеи. И уж точно
не по наследству достались ей медового оттенка глаза и горде-
ливые очертания губ. Она была ослепительна и знала об этом.
Смотрела прямо в глаза, крепко пожимала руку. Не успели мы
поздороваться, как родители накинулись с вопросами:
[19]
ИЛ 4/2021
— А ты разве не знаком с Глорией?
— Ты что, не помнишь Пакито?
Оказалось, мы и в самом деле виделись раньше. Много лет
назад мы с родителями приезжали в Куэвано, и Ревирадо при-
гласили нас на ужин. Так вот, по дороге к большому столу мы
тогда прошли мимо детского столика, за которым пила горя-
чий шоколад девочка в белом платье. Это и была Глория. С тех
пор мы не встречались. Она сказала, что записалась ко мне на
курс средневековой литературы.
Тут встрял доктор:
— Видел твою фамилию в газете, Пакито, — сказал он,
имея в виду мою статью про “Уединения”. — Поздравляю. Я
не читал, но сам факт отметил. От меня ничто не ускользает,
чтоб ты знал.
В эту минуту во дворик через маленькую дверцу, из-за ко-
торой никто не ждал его появления, вошел губернатор Виль-
яльпандо.
— Пойдем поздороваемся, — сказал доктор.
— Хочешь с ним познакомиться? — спросил Рокафуэрте. —
Я вас представлю.
Я вежливо отклонил предложение: честно говоря, не
имею охоты знакомиться с губернатором.
— Как политик он мне симпатичен, — заметил Рокафуэр-
те, — потому что никаких грязных дел за ним не известно.
И поспешил вслед за будущим тестем занять место в очере-
ди на губернаторское рукопожатие. Я намеревался еще по-
болтать с Глорией, — в конце концов, она уже почти моя сту-
дентка, — но ее мамаша, которую в городе называли Рапасеха,
не дала:
— Неприлично, — сказала она, — двум женщинам на людях
разговаривать с молодым человеком, если ни одной он не
приходится мужем или женихом.
Мы с Глорией едва успели обменяться взглядами, означав-
шими: мы сходимся во мнении, что матушкино высказывание —
совершеннейшая глупость, и Рапасеха увлекла дочь к кучке дам
с объемистыми прическами, с виду — чиновничьих жен.
Рикардо Портико с высоким стаканом в руках подошел ко
мне, привстал на цыпочки и вытянул шею, напряженно
всматриваясь в толпу гостей.
— Не видал Паскуаля Рекену? — спросил он.
— Нет.
— Без него не начать. Губернатору уже не терпится торже-
ственно открыть зал, а дон Паскуаль обязательно должен
присутствовать, когда перережут ленточку. Помоги-ка мне
найти его, а то за стол так и не сядем.
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[20]
ИЛ 4/2021
Я, тоже на цыпочках, приступил к обходу собрания, в ко-
тором мне то и дело мерещилась седая шевелюра Паскуаля
Рекены. Но наткнулся только на Эспиносу.
Он был занят тем же. Мы поставили наши пустые бокалы
на подножие колонны и взяли по полному с подноса у попав-
шегося официанта. Дальнейшие поиски вывели нас к Малаго-
ну и Карлитосу Мендьете. Они единственные из всех уселись
за стол. Перед ними стояла бутылка виски. Мы присели рядом.
— Паскуаля не видали? — осведомился Малагой.
Глория в центре дворика разговаривала с двумя женщина-
ми. Вдруг у нее что-то упало, она изящно, но не жеманно на-
клонилась, и под платьем проступила отлично вылепленная
ягодица.
Сарита подошла к столу, села подле меня, улыбнулась и
сказала:
— Я проголодалась.
— Посмотрим-ка, — протянул Карлитос, заглядывая в ме-
ню, — что такое potage a la cressonniere1?
— Суп из картошки с жерухой, — отвечал оказавшийся тут
же Рикардо Портико.
Подошла Жюстин:
-Новости такие: Себастьян распорядился начинать без до-
на Паскуаля, а то суп остынет.
Сказано — сделано: церемония, несколько сбивчивая, со-
стоялась в отсутствие чествуемого. Себастьян, губернатор с
ножницами и оставшиеся пятеро мудрецов обошли все поло-
женные места и разрезали все ленточки. Впереди них пяти-
лись фотографы, позади брели телохранители и сто пятьдесят
гостей.
После официальной части начался банкет. Суп остыл. В
рыбе — голландской камбале, если верить меню, — знатоки
(чета Портико) признали сомятину из местечка Сан-Луис-де-
лос-Каррисалес.
— Ее ни с чем не спутаешь, — заметила Жюстин, вынимая
впившуюся ей в десну косточку, — отдает керосином.
Бифштекс шатобриан оказался, по мнению Рикардо, пере-
жарен.
— И вообще, — добавил он, — такое мясо нужно тоньше на-
резать.
Когда подали десерт, Себастьян Монтанья встал, призвал к
тишине и завел благодарственную речь. Примерно на третьем
предложении раздался удар колокола, потом еще, и вот уже за-
1. Суп из кресс-салата {фр.).
[21]
ИЛ 4/2021
била вся звонница святого Игнатия, одна из самых оглуши-
тельных в городе.
Сначала Себастьян умолкал и старался говорить между
ударами, потом пытался перекрикивать колокола, но в кон-
це концов закрыл рот, утратил обычную бледность и побаг-
ровел.
— Мне вот интересно, — задумчиво произнес Малагой, —
это вечерня так рано или набат назло врагу?
Рикардо Портико поднялся и сказал мне:
— Пошли в церковь, скажем падре Ильдебрандо, чтоб за-
ткнулся.
Мы пробрались между столами, вышли из пристройки и в
главном дворике обнаружили долгожданную пропажу — Пас-
куаля Рекену.
Он потрясал кулаками и заикался. Жена и три дочери в
роскошных платьях и шляпах с перьями неизвестных птиц
тщетно его успокаивали.
— Болван! — разорялся дон Паскуаль.
Оскорбление относилось к стоявшему перед ним капита-
ну Инохосе, невозмутимому, словно ацтекский истукан.
— Вы мне голос не повышайте, — отвечал капитан, — я
представитель власти.
Завидев нас с Рикардо, дон Паскуаль выкрикнул:
— Передайте Себастьяну, что я увольняюсь!
Инохоса счел нужным объяснить:
— У этого господина нет приглашения, а мне приказано
без приглашения никого не впускать.
— У меня нет приглашения, потому что я его не получил,
но банкет в мою честь! — срывающимся голосом завопил дон
Паскуаль и снова бросил нам: — Передайте Себастьяну, я
увольняюсь!
Набат прекратился в ту самую секунду, когда телохраните-
ли ступили под своды святого Игнатия, но вот затруднения с
доном Паскуалем разрешить не удалось. Вначале его не хоте-
ли пускать, теперь же умоляли войти, но втуне.
Себастьян вышел и извинился за то, что вследствие какой-
то “необъяснимой” ошибки приглашение не было вручено.
Не помогло. Секретарь губернатора от имени самого губерна-
тора пригласил обиженного за почетный стол. Не помогло.
Дон Паскуаль остался стоять на том самом месте, где Инохо-
са преградил ему путь, там же надиктовал и подписал заявле-
ние о выходе на пенсию, и там же в знак солидарности выска-
зали желание уйти остальные Греческие Мудрецы. Именно
поэтому день банкета куэванцы вспоминают как необычайно
удачный для университета.
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[22]
ИЛ 4/2021
От заката до полуночи
1
Я думаю, тогда никто толком не разобрался, что происходит.
Виной тому выходящие из ряда вон обстоятельства: почтен-
ный, но никем не любимый старец впал в бессильную ярость;
очевидицами его унижения оказались супруга и незамужние,
хоть и аппетитные, дочки; в отчаянии профессор сыпал таки-
ми словечками, каких прежде от него не слышали (болван,
треклятый индеец, едрить твою); со скоростью пожара раз-
несся слушок, будто дон Паскуаль — сердечник, а значит, не-
лепое происшествие чревато трагической развязкой; к тому
же все, кроме основных действующих лиц, основательно под-
накачались выпивкой. В результате торжественное меро-
приятие обернулось полной неразберихой, хоть и не лишен-
ной некоторого драматизма.
К примеру, никто по достоинству не оценил мастерства, с
которым Себастьян Монтанья разрешил вопрос. Он был ве-
ликолепен. Начал он со слов: “Дон Паскуаль, умоляю вас...
простите великодушно... ну, хотите, я на колени стану...” — от
которых дон Паскуаль разъярился еще пуще. Тогда Себастьян
переменил тон и вкрадчиво сказал: “Постарайтесь успокоить-
ся: вам предстоит сделать серьезный шаг, — и добил: “Если вы
так настаиваете на уходе, прошу письменно указать, что ре-
шение это окончательное и непреложное”.
Процедура выхода на пенсию, как и все в жизни Паскуаля
Рекены — от помолвки до монографии по классификации пра-
вонарушений, — вышла слишком затянутой. Оскорбленный
профессор отказывался войти в здание, и пишущую машинку
пришлось вынести во дворик. Хуанито Барахас, университет-
ский секретарь, под диктовку напечатал после нескольких по-
правок документ в пять убористо заполненных листов, под ко-
торым подписались все Семь Греческих Мудрецов.
Мы тем временем вернулись на банкет и прикончили два
ящика коньяка Мартель.
Когда мы высыпали на улицу, вечерело. Влево по Сан-Игна-
сио отправилось несколько супружеских пар; жены в коктейль-
ных платьях поддерживали спотыкавшихся мужей. Вправо по-
брели под ручку двое преподавателей, распевая “Да буду я не
я”. Рокафуэрте и семейство Ревирадо с трудом погрузились в
маленький автомобильчик. Глория села за руль и мгновение
спустя чуть не размазала меня по стенке на углу Сан-Игнасио и
Соль. Она улыбнулась и на прощание помахала мне, явно не за-
метив, как я резво отскочил и чудом спас себе жизнь.
[23]
ИЛ 4/2021
Мы добрались до площади Свободы, и там Карлитос Мен-
дьета велел всем остановиться. Он окинул взором холмы, на-
чинавшие мерцать огоньками.
— “На закате, — произнес он дрожащим голосом, — холмы
Куэвано окрашиваются в розовый цвет”. Это слова барона
фон Гумбольдта1.
— Да какого на хрен барона фон Гумбольдта! — возразил
Малагой. — Это Габриэла Мистраль1 2 сказала, когда останав-
ливалась здесь на два дня в 1934 году.
В эту минуту Эспиноса заметил, что его жены с нами нет.
Мы оставили Карлитоса и Малагона спорить о происхожде-
нии цитаты и отправились на поиски Сариты.
Не успели мы сделать и пары шагов, как увидели ее: рас-
трепанная, зареванная и, по-видимому, в совершенном рас-
стройстве чувств, она хромала нам навстречу. Эспиноса под-
бежал к ней и заключил в объятья:
— Что с тобой? Что с тобой сделали? Кто тебя обидел?
Он огляделся и увидел кучку крестьян-общинников, уда-
лявшихся по улице Соль. Я заметил, что Сарита в одной туф-
ле. Она всхлипнула и прошептала:
— Там!
И показала на сточный желоб поодаль.
Эспиноса, надо думать, вообразил, как улизнувшие общин-
ники насилуют его благоверную прямо над сточным жело-
бом. Однако вместо того чтобы кинуться в погоню, он ласко-
во и осторожно подвел жену к статуе Свободы — гологрудой
толстухе при копье и фригийском колпаке, — заботливо уса-
дил на постамент и начал утешительную речь. Я сбегал к же-
лобу и достал туфлю, застрявшую в решетке.
Туфля была очень поношенная, даже сбитая, еще дышав-
шая теплом тела. Со всем должным почтением я доставил ее
владелице, которая сидела на постаменте в окружении трех
моих приятелей. Эспиноса сказал:
— Вот видишь? Ничего страшного. Успокоилась? Вот она,
твоя туфелька. Цела и невредима.
Слезы все еще текли у Сариты по щекам. Она взглянула на
туфлю, на меня и что-то сказала. Я не разобрал. Она была ку-
да пьянее всех остальных.
Эспиноса помог жене обуться, и мы продолжили путь. Пе-
решли площадь Свободы, завернули в переулок, где торгуют
1. Барон Александр фон Гумбольдт (1769—1859) — немецкий географ и ес-
тествоиспытатель, выдающийся исследователь Латинской Америки.
2. Габриэла Мистраль (1889—1957) — чилийская поэтесса, лауреат Нобелев-
ской премии по литературе (1945).
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[24]
ИЛ 4/2021
пончиками-чурро1, — Куэвано славится своими чурро, — по-
том на бульвар Кампоманес, выкатились на улицу Победы
при Бустосе и добрались до жилища Эспиносы. Пока он шу-
ровал в жениной сумочке, ища ключи, Карлитос Мендьета на-
думал дать ему врачебный совет:
— Уложи ее в постель и дай горячего чаю — у нее простуда
начинается.
К такому выводу он пришел, потому что Сарита хлюпала
носом.
Но Эспиносу здоровье жены не заботило.
— Ну уж нет, нам рано расставаться! — сказал он. — Не со-
бираюсь я под конец такого чудесного дня обихаживать алко-
голичку, пока вы догуливаете.
И мы условились встретиться позже в “Большом колорад-
ском каньоне”, кабаке неподалеку.
2
— Как вам местечко? — поинтересовался Малагой. — Сатанин-
ское, правда?
В “Большом колорадском каньоне” все было красное — сте-
ны, столы, стулья и даже холодильник. Пол сплошь покрыва-
ли опилки и обглоданные до костей свиные ножки.
Мы расположились за круглым столом в середине зала. В
неровном свете вид у нас был еще более жуткий, чем на улице,
прямо-таки загробный. Рыжий Колорадо, хозяин заведения,
который знал Малагона лично и называл его “профессор”, по-
дошел протереть стол и принять заказ. Малагой очень серьез-
но отнесся к своей роли распорядителя кутежа и высказал сле-
дующую мысль: чтобы уравновесить воздействие коньяка,
нужно выпить нечто освежающее, например, чангиронго, то
бишь коктейль из текилы с кока-колой.
Вскоре с нами воссоединился Эспиноса и сообщил, что
Сарита спит без задних ног. Затем выпытал у Малагона ингре-
диенты чангиронго и, поколебавшись, заказал стаканчик.
За соседним столом четверо мужиков играли в домино, а
за дальним сидел и пристально нас разглядывал печальный
одинокий завсегдатай. На стене было синими буквами выве-
дено: “Эх, любо-дорого закусить у рыжего Колорадо!” В нише
стояла Святая Дева-Заступница с младенцем в золотом венце
1. Чурро — род сладостей, характерный для всего испаноязычного мира.
Напоминают пончики по способу приготовления, но не форме: чурро
имеют вид палочек.
[25]
ИЛ 4/2021
в окружении свечей и увядших цветов. Карлитос Мендьета
вытащил блокнот и стал делать наброски.
Трудно сказать, о чем мы толковали. Беседа совершенно
выветрилась из памяти, зато всё прочее запомнилось четко и
надолго.
Первая заминка приключилась, когда речь держал Мала-
гон. Внезапно он умолк на полуслове, помрачнел и уставился
куда-то в пустоту за мной, словно узрел сошествие Святого Ду-
ха на мое левое плечо. Я обернулся. Печальный одинокий за-
всегдатай стоял рядом и ласково оглядывал мою спину.
— Что вам угодно? — угрюмо спросил Малагон.
Вопрос остался без ответа.
— Что вам угодно? — фальцетом повторил Малагон.
Завсегдатай снова не ответил и обратился ко мне:
— Что, уж и не помнишь меня?
— Нет, — признался я.
— А я тебе скажу, кто ты такой. Ты Тоньо.
— Нет.
— Как нет? Ты Тоньо, сам из Ринконады, верно?
— Нет. Я Пако, сам отсюда, из Куэвано. И не тыкайте мне,
мы с вами не знакомы. Давайте-ка на “вы”.
— Избавиться, значит, от меня удумал!
В знак презрения к моим словам он смачно сплюнул в опил-
ки, растер плевок ногой и вернулся к себе за столик.
Но спокойствие продлилось недолго. Увидев, что завсегда-
тай вновь идет к нам, Малагон окончательно разозлился и сказал:
— Послушайте, юноша. Сеньор вам только что объяснил, что
он никакой не Тоньо не из какой не Ринконады. Сделайте ми-
лость, отойдите. Мы тут важные вещи обсуждаем.
Ноль внимания. Завсегдатай подтянул стул и уселся рядом
со мной. Взгляд его светился любовью.
— Я Хуанхо. Не узнал меня, что ли?
— Нет.
Малагон вышел из терпения.
— Колорадо, будь другом, уведи этого малахольного, он
нам мешает.
Хуанхо продолжал:
— Я еще бутерброды готовил. И бутербродов не помнишь?
Я готовил, а ты покупал на обед в контору, когда работал в ар-
битражном суде.
Колорадо взял самозванца под руку, поднял и дружелюб-
но, но решительно отвел назад, кивая в ответ на его жалобы:
— Сперва другом назвался, а теперь и не помнит меня.
Некоторое время завсегдатай, еще более печальный, чем
прежде, предавался размышлениям о несправедливости на-
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[26]
ИЛ 4/2021
шего общества. Мы было забыли про него, но тут Карлитос
Мендьета взвыл:
— Силы благие!!!
Хуанхо снова был тут как тут и намеревался справить на
нас малую нужду.
Мы повскакали и забились в угол в надежде укрыться от
струи.
— Это возмутительно! — кричал Эспиноса, на бегу отряхи-
вая брюки.
Малагой, ни дать ни взять командир отступающего воин-
ства, отдал приказ:
— Колорадо, вышвырни его!
Легко сказать. Колорадо не мог выйти из-за стойки, не по-
пав на линию огня. Неприятель надвигался на нас, пребывав-
ших в полном замешательстве. К счастью, на подмогу пришли
игроки в домино. Они бросили игру и напали на писающего
мальчика сзади.
Навалились, поставили подножку, уронили, сплелись в
борьбе, подняли на руки, донесли до дверей, поставили и
пинком выпроводили восвояси.
После этого в “Большом Каньоне” воцарилась ничем не
замутненная гармония. В благодарность за счастливое вмеша-
тельство мы угостили доминошников выпивкой; в качестве
компенсации и дабы загладить дурное впечатление, Колора-
до угостил выпивкой всех, а чтобы хозяин не остался в накла-
де, мы, по инициативе Малагона, решили заплатить по счету
изгнанного Хуанхо. Не обошлось и без тоста:
— Господа ученые, за ваше здоровье! — сказали доминош-
ники.
— За ваше, товарищи! — отвечал Малагой, умевший под-
дать революционного тону, где надо.
Колорадо принес метлу, вымел загаженные опилки и на-
сыпал новых. На полу он обнаружил какой-то предмет и спро-
сил у нас с доминошниками, не мы ли его обронили. Никто не
узнал находку.
Это была старинная жестянка из-под пастилок от кашля.
— Раз вы платите по счету господина, который нас поки-
нул, — рассудил Колорадо, — то вам и причитается жестянка
со всем содержимым.
И оставил ее у нас на столе.
Карлитос выказал интерес к коробочке как предмету ан-
тиквариата, но заметил, что такие пастилки от кашля вообще
не помогают. Я потряс жестянку и понял, что внутри не пас-
тилки. Эспиноса усомнился, а не нахватаемся ли мы от нее
гнид, а Малагой объявил, что коробочка эта есть частная соб-
[27]
ИЛ 4/2021
ственность и потому мы не имеем права ее присваивать или
открывать, ибо чужая собственность священна.
После чего мы вскрыли жестянку. В ней оказалось полно
порнографических карточек.
— Изобретательно! — протянул Карлитос Мендьета, изу-
чая изображение позы “прыжок оленя”.
— Думается мне, столь интересную коллекцию нельзя де-
лить на части, — сказал Малагой. — Следует сохранить ее в це-
лости.
И предложил разыграть жестянку в кости. Мы с Карлито-
сом согласились. Эспиноса отодвинул от себя карточки и ска-
зал нечто очень важное:
— Сами разыгрывайте. Я не нуждаюсь в подсказках. За во-
семь лет брака мы с супругой познали всю гамму половой жизни.
Мы, трое холостяков, посмотрели на него с уважением.
Колорадо принес кости. Мне выпали какие-то слезы, Кар-
литосу получше, но выиграл Малагой. Довольно улыбаясь, он
собрал карточки в жестянку и положил во внутренний кар-
ман пиджака. На этом завершилось наше пребывание в “Боль-
шом колорадском каньоне”.
3
Малагой жил в Кобылицыном тупике. Район так себе, зато дом
хороший, — говорил он, — двухэтажный и с галереей. Добира-
ясь туда, мы чуть ноги не переломали в темном, плохо вымо-
щенном проулке.
Уже совсем стемнело, но перед дверью Малагона гоняли
резиновый мяч пятеро гундосых пацанят. Они были так по-
глощены игрой, что нам пришлось несколько отстранить их
от прохода. Где уж мальчишкам понять, что четырем пьяным
взрослым втиснуться в дверь — все равно что гол забить.
Малагой зажег свет, мы поднялись по лестнице и попали в
библиотеку. Гостеприимный хозяин показал нам первое из-
дание хроник пресвитера Боведы и налил — “чуток крепкого,
для пищеварения” — местного коньяку. Мы мирно листали
пресвитера, когда случилось страшное.
Вначале раздался хлопок, а затем мы увидели, как ударил-
ся об окошко и отскочил на балкон резиновый мяч. Малагой
побледнел. Он был в бешенстве. Помню, как порывисто он
распахнул окно, как его колотило, когда он обругал юных
футболистов, и как я удивился, услышав ответ. Гундосые па-
цанята хором выдали нечто глубоко оскорбительное, сочи-
нив при этом каламбур, вдохновленный фамилией Малагона.
Прозвучало отвратительно. Мал агон занес вверх руку, мы ус-
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[28]
ИЛ 4/2021
лышали звон стекла, и вновь наступила тишина. С умиротво-
ренным видом он закрыл окно.
Вскоре прибыла полиция.
Я никогда не видел, чтобы ее так радостно встречали.
— Ага, значит, обвинения против меня?! Отлично! Сеньо-
ра пожаловалась, что я разбил окно?! Превосходно! Явиться
в суд для разъяснений?! Да запросто! Пошли в суд, а на сосед-
кином месте я бы не радовался! Вот накатаю сейчас заявле-
ние на ее косноязычных олигофренических отпрысков! Они
мне уже поперек горла!
При виде сержанта и жандарма мы слегка протрезвели.
Пока Малагон рылся в поисках удостоверения личности, сер-
жант отвел нас троих в сторонку и сказал:
— Внушите вашему приятелю, что лучше нам разобраться
на месте. В суде будет сложнее.
Совет пропал даром. Малагона так воодушевила перспекти-
ва попасть за решетку, что его было не остановить. На улице он
обогнал всех и огромными скачками несся вперед по узким пе-
реулкам, выискивая наикратчайший путь к суду. Конвой, опаса-
ясь побега, припустил следом; нас влекло за ними по инерции.
— Самое время воскликнуть: “Ноги, на что вы мне?” — как
в приключенческом романе, — задыхаясь, пробормотал Кар-
литос Мендьета.
Ответить ему никто не успел. Переулки кончились, и мы
вывалились на улицу Победы при Бустосе прямо перед вну-
шительным зданием, известным с 1910 года как “новый суд”.
4
Мы вошли в комнату, освещенную свисавшей с потолка лам-
почкой. На скамейке сидела, всхлипывая, какая-то дама, а
шесть или семь подруг ее утешали. При виде нас они сделали
такие лица, будто им явился сам дьявол, и мы поняли, что по-
пали куда надо.
В другом углу комнаты сидел за столом обвинитель Редо-
ма. На стене висели портрет губернатора Вильяльпандо и
табличка “Государственное министерское учреждение”, а на
столе обвинителя лежала жестянка из-под пастилок от кашля.
На лице обвинителя недвусмысленно читалось: “Тут пол-
тинником не отделаться”.
— Надо поговорить с Себастьяном Монтаньей, — шепнул
Карлитос Мендьета и пошел просить разрешения на теле-
фонный звонок.
Потерпевшая не ограничилась жалобой на бой стекол.
Малагону предъявили обвинения в попытке растления мало-
[29]
ИЛ 4/2021
летних — швырнув порнографические карточки из окна, он
тем самым предоставил их в распоряжение малолетних детей
потерпевшей шести, семи, восьми, девяти и десяти лет от ро-
ду соответственно — и в сексуальных домогательствах — наме-
рения злоумышленника состояли в том, чтобы потерпевшая
при виде карточек возбудилась и согласилась удовлетворить
животные инстинкты вышеупомянутого. Имелись и отягчаю-
щие обстоятельства — муж потерпевшей находился в настоя-
щий момент на нелегальных заработках в США, — и эпизоды
непристойного поведения в прошлом — однажды потерпев-
шая мылась в корыте во дворике собственного дома и замети-
ла, как обвиняемый с крыши своего дома “вылупился на нее
вот такенными зенками”.
— Да она что, себя в зеркале не видела? — возмущенно за-
вопил Малагой, услышав эту часть обвинений. — Делать мне
больше нечего, кроме как ее домогаться!
Подруги потерпевшей окинули обвиняемого взглядами,
означавшими: 1) на себя бы посмотрел, уродам выбирать не
приходится; 2) его пренебрежительное отношение к потер-
певшей продиктовано исключительно классовыми предрас-
судками.
Малагой, ратуя за правду, пояснил, что метнул жестянку с
порнографическими карточками в окно потерпевшей, по-
скольку пребывал в ярости и желал разбить стекло, а другого
снаряда под рукой не нашлось. Ему никто не поверил.
— Не жестянку надо было метать, — тихонько заметил Кар-
литос Мендьета, — а морскую раковину, которой у него дверь
на балкон подперта.
— В таких случаях полагается, — вставил Эспиноса, имев-
ший и юридическое образование, — поклясться на Конститу-
ции, что и стекло не бил, и коробочку в глаза не видел.
Вскоре Малагой утратил спокойствие, жажду справедли-
вости и боевой запал. К концу дачи показаний он уже запи-
нался и начал понимать, что доказательства против него же-
лезные.
В эту минуту в государственное министерское учреждение
вошел Себастьян Монтанья, и все разом изменилось.
Себастьян был звездой судебной системы. До вступления
в должность ректора он перебывал судьей во всех судах: по
гражданским делам, по уголовным, в окружном, коллегиаль-
ном и верховном. Сотрудниц всех судов он называл уменьши-
тельными именами — Лолита, Лаурита, Эленита, — а с колле-
гами-мужчинами был на “ты”.
Он прошествовал прямиком к обвинителю Редоме, кото-
рый поспешно вскочил и вышел из-за стола ему навстречу.
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[30]
ИЛ 4/2021
— Брат! — сказал Себастьян.
— Профессор! — сказал обвинитель.
И они обнялись. Думаю, в эту минуту потерпевшая и ее
подруги поняли, что все потеряно. Простому мексиканцу
вновь отказано в правосудии.
Себастьян и обвинитель Редома в обнимку отошли в угол
и там завели беседу. Пятнадцать минут спустя все мы были на
улице.
5
Малагой поднял лицо к звездам и возблагодарил Судьбу — не
Бога, поскольку числился самым ярым атеистом в Куэвано, —
за освобождение. После чего спрятал жестянку с карточками в
карман и предложил отужинать знаменитыми энчиладами1 до-
ньи Сенобии близ плотины Атрибуладос, у плавучих садов,
при свете луны. Мы выстроились в шеренгу, взялись под руки
и пустились в путь, распевая “В последний раз гогочет банда”.
С песнями мы дружно преодолели четыре километра в
горку до плотины Атрибуладос. К тому времени, как мы, ого-
лодав, добрались до места, донья Сенобия свернула лавочку и
взгромоздилась вместе с жаровней, сковородой, стулом и
корзиной тарелок в предпоследний автобус. До полуночи ос-
тавалось семнадцать минут.
Тогда мы разделились. Себастьян Монтанья, Эспиноса и
Карлитос Мендьета тоже сели в автобус в надежде успеть на
бифштекс с картошкой в “Цвете Куэвано”, открытом до часу
ночи. Малагой проводил меня пешком до отеля “Падилья”.
Мы шли молча и любовались холмом Симаррон, очерта-
ниями лика Христа в ясной ночи, лунным отражением в или-
стой запруде Тепосанес, силуэтами ясеней и араукарий в пар-
ке ТресТарантиас, ступенями паперти Святой Девы
Куэванской, мошками, вьющимися вокруг фонарей...
Малагой прервал молчание:
— Интересно, Эспиноса с женой и вправду познали всю
гамму половой жизни?
Мы углубились в спор о том, что следует считать “всей гам-
мой”, и о сексуальном опыте вообще. Когда вдали показался
особняк Ревирадо, я вспомнил про Глорию.
— Какая красавица Глория Ревирадо!
— Да, бедняжка.
1. Энчилада — блюдо мексиканской кухни: кукурузная лепешка с начинкой
(как правило, мясной) и обязательным острым соусом. Есть энчилады пола-
гается вилкой и ножом, в отличие от тако и cone (см. ниже).
[31]
ИЛ 4/2021
— Почему бедняжка?
— Ей выпало страшное несчастье.
Я непонимающе воззрился на него. Мы стояли на автобус-
ной остановке у триумфальной арки отеля “Падилья”. Мала-
гон продолжал:
— У Глории врожденный дефект артерии, от которого
сердце бьется с многократной силой. И так сильно оно би-
лось с начала жизни, что, как любая другая натруженная мыш-
ца, разрослось чуть ли не во всю грудную клетку. Большое, но
больное. В любую минуту может лопнуть. Уж ее и в Штаты во-
зили, и в самых дорогих лечебницах обследовали, и к самым
знаменитым докторам посылали. Все в один голос твердят,
что Глория обречена. Когда она впервые займется любовью
и у нее случится первый оргазм, ее сердце разорвется.
Часы на башне Святой Девы Куэванской пробили пол-
ночь, бесшумно подъехал автобус. Малагон вскочил на под-
ножку, помахал мне на прощание и скрылся за углом.
Я взглянул на особняк Ревирадо. Что-то в нем поменялось.
Он словно испускал волны печали.
Причуда судьбы
— Вот ведь как бывает, — сказал Рокафуэрте за завтраком, —
приехал я в Куэвано по делам, а уеду, кажется, женатиком. Пе-
ред тобой, дружище, — тут он указал пальцем на себя, отложив
недоеденный кусок заветрившегося арбуза, — считай что моло-
дожен. Как только губернатор подпишет договор на поставку
вычислительных машин, я поговорю с доктором Ревирадо и
расскажу, когда, как и на какие средства я намерен вступить в
брак с его дочерью. Все так неожиданно получилось — причуда
судьбы да и только! У меня, Пако, женщины были всех мастей,
возрастов и характеров, но ни одна, понимаешь, друг, ни одна
не зацепила так сильно, как Глория.
Он говорил, а я удивлялся про себя: “Что он несет? Ведь Гло-
рия тяжело больна!” Спросил, известно ли Глории о его серьез-
ных намерениях. Вместо ответа он поведал мне историю их
любви.
История была следующая: штат План-де-Абахо испытывал ну-
жду в пишущих машинках. Доктор Ревирадо, приятель губерна-
тора, а также управляющего мексиканским филиалом компании
“Венворт-и-Смит”, позвонил последнему и представил губернато-
ру присланного в Куэвано по такому случаю Рокафуэрте.
— Он, конечно, и о комиссионных не забывал, но принял
меня не просто как делового партнера. Мы взаправду подру-
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[32]
ИЛ 4/2021
жились. Он даже операции отменял, чтобы свозить меня по-
смотреть амбар в Рекинте и стенку, у которой расстреляли
профессора Сендехаса. А однажды не принял больного пери-
тонитом, потому что собирался показать мне склеп семейст-
ва Ретама. Потом пригласил к ним на ужин, там-то я увидел
Глорию и, врать не стану, пропал.
Он подложил себе бобов и сказал:
— Больше всего мне нравится в Глории ее невинность. Не-
ту в ней ни капли коварства. Думаешь, это ненормально —
чтобы так привлекала порядочная девушка? Иногда мне ка-
жется, я извращенец.
Я его успокоил: Глория так красива, что неудивительно,
если даже и не извращенец захочет уложить ее в постель.
Чуть было не добавил, что со мной лично так и получилось,
как только я ее увидел, но по здравом размышлении смолчал.
Пока я расхваливал Глорию, Рокафуэрте смотрел на меня
с подозрением, как бы размышляя, не высказываюсь ли я не-
уважительно о его невесте. И, видимо, решил, что не выска-
зываюсь, поскольку повел рассказ дальше.
Ему так приглянулась Глория, что он захотел обязательно
вернуться в Куэвано. Он прикинул, как можно расширить дело,
и в конце концов его стараниями штат План-де-Абахо переклю-
чился с покупки нескольких пишущих машинок на возможное
приобретение сложной электронной вычислительной систе-
мы, о которой все только и говорили в последнее время.
— Теперь местный конгресс должен одобрить сделку — ну
да это чистая формальность, — и все, можно подписывать.
Доктор с Рапасехой не уставали восхищаться деловой хват-
кой Рокафуэерте, — и неудивительно, учитывая комиссион-
ные, — относились к нему, как к члену семьи, даже лучше, чем к
собственным сыновьям, а его роман с Глорией воспринимали с
благоволением, граничащим со сводничеством. Однажды, по
словам Рокафуэрте, доктор сидел в шлепанцах и читал газету,
но встал и вышел в другую комнату, чтобы оставить их наедине.
В другой раз Рапасеха прямо сказала дочери: “Отведи-ка инже-
нера в дальний угол сада посмотреть на кастильские розы”.
— Я женщин хорошо знаю, — сказал мне многообещаю-
щий молодой человек, — Если сеньора так говорит, значит,
нацелилась на зятя.
Однако это лишь сопутствующие подробности — важнее
всего его любовь к Глории.
— Потрясающая девушка, — продолжал он, — как-то утром
она буквально умыкнула меня полюбоваться эвкалиптовой ал-
леей у плавучих садов, про которую почти никто не знает. А од-
нажды вечером мы играли с доктором в шахматы, так она вы-
[33]
ИЛ 4/2021
тащила меня из-за стола и увезла наблюдать закат над холмами
у запруды Тепосанес. Соображаешь? Романтическая натура. Я
человек очень приземленный, но меня радуют такие люди, как
она. Кстати, над запрудой я испытал странное чувство. Я опер-
ся на перила, а она встала так, что грудью слегка касалась моей
руки. Будь на ее месте любая другая, я бы усмотрел в этом на-
мек, но нет — Глорию просто переполняла радость от того, что
она вместе со мной видит такое великолепие. Странно: она
долго жила в больших городах, но в глубине души остается про-
винциальной барышней.
Я хотел спросить, знает ли он, что провинциальная ба-
рышня испустит дух в его объятиях в первую же ночь любви,
но не решился.
В холле мы расстались. Рокафуэрте поднялся в номер по-
чистить зубы — у него была назначена встреча с секретарем
правительства штата, — а я вышел на улицу. Я опаздывал. Мое
первое занятие по средневековой литературе — к которому я
не подготовился — начиналось через двадцать минут.
Я прошел под триумфальной аркой, раздумывая, как бы
лучше начать — вероятно, с общей картины социального и по-
литического устройства Европы в Средние Века, — и пересек
бульвар Тепосанес, перечисляя в уме арабские государства в
Испании эпохи Альфонса Мудрого1. На автобусной остановке
мне пришло в голову сперва обозначить древнеримские пред-
посылки Средневековья, что нарушило уже зародившийся
план. Тут мой взгляд упал на особняк Ревирадо, и меня вновь
окатило волной печали.
Глория, какой ее расписывал Рокафуэрте, провинциаль-
ная романтичная барышня, была мне вовсе не интересна. А
вот трагический флер Глории, запертой где-то в этих стенах
один на один с болезнью, привлекал меня, да еще как.
Горькая ирония кроется в том, что нечто столь прекрас-
ное, благородное и недоступное обречено обитать в этом без-
образном доме, — размышлял я, когда дверь распахнулась, и
прекрасное, благородное и недоступное, прижимающее к
груди стопку книг, спустилось с лестницы и село в автомо-
биль, чуть не ослепив меня видом своих ног. Минуту спустя
автомобильчик взревел, лихо развернулся, занял правый ряд,
чудом не задев ползущий в горку автобус, и остановился воз-
ле меня. Глория открыла пассажирскую дверцу.
— Вы на занятия? Я тоже. Залезайте.
1. Альфонс X Мудрый (1221—1284) — король Кастилии и Леона (1252—
1284).
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[34]
ИЛ 4/2021
Я сел. Из-под короткой юбки выглядывали длинные, креп-
кие, смуглые ноги.
— Про что будет лекция?
Она одарила меня белозубой улыбкой.
— Не имею ни малейшего понятия. Я не готовился.
Глория звонко расхохоталась, как тогда, на балконе, когда
я впервые ее увидел и еще не знал о больном сердце. Теперь
смех отдавал чем-то роковым и пробуждал во мне глубокие
мысли о человеческом естестве, божественной неисповеди-
мости и прочем.
— Я так и думала, — сказала Глория, имея в виду лекцию. —
Видела вас вчера вечером: вы проходили мимо нашего дома в
обнимку с друзьями и горланили “Кумпарситу”. Для кого бы-
ла серенада?
Оказалось, как всякая легкомысленная куэванка, она за лю-
бым мужским поступком видит романтические причины. Петь
песни по ночам может только тот, кто влюблен и направляется
под окна возлюбленной. Мне не удалось убедить Глорию, что
подчас человек просто напивается и от радости, что его друг чу-
десным образом избежал кутузки, отправляется гулять, петь и
любоваться луной, а то и — но не на сей раз — лакомиться энчи-
ладами у плотины Атрибуладос.
Я совсем расстроился от того, что обреченная на скорую
кончину красавица не желает понять таких простых вещей.
— Разве вы не видите, — воскликнул я, — что жизнь не огра-
ничивается коварными дрязгами, которые только и есть на
уме у здешних кумушек?!
Она же и в этом вопле отчаяния усмотрела галантную иг-
ру и снова звонко расхохоталась.
Желая переменить тему, я спросил, где она училась.
Путь Глории к знаниям, как и у большинства уроженцев Кэу-
вано, не отличался размахом. Начальная и средняя школа под
руководством монахинь-редемптористок, старшая — в Мехико
(католический колледж Божественного Слова), а потом родите-
ли отправили ее на два года учить английский в Хьюстон — ага,
отметил я, туда, где лучшие специалисты по болезням сердца, —
у служительниц-адораток1. Два года на филологическом в Мехи-
ко — все ее светское образование. И вот теперь она направляет-
ся на свою первую лекцию в Куэванском университете.
Она говорила, а я смотрел на нее. С первого взгляда и не
скажешь, что она больна. Кожа чистая и ровного тона, ника-
ких варикозных звездочек, расширенных пор и других при-
1. Редемптористки, адоратки — монахини католических конгрегаций.
[35]
ИЛ 4/2021
знаков плохого кровообращения. Склеры идеальные, голубо-
вато-белые. Я уставился на губы, ожидая отметить посине-
ние. Ничего подобного. Пухлые свежие губки.
Глория за рулем представляла опасность. Каждый миг мы
рисковали жизнью. Подозреваю, она не знала, что скорость
вообще можно регулировать. Езда от этого становилась не-
предсказуемой. Увидев в ста метрах ковыляющую через доро-
гу старушку, Глория не притормозила, не перестроилась, а
продолжала щебетать как ни в чем не бывало, даже когда ле-
вые шины проехались по пятке старушкиного шлепанца, —
зато, пропуская собаку, остановилась так резко, что я влепил-
ся лбом в ветровое стекло. Потом выехала на встречную по-
лосу и едва не сбила зазевавшегося гражданина в переулке Эс-
таньо. Поворачивала она нерешительно, словно ехала по
змеиному хребту и не знала заранее, в какую сторону змея
изовьется в следующий раз.
Заурядной Глорию не назвал бы никто. Ее монолог то и де-
ло принимал совершенно неожиданные обороты. Например:
редемптористки заставляют учениц интерната носить летом
ситцевые бюстгальтеры и панталоны, а зимой — фланелевые;
ее старший брат-инженер, живущий в другом городе, вот уже
пять лет страдает воображаемой амебной дизентерией и тай-
но, чтобы служанки не обижались, по второму разу перемыва-
ет все тарелки хлоркой; финансист Мадроньо, который по-
пался нам на улице Сан-Фелипе-Нери, в конце прогулки
обязательно потирает ногу бронзового единорога у входа в
Республиканский театр и так далее.
Она не нукала в разговоре, не вставляла через слово “сами
понимаете”, как большинство куэванцев, включая ее матуш-
ку, — “ну, сами понимаете, ну чего уж” — и не растягивала глас-
ные, от чего речь казалось едва ли не изысканной — для мест-
ной уроженки.
Невероятными усилиями Глория припарковалась на ули-
це Соль. Вылезая из машины, я заметил вот что: юный сту-
дент, который околачивался на углу, пристально на нас по-
смотрел, а Глория захлопнула дверцу и зарделась.
Мы вместе вступили под университетские своды, но в вес-
тибюле разошлись. Я направился в уборную.
Уборные Куэванского университета расположены в цо-
кольном этаже. Над писсуарами имеется узкое окошечко,
сквозь которое справляющим нужду видны ноги людей во
дворике. В то утро за лесом ног я разглядел Глорию — она пе-
решла дворик и начала подниматься по лестнице — и давеш-
него студента: он догнал ее и остановил, взяв под руку. Сказал
пару слов, которые ей явно не понравились. И припустил
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[Зб]
ИЛ 4/2021
вверх через три ступеньки. Она пошла за ним, пытаясь, ка-
жется, объяснить что-то, чего он не понял и к чему отнесся
чрезмерно сурово.
Заметки
В восемь утра я поднимаю жалюзи. Наблюдаю особняк Реви-
радо. За одним из окон угадывается движение. Может, это
комната Глории? Стекла дрожат. Кто-то силится открыть бал-
конную дверь и наконец распахивает настежь.
Вместо Глории появляется доктор Ревирадо в бордовой
пижаме. Он выходит на балкон и делает глубокий вдох. Его
супруга в халате с воланами выносит две чашки, надо думать,
с отваром апельсиновых листьев — цвет лица у нее ужасаю-
щий. Доктор берет чашку и отпивает глоток.
Я смотрю на них с любопытством и благосклонностью.
Они оглядываются вокруг. Доктор указывает на ярко-си-
нее небо, Рапасеха — на готовую расцвести жакаранду. Док-
тор высказывается в том духе, что надо бы окопать кустики
свинчатки, супруга соглашается. В эту минуту открывается
другая балконная дверь — вторая от угла на втором этаже, — и
выходит Глория в желтом халатике. Она вешает на перила
полотенце, опять скрывается в комнате, и следующие полча-
са я безуспешно ожидаю ее нового появления.
Пятница. Я завтракаю с Рокафуэрте. Он в дурном расположе-
нии духа. Вчера он с обеда сидел у губернатора, но так и не под-
писал договор на поставку вычислительных машин, уже одоб-
ренный местным конгрессом. Вильяльпандо буквально
языком не ворочал — напился до утраты зрения, слуха, мышле-
ния и речи. Глубокой ночью телохранители вытащили его из
кресла, и тут он впервые заговорил: изъявил желание отпра-
виться в отель “Падилья” съесть яичницу с колбасой и выпить
“Вальполичеллы”. Плешивый Падилья лично, по словам Рока-
фуэрте, состряпал яичницу и подал губернатору в отдельном
кабинете, облачившись в темный костюм поверх пижамы.
Для Рокафуэрте это удар под дых. Без договора он не реша-
ется просить у доктора Ревирадо руки Глории. Вот и отлично.
Плешивый Падилья — посредник между доктором Ревирадо и
губернатором Вильяльпандо. Он старинный друг первого, а
со вторым проворачивает тайные дела.
Малагой утверждает, что Падилья некогда был завхозом в
богадельне. Там-то он и пришел к твердому убеждению, что все
[37]
ИЛ 4/2021
попавшее в кухню должно покидать столовую исключительно
в желудках постояльцев, а никак не в виде отбросов. К приме-
ру, оковалок, представленный позавчера — при первом появле-
нии — “телятиной Талейран”, вчера встретился нам в рагу, та-
ко1, котлетах, крокетах, начинке “блинчиков Айседора”, а
сегодня я обнаружил его остатки в моих спагетти болоньезе.
Когда я пытаюсь узнать у Малагона, что за тайные дела у
Плешивого с губернатором, он отвечает: “Не стесняйся вооб-
ражать самое плохое”. И я теряюсь в догадках: контрабанда?
гомосексуальные связи? торговля людьми?
Ведь из этих дел проистекает дружба доктора Ревирадо с
губернатором, приезд Рокафуэерте, его отношения и возмож-
ный брак с Глорией, чреватый ее гибелью.
Я не знаю имени доктора Ревирадо, а сегодня выяснилось,
что и его жена Рапасеха тоже не знает. Через окно я слышу,
как она на весь дом кричит служанке:
— А что, Элеудора, доктор, ну, сама понимаешь, не при-
ходил?
Сегодня, в пятницу, профессор Ирма Вандала, усатая дама,
объявила в “Цвете Куэвано”, что Рокафуэрте — его, оказывает-
ся, зовут Раймундо (она назвала его “Рэй”) — самый красивый
мужчина, когда-либо сидевший на стульях этого заведения, а
сестрички Вердуги зааплодировали из-за соседнего столика.
Все, кто слышал ее утверждение, обсудили позднее саму Ирму
Вандалу и пришли к выводу, что это у нее от менопаузы.
Когда вызываешь в уме образ Себастьяна Монтаньи, лучше
всего подбавить элегантности: например, мысленно нарядить
его в смокинг, нацепить бабочку, сигарету вставить в черепа-
ховый мундштук, пальцы унизать кольцами. Раскланиваясь,
он будет надевать шляпу и шарф. Трость и жемчужно-серые га-
маши дополнят комплект. Но это не более чем метафора: так
одевался бы Себастьян, воплотись устремления его духа в гар-
деробе. На самом деле он носит самые что ни на есть зауряд-
ные костюмы.
Кожа у него восковая, жутковатого оттенка, волосы — рыже-
вато-каштановые, но в общем облике важнее не цвет волос, а
факт постепенного облысения. Две длинные проплешины при-
дают лбу открытости, и это Себастьяна красит, поскольку нос
ему достался длинный и крючковатый, губы тонкие, а подборо-
1. Тако — блюдо мексиканской кухни: кукурузная или пшеничная лепешка с
разнообразными начинками. Имеет великое множество разновидностей.
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[38]
ИЛ 4/2021
док заостренный. В целом получается довольно-таки мефисто-
фелевский вид, которым Себастьян очень гордится.
Много лет он зарабатывал на хлеб судейской должностью,
но прославился на ином поприще. Он не чужд общественной
жизни, любит выступать на публике, и не одно поколение
считает его блестящим оратором. Появлению Себастьяна в
кафе тоже всегда рады — он как никто умеет разобраться во
всяких трудностях, то и дело возникающих в жизни провин-
циальной интеллигенции, к которой и сам принадлежит. Он
написал несколько книг и издал за свой счет, но это не имеет
отношения к общественной жизни, потому что труды его так
и не попали ни в одну книжную лавку. Полные тиражи нико-
гда не покидали подвал его дома.
За столиком в кафе Себастьян не смотрит никому в глаза.
Не вследствие дурного нрава — просто однажды кто-то (ско-
рее всего, женщина) внушил ему, что у него великолепный
профиль. Его-то он и старается показать. Кладет руки на
стол, устремляет взгляд в далекую точку — скажем, рекламу
фотоаппаратов “Кодак” или узел на фартуке официантки — и
говорит часами. Иногда умные вещи, иногда — глупости, но
неизменно педантичным тоном. Голос у него хорошо постав-
ленный, зычный, речь отрывистая.
На столике, помимо рук Себастьяна, находятся чашка и
книга — всегда недавно купленная, никем не читанная и кото-
рую в Куэвано не достать. Каждый месяц Себастьян заказыва-
ет книги в лавке Порруа и имеет привычку их выгуливать, по-
этому столешницы в “Цвете Куэвано” повидали среди прочих
Альфонсо Рейеса, Кафку, Хайдеггера, Ницше и Д’Аннунцио.
Себастьян уверен, что записка, составленная им собствен-
норучно, способна открыть любые двери в Куэвано; он любит
музыку и утверждает, что понимает Хиндемита1, а вот любого
композитора хоть на йоту современнее — нет; его главное чу-
дачество — выдумывать новые правила хорошего тона, к при-
меру: “присаживаться в чужой гостиной, если хозяев нет до-
ма, невоспитанно; это позволительно разве что торговцам
сливочной помадкой или монашкам, собирающим милосты-
ню; обычный гость должен дожидаться хозяев стоя, листая
альбом с фотографиями или любуясь картинами на стенах”.
За столиком кафе в компании Себастьяна всегда присут-
ствуют дамы — Ирма Байдала, Кука Ларраньяга или, на ху-
дой конец, сестрички Вердуги, — и вообще у него есть жена
и дочки, но жизнь его протекает преимущественно в муж-
1. Пауль Хиндемит (1895—1963) — немецкий композитор.
[39]
ИЛ 4/2021
ской среде: для него человеческое общение есть диалог ра-
зумов, то бишь мужчин — ведь кто ж их, баб, знает, что у них
в голове?
Понедельник — самый нудный день: у меня три лекции под-
ряд по трем предметам, которые я не люблю, в трех группах,
которые мне не интересны. Ни в одной из них нет Глории.
По четвергам я хоть могу утешаться зрелищем того, как Гло-
рия без десяти пять переходит дворик, направляясь на заня-
тия по фонетике.
Между лекциями я стою у перил галереи. Подходит моло-
дой человек. Приятель Глории. Или враг? Или возлюбленный?
Любовником он быть не может, ведь Глория больна. Тот са-
мый, что пару недель назад в чем-то ее упрекал, а она догоняла
его по лестнице и хотела объясниться. Он представляется Ан-
гарильей, редактором студенческого журнала, — который на-
зывается “Parvum Organum”1! — и просит у меня интервью. До-
говариваемся на следующий вторник в “Цвете Куэвано”. Я
вынужден констатировать, что он выше меня ростом.
Мы сидели в “Цвете Куэвано”, Себастьян Монтанья учил нас
очередному выдуманному правилу хорошего тона, и тут в кафе
вошли две девушки. Себастьян запнулся, а потом воскликнул:
— Нет, вы только гляньте, какие жопы!
Одна из жоп принадлежала Глории. Кажется, я покраснел.
Каждый четверг Рокафуэрте встречается с губернатором Виль-
яльпандо по вопросу поставки вычислительных машин. Он
больше не ездит на “Сарагосе”, купил белый форд “Тандер-
берд” и ровно в полдень, внося хаос в дорожное движение, яв-
ляется к “Цвету Куэвано”, паркуется под знаком “Остановка за-
прещена” и идет обедать с Глорией. Стал носить рубашки
ярких цветов, а шею повязывает красным платочком. Уж не
знаю, под каким солнцем Рокафуэрте так загорел. На аудиен-
цию к губернатору он надевает костюм оттенка электрик.
Губернатор упорно не подписывает договор.
Пятница. Не повезло: пока я дожидался Глорию, появился
доктор, и теперь подвозит меня в университет на своей чер-
ной машине. По дороге пересказывает сплетни:
— Слыхал про голого?
1. “Малый орган” (лат.). Существует музыкальное сочинение под таким
названием, принадлежащее американскому композитору Карлу Рагглзу
(1876-1971).
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[40]
ИЛ 4/2021
Голый — это легендарный персонаж, который лунными
ночами якобы шастает по переулкам укутанный в простыню.
Повстречав барышню, он распахивает наряд, выставляет на-
показ — доктор говорит не “член” или “хозяйство” — свои
“трали-вали” и застывает, словно статуя, покуда жертва в ужа-
се улепетывает.
Так вот, по сведениям доктора, личность голого установ-
лена: это Малагон.
— Скажу тебе честно, — вздыхает доктор, — я не удивлен. Ес-
ли человек может жить на бульваре Тепосанес, а живет в Кобы-
лицыном тупике, с головой у него как пить дать не в порядке.
Потом он рассказывает историю, известную мне не пона-
слышке.
— Даже до суда дело дошло. Протокол составили, Малагона
приконвоировали, свидетели дюжинами давали показания, и не
загремел за решетку он только стараниями Себастьяна Монта-
ньи, которому тоже ни к чему, чтобы его собутыльники сади-
лись.
Я не берусь прояснять тупоголовому доктору истинную
картину. На улице Соль я выхожу из машины, и он уезжает,
по-прежнему пребывая в убеждении, будто Малагон — эксги-
биционист.
Глория опаздывает на лекцию. Я как раз рассказываю про эст-
ремадурскую серранилью1 — это небольшое стихотворение,
составленное из секстетов, септетов и октетов, из которых
первый в первой строфе рифмуется с последним во второй,
первый в третьей — со вторым в четвертой и так далее.
Говорю и смотрю на Глорию, она тоже смотрит на меня,
вкрадчиво улыбается и на цыпочках крадется к месту в чет-
вертом ряду.
Почему она опоздала? Где ее черти носили? И кто эти черти?
Малагон приглашает меня в гости и зачитывает главу “Кризис”
из своих “Куэванских очерков”. Во второй части говорится:
“Поначалу никто не понял, что компании банкротятся.
Как с тонущего судна бегут крысы, так наполовину опустел го-
род, и лишь тогда стало ясно, что дела в Куэвано идут плохо.
Все, кто мог, разъехались в поисках лучшей доли.
Теперь большинство населения составляли старые девы,
которые ровно в пять утра направлялись в церковь, чтобы ус-
1. В жанре серранильи не существует эстремадурской разновидности (по
крайней мере, описанной в тексте).
[41]
ИЛ 4/2021
петь к причастию, и пугливо озирались на пустынных улицах,
полагая, что даже тень мужчины способна лишить их чести.
Они копили монетки в пять сентаво, натирали их лимоном и
складывали в платяные шкафы, часами готовили недорогие
кушанья, перетряхивали книги покойного папеньки, учили
на фортепиано дочерей покойного брата, а по вечерам смот-
рели с балконов на других женщин, одетых, как и они сами,
во все черное. Развлекались они тем, что возводили рождест-
венские вертепы, по нерадению остающиеся стоять до самой
Страстной Пятницы, и сообща устраивали празднования,
скажем, именин или юбилея рукоположения какого-нибудь
падре. Празднования не обходились без стихотворений на
случай, живых картин и гоголь-моголя.
Кроме них, в городе жили служанки из хороших семей, слав-
ные умением крахмалить рубашки и жарить цыплят. Сами семьи
уехали в столицу, а они остались следить за домами и ждать, по-
ка обрушатся крыши. Смехотворного жалованья, которое они
ежемесячно получали по почте, не хватало; они стирали по лю-
дям, делали на заказ сладости и доставляли их на огромных под-
носах. Они тоже рано ходили к мессе и там виделись со стары-
ми девами: те знали их по именам, благоволили к ним и время от
времени подкармливали какими-нибудь объедками.
Мужчины надевали канотье, собирались у дверей казино, за-
кладывали большие пальцы в жилетные карманы и принима-
лись подозревать прохожих во всех смертных грехах. Те, что
покрепче, совершали долгие послеобеденные прогулки здоро-
вья ради; прочие были поголовно юристами, занимались дела-
ми вроде оспаривания срока исковой давности или выполне-
ния воли покойников, сидя в кабинетах, которые никто не счел
нужным привести в порядок после очередного потопа, оставив-
шего след в виде пятна на потолке или проплешины в обоях. В
углу непременно стоял пустой сейф.
Переехавшие в Мехико чувствовали себя виноватыми,
словно покинули родственника при смерти. О родном городе
они говорили, как о тяжело больном человеке. Те, кто наве-
дывался домой, рассказывали по возвращении в столицу:
— Там куда ни глянь — аж плакать хочется.
Или:
— Я видел, как Маргарита Миранда сама поливала сад, по-
тому что ее садовник преставился.
Помимо садовника, смерть не пощадила и других горожан:
дирижера оркестра, приходского архивариуса, владельца лав-
ки колониальных товаров, доктора Фанданго (отца), видевше-
го рождение и кончину нескольких поколений куэванцев, и —
самая горькая потеря — Марсиано Сеговиано, который умер
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[42]
ИЛ 4/2021
неграмотным, но на него надышаться не могли все жители
бульвара Тепосанес, потому что был он на все руки мастер: и
короткое замыкание устранить, и трубы прочистить, и книжку
переплести.
Смертность была такая, что один малый решил зарабо-
тать изданием ежемесячной брошюры ‘Вестник Святой Девы
Куэванской’: в ней печатались исключительно списки усоп-
ших с кратким жизнеописанием. Поселившиеся в Мехико
жадно прочитывали брошюру и отпускали замечания вроде:
— Померла нищая, которая всегда сидела на паперти при-
ходской церкви.
Траурная обстановка плохо влияла на живых. Один малый
заперся в комнате и не выходил двадцать лет, до самой смер-
ти. Он ни с кем не говорил, даже не давал понять, что хочет
на обед, и не благодарил, когда обед ему приносили.
Падре тоже не избежал печальной участи: когда он прича-
щал или отпускал грехи, ему являлись видения; ему казалось,
он недостоин совершать таинства, да он и сомневался в дейст-
венности оных. Мессы в результате стали затягиваться, а каж-
дая исповедь длилась не менее получаса. Примечательно, что
люди — вопреки его собственному убеждению — не усматрива-
ли в поведении падре никаких признаков одержимости дьяво-
лом, а наоборот, за такие мучения считали его святым, хотя к
мессе и исповеди стали ходить в другие храмы.
Кризис продолжался, пока один иностранец не обнару-
жил в кирпичах домов в квартале Сан-Антонио примеси се-
ребра и ртути”.
Малагой умолкает. Я одобряю описание, но вынужден заме-
тить, что не согласен с авторской трактовкой предпосылок.
Малагой полагает, что кризис был вызван сильными засухами
1928—1932 годов.
Я так не думаю. Экономика нашего города никогда не зави-
села от сельского хозяйства. Вероятнее другое: американские
и английские компании испытали последствия мировой де-
прессии тех лет и прекратили добычу в здешних шахтах.
Малагона не устраивает такой довод. Он не желает призна-
вать, что положение Куэвано может определяться какими-либо
событиями в мире. Куэванский кризис — наш и только наш, да-
же если и совпал с куда более крупным кризисом на планете.
Пока мы спорим, мое воображение рисует картину: Малагой,
завернутый в простыню, бредет под луной узким переулком.
Наша обычная компания собралась в “Цвете Куэвано”. За со-
седним столиком сидит Глория с сестричками Вердуги. Вхо-
дит Рокафуэрте в оранжевой рубашке и идет прямиком к не-
[43]
ИЛ 4/2021
весте. В руке у него корзиночка, укрытая вышитой салфет-
кой. На ходу он срывает салфетку и ставит перед Глорией бу-
кет цветов.
Все женщины в кафе восхищаются: “Ах, какая прелесть!”
Профессор Кука Ларраньяга, которая сидит рядом со
мной, говорит:
— Вот вам пример, как нужно обращаться с женщиной.
Глория меж тем заливается краской. Мне даже начинает
казаться, что конец ей придет не во время первого оргазма, а
прямо сейчас. Вскоре кровь отливает от щек, но вид у Глории
кислый. Или я ошибаюсь?
Я ужинаю у четы Портико. Поднимаюсь по лестнице, вижу,
что дверь в библиотеку открыта и горит свет. В библиотеке,
находящейся на антресоли, все стулья завалены кипами де-
тективов. Рикардо изобрел новый пасьянс — там вместо пар
или троек собираешь всю колоду или что-то в этом роде — и
теперь раскладывает карты на зеленой суконной столешни-
це. Он объясняет мне правила, но я мгновенно их забываю.
Жюстин отложила обычное вечернее занятие — составле-
ние перечня главных куэванских понятий. Она поглощена
чтением “Светоча План-де-Абахо”. “СТРАШНАЯ НАХОД-
КА” — гласит заголовок статьи1. В селении Ринконада поли-
ция обнаружила несколько захороненных женских трупов,
“которые при жизни работали проститутками”. Общую моги-
лу нашли в хлеву дома, принадлежащего сестрам Баладро,
“знаменитым местным сутенершам”.
Мы проходим в столовую; на ужин — отбивные по-англий-
ски с отварным картофелем. Обсуждаем Глорию. Как ни
странно, Рикардо и Жюстин не знали про больное сердце.
Новость страшно их заинтересовала. Полтора часа кряду они
припоминают события из жизни Глории и по-новому их тол-
куют в свете полученных сведений. По их словам, у Глории
было немало поклонников, но всем она дала от ворот пово-
рот. Юного Ангарилью среди бывших женихов не упомина-
ют. Беседа развивается в зловещем ключе: ближе к полуночи
мы задумываемся, какими будут последние дни Глории.
Зачем ей с кем-то встречаться, если она знает, что больна?
Или она не знает?
1. В статье “СТРАШНАЯ НАХОДКА” описываются персонажи и фабула
романа Хорхе Ибаргуэнгойтиа “Мертвые девушки” (1977). Опубликован в
“ИЛ”, 2016, № 2.
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[44]
ИЛ 4/2021
Интервью с юным Ангарильей. Он мастер задавать вопросы,
убивающие всякое желание отвечать: “Вы известны как вы-
дающийся уроженец Куэвано. Расскажите, чем вы занимае-
тесь?” — и так далее.
Он не совсем дурак. И даже не чужд лукавства. Очень хо-
чется спросить, в каких он отношениях с Глорией, но не ре-
шаюсь. Нечего ему знать о моем интересе к ней.
Он утверждает, что изучает историю и пишет диссерта-
цию о либерализме в Куэвано.
Вопрос: обладает ли Ангарилья неотразимой для женщин
притягательностью?
Загородная прогулка. Отправляемся в девять утра, запасшись
хлебом, сыром и двумя бутылями вина. Карлитос Мендьета
надел добротные сапоги, Себастьян — пробковый шлем, Ма-
лагой — потную шляпу, которую величает “мой боливар с
изумрудной лентой”, а у Эспиносы на голове носовой платок
с четырьмя узелками по краям.
Прогулка обещает быть занимательной: нас ждут кактусы,
холмы, лощины, селение, лежащее в руинах, и церковь с весь-
ма чудотворным образом Христа Морёного.
Карлитос, специалист по ботанике, рассказывает нам про
местную флору:
— Вон те деревца называются бирчо, — говорит он, — а эту
листву измельчают и прикладывают к глазам от золотухи. На-
зывается святокров. Или святой кров? Или святая кровь?
Мы не верим ни единому его слову.
Несколько раз нам приходится дожидаться Эспиносу, по-
тому что из-за энтероколита он ходит медленнее остальных.
Малагой как атеист отказывается зайти в церковь. Пока
мы осматриваем подношения верующих Христу Морёному,
он сидит с пивом у края паперти, привалившись к стволу су-
маха. У него происходит стычка с богомолкой, выбранившей
его “пьяным святотатцем”.
Припасам суждено вернуться домой нетронутыми, а мы
обедаем cone1 и пьем местный мескаль в закусочной “Неза-
будка”. Хозяйка утверждает, что знала моего отца, который,
по ее словам, частенько захаживал поклониться Морёному.
— Пижонистый был, — говорит она мне, — но носа не зади-
рал.
1. Cone — блюдо мексиканской кухни; пышная круглая кукурузная лепешеч-
ка, на которую выкладываются жареные бобы, мясо, сыр и прочие ингре-
диенты.
[45]
ИЛ 4/2021
Позже Себастьян Монтанья сообщает, что владелицу “Не-
забудки” зовут Хуана Баладро, она родственница тех сестер
Баладро, которых судят в Педронесе, и сама раньше промыш-
ляла продажной любовью.
Все мы в недоумении, зачем сюда носило моего отца.
На обратном пути я замечаю парочку. Видимо, они тоже
были на загородной прогулке, и теперь неторопливо возвра-
щаются тропкой, параллельной лощине, по которой идем
мы. Она положила руку ему на плечо, он обнимает ее за та-
лию. Они скрываются из виду за кустами опунции. Я мог бы
поклясться, что это Глория и Ангарилья.
Историческая география
АМБАР В РЕКИНТЕ: здесь представитель куэванского ро-
да Альдебаран впервые совершил нечто запоминающееся.
Дон Педро Альдебаран, мой прапрадед, сотоварищи укрылся
в этом амбаре, когда в город ворвались повстанцы. Узнав, что
падре Идальго1 ведет на Куэвано полчища голодранцев, ку-
эванские богачи решили укрепить амбар — самое мощное со-
оружение в городе — и держать оборону.
Фортификационные работы поручили Паблито Берретеа-
ге, племяннику Интенданта1 2 3, якобы прочитавшему все девять
трудов маркиза Санта-Крус по строительству крепостей. Сле-
дуя указаниям этого автора, Паблито выстроил систему рвов,
брустверов и амбразур, чем только разъярил нападавших,
которые в одночасье ворвались в амбар и перебили всех, кто
находился внутри и уже приготовился к долгим месяцам оса-
ды — говорят, там даже служанки имелись, чтобы печь торти-
льи° и стелить постели.
Донья Пепа, супруга расстрелянного дона Педро, отказа-
лась последовать за ним в амбар, поскольку считала себя мек-
сиканкой и не боялась борцов за независимость (сам дон Пед-
ро родился в Испании). Она прожила долгую жизнь, снова
вышла замуж и стала матерью многочисленного семейства.
Мои предки по другой линии, из рода Таррагона, тоже
приняли участие во взятии Куэвано. Капитан Альдама, чья
матушка носила фамилию Таррагона, командовал кавалери-
ей мятежников и, когда на площади его сбили с коня, не
1. Мигель Идальго-и-Костилья (1753—1811) — национальный герой
Мексики, один из инициаторов Войны за независимость, католический
священник.
2. Интендант — глава каждого из 12 интендантств, административной еди-
ницы вице-королевства Новая Испания.
3. Тортильи — кукурузные или (чаще на севере страны) пшеничные лепеш-
ки. Основа мексиканской кухни.
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[46]
ИЛ 4/2021
смог — злые языки утверждают, что и не пытался — сдержать
разъяренную орду и предотвратить бойню в Рекинте.
ДОМ С ХОХОЛКАМИ (где ныне располагается кафе
“Цвет Куэвано”): построен доном Франсиско Каналехой, ис-
панским переселенцем. Совсем юным дон Панчо отчалил из
Сантандера и, потерпев три кораблекрушения, высадился в
Веракрусе гол как сокол. Оттуда он прибыл в Куэвано и полу-
чил место продавца в лавке колониальных товаров. Ночевал,
завернувшись в одеяло, на металлическом прилавке. Дон
Панчо здорово сэкономил на аренде жилья и вскоре открыл
собственный магазинчик при шахте, но спать продолжал на
прилавке. Он завел дела с местными старателями, подмял их
под себя и через пару лет уже числился обладателем самого
крупного капитала в Куэвано. Его имя всплывало в списке ак-
ционеров любой шахты. По Мексике и Соединенным Шта-
там он передвигался в сделанном на заказ автомобиле, а если
ему нужно было в Европу, покупал самую дорогую каюту на
корабле. Он женился на наследнице богатых куэванских по-
мещиков, и трудно даже представить, сколько денег было у
этой четы, тем более что по смерти дона Панчо деньги бес-
следно исчезли. Овдовев, дон Франсиско Каналеха сочинил в
память о покойной хвалебные стихи и зачитал замогильным
голосом на фонограф. Три недели спустя он снова женился.
СКВЕР ТРЕСИЛЬО И ИНДЕЙСКИЙ ХОЛМ: из сквера
Тресильо виден крест на вершине Индейского холма. Крест
установлен в память о дуэли на пистолетах, которая состоя-
лась там у двух молодых куэванцев, добивавшихся любви мо-
ей прабабушки. Пока они отсчитывали шаги, один из сопер-
ников развернулся и выстрелил другому в спину. Любовному
треугольнику пришел конец: первый влюбленный погиб, вто-
рой бежал от позора, а прабабушка вышла за третьего, не
столь юного, но куда более богатого, чем горе-дуэлянты.
УЛИЦА ПОБЕДЫ ПРИ БУСТОСЕ: названа так в память о
битве при Бустосе. В Доме с решетками на этой самой улице
именитые куэванцы намеревались устроить пир для моего
прадеда генерала Таррагоны, чтобы отметить его скорую по-
беду над консерваторами при Бустосе. К несчастью, битву вы-
играли консерваторы, мой прадед был вынужден отвести с
поля боя остатки бригады План-де-Абахо, но именитые горо-
жане пир не отменили, а дали его в честь истинного победи-
теля, генерала Мирамона1.
1. Генерал Мигель Мирамон (1832—1867) — участник гражданской Войны за
Реформу между либеральными и консервативными силами в Мексике
(1857—1861), завершившейся победой либералов.
[47]
ИЛ 4/2021
С 1936 года улица официально носит название Каррильо
Пуэрто, но до сих пор все ее знают как улицу Победы при Бус-
тосе.
ОБВАЛИВШИЙСЯ ДОМ (напротив отеля “Падилья”): в
этом доме погибли дон Элиодоро Лопес-и-Барсенас и двое пе-
онов, которых он нанял, чтобы пробить отверстие в стене и
найти клад, якобы спрятанный там со времен войны за Ре-
форму. Дон Элиодоро — мой дядюшка — всю жизнь только и
делал, что искал клады. В тот роковой день он положился на
чересчур мощный заряд и чересчур короткий фитиль.
Хранилище изобретений
Себастьян Монтанья был в бешенстве. Он вызвал нас с Рикар-
до Портико и сказал:
— Вильяльпандо удумал выкупить дом сестер Бегонья со
всем содержимым, устроить там музей и выставить Чучуку
этаким мексиканским Эдисоном.
Себастьяна возмущало главным образом то, что часть де-
нег на музей первоначально предназначалась университету.
Чучука, то есть Леонардо Бегонья, земля ему пухом, считает-
ся одним из величайших умов Куэвано всех времен. Малагой,
надо сказать, придерживается иного мнения и в своих “Очер-
ках” упоминает этого выдающегося земляка только в главе
“Куэванские сумасброды”.
Себастьян поручил нам с Рикардо деликатное дело: нужно
отправиться к сестрам Бегонья, проникнуть в библиотеку,
прикинуть, сколько там интересных книг, и примерно оце-
нить общую стоимость, но так, чтобы хозяйки дома не догада-
лись о наших истинных намерениях. К чему такая осторож-
ность? Из почтения к престарелым дамам: Себастьян не
хочет, чтобы Бегонья знали, что он хочет знать... чтобы они
не подумали, будто он думает... да он так и не думает, он убеж-
ден, что старушки не способны попросить и на сентаво боль-
ше истинной стоимости... хотя, с другой стороны, он понима-
ет, что в глазах двух малограмотных кумушек книги, которые
читал их покойный брат, обретают огромную сентименталь-
ную ценность, не имеющую ничего общего с действительным
положением дел.
— Как же мы проникнем к ним в библиотеку, — задался во-
просом Рикардо, когда мы вышли из ректората, — если с сест-
рами Бегонья мы перекидываемся только “здрасьте”, “до сви-
дания” и “здорова ли ваша драгоценная маменька”?
Мы бродили по коридорам Пристройки и думали.
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[48]
ИЛ 4/2021
— Можем притвориться, что ищем какую-нибудь редкую
книгу, — говорю я.
— Например, “Истинную историю Мексики” Берриондо.
Говорят, единственный экземпляр в Куэвано хранится как
раз у Чучуки, — подхватывает Рикардо.
— Нам нужно кое-что проверить в этой книге, потому что
мы кое-что про кое-кого пишем, — продолжаю я.
— Ты пишешь монографию про своего прадеда генерала
Таррагону, — подсказывает Рикардо.
— А у Берриондо имеется неподражаемое описание битвы
при СерроТордо!
Мы прерываемся при виде Глории в красной мини-юбке.
Стоим на верхней ступени лестницы и ждем. Она легко, да-
ром что сердечница, взбегает вверх и с улыбкой подходит к
нам.
— Ты ведь родня сестрам Бегонья? — спрашивает Рикардо.
— Племянница, а что?
— Ты-то нам и нужна.
Вновь отправляемся гулять по коридорам. Глория идет по-
середине, прижимая книги к груди. От ее духов голова идет
кругом. Рикардо втирает ей нашу выдумку про “Истинную ис-
торию...” Берриондо, она верит, и все устраивается наилуч-
шим образом. Мы с Глорией пойдем в гости к ее тетушкам и
осмотрим библиотеку, а Рикардо Портико, которому безраз-
личны и библиотека, и Бегонья, и Глория, останется дома
раскладывать очередной пасьянс собственного изобретения.
Мы договорились, что я зайду за Глорией в половине шесто-
го, но уже к четырем я был готов: прополоскал рот листери-
ном, надел ярко-синюю рубашку и почти полностью оттер с
бежевого пиджака крошечное пятнышко от супа. Я не мог
усидеть на месте. Битый час и двадцать минут бегал взглянуть
то на окно Глории — без признаков жизни за ставнями, — то
на склон холма Симаррон, то на собственное отражение в
зеркале. В пять двадцать пять я уже спускался в вестибюль
отеля.
Сад я перешел самой извилистой тропинкой, медленно
шагая вдоль кустиков герани, чтобы не появиться раньше
времени и не выдать своего нетерпения. Часы на башне Свя-
той Девы Куэванской пробили полшестого в тот миг, когда я
ухватился за бронзового льва, украшающего парадную дверь
Ревирадо.
Открыла служанка Элеудора. Она не пустила меня внутрь.
Выяснив, зачем пришел, захлопнула дверь и удалилась. Я ус-
лышал, как она кричит: “Барышня!”
[49]
ИЛ 4/2021
Вскоре Элеудора вернулась и провела меня в гостиную. Я
и прежде бывал у Ревирадо, но успел забыть, какой уродли-
вый у них дом.
В большой, темной, обитой оливкового цвета панелями
гостиной воздух был спертый, а на стене, в качестве главного
украшения, висел мужской портрет — видимо, отца доктора
Ревирадо. Он представлял собой увеличенный фотографиче-
ский снимок, на котором с превеликой тщательностью про-
рисовали маслом каждую из клеточек твидового костюма. Я
изучал это произведение искусства, когда в комнату вошла
Глория.
В полумраке, среди кошмарных предметов обстановки
она выглядела еще прекраснее, чем обычно. На ней по-преж-
нему была красная юбка. А я даже носки сменил.
Мы преодолели пешком двести метров под горку до дома
сестер Бегонья. Небо было бледно-голубое, пели птицы, ни
единый лист не шевелился под ветерком.
Глория рассказала, что сестер Бегонья, которых все в Ку-
эвано знали, но никто не умел различать, зовут Леонила и
Бертила. Обе глухие, как пробка, обеим отменно удаются
миндальные конфеты, обе старые девы и посвятили большую
часть своих семидесяти с гаком лет заботам об ученом брате
и — по смерти последнего — уходу за его изобретениями.
Внешне сестры так же мало отличались друг от дружки, как
истории их жизни. Однако Глория, хорошо знакомая с тетуш-
ками, уверяла, что на самом деле они очень разные. Леонила
(или Бертила) — властная, а Бертила (или Леонила) — покла-
дистая. Леонила (или Бертила), та, которая властная, получа-
ет за обеих пенсию и держит деньги в монетах по одному пе-
со и двадцать сентаво в черном кожаном ридикюле, с
которым никогда не расстается. Она же каждый день записы-
вает все расходы. Бертила (или Леонила), та, которая покла-
дистая, по утрам ходит со служанкой — тоже глухой — на ры-
нок. А, вот еще как их можно различить: у Леонилы (или
Бертилы), властной, в ухе слуховой аппарат, но он не работа-
ет. У Бертилы (Леонилы) покладистой аппарата нет.
Мы дошли до забора, окружающего дом Бегонья. Глория
постучала ногой — получилось не совсем женственно — в же-
лезную калитку и сообщила мне, что дом построен по образ-
цу особняка в Довиле (или Трувиле). За ржавой решеткой зе-
ленел буйно разросшийся сад.
Навстречу нам выскочила злющая собачонка. Глория дос-
тала из кармана блузки таблетку мепротана и попробовала
скормить собачонке, но безуспешно. Под оглушительный лай
я вдруг решил признаться:
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[50]
ИЛ 4/2021
— Глория, я тебе солгал.
И рассказал все, как есть: мне не нужна особая книга, я
здесь по поручению ректора и должен оценить библиотеку
так, чтобы сестры Бегонья не догадались. Глория, все еще
пытавшаяся впихнуть мепротан в собачью пасть, выпрями-
лась и с интересом посмотрела на меня.
— Вы очень искренний человек, — сказала она.
Мы стояли так близко, что я опять уловил запах ее духов.
— Давай перейдем на “ты”, — сказал я.
В эту минуту на веранде появились сестры Бегонья. Они
не слыхали ни стука, ни лая, и вышли совершенно случайно,
полюбоваться тихим вечером. Увидев нас — туги на ухо, зато
глаз, каку орла, — Леонила (или Бертила) властная (я узнал ее
по черному кожаному ридикюлю) направилась к нам, а Бер-
тила (или Леонила) покладистая кинулась в дом кого-то звать.
Подойдя к решетке, старуха пнула собачонку со словами:
— Угомонись-ка, Шушу.
Она извинилась, что заставила нас ждать: “Живу с глухи-
ми тетерями”, — прошелестела она едва слышно. Через неко-
торое время покладистая со служанкой принесли ключ от ка-
литки. Глория всех представила и весьма убедительно
воспроизвела выдуманную историю про мою монографию о
генерале Таррагона.
— Принимать правнука достославного куэванца — честь для
нас, — промолвила властная, словно я вступил под своды замка.
Она дала мне понять, что все собравшиеся, за исключени-
ем запиравшей калитку служанки, — люди одного круга: я по-
томок героя, а они родственницы светила науки.
Сестры Бегонья отличались худобой, носили высокие се-
дые пучки и имели привычку вытягивать губы, чтобы хоть
как-то прикрыть крупные растущие вперед зубы. На них были
черные платья и жемчужно-серые шали.
Прежде, чем провести в библиотеку, они пожелали пока-
зать мне коллекцию изобретений Чучуки. На столе в столо-
вой стояла розетка с карамелью и блюдо печенья “дамские
пальчики”, в коридоре висел сувенирный поднос из Пуруан-
диро. Наконец, мы дошли до хранилища изобретений.
— Вот этот аппарат, — сказала властная почти шепотом, —
называется оптикуларий...
— У него есть три набора линз и отверстие, чтобы просо-
вывать голову, — добавила покладистая еще тише.
— Из всех приборов, что изобрел мой брат, этот самый
мудреный.
— За двадцать пять лет после его кончины никто еще не
догадался, для чего этот прибор предназначен.
[51]
ИЛ 4/2021
— Хотя изучить его специально приезжали из обсервато-
рии в Такубайе1.
Бегонья вещали, а я украдкой взглянул на Глорию: она
смотрела на тетушек завороженно и сочувственно. Заметив
мой взгляд, улыбнулась. У нас общий секрет, мы единомыш-
ленники! С моего приезда в Куэвано это было самое чудесное
мгновенье.
После оптикулария настал черед очень странной машин-
ки. Властная сестра крутанула ручку и пояснила:
— Это фоностат, он позволяет записывать звуки на воско-
вой конус и воспроизводить их практически в точности.
Машинка жутким голосом пропела: “... запавших глаз лю-
бимой синева...”
Покладистая показала, как работает то, что она величала
“магнитофоном”. Дала нам с Глорией по наушнику, взяла ру-
пор и сказала:
— Алло! Кто на проводе?
Графограф состоял из двух панелей, на каждой из кото-
рых имелись бумага и ручка. Панели крепились соответствен-
но к металлической пружине и каркасу из спиц. Глория взяла
ручку с пружиной и что-то написала на листке. Спицы на кар-
касе пришли в движение, вторая ручка заскользила по бумаге
и медленно вывела слово “Сердце”.
Я содрогнулся. Первое, что пришло на ум Глории, — “серд-
це”, источник ее недуга. Я посмотрел на нее. Она продолжала
писать; на лице не отражалось никаких чувств.
“Сердце. Записки школьника”1 2.
Слова, выведенные твердым почерком Глории, знакомым
мне по студенческим работам, появлялись на пластинке кри-
выми, дрожащими, как будто их писала вторая, печальная
Глория, обреченная умереть в первый миг наслаждения.
Она положила ручку и подняла на меня лучистый взгляд, в
котором еще минуту назад я утонул бы с головой. Но в храни-
лище изобретений сгустился мрак — и не только из-за того,
что сестры Бегонья не хотели включать свет.
— Помимо этих приборов, — сказала властная, — мой брат
изобрел несколько настольных игр.
— Новую доску для игры в гуся, — сказала покладистая.
— И особую систему счета для карамболя.
— Леонардо не прославился...
1. Национальная астрономическая обсерватория располагалась в столич-
ном районе Такубайя с 1876 по 1954 год.
2. “Сердце. Записки школьника” (1886) — роман итальянского писателя
Эдмондо де Амичиса (1846—1908).
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[52]
ИЛ 4/2021
— Только потому, что родился в Куэвано...
— Американец с его способностями давно стал бы миллио-
нером.
— И про него сняли бы цветное кино.
Наконец, мы добрались до библиотеки. Мне сразу же попа-
лись на глаза три тома “Истинной истории Мексики” Беррион-
до, но я этого не выдал и долго притворялся, будто ищу их.
Глория оказалась великолепной помощницей. Под каким-
то предлогом она увела тетушек подальше, и я успел соста-
вить список ценных, с моей точки зрения, книг. Он вышел
коротким. Большая часть библиотеки состояла из любопыт-
ных, но странных научных трудов, неизвестно от кого достав-
шихся Чучуке. Самые интересные я в список не внес — напри-
мер, “Признания барона Фрайхауффа”, которые я бы с
удовольствием спер в подарок Малагону, “Обличение онаниз-
ма” падре Баррутии и сборник из ста образцов любовных пи-
сем, способных, как утверждалось на первой странице, вос-
пламенить необычайную страсть.
Я уже заканчивал, когда вернулась Глория, взяла том “Ис-
тинной истории...” с описанием войны за Реформу, положи-
ла на стол и открыла оглавление. Я подошел к ней и вдохнул
запах ее духов.
Она искала моего прадедушку. “Таррагона, Индалесио.
Бриг. грл”.
— Страница сорок три, — сказала Глория, — триумфально
вступает в Корналехо...
Упиваясь ароматом Глории, я едва смог прочесть поверх
ее плеча: “...поджигает церковь в Сапалантонго, обвинен в хи-
щении пятисот пудов зерна, полк под его командованием от-
личился в сражении при Техокоте...” Я возбудился, придви-
нулся сзади вплотную к красной мини-юбке и почувствовал
сквозь ткань сочную ягодицу. Глория выпрямила спину, но не
отстранилась. Она сказала:
— Не продолжайте. Я ведь очень страстная.
Ее слова вернули меня на землю. Меня прошиб холодный
пот. Я зашел слишком далеко, едва не совершил убийство!
Тут она, к счастью, отошла, а я остался трепетать в метре от
стола.
От сестер Бегонья мы вышли уже поздним вечером. Я взял
Глорию под руку, чтобы она не споткнулась на мощеном тро-
туаре. От прикосновения к ее прохладной коже в памяти
всплыло слово “сердце”, призрачно проступающее на графо-
графе. Как странно, — подумал я, — чем больше она мне нра-
вится, тем сильнее я грущу!
[53]
ИЛ 4/2021
У особняка Ревирадо мы распрощались. Я поблагодарил
Глорию.
— Не стоит благодарности, — улыбнулась она, — я чудесно
провела время.
Я не поцеловал ее, но думаю, она бы не возражала.
По пути к отелю “Падилья” я поразмыслил и пришел к за-
ключению, что Глории, очевидно, неизвестно, сколь тяжело
и опасно она больна.
Из перечня главных куэванских понятий
А
АЛИКАНТЕ (мексиканская сосновая змея): двухметровая
змея, отличающаяся умением подражать свисту крестьян, ко-
торые, работая в поле, таким образом подзывают своих жен
с корзинками тортилий. Женщины обманываются и идут на
свист, а аликанте заползает им между ног. Если кормящая
мать засыпает под сапотовым деревом, аликанте забирается к
ней под рубашку и сосет грудь.
Б
БРОВИ: у мужчин связаны с сексуальностью. Густые бро-
ви — признак внушительного мужского достоинства, срос-
шиеся на переносице выдают порывистый и ненасытный
темперамент, а те, что у висков как бы распушаются, напро-
тив, говорят о ветрености и склонности к разврату. Женские
брови ничего не означают.
В
ВОЛЬТЕР: философ-безбожник, который умер со слова-
ми “Больше света!”, засунув руку в ночной горшок1.
Г
ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ГИМН: мексиканский — лучший в
мире после Марсельезы и даже выгодно отличается от послед-
ней большей воинственностью. Текст его гласит: “Мексикан-
цы, вперед, к баррикадам...”, и не следует грассировать на сло-
ве “баррикады”, как делают некоторые женоподобные типы.
И
ИНДЕЕЦ: отличается хитростью и питает отвращение к
труду. Основная причина недоразвитости нашей родины.
1. Последние слова “Света! Больше света!” приписываются не Вольтеру, а
Гёте. Вторая подробность и вовсе апокрифична.
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[54]
ИЛ 4/2021
К
КИТАЕЦ: в первом значении, тот, кто изъясняется непо-
нятно, — отсюда “китайская грамота”. Во втором значении:
хозяин ресторана, после закрытия пристает к официанткам,
поедает крыс, невероятно доверчив — отсюда “облапошили
тебя, как китайца”.
КОРРЕА, ТЕОФИЛО, ПРОФЕССОР: единственный куэва-
нец, про которого достоверно известно, что он находится в
аду. Он сам так сказал во время бдения по себе же; за ночь мерт-
вец трижды садился в гробу и подавал голос. В два часа ночи он
произнес: “Меня судят”, в три: “Жду вердикта”, а в четыре:
“Вердикт обвинительный”, — к вящему позору всей семьи.
КОРЧА: заболевание, характеризующееся колющими бо-
лями в правом боку, постоянной тошнотой и желтоватым от-
тенком рвотных масс. Одна из основных причин смерти в
штате План-де-Абахо. Обзавестись им можно, попросив круп-
ную сумму взаймы или явившись после долгих лет горестных
блужданий в отчий дом за наследством.
Н
НЕГР: перед Богом негры равны с нами, обладают необы-
чайно крупными мужскими достоинствами, глаза и зубы у них
сверкают в темноте, а еще они испускают особый запах напо-
добие полынного.
НОЧЕВКА: в наших краях так называют ночной воздух, об-
ладающий целебными (либо, как увидим, вредными) свойства-
ми. Всякое снадобье от ревматизма или болезней печени после
кипячения должно “ночевать”, то бишь на ночь выставляться в
открытом сосуде на свежий воздух. Так же следует поступать с
парой пива, которую принимают натощак страдающие мягким
шанкром. Отсюда выражение “недоночевало”, применяемое
ко всякому недейственному лекарству. Ночевка может оказы-
вать дурное воздействие на женщин, приводя к онемениям и
параличу. Тот, кто выходит на ночевку, не протерев глаза, рис-
кует полностью ослепнуть. Во втором значении, женщина лег-
кого поведения (поэтому фразы типа “потешиться на ночевке”
советуем употреблять с осторожностью).
И
ПЕРНАТЫЙ: тот, кто вечерами красит губы, закручивает
кудри на бигуди и спит в прозрачной сорочке.
С
СОЛДАТ, МЕКСИКАНСКИЙ: лучший в мире, поскольку
дольше любого другого выдерживает без пищи. Допускается
[55]
ИЛ 4/2021
такое речение: “Многие армии выигрывали сражения, да ни
одна не голодала так, как наша”.
Т
ТВОРЧЕСКИЕ ЛЮДИ: живут впроголодь, не стригут ног-
тей и общаются между собой строфами из поэта-романтика
Густаво Адольфо Беккера.
Ч
ЧЕРИМОИЯ1: употребление в пищу черимойи в сочета-
нии с корчей ведет к верной погибели.
ЧУРРО: в Куэвано делают лучшие пончики-чурро в мире.
Ш
ШУТЕЙНИК: умалишенный.
Сарита идет по бульвару Кампоманес
Сарита идет по бульвару Кампоманес с бидоном керосина. Я
догоняю ее и предлагаю:
— Помочь вам донести керосин?
От неожиданности она подскакивает, как ужаленная,
краснеет, смешивается и только потом поднимает глаза.
— Ох, как же вы меня напугали! — говорит она. — Я подума-
ла, опять какой-нибудь бесстыдник из тех, что пристают к
женщинам на улице.
Теперь уже я сконфужен. Подхватываю бидон и прово-
жаю Сариту до дома переулком, где торгуют пончиками-чур-
ро. Она сообщает, что в Куэвано полно грубиянов и извра-
щенцев. В некоторых местах женщина попросту не может
выйти на улицу, не напоровшись на какую-нибудь гадкую вы-
ходку, — к примеру, на углу улицы Вентаррон.
— На днях я спокойно шла себе по Сакатерос, и вдруг под-
ходит один, говорит: “Добрый день!”, а сам в это время мол-
нию мне расстегивает! Справедливо это, вы считаете?
Я никогда не слышал от нее столько слов за раз. Внима-
тельно слушаю, не перебиваю, только поддакиваю: мол, ка-
кой ужас, и не говорите! Очень осторожно пытаюсь загля-
нуть ей в рот и увидеть нёбо — уж не знаю, почему мне
кажется, что у Сариты оно черное, — но видны только на за-
висть крепкие зубы.
1. Черимойя — ароматный тропический фрукт.
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
В дверях я вручаю ей бидон. Она не приглашает меня зай-
ти, но улыбается на прощание очень ласково.
Интересно, на что ей керосин?
[56]
Бессонная ночь
Однажды мы отправились ужинать в кафешку дона Леандро.
Там не промахнешься. В меню всего два блюда, и готовят их
всегда одинаково.
За сюрпризы отвечает хозяин. Дон Леандро — единствен-
ный деловой человек в Куэвано, которому не безразличны ду-
ховные ценности, а значит, не безразлична и наша компания.
В тот вечер он прислал каждому из нас по куба-либре от заве-
дения, а потом подсел к нашему столику. Сам он и начальной
школы не закончил, поделился он, но всякую культуру обожа-
ет. Когда ушел последний клиент, дон Леандро накинул из-
нутри засов и поставил пластинку с симфонией Бетховена —
Малагой божится, будто однажды зимой прослушал здесь все
девять.
И тут дон Леандро заикнулся, что мечтает украсить свою
кафешку. Дальнейшее происходило с головокружительной
быстротой. Себастьян заявил, что это прекрасный повод воз-
родить мексиканский мурализм1, Эспиноса высказал теорию,
согласно которой любой человек в подходящем расположе-
нии духа может творить, как великий художник, даже если
прежде кисти в руках не держал, а Карлитос Меньдета возра-
зил, мол теория теорией, а он готов помочь всякому, кто по-
просит профессионального совета. В общем, к полуночи мы
уже договорились, что каждый из нас нарисует фреску.
Мы бросили жребий, кому достанется какая стена. Нам с
Малагоном досталась та, что справа от входа, где электриче-
ские счетчики и заколоченная дверь.
Приступили во вторник. В середине дня дон Леандро закрыл
кафешку. Себастьян Монтанья прибыл первым. Для работы
он облачился поверх костюма в непромокаемый плащ и баск-
ский берет. Сперва он углем разлиновал стену на квадраты и
достал из кармана лист миллиметровки с эскизом будущей
фрески — Триумфа Науки.
1. Мексиканский мурализм (1920—1970 годы) — направление монументаль-
ной живописи. Крупнейшие представители — Диего Ривера, Хосе
Клементе Ороско, Давид Альфаро Сикейрос.
[57]
ИЛ 4/2021
Счетчики и заколоченная дверь сильно нам мешали. Мы с
Малагоном прибегли к помощи Карлитоса Мендьеты, и он по-
советовал включить в картину trompe ГоелГ, сделав и счетчики, и
провода, и дверь, и зеленый плинтус элементами композиции.
Рикардо Портико явился в шесть часов в сопровождении
очень нарядной Жюстин и рабочего из университетской хо-
зяйственной бригады с банкой белой краски и валиком. Ри-
кардо с Жюстин уселись ждать, пока рабочий выкрасит стену
в белый цвет, затем Рикардо снял пиджак и галстук, воору-
жился куском угля и твердой рукой начертал контуры яблока,
стакана и бутылки. После чего надел галстук и пиджак и от-
был с Жюстин в кино. Более он к стене не прикасался. По сей
день фреска имеет прежний вид.
Эспиноса взял с собой Сариту. Она волокла чемодан, кото-
рый они с таким трудом закрывали в пульмановском вагоне в
тот памятный день, когда мы познакомились. Они водрузили
чемодан на стол, открыли и достали: фланелевый халат (его
надел Эспиноса), халат для беременных (надела Сарита),
женскую шапочку для душа (надел Эспиноса), пластмассовые
очки (надели оба) и кучу разных распылителей — от водного
пистолета до фунгицидной помпы.
Эспиноса взобрался на стол и стал поливать стену струями
краски — “action painting*, пояснил он. Иногда он командовал:
“Подай зеленый! Подай лиловый! Подай красный!” — и жена
вручала ему нужный распылитель. Она разводила краски и
наполняла помпы.
На некоторое время мы прервали работу над своими фре-
сками, чтобы получше рассмотреть Сариту, которая переоде-
лась в дамской комнате и вышла в халатике для беременных.
Каждым движением тела под чересчур свободным одеянием
она излучала чувственность.
— Ты вот веришь, — шепнул Малагон, — что эта женщина
познала всю гамму половой жизни со своим придурковатым
муженьком?
После этой реплики мы принялись творить. Счетчики у
нас превратились в груди Механической Евы — так мы назва-
ли фреску, — возлежащей в правой части композиции на зеле-
ном лугу. Луг был продолжением плинтуса — мы подбавили
цветочков, а бедра Евы унизали жемчужными нитями, потому
что дон Леандро счел, что обнаженной груди, даже в виде
1. Trompe Voeil {фр.) — обман зрения. Художественный прием.
2. “Action painting” {англ.) — живопись действия. Направление абстрактного
экспрессионизма.
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[58]
ИЛ 4/2021
счетчиков, более чем достаточно. Заколоченная дверь стала
башней; меж ее зубцов маячила загадочная фигура в черном,
очевидно, управлявшая Евой с помощью двух проводов, очень
кстати протянутых поблизости. Из вертикального провода в
левой части стены Малагой сварганил (внизу) виселицу с по-
вешенным и (вверху) ветку фламбойяна1 для пущей яркости.
Верх стены мы выкрасили в голубой — это было небо.
Малагой отвечал за левую половину, я — за правую. Нане-
ся последний мазок на небесную гладь, я с чувством приятной
усталости подошел к стойке и налил себе выпить. И вдруг за-
метил, что в кафешке царит странное напряжение. Раздава-
лось только прысканье фунгицидной помпы на фоне Седь-
мой симфонии Бетховена. Себастьян Монтанья, Карлитос
Мендьета и дон Леандро давно умолкли и озабоченно устави-
лись в газету. В течение часа они внимательнейшим образом
изучали свежий выпуск “Светоча План-де-Абахо”.
Тут я присмотрелся и понял, что взгляд Себастьяна на-
правлен поверх края газеты в угол зала, где стоит Сарита.
— Красный, — скомандовал Эспиноса.
Сарита наклонилась взять с пола нужный распылитель. Ха-
латик был широкий, но короткий, а под ним не оказалось ни-
какой одежды, не оказалось ничего, кроме самой Сариты.
На миг я, не веря своим глазам, узрел два смуглых полуша-
рия. Потом Сарита выпрямилась, я схватил спортивные стра-
ницы и углубился в чтение, как три моих товарища.
Тем временем, работа у Малагона застопорилась. Он непре-
менно хотел, чтобы у фрески был глубокий смысл. Человек в
черном, сказал он сначала, — это История, которая отвернулась
от фактов (висельника) и забавляется игрой воображения (Ме-
ханической Евой). После он решил, что такая трактовка точна,
но неинтересна, и вознамерился придать висельнику и челове-
ку в черном черты известных куэванцев. Монсеньор Карраху-
до, Жирдяй Вильяльпандо, почтенный Паскуаль Рекена, падре
Ильдебрандо, финансист Мадроньо, Плешивый Падилья и док-
тор Ревирадо по очереди перебывали повешенными и злодея-
ми на башне, но ни одним автор не остался доволен.
— Нарисуй мне финансиста Мадроньо, — просил Малагой
Карлитоса Мендьету.
Карлитос откладывал “Светоч План-де-Абахо”, брал каран-
даш, одним росчерком — за годы работы он сделал сотни шар-
жей на каждого жителя города— выдавал нужное лицо и
опять брался за газету.
1. Фламбойян — тропическое дерево с ярко-красными цветами.
[59]
ИЛ 4/2021
Мал агон возвращался к стене и бился над портретом, пока
тот не переставал ему нравиться. Он все еще мучился, когда Эс-
пиноса торжественно вывел: “Эспиноса” — в нижнем правом уг-
лу своей стены. Сарита ушла переодеваться, и обстановка так
ощутимо изменилась, что дон Леандро сорвал иглу с проигры-
вателя, достал из шкафа две бутылки французского коньяка, а
мы отложили “Светоч План-де-Абахо” и разом загалдели, как бы
восполняя долгое молчание.
— Жаль, ты не закончил свою фреску про Науку! Хотелось
бы мне глянуть, какой у нее будет Триумф!
— В другой раз, сегодня душа у меня как-то неспокойна.
— Пририсуй висельнику лицо президента.
— Какая фреска вам больше всего нравится, дон Леандро?
— Все — глаз не оторвать.
Сарита вышла из дамской комнаты в своем мушином пла-
тье, и Себастьян поспешил подвинуть ей стул. Мы сидели за
столом, выпивали, закусывали картошкой фри и смотрели,
как работает Мал агон.
Сарита хотела пить, мы наперебой принялись за ней ухажи-
вать, и вскоре стол был уставлен стаканами из-под куба-либре.
Она почти все время молчала. Казалось (наверняка, только каза-
лось), она завороженно слушает разглагольствования мужа о
Винкельмане1. Если обращались к ней, отвечала пьяным голо-
сом, глухо и неразборчиво; мы не понимали, и Эспиносе прихо-
дилось переводить.
— Говорит, глазау Механической Евы сиреневенькие.
В четыре Сарита уронила голову на стол и уснула беспро-
будным сном.
Мы с Карлитосом Мендьетой пошли за такси. Эспиноса и
дон Леандро ждали нас в дверях, поддерживая спящую Сариту.
Эспиноса наотрез отказался, чтобы ему помогли извлечь жену
из машины и втащить домой, и они уехали вдвоем.
Себастьян Монтанья снова взялся за кисть и продолжил изо-
бражать Триумф Науки. Малагой же, напротив, сдался. Он сидел
с рюмкой за столиком и критически обозревал фреску. Висель-
ник и человек в черном не напоминали никого. А вот Механиче-
ская Ева, с волнением понял я, смутно напоминала Глорию.
— Вот это вечер! — сказал Карлитос. — Никогда еще я так
не веселился.
Малагой обиделся. Он решил, что Карлитос потешается
над его неудачными опытами.
1. Иоганн Иоахим Винкельман (1717—1768) — немецкий искусствовед и
археолог.
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[60]
ИЛ 4/2021
— Ты не заметил, что ли? — сказал Себастьян Монтанья со
стремянки. — Благоверная Эспиносы была без трусов!
Малагон побледнел.
— А почему вы мне не сказали, сукины вы дети?!
Мы посмеялись, и Карлитос добавил:
— Как наклонится — все полупопия напоказ.
— Отличные, кстати, полупопия, — сказал Себастьян.
Малагон совсем сник.
Вывалились из кафешки мы уже на рассвете. Несмотря на
мешки под глазами, усталость и гадкий привкус во рту, все
мы — кроме Малагона — пребывали в приподнятом настрое-
нии. Некоторое время мы любовались темной громадой при-
ходской церкви и первыми лучами солнца на вершине Симар-
рона. Заключенных местной тюрьмы вывели мести улицы.
Себастьян Монтанья вступил в перепалку с полицейским, ко-
торый не давал нам помочиться на пьедестал статуи Свободы.
Лотерея
Четверг, которому предстояло стать незабываемым, начался
самым обычным образом. Я провел занятие, нашел Эспиносу
в лабиринтах Пристройки, и мы спустились вниз. По четвер-
гам с одиннадцати до двенадцати мы заходили в “Цвет Куэва-
но”. Эспиноса, который только что прочел лекцию по досо-
кратикам1, пребывал в мрачности.
Не успели мы дойти до главного входа, как случилось пер-
вое чудо: на пороге канцелярии возник Хуанито Барахас, с
улыбкой подплыл ко мне, вручил конверт и удалился, припля-
сывая и кокетливо хихикая (он был очень женоподобный). Я
вскрыл конверт. Внутри оказались деньги и ведомость. Пять-
сот сорок три песо двадцать четыре сентаво “пособия”, кото-
рое университет не мог мне выплатить вот уже пару месяцев.
Я очень обрадовался. Эспиносе пособия не полагалось, и он
совсем приуныл от такого пренебрежения.
На бульваре Кампоманес он вдруг стал столбом, вскинул
голову и обвел взглядом холмы, колокольни и балконы особ-
няка, принадлежащего семейству Кадальсо.
— У тебя не бывает такого чувства, Пако, словно этот го-
род на тебя наваливается и душит?
1. Досократики — условное название древнегреческих философов раннего
периода (VII—V вв. до и. э.), обозначающее, что они жили и творили до
Сократа.
[61]
ИЛ 4/2021
— Неа, не бывает, — весело ответил я, не забывая про свои
пятьсот сорок три песо двадцать четыре сентаво.
— Просто ты приехал всего три месяца назад. Вот пожи-
вешь тут с мое, года три, и сам увидишь. Из кожи вон лезешь,
чтобы этих деревенщин поднатаскать, а все без толку. Вый-
дешь на улицу — сто человек на тебя пялятся и ни один не по-
нимает. А случись у тебя эпилептический припадок — решат,
что ты дурака валяешь.
Мы пошли дальше, он — чернее тучи, я — в превосходном
настроении. В сквере Конституции к нам подошла продавщи-
ца лотерейных билетов, та, что торгует у Республиканского
театра, и сообщила новость, которая разом поменяла нас ро-
лями. Начала лотерейщица с того, что попросила у Эспиносы
“маленько от щедрот”.
Тот сперва не понял. Тогда продавщица сказала, что би-
лет, купленный Эспиносой в понедельник, выиграл пятна-
дцать тысяч песо. Эспиноса дрожащими руками передал мне
Диодора Сицилийского1 и “Греческую философию” Бонафу
и стал рыться в карманах.
— Я его потерял. Точно потерял, — твердил он, перебирая
какие-то бумажки и квитанции за свет.
Но он ошибался. Очередная сложенная пополам бумажка
оказалась тем самым билетом. Эспиноса развернул ее, нахму-
рился, внимательно изучил, сверил со списком у лотерейщи-
цы, сравнил даты и номер тиража, убедился, что билет и в са-
мом деле выигрышный, убрал обратно в карман и обратился
ко мне с просьбой:
— Одолжи сто песо.
Я открыл конверт, достал сто песо и дал Эспиносе, а Эспи-
носа дал их продавщице.
— Это вам в подарочек, — сказал он.
Она осыпала его благодарностями, и на том мы отправи-
лись в контору Национальной Лотереи — за два квартала.
— Может, у меня билет поддельный? — вслух думал Эспино-
са, — всем известно, что в каждом розыгрыше продают сотни
фальшивок, таких искусных, что не отличишь от настоящих.
Служащий конторы без разговоров взял у Эспиносы би-
лет, заставил расписаться и вручил чек. На улице Эспиноса
сказал:
— Пошли скорее в банк. Не удивлюсь, если мы придем с че-
ком, а на счетах Национальной Лотереи не окажется средств.
1. Диодор Сицилийский (ок. 90—30 гг. до и. э.) — древнегреческий историк
и мифограф.
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[62]
ИЛ 4/2021
Что мне тогда делать? К кому обращаться? Я один против го-
сударственной машины!
Клерк Куэванского банка его успокоил. С чеком все в поряд-
ке, с подписью тоже, а средства на счетах, конечно же, есть.
— Пройдите к окошку три, и вам выдадут наличные.
— Нет, спасибо, — сказал Эспиноса и убрал чек в портфель.
На улице он объяснил мне:
— Я просто хотел узнать, действителен ли чек. Узнал — те-
перь пусть лежит себе, пока не придумаю, во что его вложить.
Мы отправились в “Цвет Куэвано” — Эспиноса захотел это
дело отпраздновать.
— Два капучино! Одолжи пятьдесят песо.
Я открыл конверт и достал полтинник.
— Спасибо. Я тебе потом отдам. Те тринадцать тысяч во-
семьсот, что сейчас при мне, если ими грамотно распоря-
диться, всю мою жизнь могут переменить, понимаешь?
Эспиноса решил совершить рывок, заведя выгодное соб-
ственное дело или сыграв на бирже.
— Я не собираюсь кончить, как твой предшественник! Со-
рок лет сплошных лекций и помереть на рождественском
ужине, б-р-р-р! Нет, приятель, не бывать такому! Откровенно
скажу, я создан для чего-то большего! Была не была!
Эспиноса прервал речь и поздоровался с сестричками
Вердуги, которые усаживались за соседний столик. Понизив
голос, он продолжал:
— Я отродясь ничего не выигрывал, Пако! Клянусь, за со-
рок два года жизни даже свистка на новогодней елке мне не
перепало!
Официантка принесла капучино и ушла. Эспиноса пере-
шел на шепот:
— Только я тебя умоляю, Пако: молчок. Никому ни слова.
Сам знаешь, как бывает в маленьких городках. Только про-
знают, что ты при деньгах, сразу очередь выстроится из же-
лающих взять взаймы.
Я пообещал помалкивать про выигрыш. В эту минуту во-
шел Карлитос Мендьета и направился прямиком к нам.
— Поздравь меня, Карлитос! — сказал Эспиноса. — Угадай,
что случилось! Я выиграл в лотерею!
Карлитос, которого, надо думать, как и меня, снедала за-
висть, притворился, что страшно рад.
— Дружище, вот это удача! Ну-ка, расскажи поподробнее!
Эспиноса рассказал поподробнее в половине двенадцатого,
без четверти и в полдень ровно. Сестричкам Вердуги, Себастья-
ну Монтанье, который зашел выпить второй эспрессо, Малаго-
ну, только что с лекции по войне за независимость, Рокафуэрте,
[63]
ИЛ 4/2021
приехавшему из Мехико на “Тандерберде” и не заставшему в ка-
фе Глории, обвинителю Редоме, который забежал купить сига-
рет, и дону Серафину Фонтане, владельцу заведения, который
принес нам счет. В полдень Себастьян объявил внеочередной
выходной для всего университета, и на занятия мы не вернулись.
— Купите “Никконакку”, — посоветовал Рокафуэрте.
Никто не знал, что это за штука.
— Это отличный копировальный аппарат. Ни в Куэвано, ни
в правительстве штата ни у кого такого нет.
— А на что он мне? — спросил Эспиноса.
— Будете делать копии и продавать. Прекрасный бизнес. Я
вам гарантирую, через три года станете миллионером.
Эспиноса шепнул мне:
— Да он полудурок! Придумает тоже!
Рокафуэрте продолжал:
— У меня есть почти новая “Никконакка”, я вам ее уступлю
как раз за тринадцать тысяч восемьсот. Стоит она вдвое доро-
же, да и то днем с огнем не сыщешь.
— Вы, значит, намекаете, — ответил Эспиноса, — что я всю
жизнь буду сидеть на стуле и ждать, кому понадобится копия.
Да я скорее удавлюсь. Это даже хуже, чем преподавать.
Малагон предложил Эспиносе стать скупщиком левых
драгметаллов. Тот проявил интерес, и Малагон воодушевлен-
но пустился в объяснения:
— Дело — проще не бывает. Шахтер находит хороший сли-
ток, глотает, выносит с шахты в желудке, на следующий день
получает обратно, отмывает и приносит тебе. Шахтера ты ос-
тавляешь стоять в передней, а слиток забираешь в кабинет.
Там у тебя весь нужный инструмент: тигель, горелка, реактивы
и весы. Осмотрел, взвесил, оценил — выходишь в переднюю и
платишь шахтеру пятую часть от стоимости. Понял? Выгодное
дельце.
— Но оно сурово карается законом, — возразил обвини-
тель Редома.
— Никогда не слыхал, чтобы скупщика левого металла за-
садили, — заметил Себастьян Монтанья.
— Зато я слыхал, не одно крупное состояние в Куэвано так
нажито, — сказал Малагон.
— Не сочтите за обиду, дон Серафин, — сказал Себастьян.
— Не сочту, — сказал дон Серафин, — всякий знает, что я
свое заработал на недвижимости.
— Но надо учесть, что будут и расходы, — сказал я. — При-
дется давать на лапу полиции.
— Все равно дешевле, чем платить налоги, — сказал Рока-
фуэерте, многообещающий молодой человек.
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[64]
ИЛ 4/2021
Карлитос Мендьета внес свою лепту в беседу:
— Помнится, в Куэвано жил один иностранец, в пансионе
Алькантара на верхнем этаже. И вот в один прекрасный день
заходит горничная протереть пыль, а он валяется на полу с
размозженной головой. Говорят, он тоже скупал металл — так
один шахтер огрел его кувалдой и вынес все деньги, что хра-
нились в письменном столе.
— Наивный ты человек! — возмутился Малагой. — Всякому
ясно, что это преступление на почве содомии. К делу, кото-
рое я предлагаю, оно отношения не имеет.
Подоспел Рикардо Портико и посоветовал давать в рост.
— Под десять процентов в месяц, с гарантией, тем, кто на-
мыливается на заработки в Штаты. По-другому в Куэвано не
разбогатеть.
— Какой вы бездушный! — ужаснулись сестрички Вердуги.
Эспиноса сказал мне на ухо:
— Сдается мне, мой выигрыш нужно отметить всем вме-
сте. Как считаешь?
— Я только за.
— Выпьем по одной в баре отеля “Франция”, а потом ото-
бедаем у меня. Хороший план?
— Отличный.
— Одолжи еще двести песо.
Я открыл конверт, но Эспиноса меня остановил.
— Нет, мне не давай. Сделай одолжение: сбегай ко мне до-
мой и отдай моей жене. Пусть подсуетится, состряпает чего-
нибудь. Мы придем в половине третьего, человек десять. Пе-
редашь — и давай к нам во “Францию”.
Мы покинули “Цвет Куэвано” и разошлись. Они отправи-
лись направо, я — налево.
— Одна нога здесь, другая там, — сказал мне Эспиноса.
Я переходил улицу Победы при Бустосе, и тут послышался
гудок и из-за угла выскочил автомобильчик. Я успел отпрыг-
нуть. Глория улыбнулась в зеркало заднего вида, выставила
руку в окошко и помахала мне. Автомобильчик скрылся за по-
воротом.
Она, стало быть, едет в “Цвет Куэвано”, но Рокафуэрте
уже ушел. Почему она опоздала? Прогуливалась близ Христа
Морёного в обнимку с юным Ангарильей?
Дверной молоток в доме семейства Эспиноса имел вид
изящной ручки, унизанной кольцами. Часы на башне проби-
ли ровно час, когда я постучал.
Дом с двумя балконами
Сарита при виде меня пришла в смятение. Сначала даже хоте-
ла захлопнуть дверь. Пришлось надавить. Дверь подалась, я
влетел в дом и услышал:
— Не смотрите на меня, не смотрите!
Она со всех ног убегала вверх по лестнице. На ней был тот
же халатик для беременных, что в Бессонную Ночь, а на голо-
ве бигуди. Я кинулся за ней.
Она закрывала за собой двери, а я снова открывал — не без
труда, потому что куэванские двери так просто не открывают-
ся. Мы пронеслись по коридору, пробежали гостиную, биб-
лиотеку, столовую, кухню, коридор, библиотеку, гостиную,
поднялись на второй этаж, попали в спальню, ванную, гла-
дильную, спальню, ванную, спальню, ванную... Я молча гнал-
ся за ней, она молча спасалась. Иногда у нее вырывался ко-
роткий прерывистый смешок, она вынимала из волос
папильотку и бросала мне под ноги, словно преграждая путь.
Наконец, я повалил ее на полу в ванной. Мы оба задыхались.
В волосах у нее оставалось еще немало бигуди.
— Нет, нет, нет. Не хочу, — сказала она и раздвинула ноги.
Белья на ней, разумеется, не было.
Наверное, Сарита только-только вымылась. От нее пахло
дешевым мылом. Вся она была смуглая, округлая, бархати-
стая, а густые черные волосы внизу очерчивали четкий тре-
угольник. Я вошел в нее, как нож в масло.
Склонился поцеловать ее, она обхватила меня за шею. За-
вязалась ожесточенная, короткая, полная неожиданностей
борьба. Завершилась она внезапно, в тот миг, когда я увидел
нёбо Сариты — розовое, а не черное, как я воображал. Мину-
ту мы лежали на полу и смотрели друг на друга. Потом Сари-
та приподнялась и тыльной стороной ладони утерла слюну с
лица, не отрывая от меня больших, будто испуганных глаз.
Она вынула оставшиеся бигуди, встала и пошла за бумажны-
ми салфетками. Протянула коробку мне.
— Мне не стыдно, — сказала она.
Я тоже встал и привел себя в порядок. Вынул из конверта
двести песо.
— Вот, — сказал я, — это от твоего мужа. Он просит пере-
дать, что придет к обеду полтретьего и приведет гостей, чело-
век десять. Приготовь что-нибудь.
Она не ответила. Не изменилась в лице. Просто сунула
двести песо в карман халатика и решительно запустила руку
мне в брюки.
[65]
ИЛ 4/2021
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[бб]
ИЛ 4/2021
Позже, пока Сарита одевалась, я осмотрел дом. Эспиноса имел
склонность использовать стулья в качестве вешалок: на спинке
одного стула в столовой висел костюм, который он надевал —
по-видимому, в последний раз — пару месяцев назад на торжест-
венное открытие Пристройки. На комодах и буфетах стояли
пепельницы, и заметно было, что Сарита их не моет, только вы-
тряхивает. В мебели, то ли фамильной, то ли просто подержан-
ной, царил разнобой. К пианино в коридоре, судя по звуку, ни-
кто не притрагивался много лет. Его крышку и многие
столешницы украшало художественное литье — бронзовые кан-
делябры, лампа с бисерным абажуром; на стенах висели семей-
ные — семьи из низов столичного среднего класса — фотогра-
фии: Эспиноса, помеченный красной стрелкой, на фоне
юридического факультета в обществе трехсот выпускников; Са-
рита в детстве, более смуглая и округлая, чем сейчас, но с таки-
ми же большими испуганными глазами; портреты неизвестных
детей. Балкон в гостиной второго этажа выходил на улицу По-
беды при Бустосе, а тот, что в библиотеке, — на переулок Трес-
Крусес. Я — теперь уже спокойно и медленно — поднялся по ле-
стнице. Открыл шкаф: тапочки Эспиносы; закрыл. Дверь,
которую мне еще не довелось отворить. Наверное, одна такая
осталась на весь дом. Отворил. Две кроватки, мячики, куклы,
обои с жирафами, детский столик, ярко-голубой стульчик.
— Я не знал, что у тебя есть дети, — сказал я Сарите, кото-
рая вышла из спальни в очередном мушином платье.
Мальчик и девочка, подтвердила она, пяти и семи лет, сей-
час в Мехико, гостят у матери Эспиносы.
Мы спустились вниз. Я не мог взять в толк: как я сумел так
близко сойтись с Саритой и часами беседовать с ее мужем, не
зная, что у них двое детей? “Все-таки странно она одевается, —
подумал я, — эти платья-мушиные крылышки, сбитые туфли”.
— Я тебе сейчас кое-что скажу, хотя обещал молчать.
И я рассказал ей про лотерею. Я подумал, так будет чест-
но. А то весь город знает, и только Сарита в неведении.
Она не поверила. В замешательстве заглянула мне в глаза,
словно пытаясь понять, зачем я над ней подшучиваю. Даже не
спросила, какой выигрыш.
Она взяла в кухне корзинку, и мы вышли на улицу. По ули-
це Победы при Бустосе катился автобус. Из его окошка вы-
глядывали две совершенно одинаковые дамы. Увидев меня,
они кивнули и улыбнулись, а при виде Сариты улыбки стер-
лись с их лиц. Автобус исчез за поворотом.
— Кто это? — спросила Сарита.
— Сестры Бегонья.
— Интересно, они догадались, что мы любовники?
[67]
ИЛ 4/2021
Вместо переулка, где торгуют пончиками-чурро, мы дали
кругаля через переулок Лорето. Шли медленно, молча, ино-
гда касались друг друга, иногда встречались взглядами. Сари-
та поздоровалась с какой-то женщиной, а когда та осталась
позади, сказала:
— Интересно, она поняла, что мы только что дважды зани-
мались любовью?
Мы вышли на угол рядом с “Рогом изобилия”, лучшим про-
дуктовым в Куэвано, и разделились. Сарита переступила по-
рог, я направил стопы к отелю “Франция”. Часы на башне
пробили два.
Меня одолевали смешанные чувства. С одной стороны, я ра-
довался, как всякий, кто предпринял попытку и преуспел, — на-
пример, генерал, выигравший сражение, или взломщик, упра-
вившийся с сейфом. Кроме того, оказалось, что Сарита не
только страстная женщина — этого я как раз ожидал, — но и
очень приятный человек: в сейфе обнаружилось больше сокро-
вищ, чем думал вор. С другой стороны, оставалась еще одна
трудность — добыча перекочевала из сейфа в мешок, но как дос-
тавить ее домой? — и заключалась она в следующем: компания в
баре заметит, что меня не было целый час, хотя поручение мне
дали минут на десять. Придется объяснять. Нужно срочно при-
думать, где я пропадал.
Я дошел до угла и обернулся. Сарита все еще стояла на по-
роге “Рога изобилия” с корзинкой в руках и смотрела на меня.
Я слегка забеспокоился. Не угожу ли я в ловушку? Перешел
улицу, моля Бога, чтобы в Сарите не проснулось всепогло-
щающее влечение ко мне.
Однако пора подобрать благовидную причину моего дол-
гого отсутствия. Я ходил в университет забрать... Что за-
брать, если я иду с пустыми руками?
Вспомнилась история, которую мне рассказали недавно.
Двое ученых из Мехико повздорили в кабаке, где было полно
народу. Один стал на колени, чтобы попросить прощения, а
второй, вместо того чтобы простить, надавал коленопрекло-
ненному по морде.
Я представил, как похожую историю рассказывает Мала-
гой, только дело происходит в баре отеля “Франция”, а в ро-
ли избиваемого — я сам.
— ...И тогда Эспиноса начистил ему рыло.
Меня спугнул голос сзади.
— Профессор!
Юный Ангарилья. Он догонял меня, широкими шагами
перескакивая плитки на мостовой улицы Турка. Мы пожали
друг другу руки.
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[68]
ИЛ 4/2021
— Я хотел у вас кое-что спросить.
Сперва я решил послать его подальше, но потом сообра-
зил: вот она, моя благовидная причина! И выслушал.
Своим вопросом он меня совершенно обескуражил:
— Я вчера был в кафешке дона Леандро. Видел новые фре-
ски. Очень интересные. Мне сказали, Механическую Еву ри-
совали вы. Вопрос у меня такой: эта женская фигура немного
напоминает Глорию Ревирадо; вы сознательно ее изобразили
или же сходство — плод бессознательного творчества?
Можно сказать, юный Ангарилья сам дался мне в руки, но во-
время я этого не заметил. Он поставил себя именно в то положе-
ние, какое мне требовалось в день интервью. Было бы совер-
шенно естественно перейти в контратаку: “А почему это вы так
интересуетесь Глорией Ревирадо? Вы что, ее любовник?” Но то-
гда, на улице Турка, я пребывал в слишком сильном замешатель-
стве для таких выпадов. Я напустил важный вид, пользуясь пре-
имуществом возраста и более высокого положения — тротуар на
двадцать пять сантиметров возвышался над мостовой.
— Я не имел сознательного намерения изображать сеньо-
риту Ревирадо и вообще не испытываю к ней никаких чувств.
Сеньорита Ревирадо мне интересна исключительно как при-
мерная студентка. Иными словами, и подсознательно я не
стремился ее нарисовать. А сходство, которого я не вижу, ес-
ли и имеется, то не на фреске, а у вас в голове. Так что обра-
щайтесь не ко мне, а к психиатру.
Он начал заикаться. Я попросил его пойти со мной, пото-
му что торопился. В баре я скажу Рокафуэрте, вот, мол, за ок-
ном маячит тип, которому неймется разузнать про его невес-
ту. Убью двух зайцев разом: столкну Рокафуэерте и
Ангарилью и заодно оправдаю свою задержку.
Поразмыслив таким образом, я предупредил Ангарилью:
— Остерегайтесь повторять то, что вы сейчас сказали. В
таком маленьком городке, как наш, где столько сплетников,
стоит только намекнуть, что Механическая Ева — это, воз-
можно, портрет Глории Ревирадо, как все население примет
это на веру и пустится в дурацкие домыслы: почему-де я ее на-
рисовал, почему она механическая и кто все остальные пер-
сонажи фрески. У них, кстати, тоже нет прототипов. Так что,
прошу вас, никому не слова.
Я оставил его и вошел в бар отеля “Франция”.
Стояла тишина. В полумраке я различил своих приятелей:
они стояли вокруг столика. Я подошел поближе. За столиком
друг против дружки сидели Рокафуэрте и Эспиноса. Первый
строчил расписку на бумажной салфетке, а второй ставил
подпись на тыльной стороне чека.
[69]
ИЛ 4/2021
Закончив, они обменялись бумагами. Раздались одобри-
тельные возгласы и аплодисменты. Я спросил у Рикардо Пор-
тико, что происходит.
— Эспиноса-таки вложился, — ответил тот. — Он только
что купил “Никконакку”.
Тут Эспиноса открыл рот, но не затем, чтобы спросить, где
меня носило. Вместо этого он обратился ко мне с просьбой:
— Расплатись по счету, будь другом!
Провинциальные вечера
“Никконакка” прибыла в Куэвано во вторник на грузовике
Объединенной транспортной компании штата План-де-Аба-
хо. Грузовику было никак не развернуться на улице Победы
при Бустосе возле дома Эспиносы. Я это знаю, потому что мы
с Саритой услышали внезапный рев машины, когда занима-
лись любовью.
С первым ударом дверного молотка мы, как ужаленные,
отскочили друг от дружки. Второй залп застал нас на лестни-
це; Сарита на бегу натягивала туфлю, я — галстук. Мы оделись
с головокружительной быстротой, как по команде. Я не спра-
шивал: “Что делать?”, она не предлагала мне лезть в шкаф.
Мы машинально следовали ранее намеченному плану.
Допуская, что в любой момент может случиться катастро-
фа, мы с Саритой решили: если нас застукают, первым делом
нужно одеться. А там видно будет.
Дом не располагал к бегству. Прыжок с балкона был чреват
переломом ноги. Отсидеться на крыше тоже не получилось
бы — там непрерывно стирали белье соседские служанки.
Поэтому мы сошлись во мнении: если адюльтер раскроет-
ся, разумнее и безопаснее всего будет не увиливать, признать
вину и ждать мести мужа — которая, вероятно, выразится в
феноменологическом анализе супружеской измены.
Я даже думал так: застань нас Эспиноса — не стану просить
прощения, а скажу ему:
— Так, значит, не понравилось тебе мое эссе про Кабесу де
Ваку?1
Меня Эспиноса уверял, что нашел эссе “превосходным”.
Однако Сарита проболталась, что в ее присутствии он назвал
мой опус “не выдерживающим критики”. Заготовленная язви-
1. Альвар Нуньес Кабеса де Вака (1490—1559) — испанский конкистадор,
писатель, автор хроник.
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[70]
ИЛ 4/2021
тельная фраза должна была сбить спесь с рогоносца, но про-
износить ее, безусловно, следовало одетым.
Однако в тот день стучал не Эспиноса — который не поль-
зовался ключом и легко мог прервать занятие вследствие
приступа энтероколита или ярости, вызванной тупоголово-
стью студентов, — а грузчики, доставившие “Никконакку”.
“Никконакка” представляла из себя зеленый прямоуголь-
ный аппарат размером с холодильник для пива, с черными
кнопками и надписями на английском. Грузчики доволокли
ее до коридора и оставили. Там она и стоит по сей день. Ее ни
разу не включали, не нажимали кнопок, не узнавали, куда
вставлять чистую бумагу, чтобы получить копии. Она нашла
иное применение. Какое-то время Эспиноса складывал на нее
книги стопками. Позже мы с Саритой обнаружили, что “Ник-
конакка” прямо-таки создана, чтобы предаваться на ней люб-
ви, и книги убрали.
За весенние месяцы мы наладили весьма приятный и удоб-
ный порядок, основанный на разнице наших с Эспиносой ра-
бочих расписаний. По понедельникам, средам и пятницам —
с семи до девяти вечера, по вторникам и четвергам — с пяти
до семи. В выходные я сходил со сцены, отдавая ее в полное
распоряжение Эспиносы.
Вскоре их дом стал для меня таким же родным, как все, где
я прежде живал. Я познал капризы самых важных предметов:
какая дверь не закрывается, какой стол хромает, на какой
стул нужно садиться осторожно, потому что хозяйка не почи-
нила его как следует, какая лампа гаснет по собственной воле.
Вдохновленный, а подчас ведомый Саритой, я открыл удиви-
тельные свойства многих предметов мебели, уголков и архи-
тектурных элементов, таких, как “Никконакка”, детский
стульчик, последняя ступенька лестницы и тому подобное.
Сарита в лепешку расшибалась, чтобы мне угодить. Поку-
пала лимоны — которых раньше в доме не водилось, — держа-
ла в кладовке бутылку любимого мною и не любимого Эспи-
носой рома и повесила мне в ванной особое полотенце.
Однажды Эспиноса вытерся им, не домыв руки, и оставил
свои отвратительные отпечатки.
На гостеприимство я отвечал благоразумием. Старался не
оставлять следов. К примеру, всегда курил у них дома сигаре-
ты той же жуткой марки, что Эспиноса. Правда, один раз ут-
ратил бдительность и забыл прямо на “Никконакке” сигары,
которые мне недавно привез с Кубы приятель. Сарита не ус-
пела их спрятать. Казалось, катастрофы не избежать: ранее в
тот же день Эспиноса видел, как я выхожу из аудитории с ко-
[71]
ИЛ 4/2021
робкой сигар. К счастью, он поделился с Саритой наблюдени-
ем, мол точно такие же сигары, как эти, сегодня таскал Пако,
а у той хватило присутствия духа наплести, будто она случай-
но встретила меня в переулке, где торгуют пончиками-чурро,
а я сказал, что решил подарить сигары ее мужу, потому как
для меня они чересчур крепкие, а ему вроде приглянулись,
когда он встретил меня в университете. Эспиноса поверил,
на следующий день поблагодарил меня и сигары выкурил.
Я с уважением относился к дурным привычкам Эспиносы.
Он заваливал стулья одеждой — чего я всегда терпеть не мог;
оставлял тапочки под кроватью — мало есть вещей неприят-
нее, чем встать с постели и сунуть ногу в чужой тапок; бросал
в самых неожиданных местах — на полу в ванной, на диване,
посреди лестницы — раскрытые вниз страницами, скучные
до одурения книги, которые он читал, готовясь к лекциям
или для удовольствия. Я ничего не трогал. Превозмогая себя,
оставлял все безобразия как есть.
Думаю, мало найдется мужей, которых обманывали бы так
же деликатно, как Эспиносу. Сарита являла собой образчик
такта. Она, в отличие от стольких жен, ни разу не позволила
себе сказать: “он такой мнительный”, “совсем меня заму-
чил” — или чего похуже, допустим, “у него ноги воняют”. Я, со
своей стороны, сдерживался и не упоминал его баснословное
крохоборство, невероятную скупость и то, как он норовил
выставить себя жертвой при нужных обстоятельствах: если
требуется тащить тяжести, у него всегда грыжа, если платим
вскладчину, при нем нет наличных и так далее. Эспиноса был
для нас кем-то вроде “мертвеца”, который в некоторых кар-
точных играх помалкивает, но взятки берет, и остальные иг-
роки с ним считаются.
После любви Сарита смешивала нам с ней куба-либре, и
мы выходили на терраску второго этажа полюбоваться зака-
том сквозь кустики герани, скрывающие нас и от соседей, и
от прохожих в переулке Трес-Крусес.
Мы усаживались на корыто для белья, и Сарита рассказы-
вала про свое детство в селении, где была река, про свою
бабушку-колдунью, про суп из цветков юкки, про отца-ското-
вода (в ее семье издавна варили сыр). Истории касались и
времен, когда старшеклассница Сарита, уже в Мехико, учи-
лась у Эспиносы в Национальной подготовительной школе1,
но на этом иссякали.
1. Национальная подготовительная школа — школа для старшеклассников
при Национальном автономном университете Мексики (UNAM). Дейст-
вует с 1867 г.
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[72]
ИЛ 4/2021
Что за чудные вечера! Синее небо, словно ситец на платье
индианки, потихоньку выцветало, набегали розовые тучки.
Над крышами мы различали раскидистую крону фикуса, но не
могли понять, где он растет — в квартале Кончита или на улице
Трагаканто, — и купол церкви, на котором ровно в семь зажига-
лась надпись: “Приидите, грешники, приидите и покайтесь”.
По вторникам и четвергам, как только вспыхивала над-
пись, я прощался с Саритой, чтобы не столкнуться с Эспино-
сой в переулке, где торгуют пончиками-чурро.
Каждый вечер я являлся без опозданий и подавал услов-
ный знак: дважды стучал молотком, считал до пяти, снова два-
жды стучал. Через несколько минут Сарита встречала меня в
том виде, в котором ей нынче заблагорассудилось. То совсем
голой, то в халатике для беременных, а один раз в маниль-
ской шали и туфлях на каблуках, без ничего больше. Как толь-
ко я переступал порог, она в довершение сюрприза совала
мне в рот дольку мандарина, оливку, давала понюхать гвозди-
ку или другой непахучий цветок. Иногда в доме было темно,
а иногда Сарита зажигала свечи и ставила пластинку Перси
Фэйта1 — ее музыкальные вкусы не отличались изысканно-
стью; как-то раз она попробовала курить благовония, и нам
пришлось проветривать весь дом. Однажды в среду она от-
крыла мне полностью одетой.
— Что случилось? — удивился я.
Она закрыла дверь и только потом ответила.
— Муж что-то подозревает.
Я понял, что неминуемая катастрофа наконец нас настигла.
— Он нашел записку, — сказала Сарита.
Черт меня высунул, подумал я, написать эту записку. Чис-
той воды идиотизм. Накануне, пока Сарита была в ванной, я
обнаружил, что у меня кончились сигареты. Вместо того, что-
бы крикнуть через дверь: “Схожу за сигаретами”, я отчего-то
решил, что гораздо забавнее будет оставить послание — да
еще и по-французски! Послание было такое:
Cherie:
je vais au Corne de L’Abondance a acheter un paquet de cigarettes.
Je reviendrais tout suit.
Je t’embrasse:
Percy Faitff 1 2
1. Перси Фэйт (1908—1976) — американский композитор и музыкант, пред-
ставитель “легкой музыки”.
2. Дорогая, я иду в “Рог изобилия” за сигаретами. Скоро вернусь. Обнимаю.
Перси Фэйт {фр.).
[73]
ИЛ 4/2021
Сарита решила сохранить записку на память, и на следую-
щий день Эспиноса нашел ее в ящике с чулками — никому не
ведомо, зачем он туда полез.
На сей раз Сарите не удалось придумать такого удачного
оправдания, как в случае с сигарами. Записку — сказала она
мужу — написала она сама, нарочно чужим почерком, чтобы
поупражняться в стиле и освежить свой французский: просто
изложила на бумаге, что собирается сейчас делать — сходить
за сигаретами. Подписалась “Перси Фэйт”, потому что он
первым пришел ей в голову.
Последнее смутило Эспиносу. Он не удивился, что жена
сама себе пишет записки на иностранных языках, но вот Пер-
си Фэйт?! Он никогда не обращал внимания на обложки пла-
стинок. Имечко показалось ему странным.
Меня в жизни никто не называл Перси Фэйтом, но что, ес-
ли Эспиноса узнает мой почерк?
Мы сидели на корыте для белья, горько сетовали, пили,
курили и строили бесполезные предположения. Потом поня-
ли, что, возможно, это наше последнее свидание, и чуть не за-
душили друг друга в порыве страсти.
На следующий день, в четверг, я встретился с Эспиносой в
Пристройке, и мы пошли в “Цвет Куэвано”. Он выглядел серь-
езнее обычного. Был резок. Чуть ли не груб. Заговорил о друж-
бе. Утверждал, что она избирательна. Я возразил: по моему ра-
зумению, лучшее свойство дружбы как раз в том, что она
может быть прекрасна даже в самых ограниченных кругах: у
нас есть друзья по работе, друзья по охоте, друзья детства... Не
то что любовь, ненасытная, поглощающая человека целиком.
Он пристально посмотрел на меня в очки. Я никогда не за-
мечал, какие у него маленькие глазки.
— Удели мне первую половину дня в субботу, — сказал
он. — Хочу тебе кое-что показать.
По спине у меня побежали мурашки. Я вообразил сцену с
признаниями, раскаяниями, объятиями, братаниями. Тут в
“Цвет Куэвано” зашли Рикардо Портико и Малагой. Мы заго-
ворили о другом, и я лелеял надежду, что Эспиноса забудет
про назначенную встречу, но на прощание он отвел меня в
сторону и сказал:
— В субботу, в десять утра, у входа в новый суд.
Ни в четверг, ни в пятницу мы с Саритой не прелюбодей-
ствовали. Суд! Зачем это Эспиносе тащить меня в суд?
Ровно в десять в субботу я прибыл к зданию суда. Эспино-
са ждал меня в дверях. Он улыбался. Заговорил сквозь зубы,
почти не раскрывая рта, — иногда он так делал.
— Я тебе покажу, чего никто не знает.
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[74]
ИЛ 4/2021
Мы не стали заходить в суд. Обошли здание и поднялись в
горку по переулку Агаукате. Оставили позади дома, обогнули
Индейский холм, взобрались на вершину холма Уэнсонтле, и
там Эспиноса залез на камень и сказал:
— Оглядись!
У наших ног лежал город Куэвано. На миг я испугался, что
сейчас Эспиноса карающим перстом укажет на свой дом,
внутренний дворик, окно, а в окне — на свою собственную
кровать, которую мы с Саритой столько раз оскверняли. Но
мы находились слишком далеко. Эспиноса был близорук, а
его дом скрывали от нас башни церкви Марии и Елизаветы.
Оттуда он повел меня посмотреть на заброшенную часов-
ню, про которую якобы никому, кроме него, не было известно,
а потом по другому склону Уэнсонтле мы спустились к старой
насыпи. Посреди насыпи открывался ствол заброшенной же
шахты.
— Про все это, — сказал Эспиноса и заглянул в темное от-
верстие ствола, — знаю я один, а сегодня решил поделиться с
тобой.
Мы мало разговаривали во время прогулки. Я не был рас-
положен к беседам. Три дня кряду я проигрывал в уме воде-
вильную сцену разоблачения и в любую минуту ждал нелепой
и безобразной развязки: в часовне Эспиноса мог бы схватить
меня за волосы и вырвать признание у ног выцветшей статуи
Архангела Михаила, а на насыпи — столкнуть в ствол. Так что
я помалкивал и старался не поворачиваться к нему спиной.
Мы кинули в ствол пару камней, стук раздался через пять
секунд, но ни один из нас не помнил, как по длительности по-
лета высчитать расстояние до дна.
Пошли дальше; солнце начало припекать. Эспиноса выта-
щил носовой платок, завязал узелки по углам и положил себе
на голову.
— Вот то дерево, видишь? — сказал он и показал на эвка-
липт. — Это кедр.
Мы присели на камень в тени сумаха и закурили.
— С тех пор, как ты приехал в Куэвано, — сказал Эспино-
са, — все стало по-другому.
Некая черта моей личности, пояснил он, повлияла на об-
щие настроения, и отношения между преподавателями уни-
верситета стали не такими напряженными. Сегодня он взял
меня на прогулку, чтобы отдать мне должное и поблагодарить.
Мы вернулись в Куэвано через квартал Аколада и отправи-
лись прямиком в рыночные бани. Потея в клубах пара, — мне
было неприятно раздеваться перед Эспиносой и еще непри-
ятнее видеть голым его, — выпили по паре том-коллинзов.
[75]
ИЛ 4/2021
В понедельник я сказал Сарите:
— С таким самомнением он вряд ли о чем-то догадается.
Ему просто не приходит в голову, что тебе может понравить-
ся другой мужчина.
Снова воцарилось спокойствие, и жизнь потекла, как до
происшествия с французской запиской. Со временем мы так
расхрабрились, что я написал общим числом двенадцать по-
сланий за подписью Перси Фэйта.
Пришли дожди
Весна закончилась, и пришли дожди. Пришли дожди, и прие-
хали дети, гостившие в Мехико у бабушки, и приехала слу-
жанка Эльпидия.
Сарита — никогда еще я так не восхищался ею — и на мину-
ту не допустила мысли, будто возвращение детей меня обра-
дует. Она сказала:
— Теперь все будет сложнее, но я уверена, мы придумаем,
как нам встречаться и дальше.
За куба-либре, на корыте для белья мы всесторонне рассмот-
рели проблему. Дети укладываются в восемь, то есть мы вы-
краиваем час между их уходом со сцены и приходом Эспиносы
по понедельникам, средам и пятницам. Однако остается еще
Эльпидия, которая, по словам Сариты, имеет привычку дожи-
даться сеньора в кухне, чтобы разогреть ему ужин. Другой вари-
ант: дети в садике, Эльпидия на базаре, Эспиноса на лекции по
истории теософии. Но тут вклинивается мое расписание — у ме-
ня в это время лекция по современному латиноамериканскому
роману.
Мы прикинули, не лучше ли Сарите навещать меня в отеле
“Падилья”: можно выдумать курсы английского или французско-
го или вязания, словом, предлог, чтобы три раза в неделю ухо-
дить из дома с семи до восьми. Сарита могла бы садиться на ав-
тобус, вылезать у отеля и подниматься ко мне в номер. Но сразу
же стало ясно, что план никуда не годится. Если Сарита “пойдет
на курсы”, значит, придется покупать учебники, таскать их с со-
бой, делать время от времени какие-то упражнения, которые
якобы будет проверять учитель... нет, лучше учительница, живу-
щая близ отеля “Падилья”. А чего стоит попасть в отель! Ведь
нужно каждый раз проходить мимо Плешивого Падильи, кото-
рый вечно торчит в холле. Тут я вспомнил, как он однажды раз-
откровенничался со мной:
— Да если б я не так свято чтил нравственность, ну, сам пони-
маешь, если б сдавал номера парочкам, я б деньги лопатой греб.
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[76]
ИЛ 4/2021
Имелся в отеле и черный ход, но стоило мне только пред-
ставить, как Сарита в туфлях на высоких каблуках и с учебни-
ком английского под мышкой пробирается меж кустов опун-
ции, как я окончательно отверг мысль об отеле “Падилья” в
качестве возможного места встреч.
Пока мы ломали голову на корыте для белья, нас в первый
раз в этом году покусали комары. На церковном куполе заго-
релась надпись “Приидите, грешники, приидите и покай-
тесь”, а мы все еще не нашли подходящего решения.
— Когда представится возможность, — сказала на проща-
ние Сарита, — я тебе дам знать.
Прошла неделя. Я задумал написать книгу о сестрах Баладро,
сутенершах, которых судили в Педронесе за многочисленные
убийства и приговорили к тридцати пяти годам тюрьмы. При
содействии Жюстин, внимательно следившей за следствием и
хранившей газетные вырезки, начал собирать материал: фото-
графии проституток, сведения о борделях, заявления назначен-
ного судом адвоката: “Я их защищаю только по долгу службы, а
так, жаль, что в План-де-Абахо нет смертной казни, каковой они
и заслуживают”. Над подготовкой книги я работал по вечерам,
время от времени заглядываясь на окно Глории — иногда она
расчесывала волосы перед зеркалом, один раз сняла блузку и на
минуту осталась в лифчике, а в другой раз расстегнула молнию
на юбке и уже было начала раздеваться, — я пришел в страшное
волнение, — но заметила, что окно открыто, и захлопнула став-
ни. Мы с Малагоном обсудили мою книгу, как будто я уже напи-
сал ее: “Это потрясающее документальное полотно на тему мек-
сиканского правосудия”, — заключил он. Наконец, в пятницу
позвонила из телефона-автомата Сарита и сказала:
— Приходи к восьми.
Эльпидия, как выяснилось, отпросилась поехать на бде-
ние по кому-то там.
Сарита только что уложила детей и встретила меня в хала-
тике для беременных. Мы слились в объятиях на нижних сту-
пеньках лестницы. Между нами все было по-прежнему.
Посмотрели на часы. Если поторопиться, успеем быст-
ренько выпить куба-либре на корыте для белья. Отправились
на кухню смешивать. Я достал лед из морозилки, обернулся и
увидел, что Сарита, которая полезла в буфет за моим люби-
мым ромом, застыла на месте как вкопанная. Она показала
мне бутылку: оставалось на донышке.
— Ты пила из нее? — спросил я.
— Ни капли.
Я купил бутылку в тот четверг, когда приходил в послед-
ний раз перед приездом детей, и отпили мы едва ли четверть.
[77]
ИЛ 4/2021
Выходит, к ней прикладывалась Эльпидия: она нашла наш
тайник, и — это хуже всего — ей известно, что в доме есть бу-
тылка рома, а хозяин его на дух не переносит.
Мы не знали, как поступить. Допьем бутылку — служанка
заметит, что в ее отсутствие творилось нечто странное. Не
допьем — вечер выйдет каким-то урезанным. Если я сбегаю за
новой в “Рог изобилия”, потеряем драгоценные пятнадцать
минут. Выпьем по рюмке мерзкого бренди, любимого Эспи-
носой, — рискуем навлечь его подозрения на служанку: он
ложно обвинит ее в преступлении — которое она на самом де-
ле совершила, только в отношении рома.
В конечном итоге, мы выпили на корыте для белья кофе и
расстались без четверти девять — такая тревога нас снедала.
Прошло десять дней. Благодаря посредничеству Себастья-
на Монтаньи, судья дал мне возможность прочесть дело сестер
Баладро; чтение заняло три вечера и вскрыло новые противо-
речия. Эспиноса в “Цвете Куэвано” показал мне фотокарточки
детей — я их и раньше видел, но на этот раз усмотрел в девочке
такое сходство с Саритой, что меня захлестнуло тоской. Рока-
фуэрте сообщил, что продал штату уже три “Никконакки”, но,
к сожалению, несмотря на растущий спрос, договор по-преж-
нему не подписан. Обсудили книгу с Рикардо Портико. “У тебя
тут страниц на шестьсот самое меньшее”, — сказал он. Прогу-
лялся с Глорией в сквере Конституции; она была в чем-то голу-
бом, ей очень идет этот цвет. Рассказал, что пишу книгу в ше-
стьсот страниц о сестрах Баладро, она посмотрела на меня с
восхищением. Какая же она красавица! В Куэвано больше та-
ких нет. В среду позвонила Сарита.
— Я сказала, мне надо к зубному. Завтра еду в Педронес.
Я придумал, как отпроситься с работы: наврал Себастьяну
Монтанье, что начальник тюрьмы в Педронесе разрешил мне
взять интервью у сестер Баладро и мне нужно отменить лекции.
Мы встретились на главной площади в Педронесе, триж-
ды занимались любовью в отеле “Сан-Себастьян”, ели тако по-
пастушьи1 прямо в номере и вернулись в Куэвано по отдель-
ности, она — на пятичасовом автобусе, я — на шестичасовом.
На следующий день мне пришлось пять раз пересказывать
мое интервью с сестрами Баладро и отвечать на разные ка-
верзные вопросы вроде: зубы у младшей свои или вставные?
Сарита объявилась через неделю, в пятницу:
— Все уезжают за город, — сказала она, — приходи ноче-
вать.
1. Тако по-пастушьи — вид тако, чаще всего со свининой, приготовляемой
на вертикальном вертеле (как для шаурмы).
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[78]
ИЛ 4/2021
Ночевать! Впервые мы проведем целую ночь вместе. Я на-
купил всего: паштета из анчоусов, импортных галет, вина,
маслин и прочего.
Точно в условленное время, в шесть, я дважды постучал в
дверь Эспиносы, сосчитал до пяти и снова дважды постучал.
Вместо Сариты с цветком бугенвиллии в зубах мне открыла
незнакомая дама с волосатой родинкой на верхней губе. Пару
мгновений мы молча изучали друг друга. Глаза у нее были
желтые и цепкие. К счастью, интуиция подсказала мне: “Это
Эльпидия” — и я вышел из ступора.
— Доктор Эспиноса дома? — спросил я не своим голосом.
— Его нет, дома только сеньора. Желаете с ней погово-
рить?
— Если вам не трудно.
— С кем имею часть?
— Профессор Альдебаран.
Она оставила дверь приоткрытой и ушла за Саритой. В эту
минуту я осознал, что чуть было не представился Перси Фэй-
том и не погубил нас.
Сарита страшно удивилась при виде меня. Я пустился ее
отчитывать: “Ты же сама мне сказала?!.” Выяснилось, что
произошло недоразумение. Я так обрадовался предстоящей
ночевке, что решил, будто Сарита имеет в виду сегодняшнюю
ночь, в то время как подразумевалась ночь с субботы на вос-
кресенье. Мы быстренько придумали, зачем я мог заходить:
мне срочно потребовался словарь синонимов, и я захотел
одолжить его у Эспиносы. Я вернулся в отель “Падилья” со
словарем под мышкой и полным пакетом покупок из “Рога
изобилия”. Спал очень плохо.
Зато следующим вечером мы отыгрались за все. Не спали
вовсе. К одиннадцати мы подъели весь паштет, галеты и мас-
лины и проголодались. Сарита спустилась на кухню и поста-
вила варить макароны. Когда запахло паленым, она вспомни-
ла, что у нее что-то на плите. Пробило полночь.
Сарита ринулась вниз и обнаружила, что макароны спек-
лись в черный комок. Она с трудом отколупала его от кастрю-
ли, бросила с мусорное ведро и сварила новую порцию.
Мы поужинали голышом, в кухне, запивая макароны
французским вином. Потом я открыл буфет и увидел, что к
моей бутылке рома не притрагивались, там по-прежнему ос-
тавалось на два пальца. Похоже, Эльпидия не отваживалась
допивать ром, полагая, что застукают ее, только не найдя бу-
тылки. Мне было так хорошо, что я взял новую бутылку и от-
лил немного Эльпидии: пусть себе пьет спокойно, пока снова
не останется на два пальца.
[79]
ИЛ 4/2021
Однако истинная сущность Эльпидии и ее скрытые способ-
ности проявились две недели спустя, в тот вечер, когда в ки-
нотеатре “Сентенарио” показывали неприличную картину.
Прошел слух, что фильм неприличный, но очень хоро-
ший, и покажут его всего один раз, так что народу набилась
куча. Когда все расселись, я углядел в четвертом ряду Глорию
с Рокафуэрте, в восьмом — родителей Глории, в десятом — че-
ту Эспиноса, в одиннадцатом — Себастьяна Монтанью с же-
ной и так далее. Сам я пришел с супругами Портико.
Свет погас, и начался неприличный фильм. Он был про
женщину, которая поочередно становится любовницей двух
мужчин, которые очень дружат между собой, причем ее шу-
ры-муры то с одним, то с другим никак не мешают их дружбе.
По всему залу то и дело слышались возгласы ужаса: большин-
ство зрителей не могло спокойно наблюдать за столь кошмар-
ной историей, изложенной столь циничным образом. То тут,
то там раздавался громкий шепот:
— Вот ведь шалава! — Или: — Ты посмотри, всё-то ей ни-
почем!
При этом ни один человек не покинул кинотеатр до фина-
ла, а финал был такой: женщина приглашает любовника — не
того, с которым встречается в данный момент, — на автомо-
бильную прогулку, а второй сидит в кафе, пьет кофе и наблю-
дает, как их автомобиль выезжает на недостроенный мост и
падает в озеро. Конец фильма.
Зрители разбредались в дурном настроении. Я тоже шел к
выходу, когда мне попались старшие Ревирадо. Доктор фырк-
нул: “Какая гадость!” — и ушел за машиной. Рапасеха, остав-
шись наедине со мной, лукаво усмехнулась и сказала:
— Знаю, знаю, Пако! Все про тебя знаю: на днях ты в гос-
тях у Эспиносы разогревал тамали1, да пришлось их выки-
нуть, потому что пригорели.
Я окаменел. Даже не смог ответить, мол не знаю, о чем это
она толкует.
— Ну, ну, не подумай, будто я ясновидящая. Просто их слу-
жанка — сестра моей служанки. Она ей все-все рассказывает,
что у них делается.
В дверях кинотеатра мы распрощались; она отправилась к
мужу; меня ждали Рикардо с Жюстин. Мы осторожно спуска-
лись переулком — прошел дождь, и было скользко, — обсуж-
1. Тамали — блюдо, в первую очередь, мексиканской кухни, но распростра-
ненное, в целом, в Латинской Америке; представляет собой рулетик из
мелко нарубленной кукурузы, завернутый в кукурузный лист, обычно с
начинкой из свиного фарша.
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[80]
ИЛ 4/2021
дая неприличную картину, которая всем троим очень понра-
вилась.
В глубине души я преклонялся перед Эльпидией и ее де-
тективным талантом: она верно истолковала улики (разве что
перепутала макароны с тамалями), запомнила мое имя с визи-
та накануне, пришла к точному выводу: хозяйка устроила ве-
черинку, когда все остальные уехали за город, — и запустила
сплетню, словно бомбу замедленного действия, на другом
конце города, среди, казалось бы, совершенно безразличной
публики.
К тому времени, когда мы вышли на площадь Свободы, где
на мокром тротуаре отражались огни фонарей, я понял, что
наша с Саритой любовная связь, доселе безупречная, завер-
шилась. Эльпидия положила ей конец.
На меня накатила печаль.
Глория приглашает
Стоял август, семестр заканчивался. Мы с Глорией ехали в ее
машинке на последнюю лекцию.
— В четверг приглашаю вас к нам на обед, — сказала она.
Я незамедлительно принял приглашение.
— Будет не то чтобы застолье, скорее, обед в знак призна-
тельности. Для вас и еще двух-трех преподавателей, чтобы
хоть как-то отблагодарить за интересные занятия и потрачен-
ное на меня время.
— Не говори глупостей, Глория. Ради таких студентов, как
ты, мы и работаем.
— Спасибо. Честно говоря, есть еще одна причина. Каж-
дый божий четверг приходит Раймундо, и мы обедаем вчетве-
ром: Раймундо, папа, мама и я. Это так скучно, что не пере-
дать. Хочется разнообразия.
Мы проехали пять кварталов, прежде чем я отважился
спросить:
— Когда у вас свадьба? — в надежде, что она ответит: “Ни-
когда, я же сердечница”.
— Папа настаивает, чтобы мы подождали до будущего го-
да, а Раймундо хочет в следующем месяце, попробует папу
уговорить. Лично мне все равно — когда.
Мне стал ясен весь ужас положения: Глория, очевидно,
понятия не имеет, как сильно больна, а доктор хочет выиг-
рать время, дождаться, когда договор будет подписан, вычис-
лительные машины поставлены, деньги уплачены, и его ко-
миссия окажется на счету в банке. Тут уж он раскроет карты:
[81]
ИЛ 4/2021
“Ах, да, забыл вам сказать, инженер, у моей дочери смертель-
ное заболевание”.
— Если тебе все равно, выходить замуж или нет, лучше не
выходи, — сказал я.
— Нет, я про дату. Вообще-то я хочу замуж. Если мы поже-
нимся в следующем месяце, значит, где-то еще через полтора
найдем квартиру, перевезем мои вещи и съедем от родителей
навсегда. Это было бы замечательно.
Не знаю, почему меня так укололо, что ей не терпится ока-
заться в постели с Рокафуерте. Глория продолжала:
— С другой стороны, возможно, лучше подождать. Раймун-
до спокойно завершит сделки, у нас будет больше денег, мы
поедем в долгое свадебное путешествие, а я закончу второй
семестр — тоже неплохо. В конечном итоге оба варианта сво-
дятся к одному: я люблю Раймундо и буду с ним счастлива.
“Я люблю Раймундо”, — сам напросился!
— Как бы то ни было, — добавила Глория, — если мы поже-
нимся через месяц, я буду по вам скучать.
— А я по тебе.
Мы приехали. Не выходя из машины, посмотрели друг
другу в глаза, как бы в подтверждение сказанного. Потом од-
новременно открыли дверцы.
В квартале от нас я заметил Сариту. Она переходила улицу
Соль с бидоном керосина. Я ведь так и не узнал, зачем ей ке-
росин.
Глория поверх машины устремила на меня взгляд пре-
красных глаз. Мы вместе перешли дорогу и вступили под сво-
ды университета.
В такси из центра к особняку Ревирадо мы с супругами Пор-
тико, которых тоже пригласили на обед, обсудили проблему
Глории.
— С этической точки зрения, — сказал Рикардо, — наш
долг — не молчать. Ты, Жюстин, должна сказать Глории: “Те-
бе нельзя замуж, ты очень больна и не переживешь первый
оргазм”.
— Не стану я такого говорить.
— Ну, и будешь виновата. Учти, над ней нависла смертель-
ная опасность.
— А чего же ты сам не скажешь?
— Я же мужчина. Я не могу разговаривать с сеньоритой
про оргазмы.
— Ну и ладно, катись оно все. Я едва знаю Глорию и не со-
бираюсь поднимать такие деликатные темы.
— Если мы бездействуем, то тогда и на обед нечего являться.
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[82]
ИЛ 4/2021
— Я ничего не готовила.
— Шофер, у отеля “Падилья”, пожалуйста.
— У них сегодня блинчики “Айседора”, — предупредил я.
— Что за блинчики?
— С мясом, подают со сметаной и капелькой кетчупа.
— Шофер, едем дальше, к дому доктора Ревирадо.
Служанка Элеудора, сестрица Эльпидии, открывает дверь.
Мы обмениваемся пронзительными взглядами. Она ведет нас
коридорами, через гостиную, на террасу, где Глория расстав-
ляет на столе бутылки. Мы не говорим Глории о ее недуге, не
умоляем отменить свадьбу. Мы говорим: “Как здесь прохлад-
но! А на улице жарища! Боже, какие прелестные цветы!”
Терраса — единственная приятная часть дома. На Глории
голубое платье, которое ей так идет. Ее вид вновь вызывает у
меня смятение.
— Эта бугенвиллия цветет кроваво-красным, — сказала
Глория, — а вот та араукария растет в саду у доньи Матильди-
ты Буэнростро, которая почила в святости и теперь каждую
ночь является с того света и бродит по коридорам своего до-
ма. Что желаете выпить?
Когда она налила нам того, что мы желали выпить, во-
рвался вспотевший доктор Ревирадо.
— Я прямиком из больницы, — сообщил он, утирая лоб бу-
мажной салфеткой. — Срочная операция. Пренеприятная.
Жизнь врача — сплошное самопожертвование. Что ты им на-
лила? Нет, нет, нет, уберите-ка эти бокалы.
Глория покорно убрала бокалы, а доктор удалился к сво-
ему личному бару в противоположном конце дома, поскольку
хотел угостить нас чем-то особенным.
Придя на террасу и поздоровавшись с Глорией, мы сели —
плетеные стулья дружно скрипнули; когда пришел доктор,
встали; когда он ушел за бутылкой, снова сели; вошла Рапасе-
ха — встали, поздоровались, сели; пришли сестрички Верду-
ги — встали, сели; пришел Себастьян Монтанья — еще раз;
пришел Рокафуэрте в своем костюме оттенка электрик — ни у
кого не хватило сил встать.
“Мама!” — сказал Рокафуэрте Рапасехе и поцеловал в щеку,
обнял доктора, а Глорию поцеловал в губы. Он лучился опти-
мизмом. На третьей фразе он начал окучивать Себастьяна
Монтанью, чтобы тот купил “Никконакку”.
Доктор принес из личного бара пузатую бутылочку выдер-
жанной текилы: “Из особых запасов дона Адальберто
Трехо”, — похвастался он. Налил всем, даже тем, кто отнеки-
вался: “Большое спасибо, я текилу не пью”. Мы выпили и со-
шлись во мнении, что она и вправду превосходна.
[83]
ИЛ 4/2021
— Эту текилу, — произнес доктор, отдавшись воспомина-
ниям, — мы, сорок человек членов Союза Специалистов Ку-
эвано с супругами, пили в День независимости Мексики на
острове Милос, когда путешествовали по Европе. Помнишь,
любимая?
— О, это было великолепно, — сказала Рапасеха.
— Солнце садилось, — продолжал доктор, — море было си-
реневого цвета, а мы, мексиканцы, стояли на скалах, смотре-
ли на запад и поднимали тосты за нашу далекую отчизну. У
нас даже слезы навернулись от умиления.
Собравшиеся с восторгом увидели, как на глазах у расчув-
ствовавшейся пары вновь выступают слезы умиления.
Потом мы говорили о привидениях, заразных болезнях и
фамильных древах незнакомых мне семейств — за послед-
нюю тему отвечали Рикардо Портико, Себастьян и доктор.
— Она вышла за... забыл, как звали.
— Та, которая еще родила ребенка с одним ухом?
— Ага, она самая, как бишь ее? Черт, спать ведь не буду, по-
ка не вспомню.
Глория ушла вглубь дома. Вскоре появилась служанка и со-
общила, что кушать подано.
Мы повставали со стульев, и Рапасеха объявила:
— Все, что мы сейчас отведаем, приготовлено собственно-
ручно Глорией.
И искоса глянула на Рокафуэрте, как бы говоря: “Вот ка-
кое сокровище тебе досталось!”
— Совестно смотреть на это сводничество, — тихонько
фыркнул Рикардо Портико.
Еда была пальчики оближешь. Нам подали суп из кактусов
на бульоне из “гремучих” перчиков, белую рыбу из озера Пац-
куаро в кляре, горлиц с миндальной подливой, фламандский
сыр и кофе. А вот беседа не клеилась.
Себастьян Монтанья, на которого неизгладимое впечатле-
ние произвел неприличный фильм, — с тех пор, как мы его
посмотрели, он всякий раз при встрече вопрошал: “Пако, не-
ужели мы наблюдаем упадок западной культуры?” — в недоб-
рый час решил поднять колкую тему.
— Что вы думаете об этой картине? Я, к примеру, осознаю,
что она прекрасно снята, но в то же время она смущает мой дух.
Первым выступил доктор. Он сказал:
— Брак есть священный институт, — или что-то в этом ро-
де. Мы даже подумали, что ослышались.
И тут Рокафуэрте дал маху.
— Но, дражайший тесть, это ведь весьма устарелый взгляд.
На его жизнерадостную реплику доктор ответил так:
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[84]
ИЛ 4/2021
— Эту картину вообще нельзя было снимать и уж тем более
нельзя было показывать ее в Куэвано.
Глория возразила:
— Наоборот, редко когда в нашу деревню привозят такие
хорошие фильмы.
— Ты пошла на него, — сказала Рапасеха, — против моей и
отцовской воли.
— Мама, мне давно уже исполнилось двадцать один.
— Разве позволительно, — обратилась Рапасеха ко всем, —
чтобы порядочная девушка смотрела в обществе своего жени-
ха на такое бесстыдство, как в этой киношке?
Глория ответила:
— Порядочная девушка должна смотреть на бесстыдство,
потому что есть вещи, которые необходимо знать.
Никогда еще я так не восхищался ею. Родители побагро-
вели.
— Думаю, ты не поняла смысл фильма, — сказал доктор, —
Да, ты наверняка просто не поняла: в нем творится сущий
кошмар.
Тогда Рокафуэрте, полагая, что его личное обаяние заста-
вит будущих родственников изменить принципы, которым
они следовали более полувека, пустился оправдывать поведе-
ние героев фильма. К концу его речи доктор с Рапасехой бук-
вально заиндевели. Через некоторое время доктор немного
оттаял и спросил у Рокафуэрте:
— Так вы, стало быть, одобряете человека, который, уз-
нав, что жена изменяет ему с лучшим другом, не требует у это-
го друга сатисфакции? И, более того, продолжает дружить
как ни в чем не бывало? Вы такое одобряете?
— Ну, конечно. С чего бы им ссориться?
— Ах, вот оно как. Ну ладно. А скажите, тот факт, что же-
на, вдоволь позабавившись со вторым, возвращается к перво-
му и все идет по-старому, вы тоже одобряете?
— Тоже одобряю. Почему бы и нет?
Доктор набрал воздуху, прежде чем высказаться.
— Знаете, кто вы после этого? — он выдержал паузу. — Де-
генерат.
Воцарилось молчание. Настал черед Рокафуэрте индеветь.
Вынеся суждение, доктор нашел в себе силы проглотить
еще одну горлицу. Но больше рта не раскрывал.
Остаток обеда прошел напряженно. Гости мучительно ду-
мали, что бы такое произнести, чтобы не разразилась буря, и
по очереди замечали:
— Восхитительный флан!
— Кажется, вечером будет дождь.
[85]
ИЛ 4/2021
И прочее в том же духе.
После кофе мы посидели пятнадцать минут, встали и рас-
прощались с хозяевами, уверяя, что обед получился потря-
сающий.
День в ботаническом саду
1
На следующий день после обеда у Глории поезд из столицы
прибыл в Куэвано задним ходом — то есть составом “Генерал
Сарагоса” вперед — и с опозданием в четверть часа. На перро-
не выстроились: Себастьян Монтанья от лица себя самого, я
от лица Рикардо Портико, который не пожелал рано вста-
вать, Малагон от лица исторического факультета, Эспиноса
от лица философского и Карлитос Мендьета, которого мы
встретили по дороге на вокзал — он выходил из китайской ка-
фешки и дальнейших планов не имел.
На подножке “Сарагосы” стоял импозантный господин в
твидовом пиджаке и с ослепительно-белой седой шевелюрой.
Он улыбался нам и махал. Это был доктор Ривароло, его при-
гласили дать в университете Куэвано заключительную лек-
цию семестра.
Не успел поезд остановиться, как доктор Ривароло резво
спрыгнул с подножки, споткнулся, запутался в ногах и рухнул
на перрон.
Мы на миг остолбенели, потом кинулись к распростерто-
му лектору и помогли ему подняться. Он встал на ноги со сло-
вами: “Немного не рассчитал”. Убедившись, что у почетного
гостя ничего не сломано, Себастьян заключил его в объятия,
представил всех нас, и мы потянулись к выходу с вокзала.
Первыми шли под руку Себастьян и Ривароло, за ними — но-
сильщик с чемоданами, а мы вчетвером, вполголоса перего-
вариваясь, завершали процессию:
— Он, кажется, прихрамывает.
— Нет, вы видели? Когда он упал, у него коленки выгну-
лись назад.
Себастьян с Ривароло вступили в короткую схватку за пра-
во дать носильщику на чай — победил Себастьян, — и мы все
утрамбовались в такси: они вдвоем на переднем сидении воз-
ле водителя, остальные сзади.
— В каком отеле вы предпочли бы остановиться, док-
тор? — поинтересовался Себастьян.
— В таком, где есть очень широкие кровати.
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[86]
ИЛ 4/2021
Себастьян невозмутимо обернулся ко мне и спросил:
— В отеле “Падилья” широкие кровати, Пако?
Все, включая таксиста, высказались по вопросу, где в Ку-
эвано самая широкая кровать, и пришли к заключению, что
тринадцатый номер отеля “Падилья” прекрасно подойдет
лектору.
Машина тронулась. Всех занимала одна мысль: кого наме-
ревается оприходовать в Куэвано доктор Ривароло?
Когда мы поравнялись с торговкой сыром, отгонявшей
полотенцем мух, доктор Ривароло, который смотрел в дру-
гую сторону, произнес:
— Это позднее барокко — просто поэма.
Плешивый Падилья встретил нас в холле. Он бросил стро-
чить меню, сердечно поприветствовал Ривароло и заверил,
что читал все его книги (чистое вранье).
— Посели доктора Ривароло, — сказал Себастьян, — в три-
надцатый номер.
Швейцар с чемоданами и ключом от тринадцатого вошел
в лифт, и Ривароло протянул руку Себастьяну, не ожидавше-
му столь скорого прощания.
— Мы подготовили программу, — начал Себастьян, — что-
бы вы смогли насладиться типично куэванским днем.
— Увидимся вечером на лекции, — ответил Ривароло и
шагнул в лифт.
Себастьян в замешательстве посмотрел на нас.
— И что нам теперь делать?
Мы запланировали завтрак в “Цвете Куэвано”, прогулку
по ботаническому саду имени доктора Крюше, обед у одного
из преподавателей — выбрали Эспиносу, несмотря на протес-
ты последнего (на следующий день он отбывал с семьей в Ме-
хико на каникулы), — и вечером, после лекции, ужин в заведе-
нии дона Леандро.
— Предлагаю, — сказал Малагой, — точно следовать плану,
невзирая на то, что высокий гость нас нагрел.
Все были за. С автобусной остановки мы увидели, как в
отель входит юный Ангарилья.
2
В “Цвете Куэвано”, за столиком в углу, Глория и Рокафуэрте о
чем-то горячо и громко спорили. Они были так поглощены
спором, что не заметили нас.
Мы сели, заказали эспрессо, и Себастьян Монтанья сказал:
— Это переходит всякие границы: на средства университе-
та скататься в Куэвано за любовными утехами!
[87]
ИЛ 4/2021
— Более того, он нас оскорбил, — заметил Эспиноса — Ну,
допустим, подвернул ногу, но хотя бы из вежливости мог бы
остаться с нами. Моя жена вчера от плиты не отходила. Что
она скажет, когда мы явимся без почетного гостя?
— Да нам же лучше, — возразил Карлитос Мендьета.
— Интересно, кто любовница доктора Ривароло? — сказал
Малагой.
Мы долго перебирали кандидаток, начиная с преподава-
тельниц университета Ирмы Бан дал ы и Куки Ларраньяги, не
забывая проституток — Сесилию Ансорену, заканчивая ста-
рыми девами — сестричками Вердуги, и пришли к выводу, что
в Куэвано, откровенно говоря, стоящих женщин раз два и об-
челся.
Мы заплатили по счету и отправились ловить такси до бо-
танического сада. Глория прервала речь Рокафуэрте и велела
ему обернуться и поздороваться с нами.
3
Карлитос Мендьета, знавший сад как свои пять пальцев, вы-
звался быть экскурсоводом. Сперва он отвел нас к дереву
Golonquidea redonda, каковое происходит из Африки, образует
зонтичную крону из рукообразных листьев и родит плоды,
вызывающие конвульсии у всякого, кто их ест.
Потом мы посмотрели Carandula nepotica, дерево родом из
Гвианы, которое простирает ветви, чтобы защитить своих
сородичей, а они его потом душат, Tribula Estupefacta, тень ко-
торого вызывает головную боль у игроков в карты, а также
Enciclopedia bombastica , исполинское дерево, дающее плоды
размером с пушечное ядро, абсолютно бесполезные.
Мы покидали камушки в пруд, я рассказал про свой нена-
писанный шестисотстраничный труд о сестрах Баладро, Ма-
лагой изложил главу из “Очерков”, и тут стало накрапывать.
По лужам мы ринулись в беседку.
Не успели мы добежать, как захлестал ливень и вымочил
нас до нитки. Я взлетел по спасительным ступенькам и толь-
ко потом понял, что с другой стороны в укрытие заскочили
еще двое. Глория и Рокафуэрте.
Вымокшая Глория была ослепительна как никогда. Она
шумно дышала и разрумянилась, волосы липли к плечам, с
кончика носа свисала капелька. Неотразимая красавица. Я с
1. Golonquidea redonda... Carandula nepotica... Tribula Estupefacta... Enciclopedia
bombastica — перечисляются несуществующие растения.
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[88]
ИЛ 4/2021
волнением заметил, что от воды ее светло-желтая блузка и
бюстгальтер стали просвечивать. Рокафуэрте тоже заметил и
под предлогом возможной простуды накинул на Глорию свою
кожаную куртку. Глория куртку стряхнула.
Пробежка, ливень, сырость, удовольствие видеть Глорию
помешали мне сразу задаться вопросом: что они с Рокафуэр-
те делали в ботаническом саду?
Ясно же, что их, в отличие от нас, дождь оторвал не от на-
учной экскурсии.
— В этом самом саду, — сказал мне Малагон в предыдущий
наш приход, — лишились девственности более тридцати ты-
сяч куэванок, и это только данные за период с 1920 года.
Глория выглядела веселой, несмотря на непогоду и неми-
нуемую, казалось бы, простуду. Она широко раздувала ноздри,
словно стараясь втянуть побольше озона. Похотливые взоры
моих приятелей не отрывались от ее блузки. К счастью, Гло-
рия села к нам спиной, чтобы смотреть на дождь.
Рокафуэрте как-то изменился. Он ласковее и заботливее
вел себя с Глорией, стал серьезнее. Доктор накануне основа-
тельно поубавил ему самоуверенности.
Ливень не кончался, беседка превратилась в островок сре-
ди грязных хлябей. И тогда Эспиносе пришла единственная
дельная мысль за день.
— Как насчет мескаля? — спросил он у Глории и Рокафуэрте.
С удовольствием, ответили они.
— Как только выберемся отсюда, милости прошу ко мне в
гости. У меня есть горный мескаль из Гуемеса, а супруга при-
готовила отличный обед. Что скажете?
Рокафуэрте спросил мнение Глории. Та, немного подумав,
согласилась. Ее освобождение началось и шло полным ходом.
4
Странно было прийти к Сарите в такой большой компании,
сидеть в гостиной, видеть ее в роли хозяйки, отвечать на во-
прос: “Что тебе налить?”, когда она и так прекрасно знала —
что. Я сначала хотел ей помочь, но потом одернул себя: мне
ведь не полагается знать, где стоит холодильник и в каком
шкафчике стаканы.
Привели детей поздороваться. Я их раньше видел только
на фотографиях. “Какие милые малыши!” — сказали мы друж-
но. Мне они показались прямо-таки отталкивающими. На мое
счастье, их скоро забрали.
В коридоре я мельком заметил Эльпидию — она шла купить
шкварок. Рокафуэрте предложил Себастьяну Монтанье пока-
[89]
ИЛ 4/2021
зать, как работает “Никконакка”. Эспиноса увел Малагона и
Карлитоса Мендьету в библиотеку посмотреть какую-то редкую
книжку. Сарита была в кухне, а я остался наедине с Глорией.
— Мне так стыдно перед вами! — сказала она.
Вот еще, ответил я, она совершенно не обязана отвечать
за слова или мысли своего отца. В утешение положил руку ей
на плечо — от прикосновения меня прошиб озноб. Вошла Са-
рита и села на диван.
Я никогда не видел, чтобы две женщины так стремительно
подружились — прожив до этого три года в одном городишке и
не перекинувшись ни словом. Про меня они забыли. Беседа за-
вязалась (“Где ты купила такую кофточку?”) и вскоре обрела
философский оттенок (“Жить в провинции так грустно! Но ве-
черов прекраснее, чем здесь, не сыскать!”). Они соглашались
друг с дружкой во всем. Я встал с дивана и пошел в библиотеку,
а Сарита уже интересовалась, когда у Глории свадьба. Я полго-
да собирался с духом, чтобы задать этот вопрос!
— Через месяц, — сказала Глория.
Значит, Рокафуэрте добился своего. Я листал старинное
издание переписки доктора Мены с адвокатом Прунедой и ду-
мал: достанет ли у меня сил открыть Глории, что ее ждет?
Нет, конечно же, не достанет.
Я вернулся в гостиную.
— У моего отца, — говорила Глория, — представления о мо-
рали пятидесятилетней давности.
Она жевала кусочек лимона. Стакан с мескалем был напо-
ловину пуст. Сарита, внимательно кивая словам новой подру-
ги, незаметно положила руку мне на ширинку и сжала.
В растрепанных чувствах я вывалился в коридор, к “Ник-
конакке”.
— Я вам даю цену, — вещал Рокафуэрте, — лучше которой
вы не найдете.
Вернулась Эльпидия со шкварками, мы все переместились
в столовую и занялись тако.
5
Воздух после дождя очистился, в солнечном свете не было
ни пылинки, на небе — ни тучки, булыжники мостовой в пе-
реулке Трес-Крусес сверкали, вокруг ясеня порхала стайка
голубей.
Мы высыпали на балконы. Эспиноса, Малагой, Глория и
Рокафуэрте сгрудились на том, что выходил на улицу Победы
при Бустосе; Себастьян, Карлитос, Сарита и я — на том, что
смотрел в переулок Трес-Крусес.
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[90]
ИЛ 4/2021
Обед прошел очень приятно, не считая нескольких потря-
сений. Сарита, пребывавшая в игривом настроении, устрои-
ла мне засаду: напала на меня за дверью и жарко поцеловала в
двадцати сантиметрах от Себастьяна Монтаньи, который чу-
дом ничего не заметил. Чуть позже я по ее милости облился
кофе — стоял с чашкой и блюдцем в руках, а она подкралась и
ткнула мне пальцем в зад.
После обеда Сарита поставила пластинку Перси Фэйта.
Сперва она танцевала одна — изгибалась не хуже Тонголеле1,
потом с мужем, который ни черта не смыслил в танцах, с Се-
бастьяном — бывшим королем чарльстона (в масштабах Ку-
эвано), с Малагоном, после он сказал мне: “Она меня с ума
сводит”, и — со мной. Я совсем измучился, потому что она все
время норовила прижаться куда не следовало. Карлитос Мен-
дьета танцевать отказался и делал наброски.
Глория очень пристойно и мило танцевала с Рокафуэрте.
Я умирал от зависти, но не решился их прервать — такими
влюбленными они выглядели. Она бы, конечно, подарила
мне танец, но только из вежливости, а на такое унижение я не
мог пойти.
Мои друзья веселились от души. Эспиноса исполнял канте
хондо — никто, включая его самого, не знал за ним такого та-
ланта. Себастьян запел: “Я рожден в Веракрусе певцом и гуля-
кой”, а потом высунулся в окно и прокричал: “Агустина Лару1 2 3
на мыло!” — но услышали только погонщики, шедшие с гру-
зом угля по улице Победы при Бустосе. Все остальные под
руководством Сариты взобрались на кресло-качалку и по-
строили пирамиду, вроде тех, что моторизованные части до-
рожной полиции показывают на годовщину Революции4.
Глорию и Рокафуэрте застали целующимися за дверью — на
том самом месте, где меня чуть раньше уловила Сарита.
“Это прелюдия к самоубийству!” — внутренне ужаснулся я,
пока все вокруг потешались над сконфуженной парочкой.
Сразу после этого происшествия мы, потные, веселые,
бодрые и хмельные, вышли на балконы. Улица дышала благо-
датной прохладой.
Малагон шепнул мне: “Интересно, на ней есть трусы?” —
имея в виду Сариту.
1. Тонголеле (Иоланда Монтес, р. 1932) — мексиканская актриса и танцов-
щица.
2. Канте хондо — разновидность музыки и поэзии фламенко.
3. Агустин Лара (1900—1970) — мексиканский композитор, автор стихов,
певец, один из величайших представителей жанра болеро.
4. Годовщина Мексиканской революции (1910—1917) — отмечается 20
ноября.
[91]
ИЛ 4/2021
Он хотел подобраться к ней поближе, но не поместился на
балконе и был вынужден перейти на другой, к Глории. Я бы с
удовольствием поменялся с ним местами, если бы Сарита не
ухватила меня исподтишка.
Мы болтали, любовались небом, мостовой, полетом голу-
бей, и тут грянул гром.
Те, кто стоял на балконе над переулком Трес-Крусес, сна-
чала ничего не увидели. И почти ничего не услышали. Дале-
кий голос мешался с гулом нашей беседы, пока сквозь него не
прорвалась одна отчетливая фраза:
— ...совести у вас нет!
Голос принадлежал расстроенной женщине. Она почти
кричала.
— Что там за скандал? — удивился Себастьян Монтанья.
— ...честь моей дочери!..
Скандал обещал быть интересным. Крики долетали со сто-
роны улицы Победы при Бустосе, и мы решили переместить-
ся. Из гостиной мы увидели спины четырех выстроившихся
на другом балконе. Крики нарастали. Потом заговорила Гло-
рия, и только тогда я понял, что дело касается нашей компа-
нии. Спокойно, но твердо Глория сказала:
— Мама, прошу тебя, угомонись. Ты выставляешь себя на
посмешище.
Через плечо Эспиносы я выглянул на улицу. Рапасеха
стояла на противоположном тротуаре и разевала рот. Доктор
подавленно облокотился на крыло черного автомобиля и за-
крыл лицо руками. Глория на балконе раскраснелась, а Рока-
фуэрте побледнел, как мел. Он убрал руку с бедра Глории и
положил на перила.
Рапасеха голосила секунд десять, но успела живописать
несколько омраченных горем часов из жизни порядочного
семейства. Дочка пропала — то есть не пришла домой в два
часа дня; звонки подругам; обрывочные сведения: видели с
женихом в “Цвете Куэвано”, потом в машине, направляю-
щейся к ботаническому саду. Тревога! Ливень. Пять вечера,
а дочка, которой едва сровнялось двадцать один, как в воду
канула. Звонки в морг. Без толку. Ни один поступивший труп
не подходит под описание Глории. В отчаянии родители ки-
даются на поиски по всему городу. И где же находят свое ди-
тя? В обнимку с женихом, на балконе чужого дома, да еще
стоящего на самой оживленной улице в Куэвано. Что люди
скажут?! Мало того: из дома раздаются хиханьки-хаханьки и
музыка!
Рапасеха завершает монолог, обращаясь к Рокафуэрте:
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[92]
ИЛ 4/2021
— Женская честь — все равно что зеркало. Всякое зловон-
ное дыхание способно запятнать ее.
Рокафуэерте, естественно, не находится, что ответить, и
молча сглатывает.
Себастьян пробивает путь к перилам балкона.
— Секундочку, Эльвирита, у нас, между прочим, академи-
ческое собрание. Твоя дочь не шатается по улицам с какими-
нибудь шаромыжниками, а находится в обществе куэванской
университетской профессуры. Мы в гостях у профессора Эс-
пиносы, — указывает на протирающего очки Эспиносу, —
здесь есть дамы, — на Сариту, с распахнутым от жары деколь-
те, — а я председательствую. Я тебе клянусь, что ни на миг не
упускал Глорию из виду. Ее поведение было безупречно, а
этот молодой человек, — кладет руку на плечо Рокафуэрте, —
ни на йоту не нарушил правил приличия и даже рыцарства.
Если вы с доктором желаете лично убедиться, поднимайтесь
к нам, милости просим!
Вместо ответа Рапасеха скомандовала Глории:
— Немедленно вниз. Мы едем домой.
А Глория ответила:
— И не подумаю.
Она не повысила голос. Сдерживалась, хотя была в бешен-
стве. Выглядела даже прекраснее, чем под дождем. Чем слож-
нее складывались обстоятельства, тем больше Глория мне
нравилась. Мамаша повторила приказ:
— Глория, спускайся! Спускайся, я сказала!!!
Доктор поддакнул:
— Глория, ты не видишь, как мама нервничает?
— Оглохла, что ли?! Немедленно вниз! Глория!!!
К этому времени Глория оставалась на балконе одна — ос-
тальные под натиском отползли внутрь дома. Она взялась за
створки двери и захлопнула, не дожидаясь, пока мать умолк-
нет. А потом закрыла щеколду.
Мы кучковались в комнате и негромко делились впечатле-
ниями: “Вот это номер!”, “Прямо как кино с Нинон Севиль-
ей1!”, “Вы заметили? У нее аж пена ртом пошла...”
Глория подошла к Рокафуэрте и, не стесняясь, поцеловала
в губы. Мы тактично удалились в коридор, чтобы не присут-
ствовать при долгом смачном поцелуе, в начале которого,
кстати, Рокафуэрте не знал, куда девать руки, потом положил
1. Нинон Севилья (1923—2015) — мексиканская актриса кубинского про-
исхождения.
[93]
ИЛ 4/2021
их Глории на бока, чуть ниже груди — одним словом, сплош-
ное расстройство.
— Как тебе это все? — спросил я Карлитоса Мендьету, ко-
гда мы заглянули в библиотеку в поисках бутылки самогона,
пропавшей в ходе вечеринки.
— Очаровательно, — ответил он, — едва ли не лучший день
в моей жизни.
— Неужели? А по мне, это начало самоубийства.
Карлитос страшно удивился.
— В каком смысле? Почему?
— Глорию вот-вот отымеют, — я сам не ожидал от себя та-
кого выражения и понял, что теряю рассудок, но не замол-
чал, — а у нее больное сердце.
Оставив потрясенного Карлитоса в библиотеке, я вышел
с бутылкой в коридор. Там совещались Себастьян, Малагон,
Эспиноса и Сарита.
— Строго говоря, это наш долг, — говорил Эспиноса.
— К тому же, она нас никак не стеснит, потому что завтра
утром мы уезжаем, — говорила Сарита.
— Но вы наживете двух серьезных врагов, — сказал Себа-
стьян Монтанья.
— Мне все равно, — сказала Сарита и спросила у мужа: — А
тебе?
— И мне.
— Значит, решено, — сказала Сарита и пошла в гостиную.
Себастьян пояснил:
— Кажется, Глория не хочет возвращаться домой, и Сари-
та приглашает ее пожить здесь, пока они будут в Мехико.
Вот он, подходящий момент вмешаться. Войти в гостиную
и сказать: “Этот брак не может свершиться, потому что есть
одно обстоятельство...” Но, не желая прослыть сумасшед-
шим, я смолчал и дал себе зарок молчать вечно.
Я слышал их разговор:
— Ведь это такая обуза для вас...
— Ничего подобного... мы уезжаем в одиннадцать... оста-
вайся и будь как дома...
Сарита обращалась к ним обоим, как к женатой паре, точ-
нее, как будто она сама их венчает. И вручила им ключи! Гло-
рия просияла, а Рокафуэрте постарел лет на десять.
6
Портико жалели, что не пошли с нами в ботанический сад и
к Эспиносе.
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[94]
ИЛ 4/2021
— Nous sommes desotes1, — промолвил Рикардо, когда Эс-
пиноса, Малагон и Карлитос Мендьета наперебой пересказа-
ли ему сцену, которой суждено было остаться в куэванских ан-
налах под названием “оскорбленная мать”.
Мы сидели в аудитории имени Паскуаля Рекены и ждали
начала лекции. Я жался на краю ряда, не принимая участия в
разговоре. Дух мой был сокрушен.
Студенты разразились бурными аплодисментами, радуясь
скорее предстоящим каникулам, чем визиту ученой знамени-
тости. Все были в хорошем настроении, кроме меня. У кафед-
ры стояли Себастьян Монтанья и Ривароло (при трости). Из-
под брючины отутюженного костюма цвета электрик
выглядывал белый бинт — прошел слух, что врач, делавший
перевязку, поставил диагноз “сложный вывих”. Садясь, Рива-
роло скривился от боли. Себастьян представил лектора, по-
здравил собравшихся, которым предстояло внимать “Ньюто-
ну историографии”, сошел с возвышения и сел в первом ряду.
Лектор аккуратно надел очки, заглянул в лежавшие перед
ним листки, поднял глаза и, словно изумившись интересной
находке, произнес:
— О fortunatus nimium, sua si bona norint, Agricolas1 2.
Следующие полтора часа я развлекался изучением носов:
в закрытом помещении они покрываются испариной; широ-
кие встречаются у людей скорее упрямых, нежели умных; с
возрастом поры раскрываются; у женщин из ноздрей растут
волоски и так далее.
Аплодисменты прервали мои наблюдения. Юный Ангари-
лья в третьем ряду едва ли не расшибал ладони. Даже вскочил
на ноги. Мы тоже встали и, не прекращая хлопать, прошли к
возвышению. Хлопающий Малагон спросил у меня по пути:
— Как думаешь, Сарита мне даст?
— Что, прости?
— Сарита даст мне, как ты думаешь?
Мы разделились, обошли стол с двух сторон и принялись
благодарить Ривароло за интереснейшую лекцию. Потом по-
могли ему спуститься.
Гурьбой мы высыпали из аудитории, пересекли дворик,
вышли на улицу и, временами тормозя дорожное движение,
направились в кафешку дона Леандро. Дотуда было метров
двести, но дорога заняла десять минут, потому что Ривароло
задумывался, куда поставить ногу перед каждым шагом.
1. Нам так жаль {фр.).
2. Трижды блаженны — когда б они счастье свое сознавали! — Жители сел.
(Вергилий “Георгики”, кн. 2, 458, перевод С. Шервинского.)
[95]
ИЛ 4/2021
То и дело кто-нибудь отпускал высоколобые замечания.
— Мне, честно говоря, интереснее мотив тьмы у Хуаны
Инес де ла Крус1.
Малагон вцепился мне в рукав.
— Я должен тебе кое-что рассказать. Мы с Саритой оста-
лись на минутку одни в библиотеке, и я ей так прямо и заявил:
“Сарита, я хочу вами овладеть”. Каково, а? Неплохо, скажи?
— А она что? — спросил я, насупившись.
— Ничего. Засмеялась и ушла. Но не обиделась, не дала
мне пощечины, ничего такого. Уже шаг вперед, верно?
Я пристально посмотрел на него: толстые очки, желтые
зубы, неопрятные усы, не первой молодости... Понял, что не
злюсь. А вот поведение Сариты меня удивило.
— Конечно, — сказал я, — это шаг вперед.
Он довольно улыбнулся и затерялся в толпе. Подошел Ри-
кардо Портико и озабоченно сказал:
— Слушай, дело с Глорией принимает серьезный оборот.
Надо что-то предпринять.
— Я и сам весь вечер думаю, но боюсь вмешиваться.
Добрались до кафешки. Дон Леандро уже ждал нас и вы-
шел навстречу.
— Я с удовольствием послушал бы вашу лекцию, — с этими
словами он пожал руку Ривароло, — но, к сожалению... — и
пробормотал что-то невнятное.
Он провел нас к любимому столику Себастьяна. Ривароло
оказался между Себастьяном и юным Ангарильей.
— А этого малого кто позвал? — удивился Эспиноса.
Над столом сгустилось недоумение.
Себастьян с Ривароло обменялись любезностями: “Вы так
ясно излагали...”, “Да, но мне следовало быть покороче”, и
все в таком духе.
— Рекомендую энчилады.
Последовала обычная путаница: многие не могли выбрать
между энчиладами и жареными бобами; дон Леандро обсчитал-
ся с куба-либре, кто-то передумал и заказал бренди с содовой...
Малагон за столом отсутствовал.
Некоторое время все галдели, и вдруг Ривароло умолк. Он
заметил, что его окружают произведения искусства — фре-
ски. Огляделся, нацепил очки, уставился в одну точку на сте-
не, снял очки и прикрыл глаза. Мы все смотрели на него, ед-
ва дыша.
1. Хуана Инес де ла Крус (1651—1695) — мексиканская поэтесса.
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[96]
ИЛ 4/2021
— Что это? — осведомился он наконец.
Вопрос был, скорее, риторический, но Себастьян Монта-
нья отважился ответить:
— Это фрески.
— На редкость бездарная мазня.
Непоправимое свершилось. Гостеприимство было втоп-
тано в грязь. Тем не менее мы, хоть и раненные в самое серд-
це, могли бы просто доесть ужин в молчании и не признать-
ся, кто эти фрески рисовал, если бы за столом, помимо
оскорбителя и оскорбленных, не было еще одного человека.
Самозванца — юного Ангарильи! Себастьяну ничего не оста-
валось, кроме как пояснить:
— Понимаете, однажды вечером...
Узнав, чьей кисти принадлежат фрески, Ривароло покрас-
нел, как помидор, еще раз их изучил и усмотрел ряд досто-
инств.
— Это весьма искренняя живопись, — сказал он.
— Да что вы! — ответили мы. — Так, забава, пустяки. Мы их
просто в шутку нарисовали.
После чего за столом повисла ледяная тишина. Выпив ко-
фе, мы проводили гостя — не до отеля “Падилья”, а до бли-
жайшей стоянки такси.
Ангарилья распрощался с нами у выхода из кафе. Глядя
ему в спину, Эспиноса сказал:
— Если этот козел когда-нибудь позовет меня в оппонен-
ты, я его диссертацию сгною к чертям.
На стоянке такси Себастьян не стал обнимать Ривароло,
только пожал руку.
— Доброй вам ночи, — сказал он.
Такси тронулось. В свете фар Себастьян воздел очи горе,
сжал кулаки, топнул ногой и прорычал:
— Мать его за ногу так, перетак и разэтак! — но вспомнил,
что с нами дама: — Ох, прости, Жюстин, дорогая, накипело!
Жюстин успокоила его:
— Могу тебе сообщить, что сегодняшнюю лекцию слово в
слово я слышала пять лет назад в Каракасе. Ее читал другой
человек про Пико делла Мирандолу1.
Понося Ривароло, мы завернули в переулок, где торгуют
пончиками-чурро. “Так долго разглагольствовал — и хоть бы
одна интересная мысль!”, “Удивительно беспомощные выклад-
ки!”, “Да уж, оплошал знатно!” На углу улицы Победы при Бус-
1. Джованни Пико делла Мирандола (1463—1494) — итальянский мыслитель
эпохи Возрождения.
[97]
ИЛ 4/2021
тосе — общее состояние духа неотвратимо влекло нас продол-
жать попойку в эспиносиных владениях — мы увидели Глорию
и Рокафуэрте. Они только что поужинали в “Цвете Куэвано” и
шли к “Тандерберду”, припаркованному у дома Эспиносы.
Мы приветствовали их так жарко, словно не виделись
много месяцев. Рокафуэрте сейчас отвезет Глорию домой —
он громко и четко выговорил эту часть, чтобы все поняли:
нынче ночью нравственности ничто не угрожает, — там она
разберется с родителями, переночует и соберет вещи. Завтра
утром вселится в дом семейства Эспиносы, которое одинна-
дцатичасовым автобусом отбывает в Мехико, а Рокафуэрте
начнет готовить документы, чтобы свадьба состоялась как
можно быстрее.
— Обещаю вам, профессор, — сказал он Эспиносе, — мы
ничем не скомпрометируем вас. Мы понимаем, какое огром-
ное одолжение вы делаете, уступая нам свой дом. В ваших сте-
нах не будут нарушены приличия. Как только все подготов-
лю, я приду за Глорией и отведу прямиком в церковь.
Новая ипостась его личности — благонамеренный же-
них — претила мне еще сильнее прежней — многообещающе-
го молодого человека. Эспиноса промямлил что-то вроде:
мой дом теперь ваш, и мне не интересно, что вы там собирае-
тесь делать. Глория, до слез растроганная нашей поддерж-
кой, расцеловала всех на прощание — это был наш с ней пер-
вый поцелуй — и открыла нам дверь ключом, который ей дала
Сарита. Они сели в машину и уехали. А мы зашли к Эспиносе.
Потом случилось нечто непонятное. Мы поднимались по
лестнице. Эспиноса шел первым. Войдя в гостиную, он кому-
то сказал: “Ну, здравствуйте!”
Остальные столпились у дверей. Поверх голов я разглядел
картину, которая могла бы показаться естественной. Сарита
и Малагон сидели на диване, причем Сарита являла собой во-
площенное спокойствие.
— Как вы попали в дом? — спросила она.
Малагон изменился в лице.
Оба держали что-то в руках. Открытки? Фотографии?
Подле Малагона на диване лежал знакомый мне, но почти за-
бытый предмет: жестянка из-под пастилок от кашля.
Ничего драматичного в этой сцене не было. Она не похо-
дила на ту, что воображали мы с Саритой: Эспиноса застает
жену наставляющей ему рога. Выглядело все по-другому: ско-
рее, хозяйка дома принимает гостя, и внезапно является но-
вая партия гостей.
Позже я узнал, что никто, кроме меня, не заметил жестян-
ку. Не оплошай Малагон — к карточкам, возможно, и не стали
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[98]
ИЛ 4/2021
бы присматриваться. Но, пока Эспиноса рассказывал Сари-
те, что дверь нам отперла Глория, Малагон принялся судо-
рожно складывать карточки, привлекая внимание к жестян-
ке, которую теперь уже узнали и Эспиноса, и Карлитос.
Эспиноса вырос на два сантиметра.
— Что это значит? — просипел он.
Дальнейшего никто не ожидал. Вместо того чтобы объяс-
ниться или дать такую возможность Сарите — что было бы
благоразумно, — Малагон бодро поднялся, одним прыжком
достиг балконной двери, открыл щеколду и сиганул с балкона
на улицу Победы при Бустосе. Так случился второй сложный
вывих за день.
Когда у всех прошел столбняк, началась суматоха. Эспино-
са завращал жвалами и сквозь зубы выкрикнул слово, которое
я не чаял от него услышать: “Каналья!” Никто не преграждал
ему путь, но он умудрился столкнуться с каждым, выбегая из
гостиной. Входную дверь оставил распахнутой.
— Что тут творится? Я не понимаю, — сказала Жюстин.
— Он в бешенстве! — воскликнул Себастьян. — Он его убь-
ет! — и выбежал вон.
Мы с Карлитосом, не сговариваясь, кинулись за ним.
Я бежал по переулку Лорето и понимал, что нужно срочно
принять решение: фигура Эспиносы приближалась, потому
что он уступал мне в скорости, а Малагон, хромая, выруливал
на площадь Свободы. Секунд через десять я догоню обоих.
Карлитос с Себастьяном безнадежно отстали. Какова моя по-
зиция? Зачем я бегу? Чтобы Эспиноса не разделал Малагона
под орех? Или чтобы помочь разделывать? В конце концов, я
тоже имею право чувствовать себя обманутым, если разо-
браться.
И тут мои сомнения разом разрешились. Малагон обесси-
лел и рухнул на бордюр, Эспиноса догнал его, но пинать не
стал, а сказал:
— Я настоятельно требую, чтобы ты попросил прощения!
— Да, прости, прости, — отозвался Малагон и поднял руки,
чтобы закрыться от воображаемых ударов.
Такое пораженчество подстегнуло в Эспиносе злость, и
он огрел-таки Малагона по голове, повредив при этом руку.
— Спокойно! — воззвал я, борясь с одышкой.
— Этот гад... — начал Эспиноса и задохнулся.
Подоспели Карлитос и Себастьян Монтанья, они тоже
хватали воздух ртом. Карлитос, подозревавший у себя сердеч-
ную недостаточность, обмахивался рукой; Себастьян впер-
вые в жизни ослабил узел галстука; Малагон съежился, обхва-
тил голову руками и уставился вниз.
[99]
ИЛ 4/2021
Наконец Себастьян Монтанья, отдышавшись, с неподра-
жаемым апломбом завел речь на тему “плоть слаба”:
— Не стану отрицать, поступок Исидро — Малагона — заслу-
живает осуждения. Заслуживает — и еще какого! Но кто из нас
не становился хотя бы раз в жизни жертвой пагубных стра-
стей? Кого не искушал бес сладострастия? Кто не впал во грех?
Итак, мы установили, что действия Исидро достойны порица-
ния, но также, безусловно, простительны. Теперь обратимся
к другой стороне событий, более назидательной. Что, если
вдуматься, произошло? Совершенно ничего. Твоя честь, Эс-
пиноса, не запятнана. Это подтвердят все присутствующие.
Кого нужно за это благодарить? Сариту, твою супругу, которая
держалась безупречно. Она посмотрела карточки — но что
еще ей оставалось делать? Не обижать же друга семьи! Однако
она не поддалась и ничем не посрамила своей женской чести.
Вы согласны со мной, друзья?
Мы были согласны.
— Поэтому, — продолжал Себастьян, — я прошу, чтобы ты,
обиженный, подал руку своему обидчику, и мы все пойдем вы-
пьем по последней. Приглашаю вас ко мне в гости.
Но теперь, неизвестно почему, Эспиноса решил разъя-
риться.
— Предательство! — завопил он. — Я рогат! — в окне
третьего этажа зажегся свет, и он перешел на шепот: — Убью
подонка!
Себастьян и Карлитос Мендьета негромко уговаривали
его успокоиться. Эспиноса не успокаивался, но дал им увести
себя. Они втроем ушли переулком Лорето, а я сел на тротуар
рядом с Малагоном.
— Ох, Пако, как же я влип! — сказал он. — Как мне стыдно!
Чтобы отвлечь его от грустных мыслей, я поинтересовал-
ся, отчего он хромает. Он снял ботинок: лодыжка распухла.
Платков у нас не нашлось, и я перевязал ему ногу собствен-
ным галстуком. Он закурил.
— С другой стороны, — начал он, — могло быть и хуже.
Только вы видели, как я опростоволосился. Часом раньше
все это застали бы люди, выходящие из кино. Представля-
ешь? Такое унижение — и на глазах у семисот куэванцев!
Он помолчал, а потом сказал:
— Пожалуй, пришлось бы даже переехать. А куда я поеду,
Пако? Я здесь родился.
Он совсем раскис. Я попытался его развеселить. Рассказал
про случившееся у дона Леандро — что подумал Ривароло про
наши фрески. Он вроде внимательно слушал, но время от
времени перебивал и вопрошал:
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[100]
ИЛ 4/2021
— Неужто я испортил Сарите жизнь?
Или:
— Неужто я разрушил семейный очаг?
Потом все-таки заинтересовался моим рассказом, и мы
промыли косточки Ривароло.
Долго сидели и курили. Было холодно. В разные стороны
прошли полицейский и пес. Я коснулся другой животрепещу-
щей темы — Глории:
— Рокафуэрте при всех поклялся, что девственницей вы-
ведет ее из дома Эспиносы и доставит в церковь.
Малагон впервые засмеялся.
— Ну и разговорчики у этого типа!
— Так или иначе, — сказал я, — будем надеяться, он сдер-
жит клятву. Иначе представляешь себе, какой ужас! Труп в чу-
жом доме. До конца жизни не выпутается.
— Какой труп?
— Глории.
— Почему Глория — вдруг труп?
— Она же больна.
— Больна? Чем это?
— Сердце. Ты же сам сказал.
— Я тебе сказал, что у Глории больное сердце?
— Ну да. В ту ночь, когда тебя хотели посадить, а потом мы
пошли к плотине Атрибуладос, ты мне на автобусной оста-
новке у отеля “Падилья” сказал, что у Глории больное сердце
и все врачи говорят, что она не переживет первый оргазм.
Малагон очень пристально смотрел на меня, пока я гово-
рил. Лицо его постепенно менялось. Сначала на нем отрази-
лось любопытство, потом — восторг.
— Надо же, — сказал он, — какой я выдумщик, когда пья-
ный. Чего только не наплету!
Прощания
Всякий раз, вспоминая ту ночь, я сам себе удивляюсь. Я вел
себя, как истинный святой. Довел Малагона, который не мог
наступать на ногу, до его жилища в Кобылицыном тупике, по-
мог взойти по лестнице, усадил в любимое кресло, разбудил
спавшую мертвым сном служанку и не ушел, пока не уверился,
что нога должным образом вытянута и покоится на скамееч-
ке, а укутанная в шаль служанка накладывает на нее припар-
ки. И ни единым словом Малагона не упрекнул. Вот какое бла-
городство проявил я тогда!
[101]
ИЛ 4/2021
Только на улице я принялся мысленно его проклинать. Я
вообразил, как сурово выговариваю ему: плести, будто у жен-
щины больное сердце, когда она здорова, — значит позорить
ее доброе имя. И как можно так нагло врать другу? — продол-
жал я в уме. Потом вспомнил про сцену с Саритой. Мерзкий
развратник! Развратник и к тому же идиот! Нашел кому со-
вать порнографию — Сарита никогда не нуждалась в возбуж-
дающих средствах!
Я опять очутился на углу переулка Лорето и площади Сво-
боды. Мне вдруг захотелось пойти к Эспиносе и рассказать
им с Саритой новость. Но что им за дело до того, что Глория
здорова, если они не знали, что она больна?
Было без пяти два. Я поймал такси и с горечью подумал:
вот он я, направляюсь в свою одинокую постель.
Проезжая мимо дома сестер Бегонья, я вспомнил, какая
тоска меня взяла, когда на графографе проявилось слово
“сердце”. Надо же, тешил себя мыслью, будто понимаю жен-
щин. А происшествие в библиотеке, когда мы с Глорией чита-
ли оглавление “Истинной истории Мексики” Берриондо? “Не
продолжайте, — сказала она, — я ведь очень страстная”. Она
была у меня в руках, а я ее упустил. По вине Малагона. Будь я
тогда настойчивее — она упала бы в мои объятия. Я не такой
красавец и богач, как Рокафуэрте, зато человек хороший.
Я вошел в холл отеля. В баре все еще горел свет. Плеши-
вый дремал за стойкой, а за столиком сидели двое — Ривароло
и Ангарилья. Они меня не заметили. Зачем им было прощать-
ся у дона Леандро, если они собирались снова встретиться?
Могли бы поехать на одном такси. Или как?
Я открыл дверь к себе и увидел через окно наглухо закры-
тые ставни Глории. И тогда на меня навалилось осознание
трагедии: Глория — само совершенство, а я потерял ее безвоз-
вратно.
Я упал на кровать и, расшнуровывая ботинки, подумал,
что не усну.
Проснулся я лишь дважды. Сначала в коридоре хлопнули
дверью, и я подскочил к окну проверить, не лезет ли Рокафу-
эрте к Глории на балкон. Нет, все чисто. Окно закрыто, став-
ни заперты, над входной дверью горит свет. Вернулся в по-
стель и уснул.
Во второй раз меня разбудил птичий гомон. Светало. Я
опять подошел к окну. Что я надеялся увидеть? Не помню.
Юный Ангарилья вышел из отеля, нырнул в триумфальную
арку, зябко поднял воротник пиджака, остановился, видимо,
в надежде, что в такую рань ходят автобусы, понял — не хо-
дят — и зашагал по бульвару Тепосанес, засунув руки в карма-
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[102]
ИЛ 4/2021
ны. Тайна широкой кровати, позарез нужной доктору Рива-
роло, раскрылась. Я вернулся в постель и уснул.
Когда снова проснулся, солнце припекало и в окно вид-
нелся лоскуток голубого неба. Вспомнил события прошлой
ночи и сказал себе:
— Ты несчастен, дружище.
Я был несчастен, а на часах была половина десятого. Я
бросился к окну. Окно Глории открыто, в комнате никого.
Птичка выпорхнула из гнезда, — подумал я и отправился в
ванную.
Позже, надевая рубашку, я посматривал в окно и перебирал
в памяти чувства, которые вызывал у меня вид этого нелепого
дома: радость — когда я впервые увидел, как Глория смеется на
балконе. Даже не радость, а ощущение, что моя жизнь вот-вот
начнется заново. Печаль — когда я думал, что это архитектур-
ное чудище дает приют умирающей. Нездоровое любопытство
при виде доктора и Рапасехи за утренним чаем. А теперь что я
чувствую? Отчаяние. Автомобильчика Глории у дома не было.
Рокафуэрте сидел в столовой и ел папайю. Его невозмути-
мости можно только позавидовать, подумал я.
Он помахал мне и отодвинул соседний стул, чтобы я сел.
Я сел.
— Хочу извиниться за сцену, которую закатила моя теща, —
сказал он. — Испортила такой приятный вечер!
— Наоборот, — ответил я, — это стало самым ярким собы-
тием дня. Да что там дня! Всего семестра. Звездный час в
борьбе поколений.
— Началось еще накануне, — продолжал Рокафуэрте (по
тому, как он кромсал папайю, я понял, что он не в духе), — ко-
гда папаша обозвал меня “дегенератом”. Черт знает, какая му-
ха их укусила. Так меня любили, и вдруг все идет прахом, по-
тому что мне понравился фильм, а им, видите ли, — нет.
Теперь отступать некуда, война объявлена.
— Глория была великолепна.
— Ага.
— И так храбро себя вела.
— Точно.
— Немногим куэванкам за всю историю удавалось пойти
против родителей.
— Я бы предпочел, чтобы все оставалось по-старому. Те-
перь понимаю, что доктор был прав. Куда удобнее было бы
пожениться в следующем году, но дело сделано.
— А как Глория себя чувствует?
— А как она должна себя чувствовать?
— В смысле, как ее болезнь?
[103]
ИЛ 4/2021
— Она ничем не болеет. На редкость здоровая девушка.
— Вот как? Значит, меня дезинформировали.
— Насчет чего?
— Мне сказали, Глория больна.
— Неправда это.
— И не один человек, а несколько. Вот только вчера разго-
варивали с Портико про то, что жениться в вашем положе-
нии — чистое безумие.
— Да почему безумие?
— Тоже верно. Если бы это была правда, ты бы лучше меня
знал. Вы с Глорией любите друг друга, ты собираешься взять
ее замуж. Будь она больна — уж тебе бы сказала. Она честная.
— Разумеется.
— Ох, Куэвано наш, Куэвано. Один выдумает невесть что,
сболтнет другому, другой — третьему, и через неделю уже
весь город думает, будто так оно и есть.
— То есть ты говорил с Портико про болезнь Глории?
— И не раз.
— А я ни сном, ни духом.
— И правильно. Мы и сами решили, что ничего у Глории
нет. Вид у нее самый цветущий. Я еще, когда думал, что она
болеет, все удивлялся, как она хорошо выглядит.
— И что же у нее якобы за болезнь?
— Ну, говорят, у Глории врожденный дефект артерии, от
которого сердце бьется сильнее и потому не в меру разрастает-
ся. Вроде бы... я слышал, родители показывали Глорию раз-
ным врачам, и все говорят, ее сердце не выдержит определен-
ных нагрузок, например, — прости за такую откровенность, но
так говорят — например, оргазм.
— Оргазм? — переспросил Рокафуэрте, будто впервые слы-
шал такое слово.
— Да. Оргазм.
— Глория не может выдержать оргазм?
— Так говорят, — теперь я сам пришел в такое замешатель-
ство, что решил дать научное объяснение. — Вроде бы в мо-
мент оргазма кровеносные сосуды сокращаются, и давление
резко подскакивает, а для сердечников это смертельно опасно.
Тут я понял: Рокафуэрте не был в ужасе. Он просто не ве-
рил моим словам. Вдруг он улыбнулся.
— Думаю, ты прав — тебя дезинформировали, — сказал он.
— Не исключено.
— Да не не исключено, а точно. Как бы тебе объяснить? —
он заколебался. — Про такое, конечно, неловко говорить, но,
раз уж тебе наплели глупостей, придется. Так вот: Глория впол-
не способна выдержать оргазм. Наверху, у меня в номере, она
Хорхе Ибаргуэнгойтиа. Лежащие перед тобой руины
[104]
ИЛ 4/2021
выдержала штук пятнадцать. У них в саду, где кастильские ро-
зы, тоже бывало. И в ботаническом саду имени доктора Крю-
ше — не раз. Не далее, как вчера, когда начался дождь, она без
всяких затруднений перенесла там оргазм. В Педронесе испы-
тала дюжину другую оргазмов. Это я тебе рассказываю, потому
что Педронес лежит гораздо ниже Куэвано над уровнем моря,
и разница высот могла бы нарушить работу сердца, но и в Пед-
ронесе у Глории не было никаких проблем. Поэтому я склоня-
юсь к мысли, что ты стал жертвой очковтирательства. И про-
шу тебя, когда будешь говорить с Портико и остальными
людьми, которые утверждали, будто у Глории больное сердце,
передай им то, что я тебе сейчас рассказал, чтобы они были в
курсе истинного положения вещей.
Он глянул на часы и сказал:
— Пойду. У меня встреча с губернатором.
Встал и захватил зубочистку.
— Надеюсь видеть тебя на свадьбе.
Улыбнулся и ушел, ковыряя в зубах.
Я еще не покончил с завтраком, когда он вышел из отеля в
костюме оттенка электрик.
На автобусе я доехал до бульвара Кампоманес. Переулком,
где торгуют пончиками-чурро, вышел на улицу Победы при
Бустосе и постучал в дверь дома Эспиносы. Вот это совпаде-
ние! — подумалось мне: у Глории на голове были бигуди. При
виде меня она смутилась, попыталась захлопнуть дверь, за-
смеялась и бросилась наутек вглубь дома.
— Не хочу, чтобы ты видел меня такой, — прокричала она.
Впервые она сказала мне “ты”.
[105]
ИЛ 4/2021
В дурмане
Рассказ из книги “Арахис. Убивать”
Перевод с немецкого и вступление Веры Менис
Известная швейцарская писательница Рут Швайкерт родилась в 1965 году
в небольшом немецком городе Лёррахе. Получила театральное образова-
ние, изучала германистику. В 1994 году дебютировала книгой "Арахис.
Убивать" ("Erdniisse. TotschLagen") и сразу обратила на себя внимание чи-
тателей, критиков, получила различные призы и награды.
В книге — семь порой пугающих своей прямотой гротескных историй
в стиле литературы абсурда об изломанных судьбах дочерей, их матерей и
отцов, о неприятии себя и мира, о холоде нашей повседневной жизни. Это
чувство холода объединяет многие женские персонажи, о которых сама Рут
Швайкерт выразилась так: "Мои женщины довольно заурядные, не особо
эмансипированные, но и не умиротворенные".
Одна из семи историй называется "В дурмане" ("SchLafbetrunken").
Речь идет о замкнутых на себе членах одной семьи, об их безотрадном дет-
стве, о "высокоточной повторяемости" (основной лейтмотив повествова-
ния) одних и тех же деталей их судеб: войны, безотцовщина, мучительные
комплексы вины и даже костюмы для траурных церемоний. Часто спасени-
ем от безысходности служит обволакивающий их и передающийся по на-
следству дурман сна.
Ruth Schweikert © 2016 S. FISCHER VERLAG
© Вера Менис. Перевод, вступление, 2021
[106]
ИЛ 4/2021
Однако этот рассказ отличает от других возникающий в конце лучик
надежды. Одна из женщин, Паула, "чье одиночество было таким же боль-
шим, как приготовленный ею торт с масляным кремом", перед смертью про-
сит, чтобы во время ее похорон звучала "Фантазия и фуга" соль минор
И. С. Баха. Описывая душевное страдание композитора, отразившееся в
звуках органа, она заканчивает словами о его все-таки растворившейся
боли. Так появляется мотив спасительной силы искусства.
Мемориальная доска
погибшим в Первой мировой
войне на кладбище в Ульме:
Сыновья Германии в победных сражениях
защищали свою дорогую, истекающую кровью родину!
Над вашими могилами молча растет несгибаемая надежда
благодарных сестер и братьев когда-нибудь,
после боли и страданий увидеть лучшие дни.
В марте 1985 года, в конце школьных лет Евы Шиндлер
и, стало быть, в нулевой точке всех дальнейших позна-
ний и в то же время в начале загрузки всех жизненных
тягот на ее плечи легла нелегкая ноша — свобода.
Спустя семь лет, в Ульме на Дунае ее бабушка Паула в воз-
расте девяноста лет и трехсот пятидесяти пяти дней была уло-
жена в семейную могилу к Карлу Риценталеру. Вокруг свежевы-
рытой, дымящейся в апрельском холоде ямы стоят Ева, она в
черном зимнем пальто, которое семь лет назад по случаю сда-
чи экзамена на аттестат зрелости ей подарил отец; ее мать, Ги-
зела, с отяжелевшими веками, пьяно-сонная, как бывало все-
гда, когда считавшееся прошлым вламывалось в ее настоящее;
скрестивший руки Эмиль, отец Евы, чей взгляд просто застыл
в шести сантиметрах от его же лица; Генрих, пяти с половиной
летний сын Евы, поглощенный кусанием маленьких дырочек
на рукавах своего нового темного свитера; вплотную с ним сто-
ит его отец Нафанаил-Мария, он прикуривает очередную сига-
рету, в то время как пастор берется за лопату. В сторонке каш-
ляет Якоб, в прошлом местный радиомеханик, а нынче
собиратель пустых бутылок на улицах Ульма. Этим утром Ева
познакомилась с ним случайно. Сидя на привокзальной площа-
ди на украшавшем город ящике для цветов, он ел круглые хру-
[107]
ИЛ 4/2021
стящие хлебцы и негромко разговаривал сам с собой. Ржаные
хлебцы в запечатанном пакете он нашел в мусоре. Выяснилось,
что Якоб бежал из Швейцарии, где, по его словам, ему отказа-
ли в жилье, потом после двух лет безработицы лишили посо-
бия и таким образом обрекли стать бомжом. Ева прикинула,
что ему за сорок, что он того же возраста, что Хуберт и Нафа-
наил-Мария. Кроме того, он тихо смеялся в нос, и она уговори-
ла его пойти с ней на похороны ее бабушки.
Пастор берет в руки лопату, по светлому дереву барабанят
комья земли, а Ева вслушивается в себя, она слышит, как четы-
рехлетняя, пятилетняя она барабанит кулаками и резиновыми
сапожками в бабушкину дверь на Херренкеллергассе. У ее ба-
бушки были больные ноги и от старости слабые уши. Дом тес-
ный, но очень высокий. На каждом этаже — одна-единственная
комната, и Ева изо всех сил кричит: “Открой же мне, наконец,
дверь!”
Нагим я вышел из чрева матери моей, - говорит пастор.
Ранним утром они втроем прошли полгорода. При этом
правое плечо Евы было приподнято. Миновали физкультурное
общество. Отмечался какой-то юбилей. От Якоба пахло много-
дневным потом, а Генрих жевал свои мокрые рукава. Они про-
шли мимо бесчисленных городских музыкантов и страстных
любителей пива. Похоронное шествие воспоминаний уродли-
во и молча шло к кладбищу в деревне Михельсберг, что в север-
ной части города.
В аварийном убежище своей памяти Ева более двадцати лет
в качестве неприкосновенного запаса хранила ульмский аро-
мат свежих крендельков. Они шли той дорогой, которой она за
прошедшие двадцать с лишним лет так часто ходила с бабушкой
к дедушкиной могиле. И все тот же тухлый запах комбината по
производству корма для животных. Генрих по слогам читал
надписи и таблички: Оль-га-штрассе, Ной-торштрассе, Карл-
штрассе, пи-во-варня “Золотой Бык”. Да, этот беспрестанный
привкус пива, который в детстве во время прогулок заползал к
ней в рот и перепутывал ее аккуратные шажки. Генрих продол-
жал читать: комбикормовый комбинат, Штутгартштрассе, Уни-
верситетская клиника, Новое кладбище, и Еве казалось, что все
эти названия, эти улицы, комбинаты, барабанный стук в дверь
дома — это все, что у нее осталось. Столь безучастно, отточен-
но-гладко уходили фасады и запахи в небо над городом, в кото-
ром она родилась и провела свои первые пять лет.
Городское кладбище находится совсем рядом с универси-
тетской клиникой. И Ева думает, что транспортные расходы
на перевозку трупов снижены до минимума, а спрессованные
цветочные магазины между клиникой и кладбищем за счет бу-
Рут Швайкерт. В дурмане
[108]
ИЛ 4/2021
кетов для выздоровевших и венков для усопших увеличивают
свой доход. Пастор цитирует слова из Книги Иова. Перед
входом на кладбище на одном щите она прочла: “Уважаемые
сограждане, город Ульм с особой преданностью относится к
оформлению ваших могил”.
И нагим вернусь туда, - произносит пастор.
Дипломированный безработный и собиратель пустых буты-
лок Якоб одет в белые облегающие брюки с грязно-коричне-
вым пятном на самом интересном месте, и его свисающий жир-
ный живот в фиолетовой футболке сияет на фоне участников
траурной церемонии. Никогда прежде Ева не обнимала такой
круглый пивной живот, но перед лицом этой свежей, дышащей
земляной раны, в которую Паула Риценталер будет возвращена
{ashes to ashes, dust to dust), ей неожиданно захотелось поцело-
вать это влажное, красное лицо Якоба и, сняв с него очки “Naf
Naf’ с толстыми стеклами, предоставить себя маленькому и, на-
до надеяться, жадному рту с омертвевшим резцом.
Ева, наверное, из тех, кого мужчины обычно называют сим-
патичными: высокая, сухощавая, нескладная, рыжеволосая, но
всегда с чуть приоткрытым изогнутым ртом, блестящими зуба-
ми и широким, костлявым тазом. В общем, в свои телесные от-
верстия она втягивает мужчин даже против их воли.
Бог дал. Бог взял, — произносит пастор. — Хвала Имени Гос-
подню.
Вероятно, подавляющее большинство всех говорящих по-
немецки некурящих женщин назвали бы Якоба уродливым
или даже отталкивающим, думает Ева, но когда она закрыва-
ет глаза, все ее тело становится теплым, взволнованным. Точ-
но так было и на предыдущих похоронах (покончившего с со-
бой одноклассника и матери Нафанаила-Марии): у нее
появлялось желание заняться с кем-нибудь сексом. Имя, пол
или степень чуждости этой персоны не играли никакой роли,
и даже некоторые физические приметы были не в счет, за ис-
ключением, наверное, одного — это гореутешающее тело
должно было обладать огромной, бесконечной массой.
1
Ввиду ягодичного предлежания и появления на свет на шесть
с половиной недель раньше срока Ева, рожденная вне брака,
была немедленно крещена. Ее рост составлял 44 см, и весила
она 1 кг 8оо г. По мнению врачей, чтобы умереть, этого было
многовато. Посему в середине бо-х годов двадцатого столетия
они организовали замену ее желтушной крови и поместили
крошку в инкубатор с поддерживающим температуру тела
[109]
ИЛ 4/2021
электрическим подогревом, где она должна была расти и про-
цветать.
Гизела дважды в день навещала этот голенький человече-
ский комочек, являвшийся, стало быть, ее незаконнорожден-
ной дочерью, которая не спросясь, с бухты-барахты закралась в
ее матку и теперь с прикрепленной к запястью табличкой с фа-
милией лежала за стеклянными стенками стерильного кубоида.
У меня дочь залитая янтарем и законсервированная в нем, как
некое насекомое из доисторических времен. Так подумала Ги-
зела. Смерть Евы она бы восприняла не только как справедли-
вое наказание, нет, больше — как необходимую жертву, как свое
освобождение от скрытой вины.
С д.оо до 13.00, работая в Ульме воспитательницей в детском
саду, Гизела официально любила детей от трех до шести лет.
2
Двадцатью годами позже, в марте 1985 года, Ева Шиндлер по-
кончила со всеми характерными для кантона Аргау школьными
премудростями. Она стояла в тяжелом зимнем пальто, подарен-
ном отцом по случаю получения аттестата зрелости, и ее правое
плечо выступало немного выше левого — давний унаследован-
ный семейный дефект осанки. У всех Шиндлеров правое плечо
было чуть вздернуто вверх, зато ямка между шеей и правым пле-
чевым суставом предлагала удобное местечко для всех видов су-
мок через плечо, хозяйственных или дорожных. Даже у пород-
нившихся или усыновленных членов семьи эта правосторонняя
приподнятость плеча развивалась не более чем через семь
совместно прожитых лет, и лишь потом, после успешных разво-
дов и отсечений пуповин, постепенно исчезала вплоть до неуз-
наваемости. Вместе с зимним пальто, похлопав Еву по припод-
нятому плечу, Эмиль выпустил свою дочь на свободу со словами:
“Теперь ты можешь без стеснения высказываться, перед тобой
открыта профессиональная университетская жизнь и тысяча
перспектив”, а пальто кричало, шептало, выстукивало Еве в ухо
свое “теперьтыможешьделатьвсечтохочешь!”.
В общем, отныне она могла делать то, что ей всегда хотелось.
При этой мысли Еву моментально охватывала какая-то без-
мерная усталость. Из последних сил закрыв за собой дверь
комнаты, она со случайными библиотечными книгами и 500 г
итальянской салями дни напролет прятала свое длинное тело
в постели, а печатные фразы и тонко нарезанное мясо помога-
ли ей проваливаться в наркотический сон. Она не мылась, не
причесывалась, она проспала все счета и напоминания из биб-
лиотеки. Так продолжалось до тех пор, пока судебный испол-
Рут Швайкерт. В дурмане
[110]
ИЛ 4/2021
нитель своим звонком силой не вытащил ее из внутренней
эмиграции. Тогда пробудившаяся Ева увидела себя в мертвой
хватке реальности и подписала все платежные предписания.
Должно быть, патологическую сонливость она унаследо-
вала от мамы.
Отец Евы, Эмиль Шиндлер, владелец рентабельной заго-
родной аптеки в Зееталь, что в кантоне Аргау, к ее восемнадца-
тилетию в качестве наследства и с намерением больше не опе-
кать свою дочь перечислил ей юо ооо швейцарских франков.
Позднее то же самое проделал он и со своими сыновьями,
близнецами Дани и Михи. Не спеша исчезающие с Евиного
банковского счета деньги казались ей бесполезными. Вскоре
после своего восемнадцатого дня рождения, за полтора года до
успешного окончания школы Ева переехала в главный город
кантона Аргау, в дешевую комнату запыленной квартиры под
крышей, которую сняла вместе с тремя одноклассницами. От
посещаемой ими школы их отделяла только жутко шумная, с
бешеным движением главная улица с пятью статистически за-
регистрированными смертными случаями в год.
— Но... ты ведь не можешь покинуть свой дом, — выдала
мать Евы, Гизела Шиндлер, в девичестве Риценталер.
У нее были ярко-голубые глаза, натуральные белокурые
волосы, и к тому же, несмотря на ее как-никак пятьдесят
три, — небольшое милое личико. На восемнадцатилетии Евы,
скептически усмехаясь, она говорила:
— Ты же вообще ничего не смыслишь в домашнем хозяйст-
ве, ни готовить не умеешь, ни стирать, не говоря уж о глажке
и мытье унитаза. А значит, ты неминуемо задохнешься в соб-
ственной грязи. Но, ради бога, если тебе непременно хочет-
ся попробовать...
Мать не могла знать, что во время лыжных сборов Ева
втайне научилась готовить салат и ризотто. Из-за солнечных
ожогов, полученных ею в первые дни, ее кожа целую неделю
не выносила солнца, и вместо лыж она должна была помогать
на кухне.
3
В этой античной школе кантона Аргау, в этом элитном рыбном
инкубаторе, который из-за прозрачной конструкции и зелено-
ватых окон обычно называли “Аквариумом”, в глубокой мутно-
болотистой воде вместе с Евой плавали около тысячи малень-
ких обучавшихся рыбок, жадно хватавших выплюнутые
пресыщенными рыбами-учителями ломтики знаний. Периоди-
чески они принимали холодный душ и раз в полгода переправ-
[111]
ИЛ 4/2021
лялись через очистительные сооружения. При этом колючие и
глупые рыбы застревали в не пропускающих брак решетках, а
изворотливые, умные и волевые попадали в очищенный аква-
риум. Имена успешно откормленных рыб-выпускников еже-
годно публиковались в городской газете, и за их именами стояла
вузовская профориентация: медицина, философия, экономи-
ка, изучение латиноамериканских стран — сплошные крупные
аквариумные ученые. За Евой и некоторыми другими значи-
лось: “Тысячи неопределенных возможностей”.
Итак, когда Ева отрезала пуповину, связывающую ее со
школой и родительским домом, у нее появились тысячи неоп-
ределенных возможностей.
Она чувствовала себя вольной птицей, однако частенько
испытывала ощущение, что она безнадежно страдающая сон-
ной болезнью умная рыба, жестоко выброшенная на берег.
А ее мама, Гизела, родившаяся в 1930 году на юге Герма-
нии, в свои пятьдесят пять чувствовала сердечную недоста-
точность, особенно при подъеме по высокой лестнице на по-
следний этаж городского дома.
— Это от войны! — утверждала она. — От бесконечного
страха ожидания 900 ооо падающих бомб, которые, к сча-
стью, пощадили ее родительский дом в Ульме на Херренкел-
лергассе, находившийся вблизи собора.
— Как они его, этот собор, а с ним и самую высокую церков-
ную колокольню в мире не тронули, в то время как в старом го-
роде, целясь в замаскированную военную промышленность, в
изделия машиностроительной компании “Magirus” или в пред-
приятия, производившие мирные товары, они разгромили и
уничтожили большинство зданий и превратили его в пустыню
из камней.
— Разве это не чудо, — обычно каждое воскресенье после
обеда говорила Гизела, глядя в лица Эмиля, Евы, Дани и Михи,
с трудом переваривавших съеденное, — разве это не чудо! И во
Фрайбурге-им-Брайсгау тогда, 28 ноября 44-го, во время бом-
бардировки англичанами между 19. 25 и 20.10 тоже происходи-
ли чудеса и знамения. Вы только представьте себе, одним уда-
ром убиты двадцать, а может, тридцать тысяч человек, снесена
большая часть центра города, но фрайбургский собор остается
невредимым, как будто Господь прикрыл его своей рукой.
После этих слов, поднявшись со своего широкого стула,
она пошатнулась, затем оглядела скучающую компанию, дос-
тала с верхней полки кухонного шкафа свои сердечные капли
и пробормотала, что у нее с детства слабое сердце.
— Ты недостаточно занимаешься спортом, — вставая из-за
стола, сказал Эмиль, — вот и всё, твое сердце заплыло жиром.
Рут Швайкерт. В дурмане
[112]
ИЛ 4/2021
Вслед за этим Гизелу охватила безмерная усталость, и она
тут же заснула. Она лежала в кресле с раздвинутыми коленя-
ми и с открытым ртом — такой постаревший, оставшийся бе-
локурым ангел; вестница, утопившая свое послание во сне.
Дети же, спросив у спящей матери о первом поцелуе, выве-
дали ее тайну. Слова срывались с ее губ, она выплевывала об-
рывки историй, из которых Ева составляла реальные происше-
ствия. Да, сказала она, тогда, в 1952 году, за тридцать франков я
в Базеле купила свою первую шерстяную юбку фирмы “Напго”.
Ева спросила про цвет юбки. Мама ответила: “С гордо-
стью купила на самостоятельно заработанные деньги”. Про-
снувшись, она ничего не помнила.
Позже в учебнике истории Ева прочла, что во время Второй
мировой войны так называемые особо значимые культурные
ценности по возможности не подвергались нападению. А бабуш-
ка Паула, по просьбе Евы, записала, что англичане специальным
способом освещали Ульмский собор, дабы его пометить.
Это не помогло сердечной недостаточности Гизелы, как
поняли Ева и ее братья из пятилетних ежевоскресных ис-
следований спящей Гизелы, пока их отец, тренируясь по спе-
циальной программе, сбрасывал с себя обед. Не помогло Ги-
зелиному сердцу и то, что ее отец, Карл Риценталер, был
директором ульмской начальной школы, виолончелистом, ру-
ководителем церковного хора и, неизбежно, как пожизнен-
ный государственный служащий, — членом партии. Заурядная
личность, обычный страдалец, тот, кто вместе с другими вы-
полнял, приветствовал и вовремя замолкал. Будучи диабети-
ком, он был призван в отряд народного ополчения. Он был
тем, кто по утрам прочесывал головы своих учащихся на пред-
мет выявления у них вшей и нежелания усваивать текст песни
Хорста Бесселя.
Что это за песня, спросила Ева, напой нам, пожалуйста.
Но лишь еще больше втянув голову в кресло, мама молчала.
И все же одним воскресным днем (Еве было лет пятна-
дцать) они добились своего от одурманенной сном Гизелы, и
она спела свои детские и юношеские песни. Над креслом тика-
ли шварцвальдские часы, на тарелках лежали обглоданные ку-
риные косточки, Ева раздвинула шторы, Михи, должно быть,
в двадцатый раз включив магнитофон и нажав на “запись”, низ-
ким-пренизким голосом очень внятно скомандовал: “Теперь
мы споем песню Хорста Бесселя!”. И произошло чудо. С всегда
уставшими, закрытыми глазами мама, как загипнотизирован-
ная, вытянула вперед подбородок, затем приподняла правое
плечо и, выбросив в приветствии руку, запела незнакомым яс-
ным девичьим голосом:
[ИЗ]
ИЛ 4/2021
“Выше знамена, уверенным шагом маршируют плотно
сомкнутые ряды штурмовых отрядов”.
При этом цвет ее помолодевшего лица оживился торжест-
венной серьезностью и утраченной набожностью. Она сияла
от преданности и была несказанно красива. Ее рука тянулась
все выше и выше. “Наступает день свободы и хлеба”, — лико-
вала она. И казалось, что сейчас она встанет и начнет марши-
ровать. Потом, словно ее кто-то ударил, она резко замолкла,
уронила руку на колени и беззвучно поникла.
Ева побежала на кухню, и, откинув назад туловище мате-
ри, засунула в ее сонный рот пипетку с сердечными каплями,
и сделала массаж грудной клетки.
Михи выдернул шнур из розетки, а Дани, медленно от-
крыв окно, скользнул взглядом по поверхности озера Халь-
виль. Это был исключительно безветренный день, на озере
насилу можно было увидеть парусные лодки. А когда мама от-
крыла глаза, то с изумлением пробормотала: “Должно быть, я
снова заснула”.
После войны Карл Риценталер был уволен с должности
ректора.
Спустя полгода он начал преподавать в другой школе и уже
в головах тамошних учеников выискивал вшей, которые, спря-
тавшись внутри черепов, через несколько лет, в эпоху эконо-
мического подъема и общей доступности шампуней и горячей
воды, там размножились, чтобы к концу семидесятых, несмот-
ря на всё новые средства для волос, окрепшие в изгнании, они
смогли отпраздновать свое триумфальное возвращение. Во
всех центрально-европейских журналах вшам доставались ти-
тульные листы и заголовки новостей.
В 1952 году Гизела работала воспитательницей в детском
саду. У нее были завитые белокурые волосы, она носила ней-
лоновые чулки, ее сладкий рот украшала нежно-розовая пома-
да, у нее также был небольшой вздернутый носик, и она все
еще жила в родительском доме. Ее карьера воспитательницы
в детском саду плавно тянулась почти тринадцать лет, в тече-
ние которых Гизела жалась к стенам городских домов, выби-
рая кратчайший путь от детского сада до Херренкеллергассе
и обратно. Свое тщательно ухоженное лицо она старалась
держать в тени. В отпускное время, не отдавая себе в этом от-
чета, ей с необъяснимым томлением или даже с готовностью
всего ее существа нравилось самой ездить в Швейцарию.
В декабре 1964 года отец Гизелы тихо и неожиданно скон-
чался. Он угас как полагается страдавшему диабетом семиде-
сятилетнему заслуженному гражданину швабского города.
Это случилось, когда в Базеле была зачата Ева. В то время, ко-
Рут Швайкерт. В дурмане
[114]
ИЛ 4/2021
гда отец Гизелы лежал при смерти, она в возрасте тридцати
четырех с половиной лет без громких слов и почти бесшумно
впервые в жизни трахалась. Произошло это в чужом городе,
в задней комнате базельской аптеки, и к тому же с женатым
человеком, о котором она ничего, кроме имени и профессии,
не знала: Эмиль Шиндлер, аптекарь.
Эмиль был тридцативосьмилетним крупным, статным муж-
чиной. Таким находила его Гизела. Ей понравилось это припод-
нятое правое плечо, и, разглядывая аптекаря, она просто реши-
ла, что такое плечо создано для того, чтобы она могла на нем
спать. Единственное, что вызвало в ней раздражение, была его
нижняя челюсть. Однако как только эта нижняя челюсть без-
вольно погрузилась в инертную толщу двойного подбородка,
она сразу тронула ее сердце. В этот вторник, 29 декабря 1964 го-
да, перед самым закрытием магазина Гизеле для профилактиче-
ских целей от головной боли понадобился аспирин, который
обычно в конце года она получала в подарок. И еще она никогда
не произносила слово “трахаться” (и даже слово “предохранять-
ся”). Но когда они, нагие, лежали на диване в задней комнате ап-
теки, Эмиль, безуспешно стараясь говорить на литературном не-
мецком, сказал: “Только что, когда мы трахались, ты выглядела
совсем юной, красивой”. И при этих словах Гизела увидела, как
над ней распахнулось седьмое небо с одними райскими птица-
ми. А позже, пребывая в дурмане пьянящего глубокого сна, она
рассказывала своим детям, что в то время, когда ее в высшей сте-
пени личное небо распахнулось над аптекарским диваном, ее
отец, Карл Риценталер, сидевший на небесном престоле, куба-
рем свалился в бездну.
4
Пока Карл Риценталер в свободном падении летел со своего
персонального неба, Гизела Риценталер посмотрела на
шварцвальдские часы, что висели над аптекарским диваном,
и в ее памяти отпечаталось 19.10, 19.10. В этот момент 29 де-
кабря ее отец свалился со своего небесного престола.
А в 19.12 Эмиль сказал ей: “Я тоже чувствовал себя моло-
дым и... свободным”.
В общем, Гизела влюбилась. Она на всю жизнь влюбилась
в десять слов Эмиля: “только, что, когда, мы, трахались, ты,
выглядела, совсем, юной, красивой”. Эмиль тоже влюбился.
И хотя был женат, правда, на расстоянии, он мимоходом влю-
бился в гремучую смесь, которую, по его мнению, представля-
ла собой Гизела. Она одновременно казалась ему неопытной,
стеснительной и очень сексуальной.
[115]
ИЛ 4/2021
Жена Эмиля жила в Берлине, за колючей проволокой.
Она была его кузиной, на которой он женился по кроткому
повелению своей матушки, Йоханы, с которой проживал в
Базеле. Женился, чтобы в соответствии со своим положени-
ем и возрастом у него наконец-то появилась супруга (лучше,
чтобы только на бумаге). Этот брак, если верить Эмилю, ни-
когда не был настоящим.
Вернувшаяся из отпуска домой Гизела была беременной, а
ее отец — мертвым.
29 декабря в 19.10 он тихо почил. Гизела не верила в слу-
чайность. Она думала о содеянном ею на диване, о свободном
падении отца и о последовавших за этим ее словах. Как бы
вздорно это ни было, credo quia absurdum , она была одержима
мыслью, что убила своего отца, и отчаянно искала жертву,
способную освободить ее от собственной потаенной вины. А
тем временем за брюшной стенкой Гизелы навстречу свету
тянулась пока еще безымянная Ева.
5
Вскоре Паула Риценталер отметила, что в мусорном ведре
ванной комнаты больше не лежат женские гигиенические
прокладки, которым положено появляться каждый месяц. В
связи с этим она пристально смотрела на Гизелу во время об-
мена мнениями по поводу лучших и самых дешевых сортов
хлеба или колбасы в разных магазинах. Вокруг Гизелиных
глаз скопилась вода, и для Паулы это был несомненный знак.
Много раз она втайне наблюдала за дочерью, когда та по но-
чам, склонившись в темноте перед открытым освещенным
холодильником, поспешно засовывала себе в рот колбасу, ма-
ринованные огурцы, крутые яйца и джем.
Одним вечером, когда Гизела вернулась с работы в детса-
ду домой (она уже носила удобную обувь без каблука), в ее
комнате стояла старая детская кроватка, в прачечном поме-
щении сохла детская одежда, и Паула, чистя к ужину карто-
фель, спросила:
— И кто же, собственно говоря, отец?
От испуга рухнув на кухонный стул, Гизела утонула в без-
донной глубине своего стыда, затем, убиваясь от горя, она оп-
равдывалась:
— Я, мы не можем пожениться, но поверь мне, я... правда,
я... до Эмиля, он аптекарь, три месяца назад, у меня никогда
1. Верую, ибо абсурдно (лат.).
Рут Швайкерт. В дурмане
[116]
ИЛ 4/2021
не было мужчины, но, к сожалению, уже со своей кузиной,
все-таки мне скоро тридцать пять, и...
— Ты только не нервничай, — приказала Паола, — это вре-
дит ребенку, и накрывай давай на стол.
— Но я...
Волнение замкнуло ее рот, нескончаемая тяжесть легла на
глаза, и через несколько секунд она уснула.
— Мы справимся, — покачав головой, сказала Паола.
Она стояла перед дочерью, небольшая и выносливая, уст-
раняющая своими темно-синими глазами любое сопротивле-
ние.
А одурманенная сном Гизела покорилась своей судьбе, в
которой сама была виновата.
ю августа 1965 года, сразу после родов при ягодичном
предлежании плода, случившихся на шесть с половиной не-
дель раньше срока, Ева, рожденная вне брака, была немедлен-
но крещена. Ее рост составлял 44 см и весила она i кг 8оо г.
По мнению врачей, чтобы умереть, этого было многовато.
Посему в середине бо-х двадцатого столетия они организова-
ли замену ее желтушной крови и поместили в инкубатор с
электрическим подогревом, поддерживающим температуру
тела, где она должна была расти и процветать.
“Хвала Тебе, Господи, — пела Гизела, точно сопрано в цер-
ковном хоре, в то время как в душе она орала: — Если Ты ме-
ня любишь, то прими мою жертву”.
А Эмиль размышлял так: коль скоро он стал отцом, то, на-
верное, должен добиться развода с первой женой и жениться
на матери своей дочки.
6
Евина навязчивая идея, касающаяся детства, — ее собствен-
ная раздвоенность, строевой шаг детства Гизелы, присвоен-
ное детство Нафанаил-Марии, закупоренное детство Генриха
или Якоба — одним словом, детство представляется ей труд-
нейшей или недоступнейшей, или самой постыдной из всех
возможных страниц жизни.
Головы и тела, клетки мозга, нервные окончания, кости
предплечья и вздернутая правая лопатка, кишечные ворсин-
ки, коронарные сосуды или легочные альвеолы на всю жизнь
создают свой оплот против вторжения онтогенеза и филоге-
нетического первобытного времени. Головы и тела, изгоняя
дьявола из их довербального опыта, неуклонно создают обра-
зы счастливого детства, гарантируют друг другу убаюкиваю-
щий приют тепла и безопасности материнской утробы, со-
[117]
ИЛ 4/2021
храняют фотоснимки улыбающихся родителей и благослов-
ляющего пастора, конструируют воспоминания о гладких,
блестящих поверхностях детского мира, о красных воздуш-
ных шарах и каруселях.
Вряд ли о младенчестве Евы можно сказать намного боль-
ше того, что ровно через каждые три часа она выпивала из бу-
тылочки предписанное врачом количество молока и, разбро-
сав по сторонам ручки, изрядно много спала на животике.
Позже, без особого крика, она неоднократно позволяла уко-
лоть себя в руку ради проверки крови, прививок от дифте-
рии, столбняка и полиомиелита и, следовательно, не созна-
вая, какую беду уготовила своей маме, пережила душевные
вопли последней. Свои первые пять лет как незаконнорож-
денный ребенок Ева провела в Ульме с Паулой и Гизелой на
Херренкеллергассе.
В 1969 году умерла мать Эмиля, Йохана. Спустя год Эмиль
Шиндлер получил разрешение на расторжение брака со сво-
ей кузиной, и родители Евы обвенчались в католической
церкви.
Новая семья Шиндлеров переехала в Швейцарию, в быв-
ший особняк при сигаретной фабрике с комнатами под кры-
шей для прислуги и видом на Хальвильское озеро. Через год
родились Евины братья, близнецы Даниэль и Михаэль. Время
раннего детства в Южной Германии в ее памяти пошло ко дну,
как свинцовая пуля. Паулу она навестила всего один только
раз — на ее семьдесят пятый день рождения. Эмиль, работав-
ший в воскресенье, остался в аптеке, а Дани и Миха, потешав-
шиеся над смешными швабскими словами “Gruss Gottle” и
“Adele”, не знали, как общаться с бабушкой. Остался фотосни-
мок, где они вчетвером рядком (Гизела и Ева по краям, мальчи-
ки в центре) сидели на диване в затемненной гостиной. Бабуш-
ка со своими артрозными коленями, бегая вверх-вниз с этажа
на этаж, угощала гостей (дочь с внуками) тортом с масляным
кремом, который был таким же большим, как ее одиночество.
Во время дневной прогулки по городу, казавшемуся горь-
ким на вкус, Ева, крепко держась справа за маму, слева за ба-
бушку, шла между ними с зажмуренными глазами и заложен-
ными ушами.
Отец для Евы так и остался полезным незнакомцем.
Пять членов семьи, не мешая друг другу, распределились в
четырнадцати комнатах особняка у озера. Только за столом
Эмиль уделял все свое внимание жене и детям. Сам же доволь-
ствовался остатками и предпочитал продукты с истекшим
сроком годности, заявляя, что жадность и прожорливость —
это прерогатива молодых. А когда Гизела, требуя от детей,
Рут Швайкерт. В дурмане
[118]
ИЛ 4/2021
чтобы те по воскресеньям посещали церковь, просила его
поддержки, он недовольно бормотал:
— Да делайте вы, ради бога, что хотите. Каждый должен
жить в соответствии со своими представлениями о свободе.
По просьбе детей он закрывал глаза на их школьные от-
метки и вслепую подписывал их табели.
7
В марте 1985 года, в конце ее школьных лет и, стало быть, в
нулевой точке всех дальнейших познаний и в то же время в
начале загрузки всех трудностей жизни, на плечи Евы Шинд-
лер легла тяжелая ноша — свобода.
Из окна своей мансарды Ева смотрела на улицы и дома не-
большого города. Сотни лет назад, думала она, этот главный
город кантона представлял собой замкнутый овал, а теперь
его разодранные границы рвутся в небо и душат лежащие под
ним луга.
Итак, Еве двадцать лет, она повзрослела; расставшись со
своей родной школой, она удалилась от приятного равномер-
ного ритма времени, от вызывающего головную боль скрипя-
щего по доске мела... Что же у нее осталось? Безмерная уста-
лость, четыре стены, потолок над головой и ковровое
покрытие под ногами.
Ева располагала свободным временем. При взгляде со сто-
роны, она, правда, неделями целенаправленно бегала по ули-
цам, магазинам, туалетам ресторанов этого города и однажды
в четыре часа дня остановилась перед отделом косметики од-
ного универмага. Ее взгляд упал на трогательно тонирован-
ное зеркало, и внезапно на несколько секунд по воле приро-
ды она стала по-детски счастливой. Ей было позволено
выглядеть именно так, как она выглядела: ее зеленые глаза
покрывала тонко отшлифованная эмаль, лицо было составле-
но из множества квадратных сантиметров веснушчатой ко-
жи, удлиненного тонкого носа и изогнутых ярких губ, плавно
перетекавших в поверхность лица. Ее тело было достаточно
худым, длиннокостным и выносливым, на протяжении мно-
гих лет она тренировала его плаваньем, бегом, прыжками в
высоту. Тем не менее чем больше она заботилась о рекордах
своего тела, тем дальше она отодвигалась от восприятия это-
го же тела и носила его с собой так же небрежно, как давным-
давно, на всякий случай, сложенный и брошенный на дно
сумки пластиковый пакет.
Ева стояла и думала о том, что некоторые ее одноклассни-
ки изучают химию или богословие, или готовятся стать пре-
[119]
ИЛ 4/2021
подавателями в младшей школе. Один еще раньше покончил
с собой, другая путешествует по свету. Ева взяла с полки свет-
ло-зеленую пудреницу и пожелала себе ребенка.
Она все еще жила вместе с тремя бывшими соученицами.
Карин после окончания школы училась на закройщицу и за-
нимала самую большую, самую солнечную комнату. У нее бы-
ли вьющиеся волосы цвета соломы, она мило кривила рот во
время разговора, и ее друга, по мнению Евы, справедливо зва-
ли Феликсом. Хотя она не понимала, как можно часами, дня-
ми или даже месяцами выдерживать рядом с собой присутст-
вие другого человека, не начав его после этого ненавидеть
или презирать. В квартире были звукопроницаемые деревян-
ные стены, Евина комнатка граничила с царством Карин, и,
когда Ева лежала в постели, она прижималась ухом к разде-
ляющей их стене. То, что женщина запросто швыряет в мир
такой высокий, пронзительный крик, Ева сочла бы возмути-
тельным, но у Карин, казалось ей, это выходило как-то естест-
венно. Когда Карин ночевала у Феликса, Ева часами, глубоко
дыша, лежала на ее кровати, словно могла вобрать в себя все-
гда свежую белую постель, канцелярскую папку с крупным,
стремящимся в будущее почерком Карин, а когда на вещи в
комнате Карин падал спокойно струящийся свет, она превра-
щала их в непыльных свидетелей чужого счастья.
Как-то раз в начале июня 1985 года Ева надела светлые
льняные брюки Карин. За городом на лугах Юрских гор она
сошлась с первым попавшимся любовником (любовник — это
то, что случается время от времени), и на брюках появились
пятна от травы. Когда этим же вечером Ева открыла входную
дверь, Карин стояла наверху длинной, извилистой, ведущей в
квартиру лестницы. Перегнувшись через перила, она с перво-
го взгляда уловила Евино смущение и сочла его смехотвор-
ным. “Ах вот оно что!” — только и сказала она. Подгоняемая
колючим взглядом Карин, Ева ступенька за ступенькой под-
нималась вверх. На втором этаже она почувствовала, как
стыд и страх превратили стекловидное тело ее глаз в причи-
няющие боль кристаллы. Выдохшись, она остановилась, глу-
боко вздохнула, затем повернулась и, помчавшись вниз по ле-
стнице через две-три ступеньки, выскочила из дому. А Карин
в это время, выглянув из окна, крикнула: “Я не прочь полу-
чить назад свои брюки!”
Трижды Ева ночевала у знакомых, а на четвертую ночь,
это было в субботу, когда Карин обычно уходила, она прокра-
лась в квартиру. Упаковав все свое добро (две пары целых
джинсов, свитер, нижнее белье, косметику и примерно пят-
надцать книг) в дорожную сумку, Ева положила перед дверью
Рут Швайкерт. В дурмане
[120]
ИЛ 4/2021
в комнату Карин выстиранные льняные брюки, ставшие не-
намного лучше, и отправила домовладельцу уведомление о
расторжении аренды. Комната, что она снимала, была мебли-
рованной, а постельное белье Ева оставила ему в подарок.
8
Хуберт казался ей человеком непосредственным.
Его лицо блестело от избытка внутреннего жира, естест-
венным образом выступавшего на коже. Он немного походил
на младшего изворотливого брата Фассбиндера, которому
все было бы под силу. Его пальцы всегда куда-то показывали,
он жестикулировал так, как будто вокруг его тела носилась
тысяча реальных возможностей, ю июня 1985 года, в день
третьей годовщины смерти Райнера Вернера Фассбиндера,
по воле случая Ева и Хуберт сидели рядом в кинотеатре Цю-
риха. Ева ждала события, которое выбрало бы в ее жизни
только одну возможность существования, а оставшиеся де-
вятьсот девяносто девять из нее изгнало. На экране — “Заму-
жество Марии Браун”, и когда в финале фильма Мария вме-
сте с наконец вернувшимся к ней после войны любящим
мужем погибает от взрыва самовоспламенившегося газа, не-
знакомый Евин сосед говорит на литературном немецком:
— Мой поезд отходит через тридцать минут, поехали со
мной, у меня есть два билета, одиннадцатая платформа.
Ева мгновенно все взвесила, и перед ее глазами промча-
лась вся будущая жизнь, она увидела большие города, фейер-
верки, вокзалы, и мысль о приемлемой легкости бытия возне-
сла ее на головокружительную высоту.
— Я лишь захвачу свой багаж, — сказала она, стараясь вы-
глядеть как можно хладнокровнее.
Только когда поезд в Бухе пересек швейцарскую границу,
она спросила, куда они едут.
— В Вену, — ответил он.
Итак, Вена, подумала она.
— Мы все еще не познакомились, — позже сказал он, — ме-
ня зовут Хуберт Шлоссер, мне тридцать шесть, я живу в Дюс-
сельдорфе и произвожу высокоточную повторяемость, — и,
встретив вопросительный взгляд Евы, добавил: — Работаю в
театре.
— Я к вашим услугам, — ответила Ева и стала медленно раз-
деваться.
От страсти и судьбоносного решения, принятого в спаль-
ном вагоне направлявшегося в Вену поезда, у нее кружилась
голова.
[121]
ИЛ 4/2021
Головокружение, разумеется, прошло. Повторить это ока-
залось невозможным. Хуберт провел двухнедельный семинар
для актеров, а перед глазами Евы, словно немое черно-белое
кино, шествовала Вена. Наблюдая за этими бесчисленными
людьми, она видела, как в ритме скрытой тоски они плелись
по улочкам, и ей казалось, что весь город, упакованный в сто-
летней давности вату, чувствует себя абсолютно удовлетво-
ренным.
Тогда точно не Вена, подумала Ева.
И вот Ева и Хуберт въехали в небольшую квартирку в Цю-
рихе, где Хуберт периодически работал. Однако большей ча-
стью он был в пути, ставил в маленьких театрах “Сон в лет-
нюю ночь” или “Зимнюю сказку” и преподавал технику речи.
Он бывал на всех немецкоязычных театральных премьерах, а
Ева тем временем бегала по новым городам, торговым цен-
трам, и ее поднятая вверх голова теряла свои ориентиры в
небе между жилыми кварталами. Она работала в цюрихском
рекламном агентстве неподалеку от Парадеплац. Что-то буб-
ня себе под нос, она бесцельно заговаривала с прохожими и
вручала им безналоговые двадцать швейцарских франков. В
офисе Ева показывала им рекламные фильмы о продукции
для душа, о супах быстрого приготовления или о гигиениче-
ских салфетках, а после заполняла опросные листы, касаю-
щиеся эффективности этих фильмов, которые в будущем бу-
дут рассматриваться бизнес-партнерами.
Лучше не становилось. Ева и Хуберт были слишком осто-
рожны. Оба по возможности старались не мешать друг другу.
Хуберт был невысок и коренаст, и все его тело было защище-
но гладкой, смуглой кожей. Когда он был в Цюрихе, каждый
день в семь утра, чтобы разбудить, звонила его мама. В Дюс-
сельдорфе жила его дочка, которую он редко навещал и чьи
фотографии можно было увидеть в каждом углу квартиры.
По вечерам он всегда выпивал бутылку диетического белого
вина, глотал снотворное, транквилизаторы и дважды в
день — бета-блокатор от повышенного давления. И вот одна-
жды ночью, примерно в конце зимы, когда Ева и Хуберт бес-
цельно, как это часто бывало, лежали рядом в постели, он в
пижаме, она голая, напряженная, натянув до верха одеяло,
мускулы лица настроены на выражение усталости, но в то же
время и счастья, он произнес:
— Вчера ночью умерла моя мама.
— Твоя мама? — с удивлением спросила Ева. — Но она ведь
звонила сегодня утром.
— Завтра я лечу в Амстердам, — продолжил Хуберт, — по-
слезавтра похороны.
Рут Швайкерт. В дурмане
[122]
ИЛ 4/2021
— Но почему Амстердам? — ничего не понимая, спросила
Ева. — Я думала... в общем, если ты на самом деле хочешь
знать, я прекрасно могу обойтись без ее телефонной побудки.
Мне жаль тебя, но все же ей было далеко за семьдесят.
— Ей было восемьдесят два, — уточнил Хуберт, — но ты, ка-
жется, вообще ничего не соображаешь, — закричал он, — я
любил мою маму.
И после долгого молчания он сказал:
— Моя мама, которая всегда звонит мне из Дюссельдор-
фа, — не настоящая мама, она усыновила меня, когда мне бы-
ло два года... Сейчас я расскажу тебе чрезвычайно правдивую
историю, — сказал Хуберт и пристально посмотрел на Еву.
Его тело одеревенело, не двигался ни один мускул, и фразы
горизонтальными линиями стремительно вылетали изо рта:
— Я родился в 1949 году в Амстердаме. Моя мать была ев-
рейкой. Раньше она была замужем за неким господином Гольд-
шмидтом и у нее было три дочери, мои сводные сестры. Сей-
час они живут в Израиле. Одну из них, как тебя, зовут Ева. Мое
настоящее имя — Нафанаил-Мария. Муж моей мамы погиб.
Можешь себе представить, как. После войны мама жила в Ам-
стердаме и там влюбилась в женатого мужчину по фамилии
Франк. Ей было сорок шесть, она забеременела от него, и вот
появился я. Кроме того, у меня была всемирно известная свод-
ная сестра, погибшая до моего рождения.
— Франк, — механически повторила Ева, — ты имеешь в
виду Анну Франк.
— Если бы Анну Франк до моего появления на свет не погуби-
ли, она была бы моей сестрой, — сказал Нафанаил-Мария. — Ма-
ма к моменту моего рождения была больна и ей было почти со-
рок семь. Она была оперной певицей и в одиночку объездила со
мной пол-Европы. Когда мне исполнилось два года, она отдала
меня приемным родителям, проживавшим в Дюссельдорфе.
Они крестили меня в католической церкви и нарекли Хубертом.
— Но почему?
— Я сам этого не знаю и никогда не решался спросить об
этом мою маму, а теперь уже поздно. Возможно, там вообще
нечего понимать. Я узнал свою родную маму, когда мне было
шестнадцать, и удрал из дому. Я хотел стать актером.
— А твой отец?
— Я дважды навестил его в Базеле, где он жил вплоть до са-
мой смерти. Во время моего второго визита он все же дал мне
понять, что я его родной сын.
Сразу после похорон в гостинице Амстердама Ева и Нафа-
наил зачали. Произошло это в объяснимой сумятице, однако
без желания вместе растить ребенка, Генриха.
[123]
ИЛ 4/2021
Таким образом, исполнив свое предназначение, эта лю-
бовь безмолвно завершилась.
9
Через девять месяцев (без трех дней), 19 ноября 1986 года, в
14.09 в Лимматтальской больнице, что под Цюрихом, Ева с по-
мощью обезболивающей эпидуральной анестезии родила сы-
на. Вокруг его шейки, сверкая, как пульсирующее жемчужное
ожерелье, в два ряда лежала толстая пуповина. Врач вытащил
вакуум-экстрактором из нутра Евы детскую головку — сплющен-
ное личико между ее бедрами показалось синюшно-белым. Аку-
шерка схватила слабенькое тельце и, высосав слизь из его ноз-
дрей, положила под кислородный дыхательный аппарат. Во
время последних схваток Ева орала: “Нет, больше никогда!”
Она хотела домой. На протяжении родов Ева чувствовала, как
будто эти врата, через которые тело беззащитного ребенка вы-
талкивалось в жизнь, беззвучно и навсегда закрываются.
— У вас мальчик, он придет в себя, — сказал врач, — вы хо-
рошо справились.
Потом Ева лежала на больничной койке между двумя румя-
ными мамашами и слушала бесчисленные, летающие пестры-
ми бабочками, точно пинг-понг, над ее головой слова:
— Как зовут вашу малютку?
— Натали!
— Ах, как мило, а мою Мелани.
— Мой муж так счастлив, что девочка. Он думает, что с де-
вочками меньше хлопот!
И мамочки засмеялись, как будто не слышали ничего бо-
лее веселого.
Ева испугалась пуще прежнего. Невинное, естественного
цвета тельце ее малыша, его нормальный рост, средний вес,
как и отсутствие каких-либо признаков уродства или инвалид-
ности показались ей незаслуженными, внушающими опасение.
Ева лежала на больничной койке, уставившись на пятьдесят
сантиметров своего сына с трогательно вывернутой нижней
губой, завернутого в мягкий желтый плюш и похныкивающего
в полусне. Лежала и мучительно думала. Это значило, что в тот
вечер ей в самом деле очень хотелось взломать себе голову.
Что же я в своей жизни совершила, спрашивала она себя,
помимо этого странного деяния, последствие которого лежит
тут и сосет мою грудь? Я наслаждалась обычной свободой дет-
ства, я провела бесконечно много часов, сидя на стульях, я на-
тренировала мышцы правой руки, поднимая ее, чтобы выска-
заться в школе. Возможно, однажды, будучи легкоатлеткой
Рут Швайкерт. В дурмане
[124]
ИЛ 4/2021
гражданского спортивного объединения я пробежала вокруг
света по красной тартановой дорожке главного города канто-
на. Нет-нет, это преувеличение. Если бы я действительно рва-
нула на запад, через Францию, Испанию, Португалию, мимо
больших городов, фейерверков, вокзалов, как я всегда этого
хотела, то и море расступилось бы, как перед Моисеем. Пере-
став больше года назад бегать на время по овальным трекам, я
позорно утонула бы где-нибудь между европейским и амери-
канским континентами.
Ставя статистические крестики, врач констатировал по-
слеродовую депрессию. Возраст матери — 21, замужество —
нет, кесарево сечение — нет, послеродовая депрессия — да.
Такое может случится с каждым, не только с женщинами в
вашем положении, успокаивал он Еву.
Хуберт тем временем принял свое первое имя Нафанаил-
Мария и должность профессора в берлинском университете
искусств.
И уж коль скоро ребенок появился, ему требовалось какое-
нибудь имя.
Ева попросила медсестру принести энциклопедию имен и
одно за другим читала их вслух смирно дышащему подле нее
младенцу. От “А” до “G” ребенок был погружен в спокойный,
глубокий сон. Он не хотел быть ни Адольфом, ни Беатом, ни
Феликсом, ни Франциском. Добравшись до “Г”, до Генриха,
Ева уже слегка охрипла, и тут ребенок вывернул наружу ниж-
нюю губу и начал плакать. Пораскинув, что смеяться он пока
не умеет, Ева приняла плач за знак и назвала ребенка Генри-
хом Бенедиктом — обещанным. Она кормила его, пеленала,
успокаивала, и поскольку вложила в Генриха много сил, вре-
мени и денег, то неминуемо полюбила. А полюбив, с ужасом
подумала, что положить конец этой любви может только
смерть.
Эпилог
На похоронах Паулы Риценталер, проходивших на Новом
кладбище Ульма, пожилой беспрерывно курящий венгр во вре-
мя отпевания исполнял на затхлом органе часовни любимую
Паулой “Фантазию и фугу” соль минор И. С. Баха, опус 542.
Еще до начала отпевания в капелле сильно пахло душисты-
ми сигаретами органиста, и во время речи пастора некото-
рые скорбящие начали кашлять. Ева сидела зажатая между
Генрихом и Нафанаил-Марией. “Я произвожу высокоточную
повторяемость”, вспомнив эти его слова, Ева не поняла, поче-
[125]
ИЛ 4/2021
му именно он пришел на похороны ее бабушки после того,
как они не виделись четыре с половиной года.
Когда Генриху было два месяца, Ева свыклась с его сущест-
вованием. При хорошей погоде она сидела с ним на скамейке
внутреннего двора цюрихского поселка и читала в журнале для
родителей о синдроме внезапной смерти ребенка. Согласно
статистике, в первый год жизни один из тысячи здоровых де-
тей во время сна, без предварительного сигнала, перестает ды-
шать. “Я произвожу высокоточную повторяемость, работаю в
театре” — так в направлявшемся в Вену поезде представился
Нафанаил-Мария. Научно обоснованных объяснений этому не
было, дыхательная система в первый год жизни ребенка еще
нестабильна. Сразу по прочтении статьи Ева уже наверняка
знала, от чего умрет Генрих, и некоторые ночи без сна прово-
дила в трехкомнатной квартире, сидя в одиночестве на холод-
ном полу у детской кроватки, дрожа и околевая. Ее панический
страх, что Генрих может умереть во сне, незаметно перерос в
желание, чтобы он умер. Умер легко, не по ее, Евы, вине. Что-
бы смерть освободила его от сна и приняла в свои объятья.
Она видит затылок своей матери. Наконец-то Гизела посе-
дела и стала старой. Венгерский органист старался изо всех
сил.
Ева ежемесячно получала на Генриха пятьсот франков
алиментов, а на первый его день рождения Нафанаил-Мария
подарил ему цветную, сделанную из дерева железную дорогу.
Его попытки обнять ребенка не имели успеха. У Генриха бы-
ло четыре зуба, и он яростно укусил незнакомца, звавшегося
папой, в левый сосок.
Позднее Генрих научился прямо ходить на двух ногах,
есть ложкой, он узнал, что льняные простыни нельзя пор-
тить ножницами, однако все равно делал это, и Ева не знала,
как его отучить.
Все, во что я верила, думает Ева, — фальшь, даже Генрих
превратился в мастера забывать, какой удушающий в капелле
воздух; когда в день его пятилетия я спросила, не грустно ли
ему оттого, что он не знает своего отца, он с раздражением по-
смотрел на меня и сказал: “Чего ради? Я забыл, что у меня есть
отец. А раз у меня его нет, то я и не грущу по нему”.
Все, во что я верила, — фальшь: нестерпимое — не непо-
вторяемо, наоборот, оно принуждает к повторению. Вся эта
семья, это разнородное погребальное общество — не что
иное, как кучка сплошных рецидивистов. Часовня для отпе-
вания переполнена оставшимися в живых бывшими коллега-
ми и соседями моих бабушки и дедушки. Сдержанные, свеже-
выбритые господа, втайне тоскующие по своей трубке, и
Рут Швайкерт. В дурмане
[126]
ИЛ 4/2021
подкрашенные, неглубоко дышащие дамы, которые десяти-
летиями втискивали себя в один и тот же черный траурный
костюм и держали свои покрытые старческими пятнами, на-
маникюренные, отбеленные специальной пастой для садово-
дов руки возле рта, дабы оставаться в своем многолетнем зе-
вающем дурмане.
юо ооо швейцарских франков наследства были израсходо-
ваны. Еве надо искать работу. Пастор рассказывает обо всех
наших жизнях, о нашем долгом путешествии в любящие руки
Господа. В эту пятницу, ю апреля 1992 года, выдохнув весь ис-
пользованный воздух, Ева устанавливает для себя некое нача-
ло; как будто это так просто — пробудиться и наконец начать —
начать двигаться; и это ей, чувствующей себя заключенной в
сердце ангела истории, который, вглядываясь в руины про-
шлого, повернут спиной к будущему, куда его загоняют и отку-
да навстречу ему дует сильный ветер. Проклятый измученный
ангел, обреченный вечно видеть одно и то же и вечно кричать.
Бабушка Паула писала Еве в Цюрих. После ее семидесяти-
пятилетия они больше не виделись. Наверное, за месяц до сво-
ей кончины Паула пожелала, чтобы во время ее похорон звуча-
ла “Фантазия и фуга” соль минор И. С. Баха. Это сочинение
Бах написал и исполнил в 1720 году во время поездки в Гам-
бург. Вероятно, по случаю скоропостижной смерти его первой
жены Марии-Барбары.
Должно быть, он люто ненавидел свою жену, писала Пау-
ла, а теперь ты вслушайся в эти причитания над покойницей,
в органичность их развития, как он, как он выкладывается в
лихорадочном отчаянии, доходя до почти безмятежно искря-
щегося растворения боли!
[127]
ИЛ 4/2021
Из современной
индонезийской поэзии
Перевод с индонезийского и вступление Виктора По гадае в а
В 1960-е годы советский читатель хорошо знал индонезийскую поэзию —
тогда благодаря усилиям Вилена Сикорского было издано три сборника
стихов: "Голоса трех тысяч островов" (1963), "Молодые поэты Индонезии"
(1965) и "Цветы далеких берегов" (1966). Причем перевод стихов первого
и третьего сборника сделал известный переводчик восточной поэзии Сер-
гей Северцев (Фейнберг) (1924—1991).
Но за прошедшие с того времени годы в Индонезии появилось много
самобытных и талантливых авторов, имена которых уже ничего не скажут
российскому читателю. В данной подборке представлены восемь совре-
менных поэтов Индонезии, в том числе старшего поколения, стихи которых
в силу разных причин не переводились в 1960-е годы. Среди них Тауфик
Исмаил, лидер антитоталитарного движения "Поколение-66"; Диах Хада-
нинг, исследующая в своем творчестве отношения между людьми различ-
ных этносов, конфессий и социального статуса; Сапарди Джоко Дамоно,
стихи которого обращены главным образом к внутреннему миру лириче-
ского героя; Тути Хэрати, свободным по форме стихам которой присуща не-
которая рассудочность рафинированного интеллектуала.
Поэты более молодого поколения энергичны, напористы, смело экспе-
риментируют, пытаются найти свое место и место своего поколения в жиз-
ни. Их стихи полны точных наблюдений и тонких ощущений, настойчив мо-
тив любви.
Тауфик Исмаил
Родился 25 июня 1935 года в Букит-Тингги (Западная Су-
матра). В 1963 году окончил Университет Индонезия. Один
из основателей литературного журнала “Хорисон” (1966), в
настоящее время его редактор. Активно выступал против то-
талитарных режимов Сукарно и Сухарто в Индонезии. Его
произведениям присуще ярко выраженное социально-поли-
тическое звучание: “Крепость” и “Тирания” (1966); “Стихи
молчания” (1970), “Стихи кукурузного поля” (1973), “Верните
мне Индонезию” (1976); “Ребенок родился в мае 1998” (1998).
© Виктор Погадаев. Перевод, вступление, 2021
Стихи публикуются с любезного разрешения авторов.
[128]
ИЛ 4/2021
Его зарисовки жизни яванских крестьян полны мягкого юмо-
ра и сочувствия к людям труда. Исмаил — автор текстов попу-
лярных эстрадных песен, занимается переводческой деятель-
ностью. Лауреат Литературной премии Юго-Восточной Азии
(1994). В 2016 году награжден президентом Индонезии Орде-
ном за выдающиеся заслуги в области культуры.
Тени
Плачет дождь,
Падая на усталую землю.
По улицам гуляет ветер.
У нас нет дома. Мы бездомные.
Мы лишь тени.
Плачет дождь,
Падая на измученную землю.
На страдающие тела.
Мы умираем от голода. Мы голодаем.
Мы лишь голодные тени.
Плачет дождь,
Падая на тихую землю.
После шумной демонстрации тихо.
Гуляет по улицам ветер,
Пронизывая до костей
Миллионы теней,
Миллионы теней.
В тени колонн,
В тени золотых дворцов
Миллионы теней
Плачут дождем,
Лавой извергающихся вулканов.
Сиреневый туман
Нежно ласкает
Леса на юге.
Диах Хаданинг
Родилась в Джепаре 4 мая 1940 года. В 1962—1964 годах ра-
ботала учителем в школе для слепых в Семаранге. Окончила
курсы журналистики (1988) и театральные курсы (1996) в
Джакарте. Пишет стихи, повести, рассказы. Публикуется с
1970-х годов. Среди поэтических сборников: “Письмо из го-
рода” (1980), “Белые полоски” (1980), “Солнце” (1986), “Пес-
ни времен” (1987) и др.
Маленькие люди - Большие люди
[129]
ИЛ 4/2021
Маленькие люди ютятся в хижинах.
В далекой деревне.
Ходят по земле.
Заходятся кашлем от страшного напряжения.
Даже Луна у них треснутая,
А Солнце вот-вот взорвется.
Сны же у них тяжелые, как галактика.
Не успеют проснуться — тревоги тут как тут.
О мама! О папа!
Поле от жары все в трещинах.
И Независимость для них пустой звук.
Но Бог справедлив:
У маленьких людей и грехи маленькие,
Хоть жизнь и кусачая.
Большие люди живут в хоромах.
В центре города в роскоши.
Ходят по асфальту.
День и ночь наслаждаются жизнью.
У больших людей Луна в кармане,
А солнце светит вдвое ярче.
Сны же у них о райских кущах Гонконга.
Не успеют проснуться — опахало тут как тут.
О мама! О папа!
Острова и леса для них как предметы коллекции.
Получают от Независимости всё, что могут.
Но Аллах велик:
У больших людей и грехи большие.
Не покаются — погибнут их души.
Сапарди Джоко
Дамоно
Родился в 20 марта 1940 года в Суракарте (Центральная
Ява). В 1964 году окончил Университет Гаджа Мада в Джокь-
якарте. С 1975 гоДа преподает в Университете Индонезия. В
Из современной индонезийской поэзии
творчестве сильно влияние яванской традиции. Его стихи
эволюционируют в сторону размывания границы между поэ-
зией и прозой: сборники “Лезвие ножа” (1974), “Аквариум”
riqn-| (1974), “Колдовство дождя” (1984), “Июньский дождь” (1989),
ил4/202J “Часы” (1999), “Огненные строки” (2000). В 1990-е Дамоно
стал заниматься живописью. Несколько лирических стихо-
творений положены на музыку. Лауреат Литературной пре-
мии Юго-Восточной Азии (1986), премии Ахмада Бакри
(2003) и премии Джакартской академии (2012).
Я послал тебе
Я послал тебе открытку, любимая,
Авиапочтой: на ней городской парк, трава, цветы, скамейка,
несколько стариков и голубей, безбрежное небо. Меня,
конечно, нет среди них.
И все-таки я там.
Бумажный кораблик
Однажды в детстве ты сделал бумажный кораблик и пустил
его по реке;
спокойное течение унесло твой кораблик в море.
“Он увидит большие города”, — сказал тебе один старик.
Довольный, ты возвратился домой с радужными картинками
в голове и никогда не забывал о своем кораблике.
И вот ты услышал, как старик Ной сказал: “Я воспользовался
твоим корабликом во время большого потопа, и теперь он на
вершине горы”.
Джоко Пинурбо
Родился 11 мая 1962 года в Сукабуми (Западной Яве).
Окончил Университет Саната Дхарма в Джокьякарте (1987).
Преподавал в том же университете. В настоящее время рабо-
тает в компании “Грасиндо”, одновременно редактор ряда
журналов, в том числе журнала “Поэзия”. Опубликовал свы-
ше десяти сборников. Сборник “Под развевающимся сарон-
гом” (2001) завоевал в 2001 году премию Совета искусств Джа-
карты. Участник поэтических фестивалей в Джакарте (2001),
Нидерландах (2002), Суракарте (2002). В 2005 году журнал
“Темпо” назвал его человеком года. Лауреат Литературной
премии экватора (2015).
Тихая тропинка
Маленькая тропинка ведет в твой сад:
Моросящий дождь медленно заполняет
Строки моего стихотворения.
Река
Мать подарила мне реку
С чистой бушующей водой.
Река течет по моей ладони.
Сны матери уносятся ее течением.
Когда я сплю, река путешествует
По линиям моей судьбы.
Шумит среди лесов.
Гремит в глубине ночи.
Когда разливается тоска и я тону,
Пальцы руки моей источают воду.
ЭВИ ИДАВАТИ
Родилась g октября 1973 года в Демаке (Центральная Ява).
Училась в Институте искусства Индонезии в Джокьякарте.
Пишет стихи, рассказы, киносценарии и эссе, снимается в
кино, играет в театре. Стихи опубликованы в более чем три-
дцати коллективных сборниках (с 1993-го). Выпустила пять
авторских поэтических антологий, в том числе “Молчаливая
невеста” (2002), “Мое имя — тишина” (2005), “Люблю тебя”
(2010), “Девять куполов” (2013, в шорт-листе Литературной
премии экватора), и несколько сборников рассказов: “В ночь
свадьбы” (2005) и др.
Кто ты?
Кто ты,
уставший грести веслом?
Кто ты,
затаившийся в кустах?
Кто ты,
парящий между морем и лесом,
[131]
ИЛ 4/2021
Из современной индонезийской поэзии
[132]
ИЛ 4/2021
играющий с луной
и стремящийся покорить солнце?
Кто ты,
раскрашивающий мое тело сумерками
и бросающий его в гущу толпы?
Кто ты,
Сжимающий в руке раскаленные угли,
Отнимающий у меня райские кущи,
Погружающий меня в кровь?
Кто ты?
Поговори с ветром
Поговори с ветром,
Когда захочешь утолить жажду общения
И потешить свою гордыню,
А рядом никого нет.
Ветер подхватит твои слова
И передаст их сухому листу,
Который умрет
Вместе с концом твоего рассказа.
Поговори с ветром,
Когда захочешь поделиться своей обидой,
Поглотившей твою радость.
Ветер утешит,
Заберет себе твою печаль
И отдаст земле, ждущей посева,
Чтобы проклюнулся росток новой жизни.
Денок Кристианти
Родилась 25 января 1961 года в Джокьякарте. В 1987 году
окончила Университет Саната Дхарма (Джокьякарта). Рабо-
тала в джокьякартском отделении информационного агент-
ства “Антара”, в журнале ‘Татра”, на индонезийском радио
(отделение в Джокьякарте). В настоящее время преподает
индонезийский язык в школе “Пелита Харапан” в Джакарте.
С 1979 гоДа ее стихи печатаются в газетах и журналах. Пишет
также рассказы и пьесы. Некоторые стихи стали текстами по-
пулярных песен. Регулярно принимает участие в фестивалях
[133]
ИЛ 4/2021
поэзии “Полнолуние”. Стихи опубликованы в шестнадцати
коллективных сборниках и в двух авторских (2013, 2015).
Питъ кофе с Богом
Пить кофе с Богом непросто.
Он отвергает мое приглашение выпить чашку
в дорогом кафе на берегу моря.
“Стыдно”, — говорит Он.
Вот так-то. Бог и я сидим друг против друга
в маленькой лавке у дороги.
Чашка горького кофе для Него,
Чашка сладкого кофе для меня.
Мой сладкий кофе, как помои.
Его горький кофе тем более.
Но почему тогда он улыбается?
Пить кофе с Богом непросто.
Всегда кто-то мешает нам остаться вдвоем.
Я и Бог.
Бог и я.
Никак не можем быть наедине.
Почему всегда мешаются крылатые существа
с сияющими лицами?
Расталкивая друг друга, выступают с заказами.
Просьбы,
Ругань,
Щепотка благодарности.
Все торопятся.
Все хотят, чтобы Бог обратил на них внимание.
Бог, который пьет со мной кофе
В маленькой лавке у дороги.
Он так занят. Кофе уже остыл.
Пьет горький, до самой гущи.
С каждым глотком выпивает горечь мира.
Горечь, которую он не создавал, но должен теперь
испить
Из-за любви.
Из-за любви.
Пить кофе с Богом!
Эй... хочешь попробовать?
Из современной индонезийской поэзии
[134]
ИЛ 4/2021
Зубайда Джохар
Родилась з февраля 1974 года в Букит-Тингги (Западная
Суматра). В 2003 году закончила юридический факультет
Университета Индонезия (Джакарта). После замужества пе-
реехала в Банда-Аче. С 2007 года работает научным сотрудни-
ком Института Аче. Автор нескольких сборников стихов, в
том числе сборника “Возвращение домой. Чтобы не забыть”
(2012), переведенного в 2015 году на английский язык под на-
званием “Построить лодку рая”. Основные темы стихов:
эмансипация женщин, борьба с насилием, восстановление
мира в Аче после прекращения в 2005 году деятельности сепа-
ратистской организации “Движение за свободное Аче”.
Я сочиню молитву
Спи,
Спи, сынок.
Я сочиню молитву для тебя.
Чтобы побороть голод,
Чтобы снять усталость.
Там
Ветер, не переставая,
Разносит
Твою песню тоски
Об отце.
Н<т и сердце
Эй, ночь,
Стань моим другом.
Стань моим другом
И научи
Читать тебя
И видеть
твой свет.
Чтобы светло было
Не только
Глазам,
Но и сердцу.
[135]
ИЛ 4/2021
Тути Хэрати
Родилась 27 ноября 1933 года в Бандунге. В 1955 году окон-
чила Университет Индонезия (Джакарта), в 1979 году защити-
ла докторскую диссертацию в Лейденском университете (Ни-
дерланды). Преподавала в Университете Паджаджаран (Бан-
дунг) и Университете Индонезия. С 1994 года — профессор.
Пишет стихи с 1960-х годов. Первый авторский сборник “Сти-
хи 33” вышел в 1977 Г°ДУ второй — “Мечты и претензии” — в
1982 году. Всего опубликовано семь сборников. Стихи переве-
дены на голландский, английский, немецкий и французский
языки. В 2017 году награждена президентом Индонезии Орде-
ном за выдающиеся заслуги в области культуры.
Три моих любви
У меня три любви, которые я, как ребенок,
Могу посчитать по пальцам.
Я перечислю их одну за другой.
Первая — серьезная, и, несомненно, в глубине души
Он любит меня много лет.
Моя нежность делает его печальным.
Может быть, он просто жалеет меня.
Я хотела бы нырнуть и раствориться
В его печальной любви.
Он выглядит таким одиноким,
И его так легко ввести в заблуждение.
Второй — бесконечно терпеливый и умный философ.
Я никогда не упускаю его из виду.
Люди говорят: “У него язык без костей”.
Но это не беспокоит меня, ибо
У него находятся нужные слова для всякого случая.
Но, высказав всё, он когда-нибудь
Оставит меня. И тогда что же мне делать?
Ах, обычное дело, ничего особенного.
Это не так уж меня и заботит.
Мне надо назвать и третьего,
Хотя, может быть, следовало бы и умолчать,
Ибо он приходит только ночью.
Поэтому приходится смазывать дверь.
Из современной индонезийской поэзии
[136]
ИЛ 4/2021
У него твердый, серьезный голос, зовущий
В рай на кровать за занавеской.
Острый, чарующий взгляд, заставляющий
Считать дни до его прихода.
Хотя это и дело будущего,
Но я хотела бы знать,
Смогу ли я когда-нибудь встретить одного
человека
В котором бы слились все эти три любви.
В малом жанре
Ясмина Одор
[137]
ИЛ 4/2021
Ъарселона
Перевод с английского Дарьи Берёзко
А МАНДЕ понадобилась пара недель, чтобы перетащить
/ % свои вещи из их с Эрлом спальни в комнату для гостей
jl JL дальше по коридору. Теперь большую часть времени
она проводит здесь, а не в гостиной, не в спальне и не в ком-
нате, что когда-то служила ей кабинетом. Она всего лишь пе-
ретащила несколько книг, ноутбук, нижнее белье и пижамы.
Но этот переезд, нарочито медленный и незаметный, поста-
вил на уши всю семью: ее тетю Грейс, ее мать Милли, которая
с тех пор ходит по дому с растерянным и испуганным видом,
и, конечно, Эрла — тот пока ничего не сказал по этому пово-
ду. Только поглаживает бороду и иногда выкуривает сигарету
где-нибудь во дворе, где его никто не видит.
Наверное, когда Аманда впала в уныние, стала тайком пла-
кать по вечерам, плохо одеваться, Эрл решил, что нужно дер-
жаться с оптимизмом. Лучше подбадривать ее, чем дать ей по-
“Barcelona” Copyright © Jas min a Odor
© Дарья Берёзко. Перевод, 2021
[138]
ИЛ 4/2021
В малом жанре
грузиться в тоску. Ему тридцать восемь, и он уже испытывал де-
прессию; Аманде — двадцать четыре, и до сего дня она казалась
окружающим уверенной в себе и счастливой. Теперь никто не
знает, чем она занимается, когда часами сидит одна в своей
комнате. Иногда перед ней лежит какой-нибудь толстый мод-
ный журнал; Эрл понимает, что журнал этот, скорее всего, для
отвода глаз, но отвода глаз от чего? Как будто бы ни от чего.
Иногда она раздражается, если ее тревожат, и, когда Эрл спра-
шивает, будет ли она ужинать вместе со всеми, нервно отвеча-
ет, что поест позже. Но сразу после этого берет его за руку,
улыбается, извиняется, и он чувствует временное облегчение.
Стоит конец июля, два месяца прошло с того момента, как
они вчетвером вернулись из поездки в Барселону. Милли долго
уговаривала Аманду поехать, потому что хотела, по крайней ме-
ре отчасти, отметить, что они — Грейс, Милли, Аманда, Эрл —
вместе, и им так хорошо живется вчетвером. Через три недели
сестра Милли Грейс выйдет замуж, и они никогда, скорее все-
го, не будут больше жить под одной крышей. Грейс пересели-
лась к ним почти год назад, после того как Дэн, муж Милли, уе-
хал по работе в Штаты. Свадебная церемония Грейс и Ларри
пройдет прямо здесь, дома. Дом большой, и двор, граничащий
с глубоким оврагом, тоже; если встать на краю оврага на даль-
ней стороне двора, можно увидеть сверкающую гладь реки.
Полно места для скромной свадьбы человек на сорок гостей.
С одной стороны, Милли надеется, что Дэн приедет на
свадьбу Грейс, как и обещал. Но ведь он говорил, что будет ре-
гулярно прилетать, а за год своего отсутствия так ни разу и не
был дома. С другой стороны, ей не хочется, чтобы его появле-
ние отвлекло внимание от свадьбы. Пусть уж лучше прилетает,
когда нет гостей, когда в доме царит сдержанная пустота, ти-
шину прерывает лишь шелест тополиных листьев и Милли
ждет с двумя бокалами виски на кофейном столике под пяти-
метровым потолком. Или пусть вообще не прилетает. Перед
тем как уехать, Дэн провел девятнадцать месяцев в Пеннибру-
ке, тюрьме нестрогого режима в часе езды от города. Его при-
знали виновным в обмане вкладчиков. Раз в неделю то она, то
Аманда навещали его, приносили книги. Иногда Молли кажет-
ся, будто он никогда здесь не жил, никогда не вытягивал на ди-
ване свое худое тело после работы, не вступал в дружескую пе-
ребранку с соседями, словно они всегда были вдвоем с
Амандой или втроем: она, Аманда и Эрл. Она уже готова была
отказаться от Дэна, лишь бы прежняя Аманда вернулась.
Сегодня они ужинают вместе, но Аманда еще не спустилась.
Всех встревожило, что Аманда перевесила пижамы, а еще
больше — ее заявление о том, что она хочет осенью вернуться
[139]
ИЛ 4/2021
в Барселону, чтобы пойти на восьминедельные курсы испан-
ского языка и культуры. У Милли появилась привычка изли-
вать свою тревогу в письмах к Грейс и незаметно передавать
их, когда Грейс уходит на работу или когда они сидят в гости-
ной. В последнем послании она описала свой сон, в котором
Аманда, непохожая на себя, говорит, что в этом больше нет ду-
ши, и Милли, полная тревожных предчувствий, в панике пыта-
ется понять, что именно имеется в виду под “этим”. Ей хочется
спросить, но по какой-то причине она не может и только каса-
ется волос Аманды, которые во сне почему-то светлые. Она пе-
редала письмо Грейс, когда та вышла во двор выкурить на ночь
сигарету; Грейс с ней об этом так и не поговорила.
— Надо бы заняться двором, — произносит Грейс, накла-
дывая Милли картофельное пюре. Она из тех, кто всегда на-
полняет твою тарелку, как раз когда тебе это нужно, думает
Милли. И с восхищением смотрит на свою высокую сестру, ее
прямую спину, плотную фигуру.
— Аманда наверху? — спрашивает Милли Эрла.
— Я постучал, но она не ответила.
— Пойду взгляну, — говорит Милли.
— Ой, да оставь ее в покое, спустится, когда захочет, — воз-
ражает Грейс. — Хотя мне очень нужно поговорить с ней о
скатертях.
Они назначили Аманду ответственной за аренду стульев и
столового белья для свадьбы, потому что решили: ей будет по-
лезно, если она примет участие в общем деле и займет себя
чем-нибудь, по их мнению, безобидным.
— Если что, попробуй поймать ее утром, — отвечает Эрл.
Они привыкли говорить об Аманде так, будто она недоступ-
на, хотя на самом деле она почти никуда не выходит и все вре-
мя сидит наверху.
— Уверена, Аманда все помнит. Она ни за что бы не забы-
ла. Она прекрасно справляется с такими делами, — говорит
Милли, но все понимают, что она всего лишь вспоминает о
том, что было когда-то.
Когда они составляют посуду в раковину, с улицы заходит
Аманда. Ее каштановые волосы висят сосульками, куртка рас-
стегнута. За прошедший год она располнела, и это хорошо за-
метно по двойному подбородку. Когда-то она славилась своей
красотой, но сейчас равнодушна к ней, убивает ее своим рав-
нодушием, отчего произошедшая с Амандой перемена кажет-
ся Милли еще ужасней.
— Мы все думали, ты в своей комнате, и не хотели тебя бес-
покоить, — говорит Милли. Выражение лица Аманды — одна
из причин ее недоступности: отрешенный взгляд направлен
Ясмина Одор. Барселона
[140]
ИЛ 4/2021
В малом жанре
чуть ниже глаз собеседника. Из-за этого выражения никто не
осмеливается спросить, чем она занималась.
— Ходила на прогулку, Мэнди? — наконец интересуется
Эрл. Его нерешительный голос противен даже ему самому, но
он к этому уже привык.
Аманда не поднимает глаз, только печально морщится,
как будто вопрос физически ранит ее, и произносит:
-Что?
Милли готова разрыдаться. Ее замечательная красавица-доч-
ка, добрейшая душа в мире. Эрл пытается ненавязчиво взять ее
за руку, когда Аманда проходит к плите положить себе еды.
— Ну что еще? — со вздохом произносит она.
— Граучо Маркс, — отвечает он. Пытается ее дразнить. При-
ятель Милли, терапевт, как-то сказал им, что нужно ласково тор-
мошить ее, не давать замкнуться в себе. И все же на это больно
смотреть. Милли чувствует, как на глаза наворачиваются слезы.
— Надо благоустроить двор, — повторяет Грейс.
— Проще простого, — отвечает Эрл. Он ландшафтный ди-
зайнер. — За два дня управлюсь.
— Нам так повезло, что у нас есть вы с Амандой, — говорит
Милли. Заходящее снаружи солнце озаряет их всех золотым
сиянием.
Перед ужином Аманда гуляла в овраге на другом берегу ре-
ки; было тепло и полно велосипедистов, бегунов и просто от-
дыхающих. Ей невыносимы были чужие взгляды, даже мимо-
летный интерес проходящих мимо мужчин; у нее был с собой
блокнот, и она ждала, когда желание писать овладеет ею. На-
конец, она ускорила шаг, села на свободную скамейку и зане-
сла карандаш над уже наполовину исписанной страницей. Не-
которое время спустя ее потревожили голоса:
— Она что, не слышит? Мисс, вы не подвинетесь?
— Притворяется. Надо же! Ау, мисс, ау!
Это были два бегуна немногим старше ее, один — с окро-
вавленным коленом и расцарапанным подбородком: они хо-
тели сесть, а Аманда расположилась прямо посередине. Чув-
ствуя, как лицо заливает краска, она в ужасе закрыла блокнот,
встала и быстро ушла. Шла до тех пор, пока бегуны не скры-
лись из виду, потом села на другую свободную скамейку. При-
мостившись на этот раз с краю, открыла блокнот и взялась за
карандаш, пытаясь успокоиться. Ей удалось написать всего
одну фразу: “Мерзкий тон”.
Аманда все еще думает об этом, вспоминает струйку крови,
стекавшую по голени бегуна, и рада, что она дома, что поднима-
ется по лестнице, идет мимо их с Эрлом спальни в комнату для
гостей. Только здесь она чувствует облегчение. Ложится на кро-
[141]
ИЛ 4/2021
вать. Дни напролет они что-то от нее требуют — то, что она не
может больше дать. Она не в состоянии ходить с Эрлом в ресто-
ран, обсуждать фильмы или личную жизнь друзей, пить вино на
домашних посиделках у кого-нибудь из его приятелей и честно
отвечать, когда он спрашивает, о чем она думает. Не в состоя-
нии заниматься любовью. Не знает почему, просто не может, и
все. Еще с зимы, до Барселоны. Эта зима, когда она бросила ра-
боту в фотоателье, была тяжелой. Она не может сидеть с Мил-
ли на диване и смотреть, держась за руки, программу о путеше-
ствиях, как они делали это часами, когда Дэна отправили в
Пеннибрук. Она не может больше ходить с Милли по книжным
магазинам, готовить вместе с ней сложные блюда и слушать ис-
тории об их с Дэном прошлом — туманном и волшебном време-
ни. Она с трудом выносит старое знакомое ощущение любви,
пульсирующей нежности, что иногда возникает при виде хруп-
кого тела матери, ее волнистых каштановых волос.
Она знает: они думают, что предоставляют ей столько сво-
бодного времени, сколько ей хочется. Знает, что они говорят о
ней так, будто это они подчиняются ее капризам. Она смири-
лась с этой незначительной несправедливостью, которую нель-
зя исправить. Ей жаль, что она не может дать то, что им нужно.
И она хочет как-то показать, что ей жаль, — когда ее вновь охва-
тывает пульсирующая нежность; ей становится стыдно. Стыд
требует темного угла или действия, жеста. Сегодня утром Эрл
был потрясен, что она сделала для него завтрак: вафли, бекон,
яйца пашот, круассаны с сыром и дольки нектарина, — потому
что вспомнила, как ценили они когда-то, в те дни, когда он ра-
но уходил на работу, а она на учебу, возможность позавтракать
вместе и не спеша выпить кофе. Аманда знает, что Милли до-
вольна, когда они ладят; ей хочется доставить маленькое удо-
вольствие и матери тоже.
Она не обижается на Грейс за ее счастье, но ей бы хотелось,
чтобы Грейс и Ларри жили с ними. Когда Грейс съедет, больше
нельзя будет рассчитывать на то, что она рядом и всегда спо-
койна, на то, что она составит Милли компанию или выпьет ве-
черком с Эрлом, на отсутствие требований явных и скрытых и
ожиданий с ее стороны. Аманда потянулась за блокнотом. Су-
дебный процесс над Дэном — сначала первый, который аннули-
ровали из-за нарушения процессуальных норм, потом второй,
потом апелляция — стал вехой, расколовшей их с Милли жизни
надвое. Они с Милли нашли утешение в долгих разговорах за
кофе с вафлями или вином с сэндвичами на кухне в эркере. Они
разговаривали почти беспрерывно: казалось, будто они ведут
один нескончаемый разговор и, возвращаясь домой с работы
или учебы, продолжают с того места, где остановились, безо
Ясмина Одор. Барселона
[142]
ИЛ 4/2021
В малом жанре
всяких прелюдий, словно этот разговор был главной состав-
ляющей их жизни, а все остальное — лишь детали. И когда Эрл
заезжал за Амандой, ему становилось ясно, что, какой бы мир
они с Амандой ни построили, Милли о нем все будет известно.
Аманда помнит, как рассказала маме об Эрле. Ей было сем-
надцать, и они с Милли возвращались из магазина подержан-
ных товаров, где Эрл иногда подрабатывал, когда его основ-
ной малярной работы было мало. Когда они расплачивались с
ним у кассы, Аманда сказала: “Мам, это мой друг Эрл”. Милли
пожала его протянутую руку. В тот день шел дождь; на обрат-
ном пути, почти у самого дома, Аманда остановилась и сказала
Милли, что Эрл — ее бойфренд. Она помнит лицо матери,
влажные завитки волос на висках. Аманда не знала, что через
несколько недель отца арестуют за мошенничество. Милли
почти никогда на нее не сердилась, но в тот момент Аманда
боялась, что она рассердится. Кто этот Эрл, спросила Милли,
и Аманда не знала, что ответить. Он был на четырнадцать лет
ее старше. Зарабатывал на жизнь тем, что красил дома, и под-
рабатывал, где только мог, чтобы помочь матери платить за
ферму, на которой он вырос и которую его отчим чуть не про-
играл. Что ей было о нем сказать? “Я знаю, каких мужчин пред-
ставляет для меня мама. В ее воображении они выстраиваются в
очередь, и каждый из них пытается произвести впечатление на
ее дочь. Но мне нужен только мой коренастый кассир ”. Аманда
была не просто красивой, в ней было что-то добротное и округ-
лое, отчего казалось, что она заслуживает только хорошие ве-
щи: хорошую работу, хороших друзей, хороших мужчин.
Теперь ей больно вспоминать, какими они все были. Она
выйдет в коридор, спустится вниз, зайдет в комнату матери и
погладит ее по голове. Найдет Эрла, скажет ему, что его лю-
бит, и все в конце концов образуется. Вот только она не в со-
стоянии. Достаточно и того, что она должна позвонить кому-
то, чтобы взять напрокат стулья. Она страшится этого.
Страшится услышать, как неуверенно звучит ее голос. Раньше
она легко справлялась с такими заданиями. Когда они с Милли
остались одни, у нее хорошо получалось вызвать сантехника,
отменить страховку, уволить бухгалтера, ответить людям, ко-
торые продолжали звонить даже после того, как Милли смени-
ла номер домашнего телефона. У нее хорошо получалось пого-
ворить с матерью, сделать так, чтобы Эрл ей понравился.
Папа отбывал срок почти два года, после того как судеб-
ный процесс занял почти столько же времени. Когда его вы-
пустили, он вернулся в дом, где ничто не напоминало о его
присутствии, и Аманда переехала к Эрлу. Она помнит те дни:
они жили в маленькой квартирке, к ним постоянно завалива-
[143]
ИЛ 4/2021
лись друзья Эрла, на стене в гостиной были фотообои. Аман-
де нравились друзья Эрла. Она пытается сосчитать, сколько
лет назад это было. Это утомляет ее. Она на секунду отклады-
вает блокнот. Прошлой весной папа уехал по работе в Фе-
никс. Он должен вернуться, но Аманда больше не ждет его
возвращения. Ей кажется, что после его отъезда Милли как
будто съежилась. У нее согнулись плечи, и она словно стала
на пару сантиметров ниже. Стала тише разговаривать, есть из
маленьких тарелок, стучать в дверь каким-то жалобным сту-
ком. Она пережила тюрьму и допросы, приняла неидеально-
го избранника Аманды, но ведь всему есть предел.
Вместо того чтобы переехать в трехкомнатную квартиру в
центре, Аманда с Эрлом переехали к Милли. Никто из них не
желал продавать дом. И Аманда снова готова была — по край-
ней мере, она так думала, ведь все так делали, — заняться тем,
что у нее когда-то хорошо получалось, — ухаживать за мате-
рью и подбадривать ее. Она переехала, чтобы однажды уви-
деть, как Милли под энергичные звуки вальса печет на кухне
немецкий торт, терпеливо, почти гипнотически разглаживая
глазурь, а заметив Аманду, подмигивает ей. “Я всегда застава-
ла родителей, когда они не подозревали, что на них смотрят, -
вечный зритель на краю картины, и умиляла их своим присут-
ствием”. Аманда с Милли и теперь иногда пытаются испечь
что-нибудь вместе, но Аманде почти нечего сказать. Показ-
ное веселье утомляет обеих, и после им нужно прилечь.
Аманда хочет вернуться в Барселону. С дурным предчувст-
вием она сообщила эту новость всем сразу и объяснила, что
пойдет на курсы. Нужно было сначала поговорить с Эрлом, и
она бы так и сделала, если бы с ним не было так тяжело разго-
варивать. Иногда, глядя ему в глаза, она чувствует, что крах
неизбежен. Какую форму оно примет, ей пока не ясно. Един-
ственное, что она утаила, это то, что нет никаких курсов ис-
панского языка и культуры; точнее есть, она даже посмотре-
ла, сколько они стоят и что там изучают, но ходить на них она
не будет. Как им это потом объяснить, она пока не знает —
авось, когда выберется отсюда, это будет уже не важно.
Сильнее всего в Барселоне Аманде запомнился запах муж-
чин. Во время церковной службы она чувствовала, как от све-
жих жестких воротничков сидящих впереди мужчин исходит
тонкий аромат одеколона. Были и другие запахи: одеколон
смешался с деревом и старыми молитвенниками. Еще ей нра-
вились кафе, откуда ветром доносило запах кофе, и женщины
с мужчинами, парами и группками, нарядные, благоухающие,
иногда почти идеальные, иногда изрядно потрепанные — все
это опьяняло.
Ясмина Одор. Барселона
[144]
ИЛ 4/2021
В малом жанре
В трехкомнатной квартире, которую они снимали в Барсе-
лоне, пахло новой мебелью (мебели было мало) и липами. Уби-
рать им приходилось самим, но каждый день приходила жен-
щина и приносила выстиранное и сложенное постельное
белье, полотенца разных цветов. Женщину звали Лулой, она
была худой и ослепительно красивой, но вид у нее был устав-
ший. Каждый раз, когда Аманда с ней сталкивалась, она либо
держала на бедре маленького сына, либо всем своим телом вы-
казывала, как давит на нее невидимое бремя; веки тяжело спа-
дали на глаза, а лицо выглядело так, будто она постоянно взды-
хает. Одевалась она в платья дерзких цветов: пурпурный,
кроваво-красный, цвет морской волны. Платья с облегающей
талией, ниже колена и с глубоким декольте, открывающим
мягкие выпуклости; у нее были густые темные кудри, их она от-
брасывала с лица. Эта комбинация из гривы волос, ярких от-
тенков и постоянной усталости будоражила воображение
Аманды как нечто прекрасное и слегка сбивающее с толку.
На второй день они прошли мимо Лулы, когда та разгова-
ривала в коридоре со стариком. Это был Артур, владелец
квартиры. Лула была его невесткой, женой его сына Джуда.
На лестнице Артур пригласил их всех на обед, они согласи-
лись. Аманде нравились старые люди, и Артур ей понравился:
он был как раз из тех стариков, что ее привлекали. Добродуш-
ный и слегка язвительный, словно не мог быть другим тот,
кто испробовал мир. Он относился к ним с вежливым интере-
сом. К Аманде, в частности, он относился так, будто ожидал,
что скоро она разберется в устройстве мира, пусть сейчас и
знает меньше его. Его галантность льстила Аманде, потому
что граничила с флиртом — или это только казалось ей флир-
том как представительнице поколения, которое не ждет, ко-
гда отодвинут стул и помогут надеть пальто? Ему нравилось
обсуждать с Амандой французский роман XIX века, или, ско-
рее, на этом основании он к ней проникся. Аманда проходи-
ла этот предмет на последних курсах, поэтому титулы и не-
счастье в светских салонах были еще свежи в ее памяти.
Вероятно, после двух-трех ее осмысленных реплик он пред-
положил, что она ближе знакома с предметом, чем это было
на самом деле. Впрочем, это означало, что они могут свобод-
но обсуждать и другие темы.
Изначально Джуд не принимал во всем этом участия, он
был всего лишь сыном, замученным замученной женой: та жда-
ла, когда же он, наконец, станет юристом и она сможет нанять
домработницу или няню, чтобы немного поспать. Ему нужна
была не столько встряска, чтобы отвлечься, сколько большая
квартира. Он был молод — ровесник Аманды, — но уже с ма-
[145]
ИЛ 4/2021
леньким ребенком и этой хрупкой, уставшей красавицей-же-
ной. У него были шелковистые белокурые волосы, как у мла-
денца, и лицо, которое сошло бы за привлекательное в сериа-
ле о провинциальном городке, — честное, мужественное,
серьезное. Его не должно было быть на картине, но он там
был — неопределенная фигура в стороне от остальных. От не-
го пахло кедром, древесным одеколоном с ноткой апельсина, а
в те два самых жарких дня Аманда чувствовала запах его кожи,
медно-дрожжевой. Она помнит и запахи Артура с Лулой: от Ар-
тура пахло свежевыглаженной одеждой и порой карамелька-
ми, которые он часто жевал. Когда Аманда проходила в кори-
доре мимо Лулы, до нее доносился аромат лилий и масла для
волос, тоже с ноткой апельсина.
* * *
Первая встреча Аманды наедине с Джудом произошла случай-
но. Аманда собиралась выпить чаю с Артуром, но опаздывала.
Артур ждал ее за угловым столиком в кафе на их улице. Это
было его обычное место: он часто пил здесь кофе по утрам.
Ему нравилось выходить из дома в нарядных брюках и рубаш-
ках и ждать, когда его обслужат.
Ветер развевал его седые пряди, а он думал о девушке: она
стала неожиданной радостью, свежим дуновением, возникшим,
когда он уже было поверил, что все окна закрыты. Он сомневал-
ся, такая ли уж она юная: возраст молодых людей ускользал от
него. Но тем не менее, ему нравилось с ней разговаривать. Ей
были присущи приятные манеры, беспокойство, сквозившее в
движениях рук, привычка еще какое-то время смотреть на собе-
седника, после того как тот замолчит. Но эта ее свита — почему
они все путешествуют вместе? Хотя мать была приятной женщи-
ной. И так созвучна с дочерью: стоило только дочери увидеть му-
ху в лимонаде, как взгляд матери тут же метнулся в поисках офи-
цианта. Интересно, дочь заметила? В другой раз, когда девушка
смотрела на Артура, мать разрушила очарование момента, задав
ей вопрос, — к его сожалению. В матери тоже чувствовалось бес-
покойство. Тетя и бойфренд были спокойны. Пока мать взгля-
дом искала официанта, чтобы сообщить о мухе, бойфренд смот-
рел на нее так, будто пытался послать ей какой-то сигнал. Потом
она опустила руку, он пошел в кафе и через минуту вернулся с
еще одним лимонадом.
Тетя, мать и дочь были похожи друг на друга, и за обедом
Артур украдкой разглядывал их в попытке найти общие черты
и различия. В их окружении девушка говорила мало, поэтому
он получил гораздо большее удовольствие, когда показывал ей
дом, и от их вчерашней короткой прогулки, чем от общения со
Ясмина Одор. Барселона
[146]
ИЛ 4/2021
В малом жанре
всей компанией. Ему казалось, он стал понимать эту семью и
девушку. И тогда ему пришло в голову кое-что ей предложить.
Он очень редко сдавал квартиру вне туристического сезона и
пристрастился к разговорам с девушкой. Он вдруг понял, что
она нравится ему куда больше, чем собственная невестка.
Но сейчас девушка опаздывала, а у него разыгралась ал-
лергия. Он почти допил кофе, и его охватила легкая тошно-
та — вероятно, побочный эффект нового лекарства от давле-
ния. День выдался жарким, ему становилось все больше не по
себе. Заметив Джуда, идущего с работы на обед, он подозвал
его, попросил дождаться девушку и сказать ей, что ему при-
шлось вернуться домой. Вложил в руку сына деньги и ушел.
Аманда торопилась, потому что запуталась во времени и
только сейчас поняла, что опаздывает почти на полчаса. До
нее часто в разгар дня внезапно доходило, что уже не утро.
Увидев в кафе за столиком Джуда, она испугалась, что ошиб-
лась еще больше, чем думала, но Джуд объяснил, почему отцу
пришлось уйти. Она сказала Милли, что пойдет выпить чай с
Артуром, и теперь понадеялась, что никто не увидит ее и не
подумает, что она соврала. От Джуда исходил тонкий аромат
одеколона, смешанный с чистым медным запахом пота, — пот
блестел у него на лбу и на шее.
— Хотите пообедать с нами? Кажется, Лула сделала салат с
тунцом. — Когда Аманда не ответила, он неуверенно доба-
вил: — Вам нравится тунец?
— Да, конечно, — сказала она. — Спасибо.
Если Лулу и стеснило внезапное присутствие Аманды за
обедом, по ней это видно не было. Она сонно улыбнулась
Аманде из-под опущенных век и указала на стул. На ней было
бирюзовое платье, одной рукой она держала сынишку, вто-
рой накрывала на стол. Пока они ели, мальчик постоянно по-
ворачивался к Аманде, и Лула сказала: “Вы ему нравитесь”, —
первое, что она произнесла, если не считать приветствия.
Поддерживал разговор Джуд, задавая Аманде вопросы о том,
что они уже посмотрели в Барселоне.
У Аманды никогда не получалось запоминать названия и
даты произведений искусства, названия улиц, поэтому ей
сложно было вести разговор о достопримечательностях.
— Кажется, он очень умный, — сказала она о мальчике.
Вскоре после этого Лула встала, положила тарелку в ракови-
ну и произнесла, обращаясь скорее к ребенку, чем к Аманде с
Джудом:
— Мы пойдем немножко погуляем, да?
Она остановилась возле стула Аманды и сказала мальчику:
— Скажи даме “пока-пока”.
[147]
ИЛ 4/2021
После этого Джуд с Амандой остались одни за столом с не-
доеденной едой. Джуд отодвинул тарелку, и Аманде показалось,
что это значило, что ее визит был для него тягостной обязанно-
стью, с которой теперь можно было вежливо покончить.
Несколько минут спустя она вышла из дома, дошла до угла и
повернула налево. Она направлялась к ларьку, где накануне ви-
дела понравившийся ей постер: поле, уходящая вдаль дорога и
отдыхавшая в поле старая лошадь. Это был дешевый постер,
но ей понравилось, что лошадь выглядит несчастной и угрю-
мой. Ларек стоял на прежнем месте, вокруг него собралась не-
большая толпа людей, разглядывавших товары или собирав-
шихся расплатиться. Продавец был занят разговором с
группой испанцев. Аманда нашла постер. В последний раз, ко-
гда она разговаривала с Артуром, он сказал, что если она когда-
нибудь захочет вернуться в Барселону, он с радостью даст ей
пожить в квартире. По его словам, в молодости он понял, ка-
кую великую пользу может принести смена обстановки: его са-
мого совершенно преобразили три месяца, проведенные на
Саронических островах в Греции. Аманда представила, как
идет одна по этой улице, доходит до своей, минует фонтан и
поднимается по лестнице в тихую пустую квартиру, где больше
никого нет.
Продавец все еще разговаривал, поэтому она стала смот-
реть на прохожих. Мимо шли два молодых человека, один
крутил что-то вроде короткого толстого провода. Аманда со-
бралась было отвернуться, как вдруг он подскочил и хлестко
ударил каким-то проводом по голым ногам женщины, стояв-
шей рядом с Амандой среди других туристов. Тут только
Аманда поняла, что парень — подросток. Он быстро отбежал
туда, где дожидался его друг, и они пошли дальше быстрым
шагом, оборачиваясь на женщину и смеясь. Лицо женщины
побелело от шока, стыда и боли. Стоявший рядом мужчина,
ее спутник, проводил мальчишек взглядом, приоткрыв рот и
нахмурившись, отчего его лицо приняло огорошенно-участ-
ливое выражение, словно он смотрел новости о варварской
выходке на другом конце света. Аманда отвернулась от жен-
щины, пытаясь справиться со стыдом, что испытала вместе с
ней. Она увидела, как женщина поднесла руку, чтобы поте-
реть ушибленное место, но так и не решилась. Казалось, боль-
ше никто ничего не заметил и не понял. Аманда покачала го-
ловой и сказала: “Они ужасны”, — хотя не знала, на каком
языке говорит женщина, да и вообще та на нее не смотрела.
Спустя мгновение Аманда положила постер обратно, пони-
мая, что не в силах сейчас привлечь к себе внимание продав-
ца и спросить, говорит ли он по-английски. “Мерзко”, — поду-
Ясмина Одор. Барселона
[148]
ИЛ 4/2021
В малом жанре
мала она и остановилась на пути домой, чтобы достать из су-
мочки блокнот и записать случившееся. Дома она пожалова-
лась Эрлу, что у нее болит живот, и легла на кровать, завер-
нувшись в плед. Он принес ей чаю, книгу, а она позволила ему
убрать прядь волос с ее глаз, позволила лечь рядом и больше
весь день никуда не выходила.
* * *
Милли сидит за туалетным столиком, размышляя о желании
Аманды уехать в Барселону и учить испанский. Когда Милли
спросила, почему бы Аманде не выучить другой язык, напри-
мер французский, Аманда ответила, что ей просто очень понра-
вилось в Барселоне. Такого Милли о Барселоне не помнит —
чтобы Аманде там понравилось. У Милли город ассоциируется
с жарой, влажным липким воздухом, буйством зелени и ребри-
стыми металлическими рольставнями в магазинах — они опус-
кались на двери, когда магазины закрывались. Но почему-то
больше всего ей запомнилось мешковатое платье и смешные
сланцы, в которых Аманда ходила каждый день. Платье было
коротким, широким, с глубоким вырезом спереди, и когда они
садились в кафе, официантам — в основном мужчинам — был ви-
ден ее лифчик.
— Лето, — туманно отвечала Аманда всякий раз, когда
Милли жаловалась на платье. Было и правда тепло, скорее да-
же жарко, душно и слишком много людей. Платье стало сво-
его рода шуткой. Милли помнит квартиру с окнами на юг и
балкончик с маркизой, где они по утрам пили кофе. Помнит
автобусную остановку неподалеку, как они наблюдали за ожи-
дающими автобус людьми — подростками и женщинами, ехав-
шими за покупками. Автобус, по их подсчетам, приходил каж-
дые двадцать минут, но она не помнит, чтобы кто-нибудь
когда-нибудь к нему бежал. Во всем районе чувствовалась ка-
кая-то городская сонливость, но не неподвижность, а неспеш-
ное течение жизни — в том, как закрывались двери, как плав-
но отъезжали от бордюра машины. Иногда Аманда спала
слишком долго, и тогда они завтракали на балкончике без
нее. “Давайте сегодня оставим ее и уйдем”, — шутливо говари-
вал Эрл Милли и Грейс, чтобы поднять настроение. Потом,
когда Милли мыла посуду, из-за неплотно прикрытых дверей
до нее доносился жалобный голос — голос Эрла, ласково уго-
варивающего Аманду пойти с ними.
Милли видит в окно, как Эрл подстригает кусты. Милли, су-
дя по всему, известно, что он не возражает против отъезда
Аманды в Барселону. А если бы возражал, Милли бы об этом
знала? На этот вопрос у нее нет ответа. Возможно, Эрл не тот,
[149]
ИЛ 4/2021
кого ее воображение рисовало для дочери; до его появления
она представляла рядом с Амандой разных мужчин: высоких,
галантных и эрудированных, добрых, талантливых и скром-
ных. Но в итоге получила Эрла, этакого дружелюбного сосед-
ского парня в летах, с его провинциальной фамильярностью и
не слишком впечатляющей карьерой. И теперь она не может
представить на его месте никого другого. Она помогала им,
чем могла. Отдала им с Амандой дом — ей всего лишь нужна од-
на комната, максимум две — и несколько лет назад обратила в
наличность свои облигации, чтобы оплатить двухлетнюю уче-
бу Эрла. Но сейчас Милли многое бы отдала, чтобы узнать, что
с ними происходит. Аманда с ней больше не разговаривает, да
и Эрл вряд ли станет ни с того ни с сего откровенничать. Для
Милли это означает, что ее опасения сбываются и все стано-
вится хуже. Она вспоминает старика в Барселоне, хозяина их
съемной квартиры, его сына и невестку, присматривавшую за
домом. Странное состояние Аманды началось за несколько ме-
сяцев до поездки, и, когда они были в Барселоне, Грейс сказа-
ла, что это замечательно — видеть, как Аманда общается с
людьми. Она была права: перед поездкой Милли больше всего
боялась, что придется умолять Аманду выйти из комнаты. Но
оказалось, ей и не пришлось этого делать.
Однажды, стоя у фонтана на углу их улицы, Милли увидела,
как Аманда, сунув руки в карманы своего нелепого платья, вы-
ходит из кафе не с Артуром, а с Джудом. Эрлу об этом она рас-
сказывать не стала. Через час Аманда вернулась, и Милли руку
бы дала на отсечение, лишь бы Аманда прижалась к ней на тер-
расе и рассказала, о чем они с Джудом говорили. Почему у де-
вушки в депрессии хватает энергии, чтобы разговаривать с чу-
жими людьми, но не с близкими? Конечно, она радовалась, что
Аманда выбирает рестораны и говорит о литературе, но поче-
му чужакам достается удовольствие видеть настоящую Аманду,
ту, пробуждения которой Милли все никак не может дождать-
ся? Милли хотелось бы, будь это в ее силах, помочь Эрлу. В их
спальне стоят фотографии Аманды, на них она одна и с Эрлом:
полный рот конфет, широко раскрытые глаза; одета по моде
1920-х годов, позирует с сигаретой в мундштуке, держит его за-
тянутой в перчатку рукой; обнимается с Эрлом на мосту в Бан-
фе, и в темной глади реки у них за спиной отражается свет ноч-
ных фонарей.
Милли снова выглядывает в окно и видит, что Эрл до сих
пор подстригает. Она кладет расческу, выходит из комнаты,
идет на кухню и выходит к нему во двор. Улыбается, когда он
ее замечает. Подходит к нему, прикрываясь рукой от солнца,
и спрашивает, не хочет ли он пить — нет, не хочет.
Ясмина Одор. Барселона
[150]
ИЛ 4/2021
В малом жанре
— Красиво получается, — говорит она.
— Через несколько дней будет готово.
— Непривычно будет без Грейс, — говорит она, — правда?
— Я буду скучать по старушке.
— Без нее будет непривычно, Эрл. Как-то пусто.
— Уверен, она будет часто наведываться. А если Ларри уе-
дет куда-нибудь по работе, она может пожить у нас, провести
время с вами и Амандой.
От этих слов Милли чуть проясняется.
— Конечно, мы всегда ей рады. А что делает Мэнди? — у
Милли появилась привычка спрашивать Эрла об Аманде, как
будто они не живут все вместе в одном доме.
— Наверное, по телефону болтает.
Едва ли: Аманда ни с кем по телефону не говорит.
— Думаешь, она всерьез насчет Барселоны? Насчет этих
языковых курсов?
— Похоже на то. Может, ей это будет полезно. Знаете, сейчас
полно работы, связанной с языками, — переводы там всякие.
Милли раздражает, когда Эрл отделывается надуманными
фразами, чтобы увести разговор в сторону от того, на что она
намекала. Как будто Аманда едет в Барселону, чтобы сделать
карьеру переводчика в ООН!
— Конечно. Я подумала, мне было бы спокойнее, если бы
ты поехал с ней.
— Правда?
— Просто она там никого не знает. Она не просила тебя
поехать с ней?
Эрл замирает, и Милли боится, что спросила чересчур
прямо. Она знает о способности Эрла вежливо и безапелля-
ционно заканчивать разговор, в особенности разговор об
Аманде.
— Нет, не просила. Я бы, наверное, смог поехать. Осенью
работы меньше.
Милли издает нервный смешок.
— Я считаю, она должна была тебя спросить. Тебе тоже не
мешает попутешествовать.
Он смотрит на нее прищурившись.
— Думаю, она просто хочет сделать что-то для себя.
Произнося эти слова, он не отводит взгляда от лица Мил-
ли. Она едва верит, что все это от него слышит. В голове про-
носится мысль: “А что Аманда теперь делает не для себя?”.
Она гововрит:
— Ой, не знаю. Она так сказала?
— Я так думаю. Но я не знаю, она ничего толком не объяс-
няет.
[151]
ИЛ 4/2021
— Не объясняет? — Сердце Милли бьется быстрее.
— Вы же знаете, какая она.
— Такая скрытная. Не могу передать, как меня это беспо-
коит. Просто скажи ей, что хочешь поехать с ней.
Эрл улыбается.
— Она вольна делать что хочет, — говорит он. Милли при-
думывает, что бы еще сказать, но поздно, момент упущен, Эрл
поправляет, улыбаясь, рабочие перчатки, и она понимает,
что это значит.
* * *
Джуд пригласил Аманду на музыкальное представление.
— Этот Альехо просто волшебник, правда? — произнес сидев-
ший с ними за столом Артур. Аманда держала руки на столе и, ус-
лышав приглашение, сцепила пальцы. Но слова Джуда были так
не похожи на приглашение, что она даже не знала, как ответить.
Он просто сказал: “Тебе стоит пойти со мной на концерт в пят-
ницу”, — и это прозвучало отвлеченно и индифферентно. Толь-
ко едва заметное подбадривание в словах Артура дало ей по-
нять, что это было сказано не просто так. Аманда опасалась
ответить согласием на то, что предложением не являлось.
Джуд сказал:
— Я думаю пойти через парк, мы можем встретиться там и
пойти вместе.
Он знал, что она была здесь с семьей, поэтому не страдала
от одиночества.
— Да, — ответила она. — Хорошо.
Подумала: скажу остальным, что там будет Артур, Лула и
другие люди. Но разве я не должна пригласить хотя бы Эрла,
если не Милли с Грейс? Что ж, она уже согласилась. Ничего,
как-нибудь выкрутится.
Джуд не предложил ей поужинать вместе, но, когда они
ушли с концерта, повел ее в ресторан.
— Значит, ты изучала литературу, — сказал он.
— Нет, медийные искусства.
— А, — ответил он. — Кажется, у нас здесь нет ничего похо-
жего. У тебя есть братья или сестры?
— Нет, я единственный ребенок.
— Ясно. У меня шесть, но все от разных родителей. Поэто-
му я в каком-то смысле тоже единственный ребенок. Я рос
один. Ты тоже росла одна?
— Я выросла в огромном доме, все мои школьные друзья
постоянно приходили ко мне играть. Мои родители пускали
нас почти во все комнаты. Они были, что называется, про-
грессивными родителями. В моих воспоминаниях о детстве
Ясмина Одор. Барселона
[152]
ИЛ 4/2021
В малом жанре
они были очень счастливы. Я существовала в каком-то вооб-
ражаемом мире, в крепости из диванных подушек, и их при-
сутствие было как взрыв счастья.
— Знаешь, мои родители казались мне такими публичны-
ми людьми. Все мое детство я их стеснялся. Меня смущало,
когда я заставал их в интимные моменты, папу в одних тру-
сах, например. А ты здесь вместе с семьей...
Повисшее молчание, казалось, подчеркнуло отсутствие за
столом ее семьи.
— Да, им здесь нравится, — это было не то, что она собира-
лась сказать. — Мы живем вместе.
— В том огромном доме? — улыбнулся он. Она улыбнулась
в ответ и кивнула.
— Моя тетя, мамина сестра, переехала к нам: мы бы не
смогли сами содержать дом, мама в одиночку точно бы не
смогла. Но продавать его она не хочет.
Он энергично закивал, как будто давал понять, что знает,
что такое семейный дом.
— Это уникальный дом. С архитектурной точки зрения.
— Лула хочет дом — хотя у отца несколько квартир, и мы
можем выбрать любую. Но она хочет все вложить в дом. Я
бы предпочел что-то оставить, для путешествий там, развле-
чений.
— Дом — это прорва работы, — сказала Аманда, вспоминая
вечно слипающиеся глаза Лулы. — Я бы не стала все вклады-
вать в дом.
— Мы с тобой одного возраста, правильно? Твой бойф-
ренд старше.
— Да. Я была совсем молодой, когда мы начали встречать-
ся. То есть по сравнению с ним, — мне было семнадцать. А ему
тридцать один. Поначалу мама делала вид, что ничего не про-
исходит: надеялась, что мы расстанемся.
— Конечно, — сказал он. — Конечно. Но тебе было все рав-
но, да? В смысле, это тебя не остановило.
— Могло бы остановить. Но к тому моменту счастье дало
трещину, и я не испытывала кошмарный ужас при мысли, что
его разрушу.
— Ясно.
— Только обычный страх.
— Понятно. Закажем десерт?
— Мне нравится твой отец, — сказала она спустя некото-
рое время.
— Твоя мать очень милая. Вы все чем-то похожи друг на
друга: ты, твоя мать и тетя. Говоришь, вы уезжаете в воскре-
сенье?
[153]
ИЛ 4/2021
Впервые с начала разговора она не знала, к чему он это
спросил. Ее еще не затопило чувство вины. Вокруг мерцали ог-
ни ресторанов, блестела посуда на столах. Она была женщи-
ной, которая вела искренний разговор с мужчиной за ужином.
Это то, чего люди и ждут от путешествий — значимых воспоми-
наний. Воспоминаний о том, как играет свет в винных бокалах
и чужая жизнь разворачивается перед глазами. Никакой тре-
петной нежности, любви, стыда, сожалений. Только светские
приличия, новизна. Открывающиеся возможности.
— Ты не помнишь, когда счастье, как ты говоришь, стало
трескаться?
— Даже не знаю.
— Ясно.
-Да.
* * *
Утро субботы, день свадьбы. Аманда с Эрлом в ее комнате;
свет, проникающий сквозь опущенные жалюзи, оставляет по-
лоски на мебели. Аманда их почти никогда не поднимает. Они
с Эрлом сидят на кровати, прислонившись к изголовью. Ее
длинные волосы обрамляют лицо и касаются его плеча — вот
как близко они сидят. Он осмелился положить свою руку по-
верх ее руки. Раньше она ухаживала за волосами. Свободной
рукой он касается ее прядей. Физически он с их встречи не из-
менился. У него такие же пальцы. Такая же борода, кожа на ли-
це все еще гладкая. Он осматривает комнату, точно гость. На
столе у окна лежит журнал, рядом с ним — самая обыкновенная
стеклянная ваза, пустая. Комната ничего не рассказывает о
своей обитательнице. Он обнимает ее одной рукой за плечи,
хотя знает, что она может вывернуться. На этот раз она не вы-
ворачивается. Это неправильно, хочется сказать ему. Непра-
вильно, что человек не может обнять свою девушку, не опаса-
ясь, что она отпрянет как ужаленная.
— Необязательно должно быть так, — говорит он. Она за-
крывает глаза. Хотел бы он, чтобы ему не казалось, будто он
ее пытает. — Я подписал контракт на октябрь, — говорит он.
— А, хорошо. — Она открывает глаза. Сидит рядом, боясь,
что он попросит у нее что-то, чего она дать не сможет.
— В Испании будет теплее, чем здесь, в это время года, —
говорит он.
— Наверное, — отвечает она. — Может быть, я даже вер-
нусь загоревшей.
— Какого числа ты возвращаешься?
— Кажется, шестнадцатого. Надо проверить билет. Он
там, в ящике, можешь взглянуть.
Ясмина Одор. Барселона
[154]
ИЛ 4/2021
В малом жанре
Но он этого не делает. Чувствуется что-то фальшивое в
том, что она предлагает ему посмотреть билет. Он не хочет.
Убирает обнимающую ее руку.
Может быть, ему удастся вытащить ее из этой комнаты, из
крепости, что она для себя возвела. Он украдкой вдыхает за-
пах ее волос. Она прижимается к нему; она прижимается к не-
му. Он не двигается, не просит о большем, молчит, чтобы все
не испортить. Он может ее вытащить. Не важно, что случит-
ся потом, — сейчас он знает, что может ее вытащить.
— В чем дело? — спрашивает он. — Мы можем все исправить.
— Не... говори, ничего не говори. Я не знаю. Просто... Ко-
гда мы были в Барселоне, ударили женщину.
— Какую?
— У ларька. Я хотела купить постер — неважно, какой, — а
они шли мимо и ударили ее... каким-то проводом или чем-то
таким. Не знаю. Просто это так мерзко.
— Кто?.. Она пострадала?
— Нет... ты спрашиваешь, шла ли у нее кровь? Нет.
— Тебе страшно, что это может случиться с тобой?
— Необязательно со мной. Просто это может случиться;
всегда.
Робкий стук в дверь. Они не двигаются, они знают, это
Милли. Потом Аманда вздыхает и выпрямляется.
Эрл хватает ее за руку и говорит, что думает:
— Я могу тебя вытащить.
Если не сейчас, он ее потеряет. Она смотрит на него.
Ему хочется плакать, но он не плачет. Милли встревоженно
зовет:
-Эй!
Вчера за ужином Аманда объявила, что ей удалось достать
дешевые билеты. Неотвратимость билета на самолет вызвала у
Милли панику. До того как Аманда об этом заговорила, на-
строение за ужином было праздничным: Милли готовила,
Грейс достала из кладовки бутылку шампанского, оставшуюся
со времен Дэна. Все это угрожало разрушить решимость Аман-
ды. Еще утром, слушая, как напевает Эрл, чистя зубы, и Милли
включает соковыжималку, она могла думать только о том, что-
бы убраться отсюда прочь, прочь. А вечером, пока Грейс на-
крывала на стол, Милли постучала в дверь, открыла и позвала:
— Аманда, солнышко.
Это “солнышко” резануло, как отточенный нож. Позже,
сидя за столом, Аманда подумала: вот и все, что нужно маме —
семья в сборе, непринужденный разговор, повод достать
праздничный сервиз. И чтобы я выглядела довольной. И кто,
кроме Эрла, смог бы прижиться в доме и полюбить ее семью?
[155]
ИЛ 4/2021
Барселона — это риск: одно дело — одиночество в доме, пол-
ном людей, и другое — одиночество в чужой квартире, за сте-
нами которой ждут автобуса чужаки.
Поэтому сегодня, когда Эрл зашел к ней в комнату, она уже
была измотана бессонной ночью, страхом неуверенности и по-
пытками удержать колеблющуюся решимость. Потребовалось
бы нечеловеческое усилие, чтобы свернуть с проложенного пу-
ти и пойти ему навстречу, ухватиться за него, чтобы он смог ей
помочь. И когда Милли постучала в дверь, самый простой вы-
ход было открыть.
Когда Аманда открывает дверь, Милли за дверью уже нет.
Милли торопится к Грейс, а Грейс отказывается читать пись-
мо, которое Милли написала для Эрла.
— Эрл полностью растоптан, — говорит Милли, складывая
письмо. — Ему не нужно говорить, я и так вижу.
— Господи боже, это всего лишь дурацкие курсы, — говорит
Грейс, думая, что хватит уже с нее писем. — Ты всерьез счита-
ешь, что Аманде нужен этот унылый англичанин? Да она вер-
нется, заметить не успеешь.
Последнее, конечно, невозможно, потому что Милли за-
мечает все, что касается Аманды, но Грейс так устала. Это тя-
нется с тех пор, как уехал Дэн. Слава богу, у нее есть Ларри.
— Тебе всегда здесь рады, Грейс.
— Знаю, — говорит Грейс. — Я читала твое последнее письмо.
Милли снова пытается показать ей письмо к Эрлу. Грейс
отворачивается от линованной страницы блокнота. Она при-
мерно представляет, что нужно Аманде в Барселоне, и это не
Джуд. Эрл мог бы догадаться, если уж не Милли. Но Грейс не
собирается их просвещать. Слава богу, у нее своя жизнь, и
она больше не даст себя впутать — не станет больше читать
никаких писем. Только иногда будет приходить в гости с вы-
печкой, и ее присутствие в доме сведется к легчайшему при-
косновению ласковой руки.
* * *
В аэропорту Барселоны Аманду действительно встречает
Джуд. Ее мутит — физически, потому что укачало в самолете,
и от страха. Вещи она собирала будто во сне, словно была сол-
датом, которого посылают в сомнительную операцию и кото-
рому остается только с тревожным предчувствием в груди по-
ложиться на мудрость тех, кто все спланировал. В таком
состоянии ее доставили в аэропорт: Эрл за рулем, Милли на
заднем сиденье. В таком состоянии она поцеловала Эрла, об-
няла мать и позволила ей на миг прижаться к себе, прежде
чем идти на паспортный контроль.
Ясмина Одор. Барселона
[156]
ИЛ 4/2021
В малом жанре
Теперь, когда она приземлилась в Барселоне, ей хочется
взять такси, назвать отель, где ее никто не знает, и, выпив не-
сколько капель снотворного в стакане с горячей водой, по-
грузиться в царство сна. Джуд ведет себя учтиво, открыл пе-
ред ней переднюю дверь, закинул ее чемодан в багажник.
Пока они едут, он сосредоточен на дороге и не пытается завя-
зать разговор, поэтому тишину нарушает только мягкое жуж-
жание мотора и бормотание голосов по радио.
Через какое-то время Аманда начинает беспокоиться, что
ее молчание граничит с грубостью, и произносит:
— Это очень великодушно со стороны твоего отца — дать
мне пожить в квартире.
Джуд на секунду поворачивается, улыбается.
— Ты ему нравишься. И у него есть другие квартиры. — По
его лицу снова пробегает улыбка. Интересно, думает Аманда,
что она, по его мнению, здесь делает?
По приезде он относит ее чемодан вверх по лестнице и го-
ворит:
— Отец надеется, ты ему позвонишь, когда акклиматизиру-
ешься.
Он записывает в блокнот на тумбе для обуви два телефон-
ных номера, Артура и свой собственный.
Она думала, сон — это все, что ей хочется, но когда он ушел,
она снимает обувь и часы, умывается в раковине на кухне, по-
том открывает балконную дверь и выходит на теплую плитку —
десять вечера, жаркая ночь, хотя вроде бы шел дождь. Ей вид-
но, как по улицам ходят люди, заходят в дома, ставят машины
и вылезают из них, разговаривают, смеются и звенят ключами.
Слышны их голоса. Слышно, как откуда-то доносится гул кон-
трабаса, а вслед за ним — неумелый писк гобоя. На балконе
внизу и слева человек с мясистой спиной и светло-каштановым
затылком развешивает майки, попутно разговаривая с кем-то в
квартире; Аманда не понимает испанскую речь, но улавливает
слова “mujer” и “dulce”1. Чувствует запах черемухи в теплом
влажном воздухе. Ее сердце бьется быстрее. Не только от стра-
ха. Оттого, что она почти не спала последние сутки и ничего
не ела в самолете. Оттого, что знает: скоро придется позво-
нить домой и рассказать о курсах испанского или сказать прав-
ду. А еще оттого, что чувствует разницу между жизнью и смер-
тью. Уродство и эта неопределенная пустота убивают душу.
Артур и Джуд заставили ее на короткое мгновение почувство-
вать себя живой, а теперь это делают люди и запахи. И ее серд-
1. Жена... милый (исп.).
[157]
ИЛ 4/2021
це бьется быстрее еще и потому, что она понимает: что бы она
ни начала, приехав сюда, и какой бы конец ни ждал ее впере-
ди, жизнь или смерть, это лишь начало и, прежде чем все за-
кончится, станет гораздо хуже.
* * *
Милли находит Эрла сидящим за ноутбуком, уткнувшись го-
ловой в сложенные на столе руки, в наушниках. Она сразу по-
нимает, что он задремал, дожидаясь звонка с компьютера
Аманды. С ее отъезда прошло девять дней, и за это время
Аманда успела сделать несколько расплывчатых тревожных
заявлений. С курсами, как они поняли, у нее не сложилось, но
она все равно хочет остаться и, возможно, даже поменяет об-
ратный билет на более поздний. Письмо, которое Милли так
и не отдала Эрлу, лежит в какой-то книге у нее на прикроват-
ном столике. Теперь ей не хочется думать о письме. Она мяг-
ко касается его плеча; вздрогнув, он просыпается.
Он не то чтобы спал, скорее затерялся между сном и явью,
размышляя, как и каждый день со дня ее отъезда, о том, что
прошло уже восемь лет. Что он не молод и для него уже нет
утешения. Все, что он хочет, всегда хотел, это Аманда. Ради
нее он стал частью ее семейного гнезда; ради нее он уезжал с
вечеринок пораньше и ехал навеселе сквозь метель через
весь город, чтобы она могла выпить на ночь чашку чая с Мил-
ли и Дэном. Он хотел любить то, что любила она. Или боял-
ся, что в противном случае надолго не задержится, совсем как
ее друзья. Ради нее он научился понимать Милли, принял ее
дом и ежедневную неустойчивость настроений.
— Почти шесть часов, — говорит Милли. — Аманда там, на-
верное, уже спит.
Она говорит это мягко. Он снимает наушники, потирает
ноющие после них уши.
— Собиралась тебе сказать, что говорила с Дэном. Он хо-
чет вернуться домой. Из-за Аманды и всего этого.
— Я слышал, на юге Калифорнии сейчас аномальная жара.
— О да, он эту жару терпеть не может. А у нас двадцать два
градуса, идеально. Поешь со мной во дворе? Так хорошо на
воздухе. Я испекла рогалики.
— Да, я понял по запаху.
— Есть ведь все равно надо.
Ясмина Одор. Барселона
[158]
ИЛ 4/2021
Грегуар Поле
Роза Гринвича
Перевод с французского Нины Хотинской
В малом жанре
I
МУЖЧИНА. Как его зовут? Я не знаю. Мужчина вхо-
дит в “Гринвич”. Он в бежевом габардиновом пальто
и серых брюках. Направляется, как завсегдатай, пря-
миком к столику, где двое играют в шахматы. Первым протя-
гивает руку над доской. Тот из двух игроков, что помоложе, в
бордовой рубашке, пожимает ее, они явно знакомы. Я слышу,
он говорит: как поживаете? Мужчина в габардиновом пальто
шевелит губами, и прилипшая к ним тонкая папироса покачи-
вается в уголке рта. За столиком рядом со мной оживленно
болтает группа, две девушки и два парня, они мешают мне.
Девушки мелют что-то вульгарное, а голосов их собеседников
не слышно. Одна из них мне, кажется, знакома. Лицом она на-
поминает испанку, подругу моей сестры, которую я, по прав-
де говоря, почти не помню. Просто чудится, что я ее знаю
или знал, а может быть, встретил когда-то в метро или на ули-
це, и это лицо по той или иной причине (не потому ли, что
© Gregoire Polet, 2009
© Нина Хотинская. Перевод, 2021
[159]
ИЛ 4/2021
она громко разговаривает?) привлекло мое внимание и за-
помнилось.
Мужчины в габардиновом пальто нет. Я не вижу его ни за
одним из столиков, попадающих в мое поле зрения. Может
быть, пошел в туалет, а может, вышел, как вошел. Треп групп-
ки рядом начинает меня всерьез раздражать, и я пересажива-
юсь за другой столик.
С новой точки обзора я по-прежнему не вижу мужчины в
габардине. Если он в туалете, то что-то надолго там застрял.
Правда, еще он мог зайти за барную стойку и выйти через ма-
ленькую дверь — вероятно, в кухню или в подсобку. В таком
случае он, надо полагать, хозяин, или его друг, или работает
здесь. Однако я не раз заходил выпить кофе в “Гринвич” и ни-
когда не видел его за стойкой. Он был обычно за столиком,
играл в шахматы, или пил кофе, или просто сидел один, мол-
ча, глядя прямо перед собой, словно не мог повернуть голову.
Для меня это завсегдатай. Завсегдатай, который вошел в
“Гринвич” и пропал с моих глаз.
Отсюда мне лучше виден визави шахматиста в бордовой
рубашке. Это мужчина лет, пожалуй, пятидесяти, лысый, все,
что осталось, сбрито, гладкий блестящий череп и жировой
валик над затылком от уха до уха.
Вульгарная девушка, которая кого-то мне напоминает, выхо-
дит из туалета и пересекает зал, пройдя мимо меня. А я и не за-
метил, что она уходила. Может быть, она встретила там мужчи-
ну в габардине. Или, по крайней мере, если он действительно в
туалете, была там одновременно с ним, хоть его и не видела.
Потому что если он там, то уже очень долго. И это означает, что
он не на виду, у писсуара, а за закрытой дверью в кабинке. Что
он там столько времени канителится? Здоровья не хватает, что-
бы быстро сделать большое дело? Тем более что туалет “Грин-
вича” я знаю и знаю, что это не самое приятное место в округе.
Смахивает на обветшалые руины города-призрака. Думаю, в
Германии времен войны, разрушенной бомбами союзников,
были похожие места. Кусок потолка сомнительного происхож-
дения как будто расплавился и свисает, точно язык или блево-
тина. Черные потеки на стенах образуют сталактиты, как в пе-
щере или как зубы во рту. А старые металлические опоры, на
которых, наверное, когда-то крепились сливные бачки, торчат
над головой, пустые, и напоминают виселицы. И все покрыто
черным слоем пыли и грязи, точно копотью после пожара. Ес-
ли добавить к этому запах и цвет писсуаров, мне искренне жаль
мужчину в габардине, который, возможно, сейчас там.
Решительно, туалет пользуется успехом. Теперь оттуда вы-
шел мужчина с блестящей лысиной. Я видел, как он вошел туда
Грегуар Поле. Роза Гринвича
[160]
ИЛ 4/2021
В малом жанре
две минуты назад. Пройдя мимо меня, он заходит за барную
стойку. В руках у него черный пластиковый мешок, которого, ка-
жется, не было, когда он входил. И если я не ошибаюсь, это не
мешок, а два мешка один в другом: так делают, когда несут что-то
тяжелое и боятся, что один мешок порвется. Он что-то говорит
не первой молодости официантке и уходит в маленькую дверь,
которая ведет, должно быть, в кухню или в подсобку. Его ме-
шок — его мешки — отнюдь не выглядели ни пустыми, ни легки-
ми и издавали характерное шуршание пакетов из супермаркета.
Мне вспоминается, что рожа у лысого самая что ни на есть
бандитская. У него толстый нос силача и тяжелые веки, низ-
ко нависшие над глазами.
II
Я тоже пошел в туалет. Отчасти этого требовал мой орга-
низм, отчасти влекло любопытство. Я взял с собой мобиль-
ный телефон, который лежал на столе, потому что мужчина,
сидевший поодаль, не внушал мне доверия. Он разговаривал
с девушкой, и вид у этой девушки был пришибленный. Дело-
то недолгое — встать, прихватить, что валяется на столе, и
скрыться. Или даже просто сунуть в карман и вернуться на
свое место. И как потом обвинить его, потребовать встать,
вывернуть карманы? Он-то встанет, да наорет на меня, при-
мется угрожать, и мне придется пойти на попятный, хотя я
точно буду знать, что мой телефон у него в кармане. Короче,
во избежание таких передряг я взял с собой телефон в туалет.
Я забыл, что туалет здесь в подвале и что лестница за дверью
с круглым окошком довольно крутая и заканчивается под пря-
мым углом. В остальном я помнил все довольно точно. На чер-
ных железных перилах осели капли влаги. Спустившись, я по-
вертел головой вправо, влево, вверх, вниз. Здесь нет разделения
на “М” и “Ж”; только три закрытые кабинки и писсуары в ряд.
Нет и “мадам пи-пи”, ну, это-то понятно. Туалет был пуст, что по-
зволило мне удовлетворить свое любопытство. За сломанной
дверью я обнаружил темный чулан, где валялась груда железно-
го лома и, если я не обознался в полумраке, белые фаянсовые ку-
бы — вернее, параллелепипеды, — которые и были, видимо,
сливными бачками. Я с опаской поворошил ногой груду лома и
быстро прекратил это дело, решив, что в лучшем случае обнару-
жу под ней крысу. Я вышел из чулана, снова миновал ряд писсуа-
ров и открыл три двери кабинок, где не нашел ничего и никого.
Напротив чулана была еще одна дверь. Она оказалась не слома-
на. Даже заперта. Я хотел было вскрыть замок, но у меня не на-
шлось ничего, что могло бы послужить отмычкой. Ни булавки,
[161]
ИЛ 4/2021
ни скрепки. Я даже подумал о пряжке моего ремня — дурацкая
мысль, — но, слегка толкнув дверь, обнаружил, что замок-то
крепкий, а сама она, как и косяк, насквозь трухлявые.
Я колебался, колебался, но слишком много адреналина бу-
шевало внутри: я хорошенько толкнул дверь плечом. Наделал
шуму, но она сдвинулась. Замок уже отстал на несколько мил-
лиметров, и я видел, что еще одним ударом запросто его со-
рву. Я бросился на дверь всем телом, решив, что лучше выши-
бить ее сразу, чем долго колотить, ведь это, чего доброго,
привлечет внимание пьющих и играющих в шахматы за сто-
ликами — подумают, например, что кто-то заперт в кабинке и
стучит, чтобы его выпустили. Удар наделал больше шума, чем
я ожидал, но цель была достигнута: замок оторвался, дверь рас-
пахнулась настежь.
Царила полная темнота, и свет из туалета освещал не
больше метра в открывшемся мне помещении. Я поискал вы-
ключатель, но не нашел. Я спешил. Думал, что шум могли ус-
лышать. Хоть я и взял с собой телефон, но зажигалку, кото-
рой можно было посветить, оставил наверху, на столе.
Я сделал несколько осторожных шагов и наткнулся на что-
то большое, металлическое и гулкое. Нажал на клавишу теле-
фона и в слабом зеленоватом свечении клавиатуры попытался
разглядеть, что это за штука. Думаю, это была старая чугунная
ванна — или, может быть, корыто, — или раковина (но очень
большая и очень тяжелая). У нее были ножки, если я верно на-
щупал, как у старинных ванн, и эти ножки торчали вверх. Ван-
на, наверное, была перевернута. Я попытался ее приподнять,
чтобы посмотреть, что под ней. Прищемил пальцы, а когда
оторвал ее от пола на несколько сантиметров, меня испугал
скрип: кто-то открыл дверь туалета наверху лестницы.
Я выпустил ванну, кинулся вон, закрыл дверь, как мог. К сча-
стью, человек еще не спустился: он держал дверь наверху от-
крытой, и я слышал, как он, стоя на первой ступеньке, говорит
с кем-то в кафе. Я пристроился у писсуара и принял максималь-
но достоверную позу.
Человек наверху замолчал, дверь хлопнула, и он начал
спускаться. Это был тот самый, кого я принял за потенциаль-
ного вора, испугавшись за телефон. С кем же он говорил —
кто, в сущности, спас меня? Вероятно, пришибленная девуш-
ка. Сердце мое колотилось, ноги дрожали. Я надеялся, что
это не очень заметно. Мужчина встал к писсуару рядом с мо-
им — куда же еще, их было всего три, а я стоял в середине. На-
чал он не сразу. У меня тоже застопорилось, и я знал почему.
Надо было, однако, хоть что-то выдавить, стенок-то нет, и
видно все, что делает или чего не делает сосед.
Грегуар Поле. Роза Гринвича
[162]
ИЛ 4/2021
В малом жанре
Тут сосед зажурчал. Я смотрел прямо перед собой на облез-
лую стену, поднимал глаза, видел виселицы. Наконец у меня то-
же потекло. Я опустил глаза. Сосед продолжал. В ручейке под
ногами, автоматически проверяя, не попали ли брызги на бо-
тинки, я вдруг увидел залитую моей струей тонкую белую папи-
росу. У меня, с позволения сказать, разом пересохло не только
в горле. Но мой внушающий опасения сосед, наверно, очень
много выпил, и у него никак не кончалось. Я не мог вот так за-
просто подобрать папиросу на его глазах, уходить не хотел, но
и стоять, ничего не делая, тоже было странно. А у него все не
кончалось и не кончалось. Даже зажурчало еще сильней. Я все-
таки остался стоять как ни в чем не бывало. В конце концов, я
не обязан ни перед кем отчитываться, что делаю у писсуара.
Еще бесконечно долго капало, потом парень шагнул назад и по-
шел вверх по лестнице. Я снова начал дышать.
Когда послышался дверной хлопок, я повернул голову и
увидел, что его больше нет. Сломанной двери он, кажется, во-
обще не заметил. Я застегнулся и присел на корточки. Поко-
лебался, разглядывая папиросу, которая слишком намокла,
чтобы сохранить белый цвет, потом осторожно взял ее кон-
чиками пальцев. Я был уверен, что это папироса мужчины в
габардиновом пальто, та самая, что покачивалась в уголке его
рта. Значит, мой мужчина был в туалете! Он не вышел из ка-
фе, сразу после того как вошел, и я был уверен на все сто, что
он и из туалета не выходил! Глядя на бурую папиросу на сво-
ей ладони, которая, как и я, расползалась на глазах, я вдруг
понял, что плохо вижу. Пот, а ведь обычно я вообще не по-
тею, стекал каплями по спине, ноги были ватные, в ушах зве-
нело, мысли путались, я думал, что хлопнусь в обморок. Я со-
брал последние остатки сил, чтобы не упасть.
Я испугался до чертиков. Мне было стыдно за свой страх,
но главное — было страшно. И хотя, наверно, можно было
сделать что-нибудь поумнее, я думал только об одном: как бы
подняться обратно в зал с нормальным видом. Каждая сту-
пенька вверх была облегчением. Я чувствовал, как удаляюсь
от своего страха. И мне казалось, будто я живу — и вижу се-
бя — в замедленном темпе. На каждой ступеньке я хватался за
перила, на которых осела влага, и проводил мокрыми руками
по лицу. Наверху лестницы я увидел через круглое окошко в
двери кусочек зала, столики, людей в ярком свете. Я вернулся
из другого мира и готовился войти туда, как после путешест-
вия длиной в несколько веков. Все это было лишь кошмар-
ным сном, а за дверью меня ожидало пробуждение.
Я толкнул дверь, она хлопнула за спиной, я оказался в зале
и сразу почувствовал облегчение, но не такое, какого ждал.
[163]
ИЛ 4/2021
Страх остался позади, это верно, но другой страх тотчас захле-
стнул меня, заняв место первого. Жуть сменилась тревогой. Я
знал что-то ужасное, чего мне наверняка знать не положено.
На меня, кажется, никто и не взглянул. Потенциальный вор
сидел за своим столиком с пришибленной девушкой. Я сделал
первые шаги и, проходя мимо электрического бильярда, не су-
мел разминуться с толстой спиной какого-то пьяницы, совавше-
го в щели желтые монетки. Я извинился, но он, обернувшись,
бросил мне такую звучную и зычную фразу под стать его огром-
ному росту, что все в кафе повернули головы и посмотрели на
нас: аккуратней, не то на костыли встанешь, недоносок! Потом,
как будто мы были знакомы всю жизнь, с размаху хлопнул меня
по плечу, жизнерадостно хохотнув. Вообще-то его шлепок и
крик вывели меня из оцепенения, и к столику я вернулся уже
увереннее.
Я сел и заказал официантке колу со льдом, чтобы оконча-
тельно прийти в себя. Зал казался как-то тише, неподвижнее,
чем раньше. Что-то изменилось в атмосфере. Никто не смотрел
в мою сторону, но я чувствовал на себе взгляды. Жирная лысина
снова сидела за шахматной доской напротив бордовой рубашки.
Шесть-семь человек пристроились кружком, наблюдая за их иг-
рой. Я взял колу из рук официантки, которая потребовала сразу
расплатиться и сказала, что они скоро закрываются. Средь бела
дня? Она ответила: читать не умеете? На двери написано.
Ш
Ну вот. Теперь я сижу здесь, за столиком, пью маленькими
глотками колу, держа стакан в левой руке. А в правом кулаке
осторожно сжимаю папиросу. Я еще не знаю, что делать. На-
блюдаю потихоньку, кто и где. Все еще здесь, но есть и два но-
вых лица (а может, я просто раньше их не заметил): тощий
усатый дылда в рабочей спецовке играет с маленьким седым
старичком, которого я вижу со спины. У ног рабочего стоит
большая кожаная сумка для инструментов. Может быть, в ней
пила, а это пильщик, и сейчас они разделают тело. Я спокоен.
Передвинув фигуру на доске, игроки хлопают по шахматным
часам. Играют они быстро, и эти непрерывные щелчки невы-
носимы. У меня папироса в кулаке, кулак на столе, я сижу и не
дергаюсь. Я знаю, что буду делать.
Позвоню потихоньку в полицию. Если говорить вполголо-
са, меня не услышат. Только надо держаться естественно. Как
будто звоню другу.
Моего телефона нет на столе. Моего телефона нет в кар-
мане. Моего телефона нет в пиджаке.
Грегуар Поле. Роза Гринвича
[164]
ИЛ 4/2021
В малом жанре
Я его забыл. Наверно, у ванны, я забыл его, наверняка за-
был в спешке, у ванны, у тела. Я уверен, что тело под ванной.
Я беру в рот льдинку, разгрызаю ее зубами, чтобы сделать
себе больно, и это успокаивает меня, остужает кровь.
Толстый пьяница клянет бильярд и роняет мелочь. При-
шибленная девушка оборачивается к нему.
Сквозь кружок из зрителей, кажется, вижу, что лысый
жирдяй закончил партию. Двое других продолжают щелкать
часами. Лысый делает знак в сторону бара, выбросив вперед
подбородок и нахмурив лоб. Официантка выходит из-за стой-
ки и направляется ко мне: все, мы закрываемся. Потом, даже
не дав себе труда подойти к нему, бросает пьянице у бильяр-
да: слышал, ты, закрываемся, кончай и сваливай.
Странно, что она говорит это только нам двоим: остальные
сидят себе и занимаются своими делами. И я ее спрашиваю: а
для остальных что, не закрываетесь? Она мнется и поворачи-
вается к лысому жирдяю. Похоже, это он здесь хозяин. Она
стоит передо мной, и я не вижу, какой знак он ей делает. По-
том она повторяет: мы закрываемся, и все. И уходит за барную
стойку с моей пепельницей.
Теперь я знаю. Знаю, что делать. Пьяница сует в щели еще
несколько монет. Я же собираю вещи, спокойно, по-прежне-
му сидя и только левой рукой: зажигалку, сигареты, газету.
Надеваю пиджак, все так же сидя, все так же спокойно.
Встаю, медленно иду к группке мужчин, тихонько отстраняю
одного тыльной стороной ладони, вежливо извинившись. Я
совершенно спокоен, я все решил, жребий брошен.
Лысый жирдяй сидит за шахматной доской, на ней заново
расставлены фигуры, и я говорю ему: не согласитесь ли, мсье,
пока не закрылись, сыграть последнюю партию с дебютан-
том? Это не займет много времени.
Лысый отвечает не сразу. Видно, что он задумался и не хо-
чет, чтобы это заметили. Кружок дрогнул, но никто не дви-
нулся с места, все молчат. Все в кафе теперь молчат. Я слышу
скрип отодвигаемых стульев, вежливо смотрю в глаза моему
собеседнику, но боковым зрением вижу, что кружок разрос-
ся, что испанка, ее подруга и двое парней, потенциальный
вор с девушкой и официантка примкнули к нему. Щелчки ча-
сов смолкли: пильщик и старичок тоже, наверно, тут как тут.
Только пьяница не подошел, я слышу, как он клянет бильярд
и бьет по нему кулаком.
Лысый жирдяй по-прежнему ничего не говорит, но я ви-
жу, как нервно подрагивают его глубокие морщины. Веки
очень низко нависли над глазами — видит ли он вообще что-
нибудь? — а на лысине блестит пот. Выступил ли он только
[165]
ИЛ 4/2021
сейчас или раньше, до моей фразы? Я не знаю. Но сейчас он
точно потеет.
Молодой человек в бордовой рубашке вдруг отодвигает
свой стул и готовится уступить мне место. Лысый резко про-
тягивает к нему руку и, шевельнув своими круглыми пальца-
ми, приказывает сидеть.
Рука жирдяя еще вытянута горизонтально, когда я протя-
гиваю свою — правую, — и мой кулак зависает в десяти санти-
метрах над шахматной доской. Моя рука вытянута, пальцы
сжаты. Рука лысого тоже вытянута, он смотрит на меня. Дви-
жением глаз я показываю на свой кулак, он смотрит на него,
и все, я уверен, смотрят туда же. И вот я разжимаю кулак, мед-
ленно раскрываю ладонь, сдвигаю папиросу к кончикам паль-
цев и осторожно роняю ее на самую середину доски.
Ничего не происходит. Я думал, он сразу все поймет, но
ничего не происходит. Наверно, он вообще не думал об этой
папиросе, не думал, что она может стать уликой. Он видит па-
пиросу на шахматной доске, грязную папиросу, потерявшую
цвет и форму, на шахматной доске.
Теперь мне страшно, что до него не дойдет. Это невероят-
но, но ему как будто невдомек, что означает эта папироса, что
означает мой жест. Никто не двигается. Я уверен, что хозяин —
он. Я не хочу моргать. Смотрю на него, и моя рука не дрожит.
Я в равновесии.
Я вижу его лицо, жирное, круглое, лоснящееся лицо, кото-
рое стало красным, и вспоминаю, как он давеча прошел мимо
меня с двумя пластиковыми мешками один в другом. Я начи-
наю догадываться, что было в тех мешках. Глаза сохнут, и я
все хуже вижу. Вижу только расплывчатые очертания и цвета.
И вот я слышу его голос: хорошо, юноша, садитесь, по-
смотрим, что можно сделать.
IV
Ну вот, а теперь я в банке, в отделении банка напротив Тор-
говой биржи, в отдельном кабинете. Со мной толстый пьяни-
ца. Его зовут Люк. По другую сторону стола, за монитором
компьютера, черный стул пуст, а в пепельнице (очевидно, ди-
ректорская привилегия) дымится сигарета банкира. Люк
встает, наклоняется над столом, кончиками пальцев берет си-
гарету, почти окурок, подносит ее ко рту и зажимает распух-
шими губами. Он смотрит на меня с заговорщическим видом,
затягиваясь, и подмигивает, отчего морщится его нос с чер-
ными от засохшей крови ноздрями. Вряд ли он понял, что
произошло и что происходит.
Грегуар Поле. Роза Гринвича
[166]
ИЛ 4/2021
Была драка, понятное дело. И драка не на равных. Когда я
сел напротив лысого на место бордовой рубашки, у меня ис-
сякло воображение и не осталось никаких мыслей. Я очень
рассчитывал на эффект неожиданности. Я все на него поста-
вил, чисто интуитивно. Что-то подталкивало меня, что-то
сильное, дерзкое, героическое. Но тут я почувствовал, что
мой ход сделан, и теперь все в руках судьбы.
Я хотел, чтобы он заговорил первым. В голове у меня не
было ничего, что уже не сказал бы мой жест; мне оставалось
только держать лицо — уверенное, неподвижное, вызываю-
щее. Лысый жирдяй, надо думать, понял мое положение, и,
когда на его пухлом лице постепенно расползлась широкая
улыбка, я почувствовал, как все мое тело оцепенело. Знание
никоим образом не было гарантией. И почему я понял это
только сейчас? Я знал — и что с того?
Он сказал мне:
— Это папироса жертвы? — Я счел, что наглая улыбка бу-
дет убедительным ответом. Он добавил: — Если хочешь ее до-
курить, это будет папироса приговоренного.
Мои губы продолжали улыбаться, но глаза, боюсь, выра-
жали совсем другое чувство. Я сам влез к волку в пасть. Пасть
у волка была большая, лоснящаяся, да еще до кучи десяток
пастей вокруг, на которые я не смел смотреть, но чувствовал,
что они всё понимают, клацают зубами и пускают слюни. Это,
конечно же, была банда, мафиозный клан, ассоциация зло-
умышленников в своем Генеральном штабе, вокруг босса,
маслянистого Аль Капоне. А я никакой не Элиот Несс1, а жал-
кий маленький мышонок среди трущобных котов, которых
свеженькое преступление еще держало в состоянии азарта и
ненасытной жестокости.
И тут вдруг кто-то схватил меня сзади за руки и заломил их
за спину. У меня хватило духу не издать ни звука. Но в следую-
щую секунду мое молчание сменило знак с плюса на минус, и,
когда хозяин сказал: Мартина, шторы! — и официантка пошла
запирать дверь и опускать железные шторы на витрины, у меня
не хватило духу не издать ни звука. Я хотел закричать, позвать
на помощь — дошел и до этого, — но голос отказал мне. Я, кажет-
ся, все-таки открывал рот, набирал в грудь воздуха, но так и не
мог даже пискнуть. Стояла мертвая тишина. Во всяком случае, я
ничего не слышал, словно был под стеклянным колпаком.
В малом жанре
1. Элиот Несс (1903—1957) — специальный агент министерства финансов,
которому удалось посадить гангстера Аль Капоне в тюрьму на 11 лет. (Здесь
и далее — прим, перев.)
[167]
ИЛ 4/2021
Они сорвали с меня одежду и, когда я остался в одних трусах,
положили на два сдвинутых стола. Я лежал на спине и видел, как
испанка держит меня двумя руками за щиколотку. Другую ногу
держал тощий усатый дылда в спецовке, держал и улыбался. Он
что-то сказал, но я больше ничего не слышал, абсолютно ниче-
го. Вероятно, оглох от страха. Молодой человек в бордовой ру-
башке прижимал к столу мою руку и смотрел мне в глаза.
Босс говорил, я его не слышал, зато видел, как он медленно
поднес папиросу к спичке, которую держал в другой руке. Па-
пироса, должно быть, достаточно подсохла, потому что загоре-
лась совершенно нормально. Он поднес ее к моей груди и за-
алевшим кончиком подпалил волоски на ней. Потом прижал
ее к грудине. Я приподнял голову и видел, как она дымится. Но
я ничего не чувствовал, никакой боли. Наверняка жгло, но я не
чувствовал. Я был как замороженный, начисто потерял чувст-
вительность.
Потом седой старичок врезал мне локтем в живот, глядя
на меня. Я вздрогнул, но опять никакой боли. Все по очереди,
пока папироса дымилась на моей груди, подходили ко мне и
били, куда кому хотелось. Они выглядели очень счастливы-
ми, а я был отрезан от мира, совершенно от них отрезан.
А потом вдруг сдвинутые столы, на которых я лежал, опро-
кинулись. Я упал на пол, бордовая рубашка тоже, а босс кувыр-
нулся между задранными ножками стола. Это меня совершенно
разбудило: сразу заболели все места, я все слышал, и откуда-то
взялись силы. Я двинул испанку и попятился, чтобы разглядеть,
что происходит. Толстый пьяница колотил все, что к нему при-
ближалось. Он держал седого старичка за волосы и загоражи-
вался им от пришибленной девушки, которая размахивала рука-
ми. Высоко вскидывая другую руку, он ребром ладони бил в
лицо тощего усатого дылду. Он кричал, бодался. Тогда я схва-
тил стул и тоже стал драться. Драться я не очень-то умел — по
правде сказать, это было в первый раз, — но подражал толстому
пьянице, и очень скоро мы оказались рядом, плечом к плечу, ук-
лоняясь от ударов и летевших в нас всевозможных снарядов.
Тут бордовая рубашка разбил бутылку и пошел на нас со сво-
им оружием. Бой замедлился, нападавшие отступили, все взгля-
ды сосредоточились на бутылке и сжимавшем ее кулаке. Он шел
к нам медленно, наклонившись вперед, со свирепым видом.
Толстый пьяница, по-прежнему державший за волосы седого
старичка, помедлил, а потом запустил старичком в бордовую
рубашку. Но бордовая рубашка уклонился и продолжал насту-
пать, тыча своим оружием. Я больше не рыпался. Я надеялся на
толстого пьяницу. И тут что-то тяжелое со всей дури обруши-
лось мне на спину и на затылок, и я рухнул ничком.
Грегуар Поле. Роза Гринвича
[168]
ИЛ 4/2021
В малом жанре
Я не то чтобы потерял сознание, но был настолько оглу-
шен, что как будто отделился от своего тела, и оно мне боль-
ше не повиновалось. Я лежал на полу, придавленный столеш-
ницей из белого мрамора, которую видел краем глаза над
своей головой.
Наверное, я все-таки потерял сознание, потому что позже
проснулся в сырой темноте подвала. Именно это чувство у ме-
ня было: я проснулся, вернулся в свое тело и снова стал самим
собой.
В непроглядной темноте я не видел себя, не видел своих
рук. Болели все косточки, и я начал думать. Прежде всего, мне
хотелось знать, где я, и я встал. Пошел, вытянув вперед руки,
нащупал стену, прошел вдоль нее до угла, потом вдоль другой
стены, где нащупал что-то, похожее на дверь. Я толкнул ее, она
чуть сдвинулась и застряла, как будто что-то большое и тяже-
лое за ней не давало ей открыться. Так оно и было.
Рядом с дверью я нашел выключатель — но он не работал.
Я пошел дальше вдоль стены и наткнулся ногой на что-то мас-
сивное и мягкое одновременно. Я присел и нащупал волоса-
тый торс, ноги, трусы. Потрогал шершавое от щетины лицо,
и на руках осталось что-то липкое и вязкое. Я поднес руку ко
рту и попробовал на вкус: это была кровь. Я поспешно накло-
нился, приблизил ухо ко рту лежащего, прижал руку к его
сердцу. Оно билось, и я услышал дыхание — частое и такое ти-
хое, что, обследуя подвал, я его не расслышал. Это наверняка
был мой союзник, мой спаситель. Видно, здорово ему доста-
лось. Преодолев брезгливость, я подышал ему в рот, пощипал
за щеки, надавал оплеух. Я не решался заговорить и, тем бо-
лее, крикнуть ему в ухо, боясь привлечь чье-нибудь внима-
ние — лучше было оставаться худо-бедно предоставленным
себе. Пьяница глухо замычал, и это меня успокоило. Я попы-
тался приподнять его и усадить, прислонив к стене, но он
был слишком тяжелый. Теперь он что-то непрерывно бормо-
тал, и я решил, что могу пока его оставить и продолжить об-
следовать нашу темницу. Наткнувшись на ванну, я понял, что
попал туда, где был раньше.
Память, правда, меня подвела, потому что я ожидал найти
здесь груду железного лома и старые сливные бачки, которые
на самом деле были в чулане напротив. Разумеется, я их не на-
шел и немного растерялся, но несомненное наличие перевер-
нутой ванны слишком возбуждало мой интерес, чтобы я стал
заморачиваться этими мелочами и пробелами в моей памяти.
На этот раз никто не мог мне помешать перевернуть ее. Она
была тяжелая, но мое любопытство подняло бы и крышу дома.
Я взялся за край снизу, опрокинул ее на другой борт и положил
[169]
ИЛ 4/2021
на бок как можно осторожнее. С чувством, будто раскопал мо-
гилу, я присел, открыл пошире глаза, которые ничего не виде-
ли, и медленно протянул руки. Я коснулся сначала его локтя и
ощутил пальцами габардин. Соскользнул к руке, которая была
сжата в кулак, и мне не удалось ее разжать. Я потрогал его жи-
вот, ноги, другую руку, грудь. Нащупал на уровне сердца как буд-
то горбик. Это был бумажник во внутреннем кармане. Я порыл-
ся в других карманах, по-прежнему вслепую, нашел другие вещи
и некоторые из них опознал: связка ключей, пачка табака, па-
пиросная бумага, носовой платок, конфеты и несколько фанти-
ков. Что-то прямоугольное, тонкое, вытянутое, довольно тяже-
лое заинтриговало меня, и на ощупь я с удивлением обнаружил
механизм, выбрасывающий лезвие. Выкидной нож. Теперь я
лучше представлял себе человека, вряд ли сильно отличавшего-
ся от моих мучителей. Последним предметом, который я дос-
тал из его карманов вслед за тугой пачкой, вероятно, банкнот,
была зажигалка. Я тотчас повернул колесико, и крошечный ого-
нек в темноте ослепил меня, точно вспышка в лицо.
Прошло несколько секунд, прежде чем я увидел что-то, кро-
ме чистого света и черных пятен. И то, что я увидел, заставило
меня выпустить колесико зажигалки и вновь погрузило во тьму.
Я снова зажег огонек и увидел, что мне не померещилось: голо-
ва этого человека, его голова... головы у него не было. Не было
головы, ее отрезали. Была шея, кровь, что-то бесформенное,
что я разглядеть даже не пытался. Я, разумеется, вспомнил чер-
ные пластиковые мешки один в другом. Вспомнил мои тогдаш-
ние подозрения, которые оказались, увы, чудовищно верны.
Я стоял неподвижно и смотрел на это. Сдавленный голос
вывел меня из задумчивости и заставил вздрогнуть:
— Что за хрень, мать твою?
Я повернулся, светя зажигалкой, и увидел окровавленное
лицо толстого пьяницы, привставшего на локте.
Я немного побаивался этого забияки, который, как я пред-
полагал, дрался, чтобы вызволить меня. Но, может быть, драл-
ся он вовсе не поэтому, и кто сказал, что он на моей стороне?
Я ответил ему: Все в порядке, дружище, нас заперли здесь, в
подвале “Гринвича”, с типом, которого они замочили.
Зажигалка так разогрелась, что обжигала мне пальцы, и я
погасил огонек. У нас только одна зажигалка, добавил я, буду
экономить свет. У меня тоже есть, отозвался он. По-прежне-
му в темноте я ответил: где, дружище? И только тут до него
дошло, что он в одних трусах, — как, впрочем, и я. Мы немно-
го поговорили, он сказал, что его зовут Люк, и я смог убедить-
ся, что он на моей стороне и более-менее готов меня слу-
шать — а значит, в данной ситуации, подчиняться мне.
Грегуар Поле. Роза Гринвича
[170]
ИЛ 4/2021
В малом жанре
Он попросил зажечь огонек на секунду, чтобы посмотреть
на себя. Я зажег секунд на пять или шесть, и, когда отпустил
колесико, в последнем отблеске света мне почудилось что-то,
чего здесь не должно было быть, что-то удивительное и очень
важное. Я не знал, что это. Зажег огонек, но ничего не нашел.
Поводил пламенем, повернулся и наконец увидел почти
скрытый под ванной, там, куда я его положил, телефон, мой
телефон, который я забыл давеча в спешке и панике, а теперь
забыл, что его забыл. Я схватил его и сжал в руке, как будто он
мог убежать. И закрыл глаза с чувством победителя.
Люк подошел к двери и начал в нее колотить. Я велел ему
прекратить, но он был уверен, что сможет ее высадить. Она
уже немного сдвинулась. В конце концов он согласился с мои-
ми доводами и понял, что нет резона привлекать убийц гро-
хотом, да и выходить отсюда не стоит, потому что придется
идти через зал, который все равно заперт, и нас могут вздуть
с тем же успехом, что и в первый раз.
Я размышлял. Сначала думал позвонить в полицию, теле-
фон-то при мне. Это было самое простое и самое разумное ре-
шение. Но что-то удерживало меня, какое-то наитие побужда-
ло мою фантазию заглянуть дальше и не спешить пойти самым
коротким путем. Я предчувствовал, что, исследовав свое поло-
жение вдоль и поперек, найду такой угол, такую точку зрения,
где все предстанет в новом свете. И еще в глубине души мне не
хотелось, чтобы приключение, в которое я так смело ввязался,
закончилось в полицейском фургоне, где я буду жалкой жерт-
вой в синяках, а кепи — героями-рыцарями.
Люк выжидательно молчал, и это прибавляло мне уверен-
ности. В нашем маленьком временном королевстве я был
королем и правил живыми и мертвыми. Потому что присутст-
вие мертвеца тоже возбуждало меня, прямо-таки электри-
зовало.
И мне пришли в голову три хорошие идеи.
Первая была дать Люку пачку табака, бумагу и предложить
выкурить папиросу. И ему в кайф, и мне на время обеспечено
спокойствие. Второй идеей было исследовать содержимое
бумажника, из которого я извлек третью идею.
Из разных вещей, найденных в бумажнике мертвеца, боль-
ше всех просветил меня сложенный вдвое конверт, жуткое,
нелегальное и преступное содержимое которого — единст-
венное во всей этой истории, что я хотел бы забыть.
Еще среди прочего я нашел в бумажнике список адресов,
написанный от руки аккуратным бисерным почерком, таким
ровным, что принадлежать он мог только учителю. Учителю-
маньяку — и преступнику. В этом я был убежден, и мне стало
[171]
ИЛ 4/2021
тошно. Я бы надавал ему оплеух, но у этого урода больше не
было головы, только шея, которая уже чернела. Я чувствовал
себя обкраденным.
Гнев вернул меня к действительности, и я просмотрел
список адресов, уже не ради почерка, а с целью что-нибудь из
него узнать. И вот тут-то я нашел в нужном месте слово “Грин-
вич”, а следом имя (Роз Барбье), адрес (который я узнал) и но-
мер телефона. Мой план тотчас был готов.
Люк попросил у меня зажигалку, чтобы закурить новую па-
пиросу. Ему не терпелось узнать, нашел ли я что-нибудь. Я
сказал, что нашел, и дал ему зажигалку. Этого ему было доста-
точно. Я и мечтать не мог о таком послушном союзнике — по-
слушном и равнодушном. Опыт тюрьмы у него наверняка
имелся, потому что выглядел он зэк зэком, сидел, прислонив-
шись к стене, с замкнутым видом и никакой инициативы не
проявлял. Когда он поднес пламя к губам, я увидел на его ру-
ке большую татуировку, рисунка не разглядел, но картину она
всяко довершала.
Он вернул мне огонек, и с его помощью я прочел и набрал
номер “Гринвича”, Роз Барбье. Но ничего не услышал: ни
звонка, ни гудка. А ведь телефон заряжен. Непруха: здесь не
было сети, сигнал не проходил в подвал. Я прошелся по под-
валу, подняв руку с телефоном, в поисках зоны, куда могли
пробиться хоть какие-то волны, и в углу у двери, встав на цы-
почки, поймал сеть — какой-то зыбкий краешек поля, но его
должно было хватить, чтобы установить связь.
Тогда я позвал Люка и сел ему на плечи. Этого оказалось
недостаточно, и мне пришлось встать. Он смахивал на ярма-
рочного силача, а я, как хрупкий эквилибрист, стоял одной
ногой на каждом плече. Он сжимал мои щиколотки так креп-
ко, что мне вспомнился пыточный стол.
Я держался за стену, чуть согнувшись под потолком, голо-
ва была вся в пыли и паутине. И вот раздались звонки. Свер-
ху, из зала, доносилось дребезжание допотопного аппарата,
на который я звонил. Там, наверху, лысый жирдяй, офици-
антка, испанка наверняка подняли брови, недоумевая. Навер-
няка переглянулись — если только все не ушли. Телефон зво-
нил долго, и я подумал, что, раз никого нет, еще можно
забить на мой план и спастись, как предлагает Люк: высадить
дверь и дать деру. Я думал об этом, когда трубку сняли. Голос
был женский — наверно, официантки.
Я сказал: Роз? Роз Барбье?
— Кто это?
- Друг, Роз.
— Его нет.
Грегуар Поле. Роза Гринвича
[172]
ИЛ 4/2021
“Его”! Роз — мужчина! Я был изрядно удивлен. И мог пред-
положить только одно: если Роз — мужчина, значит, это лы-
сый жирдяй. А лысый уж точно был там.
— Брось, милочка, пойди глянь. Пойдем, возлюбленная,
взглянем на эту Розу утром ранним...1 Я уверен, что он здесь.
Скажи ему, что это парикмахер2, он меня знает.
Повисла долгая тишина. Я представлял себе, как офици-
антка с трубкой в руке вполголоса повторяет мои слова. “Па-
рикмахер... тебя...” — а остальные прыскают в кулак вокруг
лысого босса. Потом я узнал голос, которого ждал, звучал он
строго:
— Роз у телефона. С кем имею честь?
— Я ваш постоянный клиент, хотел зайти в “Гринвич”, но
поцеловал замок и удивляюсь, почему закрыто. Что-то не в
порядке?
Снова тишина. Потом Роз сказал: я вас слушаю. И я про-
должал, слегка изменив голос. На меня накатила эйфория.
— Сказать по правде, я ищу приятеля. Ты, может быть, зна-
ешь его. Наверняка знаешь. Гад, ох, какой гад, — и закончил,
медленно выговаривая слова: — Сволочь такая, стоит только
положить его в ванну, как он теряет голову. Уловил?
— Не совсем, продолжайте.
Голос его дрогнул, понятное дело. Уже второй раз я бро-
сал ему вызов и, несмотря на всю зыбкость моего положения,
в шатком равновесии на плечах, под низким потолком, в од-
них трусах, чувствовал себя гораздо сильнее его.
Я даже пошел на огромный риск, исключительно для пон-
та. По крайней мере, в тот момент риск показался мне огром-
ным, но устоять было невозможно. И правда, я мог серьезно
подставиться, сказав, как я сказал:
— Ты знаешь. Учитель!
Тут Роз выдержал короткую паузу, показавшуюся мне це-
лой жизнью. А потом рявкнул:
— Чего ты хочешь, мудило?
Моя взяла! Его “ты” и любезное обращение означали, что
он принял меня всерьез. Я продолжал, тоже перейдя на “ты”.
Я был почти в экстазе, и мысли приходили с такой быстро-
той, что я сам удивлялся, слыша себя.
— Если уж совсем начистоту, Роз, я ищу кое-что другое. Я
отлично знаю, что ты пришил того учителя, и это меня не ко-
1. Цитата из хрестоматийного стихотворения Пьера де Ронсара. Перевод
В. Левика.
2 Помимо намека на лысину, здесь, очевидно, обыгрывается фамилия
Барбье (Barbier) — цирюльник.
В малом жанре
[173]
ИЛ 4/2021
лышет. Меня колышет, что я сам хотел его пришить. У меня
тоже были с ним счеты. Я послал к нему моего братишку на
классный час, из тех, что кончаются плохо. И надо же тебе
было встать поперек дороги моему братишке, обидел ты его,
не захотел сыграть с ним в шахматы, даже от папиросы, кото-
рой он тебя угостил, отказался. Так не делают, Роз.
Роз занервничал:
— Кто ты такой, откуда это знаешь?
— Не стоит искать дырочек в стене, камер и зеркал, Роз.
Мне это не нужно, я и так тебя знаю. Знаю и очень на тебя
сердит за то, что ты сделал моему братишке. У меня развиты
родственные чувства, Роз, а бычки на грудь и пыточный
столб по-индейски — мой брат из этих игр уже вырос. И за-
быть очистить кафе, когда затеваешь разборку! Ты меня раз-
очаровал, Роз. К тебе подослали человечка, с виду просто
толстого пьяницу, а ты и не подумал его выставить!
Тут я немного испугался, что Люк поймет и обидится. По-
нял ли он, не знаю, но явно не обиделся, и я мог спокойно
продолжать, стоя на его плечах.
— Ты уже не тот, Роз. Ты лажанулся. Я знавал тебя в луч-
шие времена, ты же помнишь.
Розу, думаю, совсем поплохело:
- К делу, урод!
— Ты уже не тот, Роз. Оглядись вокруг. Ты доверяешь этим
ребятам? Только для примера: вчера я пил с усатым дылдой,
видишь его? Он тебя так любит, что просто кушать не может.
Частенько сообщает мне, как у тебя делишки. А тот, молодень-
кий, это ведь на карманные деньги, что я ему даю, он справил
себе рубашечку. Красивый цвет — бордо, правда? Ладно. Но
представь себе, я все-таки рад перетереть с тобой, потому что,
хоть они и мои, не люблю я иметь дело с шестерками.
Роз перебил меня:
— Сколько?
— Сколько чего?
— Сколько ты хочешь?
— В добрый час, ты меня понял. Ты, может быть, еще не
совсем увял, Роз. Оно и к лучшему. А то ведь придется пообор-
вать твои лепесточки.
— Сколько, я спрашиваю.
— Предложи сам.
— Десять тысяч.
— Роз, я же сказал, что у меня развиты родственные чувства.
— Пятьдесят тысяч.
— Ты быстро растешь, это хорошо. Есть надежда.
— Пятьдесят пять.
Грегуар Поле. Роза Гринвича
[174]
ИЛ 4/2021
— Рост что-то неравномерный. Роз, я совсем рядом с то-
бой. А неподалеку тут Угольный рынок. Знаешь? Там есть хо-
роший большой гараж, а в нем много-много машин, белых та-
ких, с красивой синей полосой. И водители в них не простые,
а в форме. В каскетках, и все такое. Высокий класс. Но с ни-
ми счет идет не в тыщах, счет идет в годах. Так что, если не
хочешь угодить за решетку, спой-ка мне другую песню.
— Сто тысяч.
— Триста, или я рассержусь.
— Ты псих. Да кто ты такой, мать твою?
— Ты сам сказал, Роз. Значит, договорились. Верни-ка
одежку моему брательнику и его пузану-другу, да не тяни во-
лынку, а то я боюсь, как бы они не простудились в труселях
там, в подвале. Что у тебя за манера раздевать людей донага!
Уж не обессудь, по мне это дурной тон. Ладно. Сам выбирай,
как будешь расплачиваться, я не хочу совать нос в твои дела.
Хозяин — барин. Послушай меня хорошенько, Роз: ты сдела-
ешь так, чтобы они вышли оттуда через десять минут, он и
его друг, с тремя сотнями тысяч. Десять минут, три сотни ты-
сяч, Роз, три сотни. И без туфты! Иначе не пройдет и суток,
как увидишь небо в клетку.
И я отключился, не дожидаясь ответа. Ну вот. Теперь я в
банке, и мсье нам сейчас все оформит в лучшем виде. Я наме-
рен поделиться фифти-фифти с Люком. Это, на мой взгляд,
более чем честно. Верно я говорю, Люк?
— Чего?
Я, может быть, куда-нибудь переберусь, сменю климат,
широту и долготу. Признаться, совесть у меня не совсем чис-
та. Надо потом почитать прессу: в конце концов, хочется все-
таки узнать, что произошло.
В малом жанре
[175]
ИЛ 4/2021
Хори Тацуо
Соломенная шляпка
Перевод с японского и вступление Екатерины Юдиной
Хори Тацуо (1904—1953) — японский прозаик, поэт и переводчик, широ-
ко известный не только в Японии, но и за ее пределами. В то же время рус-
ский читатель с его произведениями практически не знаком.
Стиль прозы Хори Тацуо высоко оценивал Кавабата Ясунари. Сам же
Хори считал себя учеником и последователем другого не менее известного
японского писателя тех лет — Акутагавы Рюноскэ. Их первая встреча со-
стоялась в 1923 году, когда Хори было всего девятнадцать, и во многом по-
влияла не только на творческий, но и жизненный путь молодого человека.
Хори Тацуо — представитель "литературы эпохи Сева": его главные
произведения были созданы в период между 1925 и 1946 годами. В те го-
ды литературную жизнь Японии отличало многообразие творческих на-
правлений. "Открытие" страны и последовавшие за этим изменения, кос-
нувшиеся всех сфер жизни японского общества, необходимость ответа на
"вызов" западной цивилизации и переосмысление в связи с этим собст-
венной традиции порождали ситуацию постоянного философского поиска.
Это в полной мере относится и к творчеству Хори Тацуо, хотя в его случае по-
добный контекст, как можно предположить, усугублялся обстоятельствами
© Екатерина Юдина. Перевод, вступление, 2021
[176]
ИЛ 4/2021
В малом жанре
жизни писателя: гибель матери во время Великого токийского землетрясе-
ния, тяжелая болезнь легких, безвременная кончина невесты...
В начале 30-х годов Хори Тацуо примкнул к модернистскому объедине-
нию "Школа нового искусства" — Синко гэйдзюцу ха, провозгласившему
своим идеалом "чистое искусство" и абсолютную аполитичность. Подобно
прочим участникам "Школы", писатель уделял внимание совершенствова-
нию формы, экспериментировал с языком: использовал в своих текстах за-
падные заимствования, целенаправленно менял чтение иероглифов, при-
давал новые значения исконно японским словам. Однако апологетом идеи
"искусства ради искусства" он не стал. Эстетизм его произведений неред-
ко служит лишь идеально подогнанной оправой, способом задать читателю
весьма непростые вопросы, не произнося их вслух. Можно сказать, что по-
добная манера в принципе свойственна японской традиции, однако в ра-
ботах Хори Тацуо она обретает новое значение, дополняя и, кажется, под-
меняя собой некоторые установки и приемы японского модернизма начала
30-х годов.
Жизненный опыт предопределил особое внимание писателя к темам
смерти и конечности человеческого существования, посредством которых
его герои по-новому осознают смысл и ценность жизни. В то же время есть
среди произведений Хори вещи, в которых лейтмотив смерти кажется не
столь явным или же вовсе не заметным — настолько они переполнены лю-
бовью к окружающему миру. Одно из таких произведений — рассказ "Со-
ломенная шляпка", впервые опубликованный в 1932 году. Считается, что
для писателя он во многом является автобиографическим.
Проза бывает "кинематографичной", образы — зримыми. Но в данном
случае мы можем спокойно закрыть глаза, чтобы не отвлекаться на посто-
роннее: этот текст словно сплетен из солнечного света, который все равно
пробьется сквозь веки, витающих в воздухе легких ароматов и — ритма.
Ритмический рисунок здесь пока не такой сложный и четкий, как в более
поздних вещах автора (так, например, композиционным прообразом одной
из повестей Хори Тацуо становятся фуги И. С. Баха), но очень естествен-
ный. Повествование бежит от одного воспоминания к другому, словно пе-
рекатывается с горки на горку, а еще вернее — скользит с волны на волну.
Казалось бы, мы слышим лишь один голос — голос автора, но и он двоит-
ся. Вот с нами короткими обрывистыми фразами говорит юноша, почти еще
мальчишка: все скачет вокруг, мелькает, отсвечивает — не угнаться; а вот
его голос на середине фразы вдруг меняется: поток воспоминаний стано-
вится таким бурным, что сметает годы, разделяющие автора и его героя, и
слышится уже совсем иная речь.
Все в этом рассказе балансирует на грани, между догадками юности и
загадками памяти более зрелых лет: было ли на самом деле, не было — это-
го, похоже, не знают или не хотят знать ни герой, ни автор. Но ощущения —
яркие, красочные — свидетельствуют: было. И разливаются вокруг запахи
сосновой смолы, нагретой за день земли и поджаристой хлебной корки, ко-
торые не спешат таять даже после того, как история уже рассказана.
[177]
ИЛ 4/2021
МНЕ пятнадцать. А тебе — тринадцать.
Вместе с твоими старшими братьями я играю в бейс-
бол на пустыре, густо поросшем белым клевером, а
ты сидишь поодаль с младшим братишкой и наблюдаешь за
нашей тренировкой. Срываешь белые цветы и вплетаешь их
в венок.
Мяч летит вверх, и я что есть мочи бегу за ним. Мяч каса-
ется перчатки... Ноги скользят... Тело мое, совершив кувы-
рок, вылетает с лужайки и приземляется прямо посреди за-
ливного рисового поля.
Меня отводят к колодцу у ближайшего дома. Там я разде-
ваюсь догола. Кто-то подзывает тебя по имени. Ты подбега-
ешь и обеими руками, будто это что-то очень важное, протя-
гиваешь мне венок. Вот только нагота совершенно меняет
наш взгляд на вещи! До сих пор я думал о тебе лишь как о ма-
ленькой девочке, и вот внезапно ты превращаешься в моих
глазах во взрослую девушку. Стоя в чем мать родила, я вдруг
начинаю испытывать неловкость и прикрываюсь бейсболь-
ной перчаткой.
Вскоре все уходят, чтобы продолжить тренировку, и ос-
тавляют меня, смущенного, у колодца, наедине с тобой.
А затем я демонстративно надеваю на голову вместо фу-
ражки венок, который держал по твоей просьбе все то время,
что ты стирала мои покрытые грязью штаны. И стою стол-
бом, не шевелясь, словно какое-то древнее изваяние. И лицо
мое пылает.
1
Наступили летние каникулы.
Совсем еще юные старшеклассники-первогодки, лишь
весной заселившиеся в общежитие1, напоминали роящихся
пчел, с жужжанием покидающих родной улей. Каждый спе-
шил к своему цветку, своей дикой полевой розе...
Но мне-то что было делать? Моя семья жила в самом цен-
тре города, и никакого “домика в деревне” у нас не было. Вдо-
бавок ко всему я был единственным сыном, да и крепким здо-
ровьем не отличался. Поэтому пока и речи быть не могло о
том, чтобы я поехал куда-нибудь один, вырвавшись из-под ро-
дительской опеки. И все же положение мое в нынешнем году
1. Учебный год в Японии начинается в апреле и делится на триместры.
Первый триместр заканчивается в июле, после этого учащиеся уходят на
летние каникулы. (Здесь и далее - прим, перев.)
Хори Тацуо. Соломенная шляпка
[178]
ИЛ 4/2021
В малом жанре
было не совсем таким, как прежде, ведь я перешел в старшую
школу. Потому на эти летние каникулы я дал себе такое “до-
машнее задание”: побывать в деревне и познакомиться там с
какой-нибудь юной особой.
Но поскольку в одиночку я поехать никуда не мог, мне, за-
пертому посреди огромного города, оставалось надеяться
только на чудо. И надежды мои оказались не напрасны! Мне
неожиданно пришло письмо от одного из твоих старших
братьев. Он приглашал меня на побережье, в префектуру Т.,
где ваша семья проводила лето.
О дорогие мои друзья детства! Я мысленно перебирал
свои воспоминания.
Первым делом в памяти всплыл образ твоих старших
братьев: они в белоснежной тренировочной форме, оба —
чуть старше меня. В тот день мы, как обычно, играли в бейс-
бол. И я упал на рисовом поле. Потом вспомнилось, как ты
сжимала венок в руках, а я, раздетый догола, топтался рядом.
И лицо мое залила краска стыда...
Вскоре после того случая братья твои перешли в старшую
школу, располагавшуюся где-то за пределами столицы. Было
это года три-четыре назад. С тех пор мы с ними почти не ви-
делись и больше уже не играли вместе. В это время я перио-
дически встречался лишь с тобой: мы частенько сталкива-
лись где-нибудь на улицах нашего квартала. При этом я лишь
краснел и, не говоря ни слова, вежливо кланялся. На тебе бы-
ла форма женской школы. Когда ты проходила мимо, до ушей
моих долетал перестук твоих крошечных башмачков...
Я буквально изводил родителей, выпрашивая дозволения
поехать к морю. И в конце концов мне разрешили съездить и
погостить неделю у друзей. Делая вид, что ноша моя очень тя-
жела, я повесил на руку корзинку, в которой на самом деле ле-
жали лишь костюм для купания да бейсбольная перчатка, и с
бьющимся от волнения сердцем отправился в дорогу.
Это была очень небольшая деревенька, носившая название
Т. Здесь ваше семейство снимало скромный домик, стоявший
отдельно на самом краю одного из хозяйств, в окружении пе-
строго лугового разнотравья. Когда я приехал, вы были у мо-
ря. Дома оставались только твоя мать и старшая сестра, с ко-
торый мы были почти не знакомы. Поэтому, как только мне
объяснили, как идти на пляж, я тут же разулся и стрелой по-
летел по тропинке, уводящей вглубь соснового бора. От горя-
чего песка приятно пахло поджаристой хлебной коркой.
Берег моря был залит солнечным светом, так что все во-
круг сверкало, и совершенно ничего не было видно. Каза-
[179]
ИЛ 4/2021
лось, в эти яркие лучи можно ступить, лишь став волшебным
бестелесным духом. Продвигаясь вперед на ошупь, словно
слепой, я осторожно вышел на свет.
На берегу дети увлеченно закапывали друг друга в песок.
Мне показалось, что я смутно различаю среди них какую-то
маленькую, наполовину раздетую девочку. Подумав, что это
можешь быть ты, я подошел чуть ближе. В этот момент из-под
широких полей пляжной шляпы показалось незнакомое мне
миниатюрное загорелое личико: девочка бросила в мою сто-
рону беглый взгляд и с абсолютно безучастным видом отвер-
нулась. Ее маленькое личико вновь скрылось в тени... Я оста-
новился как вкопанный.
Ноги мои увязали в прибрежном песке. Развернувшись, я
крикнул наугад в сторону моря:
— Привет!..
— Привет! Привет! — тут же долетело в ответ откуда-то из
воды: ослепленный солнечными бликами, я ничего не мог
разглядеть. Поспешно скинув кимоно и оставшись в одном ку-
пальном костюме, я уже готов был броситься вперед — про-
сто на звук этого голоса, когда буквально из-под самых моих
ног тоже вдруг раздалось:
— Привет!..
Я присмотрелся. Мне лучезарно улыбалась все та же де-
вочка, наполовину закопавшаяся в песок, но теперь она была
мне прекрасно видна.
— Вот так дела, значит, это была ты?
— Ты не узнал меня?
На ней был довольно открытый купальный костюм.
И в тот же миг — стоило только всем этим фрагментам со-
браться воедино — солнечные феи, похоже, признали меня и
приняли в свой круг. Я вдруг почувствовал необыкновенную
легкость и в одно мгновение вновь обрел способность ясно
видеть...
В городе мои романтические переживания казались мне очень
сложными, но жизнь в деревне быстро подсказала отличные и
невероятно простые решения всех проблем. Чтобы вызвать
интерес некой юной особы, неплохо ознакомиться со стилем
жизни ее семейства. С этой задачей я справился играючи, по-
скольку проживал теперь вместе с твоей семьей. Я быстро по-
нял, что среди сверстников ты особенно выделяешь своих
старших братьев. Больше всего эти ребята любили спорт. По-
этому и я, насколько это вообще было в моих силах, старался
держать себя “в тонусе”. Кроме того, братья хоть и относились
к тебе по-дружески тепло, но в то же самое время не упускали
Хори Тацуо. Соломенная шляпка
[180]
ИЛ 4/2021
В малом жанре
возможности тебя помучить. И я вслед за ними тоже объявил
тебе бойкот, лишив права участвовать в наших забавах.
Пока ты с младшим братишкой играла на пляже, у самой
кромки воды, я — чтобы вызвать у тебя интерес — плавал где-
то в море, проводя время исключительно с твоими старшими
братьями.
В открытом море вода была настолько чистой и прозрачной,
что вдали от берега мы могли видеть, как по морскому дну
скользят наши тени — вместе с тенями снующих вокруг рыб.
А в те минуты, когда в небе появлялись похожие по форме об-
лака, с легкостью можно было обмануться, представляя, что и
в вышине парят наши отражения...
Дом, в котором мы жили, стоял рядом с небольшим крытым
загоном для скота: постройки буквально срослись друг с дру-
гом, образовав единое целое — словно две стороны одной мо-
нетки. Время от времени животные спаривались. И тогда до
нас доносилось их протяжное, жалобное блеяние или мыча-
ние. Сразу за деревянной калиткой позади нашего домика на-
чинался небольшой лужок. Днем там постоянно топталась, по-
щипывая травку, неразлучная парочка — корова и бычок. С
наступлением вечера они куда-то исчезали. И тогда мы шли иг-
рать в кэтчбол1. Когда мы начинали игру, ты тоже выходила
на луг: иногда в компании своей старшей сестры, иногда —
вместе со своим маленьким братишкой. Как и прежде, ты бро-
дила поодаль, собирала цветы и распевала недавно выучен-
ные священные гимны. Время от времени, когда ты забывала
текст, твоя сестра подхватывала мелодию и тихим голосом
продолжала хорал. Твой младший брат, которому едва испол-
нилось восемь, постоянно вертелся возле тебя: для нашей
компании он был еще слишком мал. Ты считала своей святой
обязанностью каждый день хотя бы разок целовать его.
— Ох, да ведь я же тебя сегодня еще ни разу не чмокнула! —
с этими словами ты притягивала к себе малыша и как ни в чем
не бывало принималась целовать его прямо у нас под носом.
Я как заведенный продолжал подавать мячи, краем глаза
наблюдая за вами.
Сразу за лугом начинались хлебные поля. В той стороне, пересе-
кая полевые межи, протекала небольшая речка. Мы часто бега-
1. Детская игра, в которой участники перебрасывают друг другу мяч.
Используется в качестве упражнения во время тренировок по бейсболу и
софтболу.
[181]
ИЛ 4/2021
ли туда рыбачить. Ты приходила на берег вслед за нами: в руках
твоих красовалась корзина для рыбы, рядом шагал братишка,
который нес на плечах обмазанный клеем шест— для ловли
птиц. Я побаивался дождевых червей, и на крючок мне их обыч-
но насаживали твои старшие братья. Но я в мгновение ока
скармливал насадку рыбам. Поэтому ребятам все это в конце
концов надоело, и тогда я переложил обязанности по насадке на
тебя — ты в тот день, как обычно, сидела рядом, наблюдая за на-
ми. К тому же, в отличие от меня, ты червей не боялась. Насажи-
вая их на крючок, ты всякий раз наклонялась ко мне. Голову
твою прикрывала нарядная соломенная шляпка, украшенная
красными вишенками. В какой-то момент ее гибкие поля чуть
коснулись моей щеки. Стараясь не привлекать твоего внимания,
я сделал глубокий вдох. Но ты совершенно ничем не пахла: в
воздухе ощущался лишь слабый запах горячего свежеиспечен-
ного хлеба, исходящий от твоей шляпки... Я был разочарован,
мне даже показалось, будто ты нарочно меня разыграла.
О тихой, маленькой деревеньке Т. в те дни еще мало кто знал,
так что, помимо нас, других дачников там не было. Мы же пре-
вратились в местную достопримечательность и стали настолько
популярны, что стоило нам только показаться на берегу моря
или в любом другом месте, как вокруг нас тут же собиралась тол-
па. При этом добропорядочные местные жители посчитали ме-
ня твоим старшим братом. Это все больше приводило меня в
восторг.
Вдобавок ко всему твоя матушка, в отличие от моей, не доку-
чала никому своею удушающей любовью, словно надоедливый
ребенок, и относилась ко мне с тем же отрешенным спокойстви-
ем, что и к собственному потомству. Поддавшись этой приятной
легкой атмосфере, я уверовал в то, что ты ко мне неравнодушна.
Запланированная неделя моих деревенских каникул под-
ходила к концу, но возвращаться в город я и не думал.
Эх, если бы я во всем следовал примеру твоих братьев и толь-
ко и делал, что дразнил тебя, то, наверное, не свалял бы тако-
го дурака! Но меня вдруг черт дернул. Мне вздумалось поиг-
рать с тобой вдвоем. В конце концов, решил я, от одного раза
большой беды не будет.
В тот день ты спросила у меня:
— А ты в теннис играешь?
— Ну, разве что самую малость...
— Тогда, наверное, совсем как я?.. Может, попробуем сыг-
рать?
— Так ведь ракеток-то нет. Да и место еще найти надо.
Хори Тацуо. Соломенная шляпка
[182]
ИЛ 4/2021
В малом жанре
— Можно сходить в местную начальную школу — там всё
есть!
Мне показалось, что это самая лучшая возможность поиг-
рать с тобой, и я, боясь упустить такой шанс, не нашел ничего
лучше, как начать с очевидного вранья: я в жизни не держал в
руках теннисной ракетки. Но отчего-то решил, что у меня с хо-
ду все получится, и я справлюсь, — раз уж соперником моим бу-
дет маленькая девочка. Вот только я не учел того факта, что
братья-то твои вечно пропадали где-нибудь на теннисном кор-
те! Их мы тоже позвали с собой, и они отправились в началь-
ную школу вместе с нами, поскольку там, помимо всего проче-
го, можно было поупражняться в толкании ядра.
Росшие на школьном дворе кусты олеандра стояли в полном
цвету. Твои братья тут же заняли местечко в тени кустарника и
принялись метать снаряды. А мы с тобой, отойдя чуть подальше,
нарисовали мелом линии разметки, натянули сетку, расчехлили
ракетки и с невероятно серьезным и торжественным видом
встали друг напротив друга. Однако стоило нам начать, как сра-
зу стало ясно, что подачи твои гораздо сильнее, чем я ожидал,
тогда как мои мячи по большей части застревали в сетке. После
пяти-шести попыток ты со злостью отшвырнула ракетку прочь:
— Давай уже закончим.
— Почему это? — Я слегка оробел.
— Ты ведь совершенно не желаешь играть серьезно... Так
не интересно!
Выходит, обман мой так и не был раскрыт. Вот только по-
няв по твоим словам, что ввел тебя в заблуждение, я испытал
сильнейшие угрызения совести. Уж лучше быть лжецом, чем
таким бессердечным типом.
Я стоял, надувшись, и молча утирал пот. И повсюду, как
бельмо на глазу, мелькали эти бледно-алые цветы, которые
вдруг стали мне противны.
Пару дней спустя ты вышла в мешковатом купальном костю-
ме мышиного цвета. По лицу твоему было видно, до чего он
тебе не нравится. У того костюма, что ты носила прежде, уж
не знаю зачем, на груди была довольно большая прорезь в
форме сердечка. Видимо, поэтому ты на время одолжила кос-
тюм своей старшей сестры, в котором старалась в воду не за-
ходить. В деревне достать что-то вроде нового купального
костюма было невозможно. За такими товарами надо было
ехать в поселок, расположенный в нескольких километрах от
нас, у железнодорожной станции.
И вот в один прекрасный день я в надежде исправить до-
пущенную на “корте” ошибку сам вызвался на роль гонца:
[183]
ИЛ 4/2021
— Интересно, а нельзя ли здесь где-нибудь позаимствовать
на время велосипед?
— Ну, разве что возле парикмахерской...
Я нацепил на голову широкополую пляжную шляпу, дота-
щился под палящим солнцем до той самой цирюльни, сел там
на видавший виды старый велосипед и отправился в путь.
В дальнем поселке я объехал несколько магазинов им-
портных товаров. Как же увлек меня процесс поиска женско-
го купального костюма! Даже найдя, наконец, подходящий,
я — уже исключительно ради собственно удовольствия — еще
какое-то время ломался, делая вид, что выбираю и прицени-
ваюсь. После этого я заехал на почту и отправил матери теле-
грамму: “ВЫШЛИ СЛАДКОГО”.
В деревню нашу я вернулся насквозь мокрый от пота. Я ис-
ступленно, из последних сил крутил педали, но воображал се-
бя при этом игроком, который вот-вот заработает свое по-
следнее — победное! — очко.
Прошло два-три дня. Мы валялись на берегу моря и по очере-
ди закапывали друг друга в песок. Подошла моя очередь. Меня
буквально похоронили заживо, так что на поверхности в кон-
це концов осталась торчать только моя голова. Ты как раз за-
канчивала работу над “деталями”, когда я, погребенный под
слоем песка, разглядел вдруг у стоящей вдали высокой сосны
две расплывчатые женские фигурки: женщины, похоже, смот-
рели в нашу сторону, и, смеясь, о чем-то беседовали. Одна из
них, в широкополой шляпе, была похожа на твою мать. Но вто-
рую мне в деревне раньше видеть, кажется, не доводилось. Она
укрывалась от лучей под черным солнечным зонтиком.
— Ой, Тат-тян1, это же твоя матушка! — стряхивая с купаль-
ного костюма приставший песок, ты поднялась на ноги.
— Ага... — Ответ мой, надо полагать, прозвучал не слишком
радостно. Все встали, и только я один, по-прежнему надежно
укрытый в толще песка, так и остался лежать. Сердце мое коло-
тилось как сумасшедшее. Казалось, все, что я до сих пор скры-
вал, вот-вот будет предано огласке. Должно быть, в сложив-
шейся ситуации лицо мое, виднеющееся посреди песков,
выглядело весьма нелепо. Хотя мне в тот момент больше всего
хотелось закопаться еще глубже, чтобы не было видно даже ли-
ца! И зачем только я отправил тогда матери из поселка то на-
рочито жалостливое послание? Я-то думал, она порадуется вес-
1. Тян — именной уменьшительно-ласкательный суффикс. Употребляется
по отношению к близким друзьям, младшим родственникам и т. и.
Хори Тацуо. Соломенная шляпка
[184]
ИЛ 4/2021
В малом жанре
точке... Неужели ей показалось, будто я страдаю вдали от род-
ного дома, и она, расчувствовавшись, приехала сюда, чтобы за-
брать меня с собой?.. Но я-то был счастлив — в тот момент я
был буквально с головой засыпан нагретым на солнце, золоти-
стым счастьем! И все благодаря одной-единственной девчон-
ке, о которой мать совершенно ничего не знала!
Хотя, постойте-ка... Судя по тому, что произошло здесь пару
минут назад, ты, получается, уже была с моей матерью знакома!
Да ведь такого просто не может быть... разве не так?.. Рой мыс-
лей вихрем пронесся у меня в голове, пока я украдкой погляды-
вал на всех вас, пытаясь получить ответ на свой вопрос. Создава-
лось такое впечатление, будто вся ваша семья давным-давно уже
была знакома с моей матушкой. А я почему-то даже не догадывал-
ся об этом. Я так старался всех перехитрить, а в итоге, судя по
всему, оказался обманут сам. Резко стряхнув с себя гору песка, я
тоже поднялся на ноги. Так ведь, напротив, все складывается
просто замечательно: сейчас я раскрою все мамины секреты!..
Когда все направились в сторону дома, я, немного отстав от ос-
тальной компании, попытался потихоньку все у тебя выведать:
— А ты откуда знаешь мою мать?
— Да ведь твоя матушка приходила в школу каждый раз, ко-
гда там проводился спортивный фестиваль! Она всегда сади-
лась рядом с нашей мамой, и они вместе наблюдали за сорев-
нованиями.
Вот тебе раз! А я ничего не знал. Наверное, все оттого,
что, с той поры как я пошел в школу, я стал страшно смущать-
ся, стоило моей матери заговорить со мной на виду у посто-
ронних. Поэтому я постоянно пытался спрятаться от нее...
Впрочем, с тех пор мало что изменилось. Даже когда все уже
умылись и ушли от колодца, я все еще продолжал копаться. Про-
сто потому, что не хотел выходить к матери... Вокруг колодца
росли высокие — мне по пояс — георгины. Я присел на корточки,
и эти заросли укрыли меня с головой, так что издалека вам было
меня уже не видно. При этом голоса ваши были слышны настоль-
ко отчетливо, словно вы стояли совсем близко — на расстоянии
вытянутой руки. Вот разговор зашел о моей “сладкой” телеграм-
ме. И все, включая тебя, дружно засмеялись. Вконец смутившись,
я достал спрятанную за ухом сигарету и закурил. Несколько раз я
захлебывался табачным дымом и заходился в кашле. Но в конце
концов это помогло мне справиться с мыслью о моем позоре.
Послышался звук шагов: кто-то шел в мою сторону. Оказа-
лось, отправили тебя.
— Ты что делаешь? Матушка твоя уже собирается уезжать,
говорит, чтобы ты выходил поскорее!
— Сейчас, еще разок затянусь...
[185]
ИЛ 4/2021
— Ну же!..
Взгляды наши встретились, и ты вдруг улыбнулась мне. В
тот момент мне показалось, будто все голоса вдали неожидан-
но стихли.
Наконец моя мать отбыла домой: она привезла нам злосча-
стные сладости и множество других вещей, но так и не суме-
ла за время визита толком поговорить с собственным сыном.
Даже сев в коляску, она то и дело оборачивалась и глядела на
меня, словно хотела убедиться, что я действительно ее нена-
глядный сыночек. Когда очертания коляски совсем уже скры-
лись из виду, “сыночек” наконец-то тихо-тихо — так чтобы да-
же сам он не смог себя услышать, пробормотал:
— Прости меня, матушка.
Море день ото дня волновалось все сильнее. По утрам к бере-
гу стало прибивать гораздо больше мусора и обломков де-
ревьев. Стоило только зайти в воду, как тут же начинали жа-
лить медузы. В такие дни мы не купались, а бродили вдоль
прибрежной полосы, заходя порой довольно далеко, и соби-
рали удивительной красоты ракушки. Хотя к тому времени
уже успели насобирать приличную коллекцию.
За несколько дней до отъезда, когда я шел мыть руки после
игры в кэтчбол, я случайно услышал, как у колодца тебя отчи-
тывает мать. Мне показалось, что это как-то связано со мной.
Чтобы остаться и подслушать ваш разговор, нужно было обла-
дать некоторым мужеством. Я же был трусом: совершенно пав
духом, я тихонько поплелся обратно.
Немного погодя, я еще раз — украдкой, чтобы никто меня
не заметил, — заглянул к колодцу. И увидел свой купальный кос-
тюм: он валялся скомканным в дальнем углу двора. “Это еще
что такое?” — подумалось мне. Обычно, когда я оставлял его
там, ты полоскала его вместе с вещами своих братьев и выве-
шивала сушиться. Видно, за это тебя и отругала мать. Я тихонь-
ко, не поднимая лишнего шума, отжал костюм и повесил его на
перекладину для белья — туда, где он обычно и висел.
На следующее утро я натянул колючий от налипшего пес-
ка купальный костюм с выражением абсолютной невозмути-
мости на лице. Ты выглядела расстроенной. Но, возможно,
мне просто показалось.
В конце концов каникулы наши закончились.
Я возвращался в город вместе со всем вашим семейством. В
поезде ехало множество юных барышень, возвращавшихся с
отдыха, и все были с загорелыми дочерна лицами. Приглядыва-
ясь к цвету загара, ты сравнила их между собой одну за другой.
Хори Тацуо. Соломенная шляпка
[186]
ИЛ 4/2021
В малом жанре
А закончив, с торжествующим видом заключила, что чернее те-
бя в этом поезде никого нет! Я, признаться, был несколько раз-
очарован. Но тебе с твоим по-детски невинным загорелым ли-
чиком невероятно шла надетая чуть набекрень соломенная
шляпка, украшенная красными вишневыми ягодами. И я не
стал особо печалиться. Если кому-то все же показалось, что в
поезде я выглядел подавленным, то причиной тому могли быть
разве что мои невеселые думы о судьбе той части “домашнего
задания”, которую я так и не выполнил до конца. Уловив краем
уха, как твоя мать и братья обсуждают, не купить ли им на сле-
дующей станции сэндвичи, я вдруг страшно разволновался.
Мне стало не по себе от мысли, что вы оставите меня в стороне
и я окажусь не у дел. Поэтому, как только поезд прибыл на стан-
цию, я тут же вперед всех спрыгнул на платформу и накупил це-
лую гору сэндвичей. А затем, вернувшись, поделился с вами.
2
Начался осенний триместр.
Твои братья отправились обратно в уездную школу. А я
снова поселился в общежитии.
Каждое воскресенье я возвращался домой и виделся с ма-
терью. Но с этого времени наши отношения постепенно на-
чали приобретать какой-то трагический оттенок. Чтобы меж-
ду двумя любящими существами сохранялась гармония,
необходимо, чтобы они — теперь уже вместе, рука об руку, —
продолжали расти и развиваться дальше. Вот только для ма-
теринской любви это едва ли посильная задача.
В те дни, что я проводил в общежитии, о матери я почти
не думал: для меня она всегда оставалась прежней — иного я и
представить себе не мог. В то же самое время мать в постоян-
ных переживаниях обо мне совсем потеряла покой. Проводя
время вдали от дома, я начал стремительно меняться, и она
встревожилась: ей показалось, что ее сын превращается в не-
знакомого, чужого ей человека. Поэтому всякий раз, как я
возвращался домой, она никак не могла унять тревогу, пыта-
ясь разглядеть во мне следы прежней ребячливости. И в кон-
це концов начала прививать мне то, что так хотела найти.
Поэтому, если жизнь моя сложится несчастливо из-за то-
го, что даже по прошествии долгих лет сохранятся во мне все
те же — совершенно уже неуместные — детские черты, то по-
винны в этом будете только вы, матушка...
В один из воскресных дней, вернувшись из общежития до-
мой, я заметил, что мать по-новому убрала волосы, сменив
[187]
ИЛ 4/2021
обычный узел марумагэ на модную в то время прическу в ев-
ропейском стиле — сокухацу1.
Глядя на забранные наверх волосы матери, я взволнован-
но произнес:
— Матушка, эта прическа совершенно не идет вам...
С тех пор мать никогда больше не укладывала волосы по-
добным образом.
При этом сам я, пока находился в школьном общежитии,
изо дня в день прикладывал немалые усилия, чтобы как мож-
но скорее повзрослеть. Не слушая увещеваний матери, я на-
чал отращивать волосы. Как будто, поступая ей наперекор, я
и вправду мог скрыть ото всех свою незрелость. В попытке
выкинуть — или выкурить — из головы все мысли о матери, я
упорно травил себя ненавистным мне табачным дымом.
Время от времени моим соседям по комнате приходили
анонимные письма, написанные легким девичьим почерком.
Тогда все мы собирались вокруг этих баловней судьбы, и ви-
новники столпотворения, один за другим, краснея и щедро
сдабривая свои признания выдумками, рассказывали о пре-
красных авторах безымянных посланий. Я тоже мечтал ока-
заться в числе счастливчиков и, сгорая от нетерпения, все
ждал, когда же и мне — вот так, неподписанным — придет, на-
конец, письмо. Ведь могло же так случиться, чтобы и ты от-
правила мне весточку без указания обратного адреса.
И вот в один прекрасный день, вернувшись из аудитории,
я заметил у себя на столе небольшой изящный конверт. С
бьющимся сердцем я взял его в руки, но оказалось, что пись-
мо отправила твоя старшая сестра. Даже после завершения
женской гимназии она продолжала заниматься английским и
теперь благодарила меня за те две-три страницы из европей-
ских книг, что я отправил ей ранее. В свое время я оказал эту
услугу с одной единственной целью — получить от девушки
ответ. Однако твоя педантичная сестрица отправила письмо,
подписав его своим собственным именем — так, чтобы оно
было видно всем и каждому. Подобное послание особого ин-
тереса, похоже, ни у кого не вызвало. Зато дало приятелям
повод время от времени слегка надо мной подтрунивать.
Спустя какое-то время я решил, что получать такие письма
все же лучше, чем совсем никаких, и стал изредка отправлять
1. Марумагэ — прическа японских замужних женщин периода Эдо и эры
Мэйдзи. Характерной чертой стиля было формирование округлого узла
волос на макушке. Сокухацу — японский стиль прически, вошедший в моду
в начале XX в. Спереди и над висками волосы зачесывали наверх в подра-
жание популярной в то время на Западе прическе а-ля Помпадур.
Хори Тацуо. Соломенная шляпка
[188]
ИЛ 4/2021
В малом жанре
твоей сестре разные книги. Она неизменно присылала мне в
ответ письма благодарности. Ах, как было бы чудесно, если
бы только она не подписывала их со столь безжалостным по-
стоянством!..
Но получить анонимное письмо мне так никогда и не до-
велось.
Между тем пролетел еще один год, и снова наступило лето.
По приглашению твоего семейства я вновь приехал в де-
ревню Т. Глазам моим предстала все та же, совершенно не из-
менившаяся за год живописная, уютная деревенька, где каж-
дый уголок был полон воспоминаний о наших прежних
летних забавах. Правда, сам я с прошлого года несколько пе-
ременился, и это особенно сказалось на моих отношениях с
членами твоей семьи: все вдруг стали заметно требователь-
нее и строже ко мне.
Но за тобой мне все равно было не угнаться: за эти месяцы
ты успела полностью преобразиться! Во всем твоем облике
проявилась вдруг такая томность, что тебя едва можно было
узнать. И разговоры наши утратили тот доверительный, дру-
жеский тон, что был свойственен им раньше. Украшенная
красными вишневыми ягодами соломенная шляпка, прида-
вавшая тебе столь ангельски невинный вид, тоже осталась в
прошлом: теперь ты, как и прочие юные девицы, стягивала
волосы в узел, напоминавший виноградную гроздь. Случа-
лось, что, надев серый купальный костюм, ты выходила на бе-
рег моря, но, когда наша компания оставляла тебя одну, как
это не раз бывало прежде, ты уже не досаждала нам, неотступ-
но следуя по пятам, а спокойно продолжала играть с младшим
братом. Я почему-то никак не мог отделаться от ощущения,
что меня предали.
Вы с сестрой завели обыкновение каждое воскресенье хо-
дить в маленькую сельскую церковь. И, надо сказать, ты даже
внешне вдруг стала походить на свою сестрицу. Она была од-
них со мною лет. Волосы у нее всегда источали какой-то
странный неприятный запах, как будто она их только-только
вымыла. Но по характеру она была девушкой отзывчивой,
держалась скромно и только и делала, что с утра до ночи учи-
ла английский.
Неужели подобный человек с годами стал для тебя важ-
нее, чем старшие братья, до сих пор игравшие в твоей жизни
столь значимую роль? Впрочем, пусть бы даже и так, но отче-
го мне казалось, будто ты, пользуясь любым предлогом, стара-
тельно меня избегала? Этого я понять не мог. Быть может,
зная, что сестра твоя втайне думает обо мне, ты решила в уго-
[189]
ИЛ 4/2021
ду ей пожертвовать собой? Стоило этой мысли прийти мне в
голову, как я тут же вспомнил, краснея, те два-три письма, что
мы с твоей сестрой успели отправить друг другу...
Когда вы посещали церковь, вам нередко приходилось пе-
реживать весьма неприятные минуты, выслушивая в свой ад-
рес скабрезности слоняющихся вокруг деревенских парней.
И вот как-то в воскресенье, пока вы разучивали священные
гимны, мы с твоими братьями решили подкараулить этих
паршивцев: вооружились бейсбольными битами, спрятались
в укромном закутке церкви и стали ждать. Вскоре, как обыч-
но, показались ничего не подозревающие насмешники, свер-
кающие белозубыми улыбками: они явно пришли потешиться
над вами. Но в это самое время братья твои внезапно распах-
нули окна церкви и встретили неприятеля громкими устра-
шающими криками. Не отставал от них и я... Противники на-
ши были застигнуты врасплох и, поддавшись панике, в ужасе
бежали прочь — только мы их и видели.
Меня переполняло такое чувство гордости, как будто это
я один обратил всех врагов в бегство. В ожидании заслужен-
ной награды я обернулся к тебе и тут же увидел его — застыв-
шего рядом с тобой тщедушного паренька с болезненно-блед-
ным лицом: вы стояли очень, очень близко друг к другу —
плечом к плечу, словно приклеившись. В глазах молодого че-
ловека, глядевшего в мою сторону, читался испуг. Меня вдруг
ни с того ни с сего охватило смутное беспокойство.
Мы были представлены друг другу. Стараясь выглядеть
как можно более безразличным, я едва кивнул в знак привет-
ствия.
Как оказалось, молодой человек был сыном деревенского
торговца тканями. Из-за состояния здоровья он был вынуж-
ден оставить обучение, не закончив даже средней школы, и
теперь, тихо и безмятежно проводя дни в подобной глуши, за-
нимался самостоятельно по конспектам лекций. Похоже, не-
смотря на разницу в возрасте — я был значительно младше, —
он хотел о чем-то расспросить меня. О школьных делах,
должно быть.
С первого же взгляда становилось понятно, что молодой
человек был настроен по отношению ко мне гораздо друже-
любнее, чем к твоим братьям, вот только я, со своей стороны,
решительно не мог проникнуться к нему симпатией. Если бы
я не увидел в этом субтильном юноше соперника, то, пожа-
луй, и не взглянул бы лишний раз в его сторону. Но — так уж
сложилось: я заметил твой интерес к нему, разглядев его
раньше остальных.
Хори Тацуо. Соломенная шляпка
[190]
ИЛ 4/2021
Появление этого персонажа, подобно чудодейственному ле-
карственному снадобью, вернуло мне силы и любовь к жизни. К
тому времени тоскливое выражение почти уже не сходило с
моего лица, и вдруг — такая перемена: я как будто снова стал
прежним беззаботным мальчишкой и с радостью вернулся к
плаванию и играм в кэтчбол в компании твоих братьев. При
всем том я и сам прекрасно сознавал, что предаюсь забавам с од-
ной единственной целью — забыть на время о своих печалях.
В тот год твоему младшему брату исполнилось девять. Мы,
наконец, приняли его в свою компанию, и вслед за тем друж-
но — младший во всем подражал старшим — объявили тебе
бойкот. Однажды мы увели тебя под большую сосну и остави-
ли там: чтобы до скончания века ты водилась только со своим
тщедушным воздыхателем!
На том я и расстался с вами обоими: покинул под сенью
раскидистой сосны, словно Поля и Виржини1, и в скором
времени, никого не дожидаясь, уехал из деревни.
Последние два-три дня перед отъездом я провел в одино-
честве, но все это время пребывал в превосходном настрое-
нии. Я хотел, насколько это было в моих силах, дать вам по-
чувствовать, какой унылой станет ваша деревенская жизнь
после моего исчезновения. И глупые размышления о вашей
незавидной участи согревали мне душу... В конце концов я со-
вершенно извел себя этими фантазиями и, обливаясь горьки-
ми слезами, отбыл в город.
Осенью мне неожиданно пришло длинное письмо от твоего
провинциального кавалера. В заключительной части посла-
ния автор описывал момент твоего отъезда, долгий вырази-
тельный взгляд, которым ты одарила его, уже сидя в коляске,
и выражение твоего лица, по которому он сразу понял, что
ты едва сдерживаешь слезы. Все это было подано в духе клас-
сической сельской идиллии и вполне могло сойти за эпилог
какой-нибудь пасторали. Я читал письмо, демонстративно
хмурясь, хотя на самом деле втайне завидовал сентименталь-
ным персонажам этого романа.
Непонятным оставалось только одно: о чем думал этот
юноша, отправляя мне ни много ни мало чистосердечное
признание в любви к тебе? Неужели тем самым он намеренно
В малом жанре
1. “Поль и Виржини” — повесть-притча французского писателя Бернардена
де Сен-Пьера (1737—1814), рассказывающая об идиллической любви глав-
ных героев. Впервые была опубликована в 1788 г., считается ярким приме-
ром сентиментализма.
[191]
ИЛ 4/2021
бросал мне вызов? Что ж, в таком случае он, несомненно, до-
бился желаемого!
Это письмо нанесло мне последний, решающий удар. Я
страдал. Но поскольку в те годы я был еще сущее дитя, стра-
дания эти совершенно сбили меня с толку, и я по собствен-
ной воле от тебя отступился.
С этого времени моей страстью стало чтение. Я набросился
на поэзию и прозу с жадностью обезумевшего от голода суще-
ства. От спорта я всегда был далек, но теперь изменился до
неузнаваемости, превратившись в вялого меланхоличного
подростка, и это, наконец, всерьез обеспокоило мою матуш-
ку. Она принялась потихоньку, исподволь изучать тайники
моего сердца и обнаружила там образ некой девушки. Одна-
ко, когда мать почувствовала неладное, было уже, как обыч-
но, слишком поздно!
В один прекрасный день я неожиданно заявил ей, что не
собираюсь изучать медицину, как планировалось ранее, а
вместо этого хочу всерьез заняться литературой. Мои слова
повергли несчастную в полнейшее смятение.
Кажется, это случилось в последний день осени. Мы с прияте-
лем поднимались по узкой тропке, убегавшей вверх по склону
холма, что возвышался позади нашей школы. В какой-то мо-
мент я разглядел в сиянии ноябрьского солнца двух подру-
жек-школьниц, спускавшихся нам навстречу. Мы размину-
лись на тропинке, словно и не заметили друг друга, — прошли
мимо, ощутив лишь легкое движение воздуха.
Одна из них была удивительно похожа на тебя. В тот мо-
мент, когда мы оказались с ней рядом, я невольно обратил
внимание на то, как просто, словно на скорую руку, были за-
плетены ее волосы. От них исходил едва уловимый аромат яс-
ного осеннего полдня. И в этом нежном солнечном благоуха-
нии мне вдруг почудилось нечто совсем иное — воскресший в
памяти запах соломенной шляпки. От волнения так сдавило
грудь, что я не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть.
— Что-то случилось?
— Пустяки. Просто показалось на секунду, что повстречал
знакомую... Но я, конечно же, ошибся.
3
Следующим летом я отправился на возвышенные равнины
нагорья в компании одного весьма известного поэта, с кото-
рым мы познакомились незадолго до этого.
Хори Тацуо. Соломенная шляпка
[192]
ИЛ 4/2021
В малом жанре
Публику, что каждое лето искала здесь спасения от жары,
составляли в основном иностранцы и представители высших
слоев общества. На террасах отелей всегда можно было за-
стать кого-нибудь из иностранных гостей, просматривающих
английские газеты или играющих в шахматы. Во время прогу-
лок по лиственничному лесу за спиной то и дело слышался
стук копыт. Возле теннисного корта вечно стоял такой шум,
как будто там устраивали танцевальные встречи под откры-
тым небом. А из церкви, что располагалась сразу за кортом,
неиссякаемым потоком лилась фортепианная музыка...
Поэт год за годом проводил свое лето на горном курорте
и, судя по всему, успел завести здесь немало знакомств с моло-
дыми барышнями. Я втайне лелеял мечту о том, что, быть мо-
жет, одна из тех девушек, при встрече с которыми он столь
любезно раскланивается, станет когда-нибудь моей возлюб-
ленной. А чтобы претворить эти мечты в жизнь, мне, по мо-
ему разумению, не оставалось ничего иного, как последовать
его примеру и тоже стать прославленным поэтом, причем как
можно скорее.
В тот день мы прогуливались по центральной улице ку-
рортного городка, в котором остановились. Я, как обычно не
отставая ни на шаг, следовал за своим знакомым. Так случи-
лось, что как раз в это время мы повстречались с молодыми
девушками. Барышень было всего шесть, но их звонкие голо-
са сливались в неумолчный щебет. Они шли нам навстречу:
одни несли теннисные ракетки, другие — катили рядом с со-
бой велосипеды. Заметив нас, девушки остановились, уступая
дорогу. Когда мы поравнялись, некоторые поприветствовали
шагавшего рядом со мной поэта, и тот ненадолго задержался,
чтобы что-то им рассказать... Я по рассеянности сделал еще
несколько шагов. Стоя на некотором удалении, я ждал, что
знакомый вот-вот окликнет меня и представит своим милым
собеседницам. Сердце мое трепетало в предвкушении, но я
старался не подавать виду и с бесстрастным лицом наблюдал
за тем, как перед мясной лавкой кормят индюшек...
Вскоре барышни простились с поэтом и, по-прежнему
что-то увлеченно обсуждая, пошли дальше, так и не удостоив
меня своим вниманием. Я тоже, насколько это было в моих
силах, постарался больше не смотреть в их сторону.
Позже, когда мы вновь зашагали рядом, плечом к плечу, я
принялся с деланым равнодушием, но при этом весьма на-
стойчиво выпытывать у своего спутника одно за другим име-
на девушек, с которыми мы только что повстречались. Как
будто тайна имени этих юных особ могла возвратить их из ту-
манных далей, сделав нас чуть-чуть ближе, — точно так же,
[193]
ИЛ 4/2021
как это происходило с полевыми цветами: поначалу совер-
шенно чужие, они становились мне привычными и родными,
как только я узнавал их название.
Проведя на курорте каких-нибудь три недели, я собрался и в
гордом одиночестве покинул высокогорье.
Матушка так обрадовалась моему возвращению, словно
впервые после долгой разлуки встречала родное дитя. И не
удивительно, ведь я, казалось, снова стал тем жизнерадост-
ным ребенком, каким был когда-то давно. Правда, причиной
моего оживления послужило то, что я искренне, до невоз-
можности загорелся желанием поскорее стать известным по-
этом. И все это с одной-единственной целью — привлечь вни-
мание барышень, с которыми я повстречался на курорте. Но
матушка на особый характер моего воодушевления попросту
не обратила внимания: она вновь обрела своего маленького
мальчика, и этого оказалось более чем достаточно, чтобы ее
без остатка поглотила слепая материнская любовь.
Вскоре по возвращении с высокогорья мне пришла телеграм-
ма из деревни Т. от твоих братьев. Это было своего рода
шифрованное послание, которое гласило: “ВЫШЛИ СЛАД-
КОГО”.
На сей раз я не возлагал на поездку абсолютно никаких на-
дежд и снова — в третий раз — поехал в деревню Т. просто по-
тому, что проявил слабость и не сумел ответить отказом на
приглашение друзей. К тому же мне хотелось еще раз — пусть
мельком, пусть одним лишь глазком — взглянуть на окрестно-
сти этой деревеньки: на море и речушки, на луга, где пасся
скот, хлебные поля и старую церковь. Эти пейзажи были пол-
ны моих отроческих воспоминаний, и я не знал, удастся ли
мне все это увидеть когда-нибудь снова. Да и зачем скрывать,
мне все-таки хотелось узнать, какой ты стала — спустя столь-
ко времени.
Но вот что удивительно: прибрежная деревня казалась
мне раньше настолько живописной, что я нередко представ-
лял ее себе в виде большой морской раковины. Теперь же гла-
зам моим предстало какое-то мелкое захудалое местечко! В ге-
роине своих прежних романтических мечтаний, которая
казалась мне когда-то столь очаровательно невинной, я вдруг
разглядел самую обычную вздорную девчонку, не питавшую
ко мне абсолютно никакой привязанности... Когда же я вновь
увидел своего соперника, вконец отощавшего и приобретше-
го за прошедший год еще более изможденный вид, то испы-
Хори Тацуо. Соломенная шляпка
[194]
ИЛ 4/2021
тал не что иное, как чувство жалости. Я начал все больше сто-
рониться бедняги. Время от времени я ловил на себе его при-
стальный печальный взгляд, и в этом выражении глаз, какого
еще год назад я за ним не замечал, мне совершенно отчетли-
во виделось страдание, о котором молодой человек, казалось,
хотел поведать... Что же до меня самого, то я отчего-то вдруг
решил, что вместе с этим летом закончится и моя юность, и,
может быть, именно поэтому сумел выкинуть все из головы и
от души веселился в компании твоих братьев.
В тот год сын торговца тканями переселился в только что
выстроенный дачный домик и жил там один. Похоже, он рас-
порядился выстроить его с целью пригласить к себе на лето
все ваше семейство, но этим планам помешала болезнь юно-
ши. В итоге жить к нему переехали только твои братья и я, а
вы — своей женской компанией — поселились в домике на
том же сельском подворье, где жили и в прошлом году.
Стояло раннее утро. Я был в уборной. Сквозь крошечное
окошко открывался вид на колодец. Когда кто-то вышел умы-
ваться, я без всякого тайного умысла выглянул в окошко и
увидел хозяина дачи, чистящего зубы: юноша был невероят-
но бледен. Изо рта у него потихоньку сочилась кровь, но мо-
лодой человек, похоже, этого не замечал. Я подумал было,
что он просто поранил десну. Но юноша вдруг начал зады-
хаться, повалился ничком на землю, а затем сплюнул в сток
крупный сгусток крови...
В тот же вечер, никому ничего не объясняя, я внезапно со-
брался и уехал из деревни.
В малом жанре
Эпилог
Землетрясение! Эта сила, способная, кажется, опрокинуть и
вывернуть наизнанку даже саму любовь.
Я выскочил из общежития без фуражки, как был — в санда-
лиях-дзори, и со всех ног помчался к своему дому, но тот уже
был объят пламенем. Узнать, где мои родители, не было ре-
шительно никакой возможности. Подумав, что они могли уй-
ти в какое-нибудь безопасное место, я вспомнил об отцовской
родне, жившей недалеко от города — в селе И. Смешавшись с
толпой спасающихся от бедствия людей, я двинулся в путь,
даже не заметив, что в какой-то момент потерял сандалии и
остался босым.
[195]
ИЛ 4/2021
В той же толпе я случайно заметил твою семью. Не в силах
сдержать волнение, мы с такой силой приветственно хлопа-
ли друг друга по плечам, что заболела спина. Вы уже совсем
выбились из сил. Предположив, что за ночь все как-нибудь да
образуется и лучше пока остановиться где-нибудь поблизо-
сти, я едва ли не силком увел вас с собой.
На краю села прямо посреди поля был растянут огромный
шатер. Рядом горел костер. Когда совсем стемнело, всем по-
страдавшим начали раздавать вареный рис, но даже тогда ро-
дители мои не появились. Однако оживленный вид окрестно-
стей подействовал на меня ободряюще, и я сам не заметил,
как проникся воодушевлением, — как будто мы с вами просто
выехали на природу и встали лагерем.
На ночь мы улеглись спать все вместе, вповалку в углу об-
щего шатра. Стоило мне во сне повернуться на другой бок,
как я тут же утыкался головой в кого-нибудь из соседей. Ни-
кто толком не мог заснуть. Время от времени округу сотряса-
ли довольно сильные повторные толчки. В моем сознании
едва успевала промелькнуть мысль: “Неужели...”, а рядом кто-
нибудь уже разражался похожими на истерический смех ры-
даниями... Когда я внезапно открыл глаза, в очередной раз
пробудившись от неглубокого и беспокойного сна, то почув-
ствовал, что щеки моей касается прядь чьих-то длинных раз-
метавшихся за ночь волос. Все еще пребывая в полудреме, я
ощутил еле заметный легкий аромат. Казалось, будто он ис-
ходит не от прядки волос у моего лица, а возносится, невер-
ный и постоянно ускользающий, откуда-то из глубин моей
памяти. Он витал вокруг тебя, хоть и не был твоим собствен-
ным ароматом. Это был запах солнца. Запах твоей соломен-
ной шляпки... Притворяясь спящим, я уткнулся лицом в рос-
сыпь твоих волос. Ты лежала совершенно неподвижно.
Возможно, тоже только делала вид, что спишь?..
Ранним утром нас разбудило известие о том, что пришел
мой отец. Матери с ним не было: они потеряли друг друга в
толпе, и он так и не смог ее найти. Всех, кто искал спасения
на береговой насыпи недалеко от нашего дома, смыло в реку,
и потому нельзя было исключать возможности, что и мать
моя тоже утонула...
Пока отец вел свой печальный рассказ, я проснулся окон-
чательно и только тогда заметил, что из глаз моих бегут ти-
хие, беззвучные слезы. Но оплакивал я не кончину матушки:
эта боль оказалась слишком сильна, чтобы ее можно было вот
так, сразу излить со слезами. Я плакал просто потому, что,
придя, наконец, в себя, вспомнил вдруг события прошедшей
ночи и ту необыкновенную нежность, что ты неожиданно
Хори Тацуо. Соломенная шляпка
[196]
ИЛ 4/2021
пробудила во мне, — несмотря на то, что я, как мне казалось,
уже не любил тебя, да и ты тоже меня уже не любила...
Тем же днем, в полдень, раздобыв у кого-то телегу, вы все вме-
сте забрались на нее, сбившись в кучу, словно скот, и отпра-
вились в этой тряской, грохочущей колымаге в какую-то не
известную мне деревню.
Я провожал вас до самой околицы. Телега подняла в воз-
дух тучи пыли. Так что мне уже начало казаться, будто у меня
все глаза засыпаны песком. Тогда я зажмурился и чуть слыш-
но прошептал про себя:
— Эх, вот бы кто сказал мне сейчас, оглядываешься ли ты
на меня...
Но проверять самому было отчего-то страшно, и даже по-
сле того, как пыль окончательно осела, я так и не открыл
глаз.
В малом жанре
[197]
ИЛ 4/2021
Фредерик Тутен
Автопортрет на фоне цирка
Перевод с английского Анны Лысиковой
Г  Ч ОГДА я сказал:
I — Да оставайся как есть, Мари, не нужно тебе переоде-
-А- ваться. Пойдем к Ромеро поужинаем.
— А как же Эдди? — Меня насторожил ее тон. — Мы что,
просто оставим его здесь?
Лично я ничего против Эдди не имею. Печальный лили-
пут Эдди. Вечно ходит мрачнее тучи. За исключением тех
мгновений, когда рядом Мари или другая красотка, тогда
солнце выглядывает из-за облаков и он расплывается в улыб-
ке, совсем как жадный до молока младенец.
— Ну, можем и не оставлять его здесь, — сказал я как мож-
но любезнее.
— В этом я идти не могу, — ответила она. — Мне нужно в
душ и переодеться.
— Дело твое, но мне кажется, что ты отлично выглядишь.
На ней все еще было трико для выступлений, пышная ро-
зовая пачка и туфли в тон. Прекрасная и бесстрашная, она хо-
дила по канату, как будто во сне. Но любил я ее не за это.
Copyright © 2010 by Frederic Tuten
© Анна Лысикова. Перевод, 2021
[198]
ИЛ 4/2021
В малом жанре
— Луи, ты такой милый — всегда стараешься сказать что-то
приятное.
— Послушай, делай, как считаешь нужным. Прими душ, пе-
реоденься, а я пока закрою все на ночь.
— И не забудь позвать Эдди.
— Если увижу его.
— Обещаешь?
— Тут такое дело: если все узнают, что мы идем куда-то с
Эдди, то расстроятся, что их тоже не позвали. За нами потя-
нется весь цирк, даже слоны, а ты же знаешь, какие они рев-
нивые.
— Ох уж эти слоны, — рассмеялась она.
В этот момент в вагончик без стука вошел силач.
Я уже тысячу раз говорил ему, что нужно сначала стучать.
И что с того, что я тут главный? Что ему мои слова, ведь он
силач, а их братию не так-то просто поставить на место. Не-
многие сегодня хотят быть силачами в цирке. В основном
идут в рестлеры или вышибалы, туда, где платят больше и ра-
бота престижнее. В мое время о цирке грезили, из дома убега-
ли для того, чтобы стать моряком или циркачом, а не парнем,
который делает вид, что дерется, или стоит у входа в клуб и
щеголяет мускулами и накачанной шеей.
— Hola, Мария, — сказал он, даже не взглянув на меня.
— Привет, Марио! — ответила она, слегка запнувшись.
Он кивнул в мою сторону, а затем с большой и довольной
улыбкой посмотрел на Мари.
— Мы как раз собирались уходить, — сказал я начальствен-
ным тоном.
Он повернулся ко мне, оскалившись.
— Я заказал столик у Ромеро. Только ты и я, — обратился
он к Мари.
— У них нельзя заказать столик, — ответила она.
— Для меня они всегда делают исключение.
— Надеюсь, они предоставят тебе столик на одного. Хотя,
наверное, еще не поздно пригласить Марлен, — вмешался я.
— Она милая, эта Марлен. И ты ей очень нравишься, — до-
бавила Мари.
Он взял Мари за руку.
— Пойдем, все это мы можем обсудить позже, — сказал он.
— У Мари есть планы на вечер, и ты в них не участвуешь,
Марио.
Он повернулся ко мне и расправил плечи:
— Я разговариваю с дамой, — произнес он. — Ты — дама?
Он наклонился ко мне так близко, что я разглядел волосы
у него в носу.
[199]
ИЛ 4/2021
— Перестаньте, мальчики, — вмешалась Мари. — И хоро-
шо бы вам обоим выйти из моего трейлера.
Она уже успела снять туфли и гетры. У нее был высокий
подъем. Ее ноги я называл “геркулесовыми столбами”, такие
они крепкие. А тонкие аристократические лодыжки только
подчеркивали ее породистость. Когда я сказал ей об этом,
она была польщена и от души посмеялась. Как-то раз она ука-
зала на свои накачанные бицепсы и заметила:
— У тебя тут не густо.
А затем показала пальцем на голову и добавила:
— Зато здесь полный порядок.
— Я серьезно, выйдите оба, — а затем добавила, — пожа-а-
алуйста.
— А как же ужин, Мария, тебе нужно есть!
— И то верно, — сказал я, ощутив, что мы с силачом хоть в
чем-то сходимся.
— Не обижайтесь, но я останусь здесь с банкой супа и по-
листаю журналы, — ответила она.
Стены ее трейлера украшали афиши наших турне, этим он
напоминал старый удобный чемодан тех времен, когда Аме-
рику можно было пересечь на поезде, а потом взять билет на
пароход и отправиться в Китай. Она обустроила себе неболь-
шую кухню с плиткой и холодильником, в который помеща-
лись только молоко для кофе и булочка для гамбургера. Я мог
бы провести с ней здесь всю жизнь.
— Отлично, и мне баночку открой, — сказал Марио. — Мы
отдохнем, я тебе почитаю. Я отлично читаю.
Я решил, что это уже перебор. Он должен отстать от нее,
даже если это будет стоить мне синяков и побоев.
— Марио, убирайся и забери с собой свои штанги. Ты уво-
лен, — сказал я.
Он рассмеялся.
— Само собой, очкарик, только сперва попробуй выставь
меня.
Он напряг мышцы. Жалкое зрелище, подумал я. Такое же
дешевое, как и эти его черные ботинки без шнурков.
— У меня для этого есть охранник, — сказал я, не соблаго-
волив снизойти до кулачного боя.
Мари рассмеялась, рассмеялся и Марио. Мне пришлось
последовать их примеру, ведь Марио и был охранником, ра-
зумеется, когда не был занят тем, что разрывал грудными
мышцами цепи или поднимал грузовик с сидящим за рулем
клоуном на потеху местным ребятишкам. Смех разрядил
мрачную обстановку, после чего мы ненадолго погрузились в
молчание и раздумья. Мари заговорила первая:
Фредерик Тутен. Автопортрет на фоне цирка
[200]
ИЛ 4/2021
В малом жанре
— Эй, вы оба, дайте мне переодеться, и мы все вместе
пойдем к Ромеро, — и следом добавила, — если Эдди пойдет
с нами.
За дверью послышался знакомый свист и шуршание. Я вы-
глянул в окно, и мое предположение подтвердилось — это
был слоненок. Я вышел к нему, но не притворил за собой
дверь, чтобы краем глаза наблюдать за Марио, пока буду раз-
говаривать с малышом.
Он спросил, пойдем ли мы ужинать. Сказал, что это мама
послала его. Удивительно, откуда эти слоны узнают обо всем
на свете? Даже о моей любви к Мари, хотя я и словом не об-
молвился.
— Скажи маме... скажи ей, что наш поход под вопросом,
еще ничего не решено.
— Она захочет быть в курсе, — ответил он.
По опущенным ушам было видно, как ему неловко бегать
по маминым поручениям.
— Конечно, скажи маме и папе, что, когда все решится,
они узнают об этом первыми.
Я искренне восхищался слонами и тем, как прочно стоят
они на ногах. Кто хоть раз в жизни не мечтал быть слоном?
Я оказался в затруднительном положении. Пойти на ужин
без стариков я не мог, но в таком случае малыш останется
один, а если слоны идут с нами, то придется пригласить и
львов. А тогда дела плохи, ведь рестораны не очень-то их жалу-
ют, даже у Ромеро львов обслуживают неохотно, им попросту
не доверяют. Кто знает, что взбредет в их львиные головы?
Громкий смех или звон столового серебра, и вот они уже за-
были о лежащих перед ними стейках и преследуют добычу.
Но это еще не самое страшное: если пойдут львы, то нужно
пригласить и танцующих змей, а иначе они впадут в кому во
время представления. Будут лежать в своих стеклянных доми-
ках и притворяться спящими или больными, сплетутся в клу-
бок, напоминающий свернутые резиновые шланги. Потом
объявят голодовку и сделают вид, что ничего не замечают, да-
же если ты начнешь забрасывать их аквариум мышами и кры-
сами. Людям нравятся танцующие змеи, потому что они тан-
цуют. Змеи пользуются успехом, и я бы не рискнул обидеть их
ради ужина.
Я услышал звук пощечины и обернулся. Глупо улыбаясь, Ма-
рио вышел из трейлера. Дверь за ним с треском захлопнулась.
— Ну что, доволен? — спросил я.
— Она прикоснулась ко мне — тебе такое и не снилось, — от-
ветил он, поглаживая щеку, словно пытаясь сохранить зати-
хающую жгучую боль от пощечины.
[201]
ИЛ 4/2021
Мы зашагали прочь. Кругом разбирали шатры и поливали
водой раскиданную по земле солому. Луна бледнела за светом
прожекторов. Предсказательница еще зазывала к себе в лавку
желающих за пятерку узнать свое будущее.
— Hasta luego1, — сказал Марио, — я иду к себе.
— Я пройдусь с тобой, — ответил я, опасаясь, что он может
тайком вернуться к Мари.
Он принялся меня отговаривать. Тут мне показалось, что
под прицепом трейлера предсказательницы прошмыгнул Эд-
ди, и я понял: все эти разговоры об ужине без него не имеют
ни малейшего смысла, и сказал:
— Ладно, только смотри, чтобы я не застал тебя сам зна-
ешь у кого.
— Ой-ой, как я испугался!
Уходя, он все еще держался за щеку.
Предсказательница надела свой самый соблазнительный
цыганский костюм, рубашка была приспущена с плеч, а кожа
светилась от воска, от чего она выглядела моложе. Мы с Мари
ей не нравились, а потому не было необходимости приглашать
ее на ужин, и меня не волновало, знает ли она о наших планах.
Неприязнь была взаимной, но предсказательница гребла день-
ги лопатой и отдавала цирку тридцать пять процентов. Этого
хватало на недельный запас мяса для львов, еще и мелочь оста-
валась.
— Удачный вечер? — спросил я, чтобы начать разговор с
чего-то важного для нас обоих.
— Денег — кот наплакал, — ответила она, продолжая смот-
реть куда-то под прилавок.
Я заметил, что из ее левого уха исчезло огромное золотое
кольцо. В рабочие дни она всегда надевала обе сережки — на
удачу.
— Потеряли что-то? — снова спросил я.
— Ничего ценного.
— Марлен, перейду к делу. Мне показалось, я видел, как Эд-
ди проскользнул к тебе в лавку.
— Тебе показалось? — послышался откуда-то снизу фальцет.
Из-под прилавка вылез карлик с сережкой в зубах.
— Смотри, что я нашел, — произнес он, похотливо улыбаясь.
Марлен покраснела под толстым слоем румян.
На нем все еще был костюм помощника инспектора мане-
жа: высокий цилиндр, белые перчатки и черный хлыст длин-
1. До встречи (исп.). (Прим, перев.)
Фредерик Тутен. Автопортрет на фоне цирка
[202]
ИЛ 4/2021
В малом жанре
нее, чем он сам. Все это изготовили по моему заказу во время
остановки в Канзас-Сити, когда я только назначил его своим
подручным, за что он испытывал благодарность.
— Мы идем поужинать, и Мари хочет, чтобы ты пошел с
нами.
— Он не может, мы ужинаем вдвоем, — сказала Марлен и
посадила его к себе на колени.
Я думал, ему это покажется унизительным, но Эдди креп-
ко поцеловал ее в щеку.
— А кто еще будет? — спросил он.
— Вся труппа, змеи с заклинателями. Возможно, еще львы.
И конечно, Марио.
— Передай Мари, что сегодня я занят, и вообще она и сама
могла бы меня пригласить, а не посылать тебя.
— Это просто дружеские посиделки, все приглашены. И
ты тоже, Марлен.
— Ах вот как, дружеские посиделки!
Сказав это, он аккуратно вынул зубами из уха предсказа-
тельницы второе кольцо-сережку и добавил:
— Если это все, что она может предложить, то у меня есть
идея получше. Так ей и передай.
— Что ж, дело твое, — ответил я, обрадовавшись, что он не
будет крутиться вокруг Мари.
Но меня беспокоило, что без него она никуда не пойдет.
Я направился к слонам. Все, кроме Сэма, который спал
стоя, открыв один глаз и с достоинством опустив хобот, бес-
цельно бродили по вольеру. Малыш увидел меня и зевнул,
чуть присев на стог сена, а его мать подошла ко мне и приня-
лась утешать:
— Луи, я не обижусь, если мы никуда не пойдем. Мне вооб-
ще не очень нравится у Ромеро.
— Мы найдем другой ресторан, когда в следующий раз при-
едем в этот город, — сказал я.
— Почему бы тебе не принести сэндвич сюда? Мы побудем
с тобой, пока ты ешь, так ты хотя бы не будешь ужинать в оди-
ночестве.
— Спасибо, мама, — ответил я и зашагал обратно.
Я шел сказать Мари, что искал Эдди повсюду, но так и не
нашел. Еще я хотел сказать ей то, что она и слоны знали и без
моих признаний. Луна вновь померкла за светом прожек-
торов.
Впереди неясно вырисовывался трейлер Марио, словно
сгусток темноты с крохотным квадратом света. Я тихо подо-
шел ближе и стал наблюдать за тем, как он зачесывает назад
волосы и смазывает их маслом, аромат струился из окна, буд-
[203]
ИЛ 4/2021
то фиалковый ветер. Снова и снова он укладывал шевелюру
в сияющий влажный шлем. Он запел. И был сам себе гита-
рой. Его голос лился из цыганской пещеры в Гранаде, пеще-
ры, освященной звездами и двумя свечами. Он пел о любви,
ее муках и о том, какую радость приносят эти муки. Он пел о
неразделенной любви, избавить от которой может лишь
Смерть, но он хвалился, что его любовь сильнее Смерти и ее
стальной хватки. Затем он обмотал грудь цепью и принялся
разрывать ее: мышцы вздувались, а лицо было красным, как
топка, пока, наконец, одно за другим, кольца цепи не начали
лопаться.
Фредерик Тутен. Автопортрет на фоне цирка
[204]
ИЛ 4/2021
Эрико Вериссимо
Руки моего сына
Перевод с португальского Варвары Махортовой
В малом жанре
ВСЕ эти мужчины и женщины, сидящие в темном парте-
ре, кажутся безликими обитателями подземного царст-
ва, лишенными голоса и движения. Поддавшись колдов-
ству, они больше не в силах ему противиться. Их взгляды
прикованы к освещенной сцене. Прожектор очерчивает круг
света, выхватывая из темноты пианиста и фортепиано, кото-
рые в этот миг образуют одно целое, единство чувств и музыки.
Бетховен.
Иногда в звуках фортепиано слышится нечто живое, буд-
то они приобретают интонации человеческого голоса. В хо-
лодном белом свете пианист кажется мертвенно бледным. И
все же он — жизнь, музыка и трепет. Вокруг него возникает
целый мир, таинственный и многозначный. За пределами
светового круга царит глубокая и неподвижная тишина.
Бетховен сетует на судьбу. Он некрасив и глух, он живет в
разладе с людьми, которые его окружают. Музыка будто бы
выводит в воздухе узоры его горьких слов. Твое письмо воз-
несло меня на вершину счастья, а затем низвергло в пропасть
отчаяния и боли. Неужели для тебя, как и для всех остальных,
© Erico Verissimo
© Варвара Махортова. Перевод, 2021
[205]
ИЛ 4/2021
я только музыкант? Неужели я должен искать точку опоры в
самом себе, потому что не нахожу ее ни в ком другом? Дружба
и иные привязанности не дали мне ничего, кроме страданий.
Что ж, так тому и быть! Бедный Бетховен, действительность
не приносит тебе радости, поэтому ты вынужден искать ее в
идеальном мире. Только там ты можешь быть счастлив.
Адажио. Пианист разделяет страдания Бетховена, форте-
пиано содрогается, и кажется, будто свет тоже причастен к
этой драме.
В определенный момент руки пианиста замирают, а по-
том падают, как два усталых крыла. Но вдруг легкие, быстрые
пальцы вновь пробегают по клавишам. Скерцо. Жизнь пре-
красна. Мы выходим на луг, берем за руки юных девушек и
танцуем в лучах солнца... Мелодия воздушна, но за этой мни-
мой беспечностью кроется глубокое отчаяние. И все же весе-
лая игра продолжается. Порхающая музыка стремится быть
непринужденной и беззаботной. Это танец юности над моги-
лой. Но вот мощные потоки сносят все плотины, иллюзорная
завеса легкости сорвана, и теперь оглушительная музыка пе-
редает безмерную горечь несбывшихся надежд. Пианист пре-
ображается. Его пальцы несутся по клавишам, словно белые
дикие кони. Звуки взмывают в воздух, заполняя театр, и каж-
дый из присутствующих слышит в них что-то особенное, что-
то свое.
Раздается последняя нота, в зале зажигается свет. На не-
сколько мгновений наступает пауза, кажется, будто сердца пе-
рестают биться. Тишина. Обитатели подземного царства воз-
вращаются к жизни. Колдовские чары рассеиваются, как
только исчезает круг прожектора. Пианист оборачивается к
зрителям, улыбка оживляет его бледное лицо. Он словно вос-
крес из мертвых. Призрак Бетховена изгнан. Раздаются апло-
дисменты.
Через некоторое время свет в зале гаснет. Вспыхивает
прожектор.
Suggestion Diabolique.
Дона Маргарита снимает узкие туфли, которые ей очень
жмут.
Никто не заметит. Она в ложе.
Она с наслаждением шевелит пальцами ног. Теперь ничто
не мешает ей слушать, как играет ее Жилберто. Все это, как
во сне... Театр такой большой. Сотни людей из высшего об-
щества, хорошо одетых: мужчины — в черном, женщины — в
декольтированных платьях, затаив от восторга дыхание, слу-
шают Бетиньо! Все очарованы его игрой!
Эрико Вериссимо. Руки моего сына
[206]
ИЛ 4/2021
В малом жанре
Дона Маргарита краешком глаза смотрит на мужа, кото-
рый стоит рядом с ней. Худощавый, сутулый, с блестящей лы-
синой и приоткрытым ртом, он выглядит нелепо. Какой же
он смешной в этом смокинге! Чего только стоит его тонкая
шея, торчащая из высокого накрахмаленного воротничка.
Дона Маргарита забывает о муже и переводит взгляд на
сына. Она любуется его руками, белыми, тонкими и быстры-
ми. И поскольку музыка, которую он исполняет, слишком
сложна для нее, она постоянно отвлекается: смотрит на пото-
лок, на ложи, на прическу одной из женщин, сидящих в пар-
тере (неужели ее диадема из настоящих бриллиантов?), по-
том снова останавливает взгляд на сыне. Ей представляется,
как его руки постепенно становятся все меньше и меньше, и
вот он снова четырехмесячный малыш Бетиньо, который
только что сделал удивительное открытие: свои руки... Лежа
в детской кроватке, он держит крошечные сморщенные руч-
ки перед глазами и рассматривает их, словно нечто загадоч-
ное и таинственное. Что-то лепечет, шевелит ножками и не
отрывает глаз от своих рук...
Дона Маргарита мысленно возвращается в безрадостное
прошлое. Вспоминает скверную комнатушку, в которой они жи-
ли зимой 1915-го. Тогда Иносенсио начал пить. Он оправдывал-
ся, говоря, что так спасается от холода. А потом беднягу уволи-
ли. Потеряв место на фабрике, он целыми днями слонялся без
дела. Связался с дурной компанией. “Эй, Иносенсио, пойдем
пропустим по маленькой!” И они шли в первый попавшийся ка-
бак. Кашаса1 лилась рекой! Возвращаясь домой, Иносенсио из
всех сил старался идти ровно, не заплетаясь ногами. Но стоило
ему открыть рот, как тут же чувствовался запах спиртного. “Что
же с тобой делать, Иносенсио? Опять ты напился!” И все-таки
Маргарита не отчаивалась. Она обращалась с мужем, как будто
ему было десять лет, а не тридцать. Укладывала в постель. При-
носила ему крепкий кофе без сахара, а сама возвращалась к сво-
ему “Зингеру” и шила, шила всю ночь напролет. Петухи начина-
ли петь, когда она, закончив работу, ложилась спать. Спина
болела, глаза закрывались от усталости. Однажды...
Звуки фортепиано затихают. Свет зажигается. Аплодис-
менты. Дона Маргарита возвращается к настоящему. Рядом с
ней хлопает в ладоши Иносенсио. Рот у него по-прежнему
приоткрыт, глаза полны слез, шея пошла красными пятнами.
Как он жалок! Жилберто кланяется зрителям, улыбается,
1. Кашаса — крепкий спиртной напиток из сока сахарного тростника. (Здесь
и далее - прим, перев.)
[207]
ИЛ 4/2021
приглаживает волосы. (“Только посмотрите, сеньора, какие у
моего сыночка волосы, какие кудряшки! Он точно вырастет
очень красивым!”)
Темнота вновь заполняет партер. Таинственный свет ок-
ружает пианиста и фортепиано. Первые ноты вспыхивают,
словно искры.
Navarra.
Очарованная музыкой (это произведение ей намного бли-
же), Маргарита вновь погружается в воспоминания.
Какими долгими и трудными были те годы! Иносенсио
шел по дурному пути. Жилберто рос. А она все шила и шила.
Глаза все больше уставали, спина все сильнее болела. Иносен-
сио находил то одну, то другую работу, зарабатывал очень ма-
ло и нигде надолго не задерживался. Черт возьми! Каким же
он оказался лентяем! Все, чего ему хотелось, — бездельничать,
ходить по кабакам, рассказывать всякие небылицы, врать...
— Иносенсио, когда же ты образумишься?
Хуже всего было то, что она не умела устраивать сцены.
Она была снисходительна к мужу, к этому тщедушному, суту-
лому бедолаге, который вырос, но так и остался ребенком. В
глубине души она его жалела. Со своей судьбой Маргарита
смирилась. На ней держался весь дом, и она работала, не пе-
реставая думать о будущем сына. Поэтому “Зингер” стучал
день и ночь. Слава богу, заказов всегда хватало.
Однажды Иносенсио предложил:
— Маргарита, хочешь, я буду помогать тебе с шитьем?
— Боже правый! Неужели ты умеешь делать петли или
пришивать пуговицы?
— Послушай! (Каким же он был забавным, когда с лицом,
так похожим на мордочку куницы, пытался выглядеть серьез-
ным!) Я мог бы выписывать счета и вести бухгалтерию.
Она рассмеялась. И все-таки Иносенсио стал ее “бухгалте-
ром”. В первый месяц все шло как надо. Во второй он рассла-
бился... А в третий пропил все деньги, полученные по единст-
венному выписанному им счету.
Но дона Маргарита забывает о прошлом. Как хороша му-
зыка, которую сейчас играет Жилберто! И как он увлечен!
Прядь волос спадает на лоб, плечи танцуют, руки танцуют...
Кто бы мог подумать, что этот юноша, этот замечательный
пианист, которому аплодируют ученые, чиновники, успеш-
ные предприниматели и политики, когда-то был обычным
мальчишкой с улицы Олария и бегал босиком по мостовой,
слушая, как играет военный оркестр.
И снова свет. Аплодисменты. Жилберто смотрит на мать
и едва заметно машет ей рукой. Его улыбка, становясь все ши-
Эрико Вериссимо. Руки моего сына
[208]
ИЛ 4/2021
В малом жанре
ре, озаряется особым светом. Дона Маргарита задыхается от
радости. Ей хочется встать во весь рост и кричать: “Это мой
сын! Мой Жилберто! Мой Бетиньо! Это я кормила его гру-
дью! Я работала на Зингере день и ночь, чтобы его вырас-
тить, чтобы его выучить! Работала собственными руками!
Посмотрите! Посмотрите!”
Свет гаснет. Нежная музыка повествует о печали Шопена.
В глубине темной ложи Иносенсио думает. Сын улыбнулся
матери. Только ей. Я видел... Но я не имею права жаловать-
ся... Мне он ничего не должен. Как отец я для него ничего не
сделал. Когда зрители аплодируют Жилберто, они, сами о
том не догадываясь, аплодируют и Маргарите. Пятьдесят
процентов оваций по праву принадлежат ей. Пятьдесят или
шестьдесят? Скорее, шестьдесят. Если бы не она, наверное, у
сына ничего бы не вышло. Именно ее сила, ее желание, ее ве-
ра сделали его большим пианистом.
Иносенсио понимает, что сам он не имеет никакого отно-
шения к успеху сына. Он был плохим мужем и ужасным от-
цом. Он пальцем о палец не ударил, когда жена трудилась не
покладая рук. Эх! Но ведь он желал сыну только добра, а жену
всегда уважал! Иногда, приходя домой, он смотрел, как сын
спит. Мальчик был таким беззащитным, таким тихим, таким
невинным, что, глядя на него, хотелось заплакать. Иносен-
сио клялся, что бросит пить, давал слово исправиться. Какое
там! Наступал новый день, и его опять мучала жажда, в горле
пересыхало. Ему казалось, что он умрет, если не выпьет хотя
бы рюмку. И дружки были тут как тут. Манека. Жозе-Кружка.
Луженая Глотка. Звали в кабак, уговаривали, настаивали... В
конце концов он уступал.
Иносенсио смотрит на сына. Жилберто на него не похож.
У него красивое лицо, искреннее и открытое. Весь в мать.
Слава богу! Какое будущее его ждет? Теперь его карьера пой-
дет вверх. Открыть дверь, ведущую к славе, трудно, но стоит
сделать это... и все! Может быть, уже завтра он уедет в Шта-
ты... Может быть, там и останется... и забудет родителей. Нет.
Жилберто никогда не забудет мать. А вот отца — да... И пра-
вильно. У отца никогда не было совести. Он бездельник, ло-
дырь и пьяница.
Слезы наворачиваются на глаза Иносенсио. Чертова му-
зыка! Лучше бы Бетиньо сыграл что-нибудь повеселее.
Иносенсио так взволнован, что не может молчать. Он на-
клоняется к жене и шепчет:
— Маргарита...
Она оборачивается и, хмуря брови, смотрит на мужа:
[209]
ИЛ 4/2021
— Чшш...
Иносенсио отступает в темную глубину ложи. Прежние
горькие мысли охватывают его, и он плачет от стыда, вспо-
миная день, когда сын сказал ему те слова, которых он не мо-
жет забыть. Иносенсио пытается стереть их из памяти, но
они все равно звучат, обжигая, как пламя, и тогда он красне-
ет, у него горят лицо и уши.
В тот день он опять пришел домой пьяным. Жилберто,
уже подросток, посмотрел ему прямо в глаза и без всякой жа-
лости произнес:
— Мне стыдно, что мой отец — пьяница!
Иносенсио было больно слышать это. Слова сына ранили,
будто нож, который пронзает не только тело, но и душу. С тех
пор Иносенсио больше не притрагивался к спиртному.
После концерта Жилберто выходит в фойе театра, где его
окружают восхищенные поклонники. Несколько девушек с
восторгом смотрят на него. Высокий полный мужчина в до-
рогом костюме говорит ему низким, грудным голосом:
— Впечатлен! Очень впечатлен!
Жилберто обнимает мать за талию:
— Я хочу разделить сегодняшний успех с мамой. Все это
благодаря ей.
— Не говори так, Бетиньо!
От смущения дона Маргарита краснеет. Все вокруг так рас-
троганы, что на несколько мгновений наступает пауза. Потом
разговор возобновляется. Подходят новые поклонники.
Иносенсио издали смотрит на людей, окруживших его сы-
на и жену. Разрушительное чувство ненужности овладевает
им, и ему становится так стыдно, будто он стоит посреди это-
го фойе голый, совершенно голый.
Быстрым шагом он идет к дверям, ему хочется убежать.
Выходит на улицу. Смотрит на ночное небо, на звезды, на го-
родские огни, на высокую статую на площади и на неподвиж-
ные кроны деревьев... Его охватывает необычайная тоска.
Безнадежная тоска о том, что прошлое нельзя вернуть... Вер-
нуть, чтобы все исправить, чтобы начать жизнь с чистого
листа, чтобы избежать всех ошибок, всех бед.
Охранник театра, мулат, одетый в форму цвета хаки, сто-
ит около входа.
— Красивая ночь! — восклицает Иносенсио, чтобы начать
разговор.
— И правда, красивая.
Короткая пауза.
— Знаете, а ведь я отец пианиста.
-Вы?
Эрико Вериссимо. Руки моего сына
[210]
ИЛ 4/2021
Охранник удивленно смотрит на Иносенсио, а потом го-
ворит:
— Парень играет что надо! Талантище!
Иносенсио улыбается. Чувство ненужности начинает по-
степенно рассеиваться.
— Только подумайте, как бывает, — говорит он. — Вы, на-
верно, не знаете, но мы были очень бедными... Приходилось
нам не сладко. И все-таки какие удивительные вещи иногда
случаются в жизни. Однажды, когда Бетиньо было полгодика
и ручки у него были совсем малюсенькие, мы положили его к
себе в кровать, чтобы он не замерз. Я лежал с одной стороны,
жена — с другой, а он — посередине. Холод был собачий. Так
вот, знаете, что тогда произошло? Я почувствовал, что его
ручки прижимаются к моей спине, и потом всю ночь не спал,
боялся, что если усну и повернусь как-нибудь не так, то неча-
янно придавлю ему пальчики. А если целую ночь не спать, по-
том, сами понимаете, голова ничего не соображает. Я мог бы
встать и пойти на диван. Но нет, я остался в кровати и до ут-
ра пролежал неподвижно, не смыкая глаз. Все тело у меня за-
текло, и голова наутро была тяжелая. Вот как бывает... А ведь
если бы я тогда случайно повредил ему руки, сейчас он не мог
бы исполнять такую сложную музыку... Не стал бы таким бле-
стящим пианистом...
Иносенсио замолкает. Теперь он чувствует, что тоже при-
частен к триумфу сына. Довольный собой и целым миром, он
начинает тихонько насвистывать. Охранник молча смотрит
на него. Охваченный внезапной радостью, Иносенсио доста-
ет из кармана мятую банкноту в пятьдесят мильрейсов1 и да-
ет ее мулату.
— Возьмите. На рюмочку хватит, — шепчет он.
И замирает, глядя на звезды.
1. Мильрейс — денежная единица, использовавшаяся в Бразилии до 1942 г.
ии]
ИЛ 4/2021
Из классики XX века
Курт Воннегут
Между Вроцлавом и вредным
Рассказ
Перевод с английского Ми ха и ла Грачева
I
МОЛОДОЙ художник, у которого две недели тому на-
зад в автомобильной аварии погибла жена, стоял у от-
крытых стеклянных дверей находившейся в безмолв-
ном доме мастерской. Он широко расставил ноги, будто
готовился кого-то ударить, и тоска в его взгляде никак не вяза-
лась с безмятежным пейзажем вокруг. Зеленый склон, испещ-
ренный яркими пятнами опавших кленовых листьев, спускал-
ся к пруду, который тщилась сдержать сложенная им по весне
каменная дамба. По деревянному мостку взад и вперед не-
спешно ходил сосед фермер, сутулый старик с живыми глаза-
ми, и снова и снова закидывал в воду красно-белую блесну.
Художник, его звали Дэвид Харнден, держал в руках не-
большой словарик и в неверном тепле солнечного бабьего ле-
та в который уже раз перечитывал значение слова, помещен-
Copyright © 2012, Kurt Vonnegut, Jr., used by permission of The Wylie Agency
(UK) Limited.
© Михаил Грачев. Перевод, 2021
[212]
ИЛ 4/2021
Из классики XX века
ного между “Вроцлавом” и “вредным”: общее представление,
отношение или факт непрерывного или последовательного
существования.
Дэвид с досадой захлопнул книгу. Это слово было “время”.
До ломоты в длинных пальцах он хотел понять время, поспо-
рить с ним, одолеть его, повернуть его вспять — и вернуться в
те дни, когда его жена Дженетт была жива, в дни, которые
время навсегда унесло с собой.
На спиннинге старика фермера запела катушка. Дэвид под-
нял глаза. Разноцветная блесна с плеском упала в воду, пошла
было ко дну и тут же рывками поплыла обратно к мосту. Но
вот от лески осталось всего несколько сантиметров, блесна
болтается в воздухе, и в воду с нее падают капли. О берег раз-
бились последние из оставленных блесной кругов. Еще одно
мгновение пронеслось мимо — было и нет его. Так уж устрое-
но время.
Дэвид наморщил лоб. Он понимал, что его зацикленность
на времени близка к помешательству, что он бьется в судоро-
гах, вызванных трагедией его жизни. И все же, когда боль сти-
хала, внутри крепла уверенность: в его желании вернуться в
счастливые дни, возможно, есть рациональное зерно. Как-то
раз один его приятель, ученый, опрокинув пару стаканов вис-
ки, высказал смелую мысль, дескать, любое научное открытие,
какое только способен вообразить человеческий разум, рано
или поздно станет реальностью. Можно вообразить полеты к
другим планетам — и это случится. Можно вообразить, что од-
нажды появится машина, которая будет умнее человека, — и
это случится тоже. Дэвид вполне мог вообразить, что сумеет
вернуться к Дженетт. Он закрыл глаза. Невозможно предста-
вить, что он больше никогда ее не увидит...
Рыбак снова взмахнул удочкой. Мост пошатнулся под его
ногами. “Не подходите к краю!” — крикнул ему Дэвид. Он уже
давно собирался заняться опорами, две из них совсем сгнили.
Старик никак не отреагировал. Но сейчас Дэвиду было все рав-
но. К черту его — мост выдержит. И он снова погрузился в раз-
думья.
Дэвид растянулся во весь свой немалый рост на диване,
стоявшем в мастерской, и, уронив словарь на пол, предался
мечтаниям о пришельцах из других миров. Ему привиделись
существа, что были бесконечно мудрее людей, и чувств у них
тоже больше доступных человеку пяти, и они смогут расска-
зать Дэвиду про время. Инопланетяне привезут на Землю по-
нимание времени, потому что оно, судя по всему, находится
далеко, очень далеко, за пределами человеческого разума.
Возможно, где-то во вселенной существует форма жизни — да
[213]
ИЛ 4/2021
те же человечки на летающих тарелках, которые могут пры-
гать по времени как им заблагорассудится. Они бы подняли
на смех землян, для которых время — улица с односторонним
движением и скорым тупиком.
Куда бы он отправился, если бы мог путешествовать во
времени? Дэвид сел и провел рукой по своим коротким тем-
ным волосам. “Вернулся бы к Дженетт”, — сказал он вслух. К
тем видам, звукам, запахам и ощущениям, что наполняли
один майский день. Время подернуло туманом, сгладило, ос-
тудило дорогую сердцу картину. Он точно помнил, что день
был жизненно важный, счастливый, идеальный. Но отчетли-
во разглядеть его внутренним взором уже не мог...
Лишь в общих чертах, и от этого делалось больно, видел он
себя рядом со смеющейся, очаровательной Дженетт в тот самый
день. Была ли какая-то минута особенно счастливой? Их было
бесконечно много, и все они были одинаково прекрасны. Через
две недели после свадьбы они приехали в этот дом... С восхище-
нием исследовали каждую комнату, кричали от восторга при ви-
де безмятежности зеленых холмов в обрамлении окон... Взбира-
лись на сложенную из камней дамбу, голыми ногами болтали в
высокой воде запруды, целовались... Лежали на склоне, порос-
шем молодой травой... Дженетт, Дженетт, Дженетт...
Видение вдребезги разбилось о крик. “Помогите!”
Дэвид вскочил с дивана. Две крайние опоры моста рас-
ползлись в стороны. Доски, прежде лежавшие на опорах,
провисли и теперь походили на эшафот, в котором под ви-
сельником открылись створки люка. Старика фермера нигде
не было видно. Ничто не тревожило гладь воды.
Дэвид сбежал по склону к пруду, на ходу скидывая с себя
одежду, и кинулся в обжигающе холодную воду. На глубине,
под рухнувшим мостом, грести становилось все сложнее. Дэ-
вид разглядел фермера: тот, свернувшись клубком, едва за-
метно качался в подводных течениях пруда и не шевелился.
Дэвид вынырнул на поверхность, набрал в легкие воздуха и
снова поплыл ко дну. Там он схватился за лямку стариковско-
го комбинезона и потянул безжизненный груз наверх. Ста-
рик не сопротивлялся, не дергал руками, не цеплялся за
жизнь.
Дэвид вытащил тело на склон. Он уже не понимал, давно
ли пытается изгнать смерть из легких фермера. Вверх, назад,
надавить, отдых... вверх, назад, надавить, отдых... Давно ли
он велел шедшему по дороге мальчишке бежать за доктором?
Вверх, назад... Ни единого проблеска жизни на бледном, за-
стывшем лице. Боль пронзила руки и плечи Дэвида, у него
больше не получалось сжать кулаки. Время снова одержало
Курт Воннегут. Между Вроцлавом и вредным
[214]
ИЛ 4/2021
верх, забрало у тех, кто его любит, еще одного человека. И
тут Дэвид понял, что уже давно ругается вслух, что он больше
похож на дебошира, чем на того, кто всерьез борется за чью-
то жизнь. Лежавший на земле был ему безразличен, Дэвид во-
обще не испытывал ничего, кроме ненависти к их общему му-
чителю — времени.
Глубокий гравий дороги на вершине холма со свистом
взрезали шины. Грузный, невысокого роста мужчина спус-
тился к Дэвиду, размахивая на ходу большой черной сумкой.
Дэвид устало кивнул. Уже немолодой, одышливый доктор
Бойл, единственный на всю деревню врач, кивнул в ответ.
— Признаки жизни есть? — пропыхтел доктор. Он уже ус-
пел открыть сумку и сейчас держал в руке шприц с длинной,
блестевшей на солнце иглой. Он надавил на поршень, и из
кончика иглы показалась капля.
— Он мертв, доктор, мертвее не бывает, — ответил Дэвид. —
Каких-то полчаса назад он думал о том, как зажарит на ужин
окуня. А теперь он умер. Всего полчаса — и вот он вне игры.
Удивление промелькнуло во взгляде доктора Бойла, но по-
том он пожал плечами.
— Вы не поверите, какие живучие попадаются иногда ста-
рики, — сказал он почти весело.
Вместе с Дэвидом они перевернули утопленника, и доктор
Бойл умелой рукой вонзил иглу ему в сердце.
— Если есть хоть малейший шанс, мы поставим его на но-
ги, будет как новенький. Возможно.
Он перевернул тело обратно на живот.
— Ну, хватит с вас отдыха — за работу, — велел врач Дэвиду.
Доктор Бойл растирал утопленнику ноги, Дэвид делал ис-
кусственное дыхание, и на бледных щеках проступил едва за-
метный румянец. Вдох, еще один, и старик снова дышит.
— Восстал из мертвых, — с восхищением в голосе прошеп-
тал Дэвид.
— Если вы любите громкие слова, то, думаю, да, мы верну-
ли его из мира мертвых, — сказал доктор Бойл, закуривая си-
гарету и не сводя глаз с лица утопленника.
— Так вернули или нет?
— Это как посмотреть, — ответил Бойл. Очевидно было, что
тема ему не очень-то интересна. — Все, кто утонул, кого убило
током, кого задушили, — все они обычно абсолютно здоровы:
здоровые легкие, здоровое сердце, почки, печень — все органы
в идеальном состоянии. Просто они мертвы. Если быстро, как
сейчас, принять меры — иногда их можно спасти.
Доктор сделал фермеру еще один укол, на этот раз в руку:
— Да, восстал из мертвых и еще пару лет порыбачит.
[215]
ИЛ 4/2021
— Каково это, умереть? — спросил Дэвид. — Вдруг он смо-
жет нам рассказать.
— Только без сантиментов, — рассеянно пробормотал док-
тор и нахмурился. — Да и ни к чему такому юнцу думать о
смерти. Лет шестьдесят вы еще точно протянете.
Доктор залился краской и положил руку Дэвиду на плечо:
— Простите, я забыл.
— Что он видел? — не унимался Дэвид, словно не слышал
доктора.
Тот с любопытством посмотрел на Дэвида:
— Что значит быть мертвым? То и значит. И больше ничего.
Он приложил стетоскоп к груди, в которой снова билось
сердце:
— Что скажет наш приятель? — врач покачал головой. — Да
то же самое, что все говорят. То, что вы сотню раз читали в
газетах. Вернувшиеся из мира мертвых не помнят ровным
счетом ничего, поэтому в девяти случаях из десяти говорят
стандартные фразы, просто чтобы казаться интереснее.
Доктор щелкнул пальцами:
— И все это полная чушь. Понимаете, о какой я фразе?
— Нет. Я раньше не особо этим интересовался.
Доктор Бойл выудил из кармана жилетки огрызок каран-
даша и клочок бумаги. На клочке он написал одно предложе-
ние и отдал его Дэвиду.
— Вот. Только не смотрите, пока ваш подопечный не заго-
ворит. Ставлю пять долларов — он скажет ровно то, что я на-
писал.
Дэвид сложил бумажку пополам и зажал в кулаке. Затем
вместе с доктором они отнесли спасенного в дом.
II
Дэвид разжег огонь, и сейчас вместе с доктором Бойлом они
сидели на диване перед камином в гостиной. Уже наступил
вечер, и они выпивали. Из соседней комнаты доносился ти-
хий храп старика фермера — закутанный в одеяла, тот отсы-
пался после пережитого. В больнице у доктора на десять коек
места ему не нашлось.
— Если бы вы согласились на пари, я стал бы на пять дол-
ларов богаче, — весело сказал Бойл.
Дэвид кивнул. Он все еще держал в руке бумажку с ответом,
который, как уверял доктор, они услышат от фермера. И когда
час тому назад у того достало сил говорить, он почти слово в
слово повторил написанное. Дэвид еще раз вслух прочел за-
писку: “Вся моя жизнь пронеслась у меня перед глазами”.
Курт Воннегут. Между Вроцлавом и вредным
[216]
ИЛ 4/2021
Из классики XX века
— Ничего банальнее и придумать нельзя, — сказал доктор
Бойл, наполняя свой стакан.
— Откуда вам знать, что это неправда?
Бойл снисходительно вздохнул.
— Неужели такому разумному человеку, как вы, действи-
тельно нужно это объяснять? — Он приподнял брови. — Ес-
ли жизнь и правда пронеслась у него перед глазами, то ви-
деть ее мог только мозг. Ничем другим такое не увидишь.
Если у него перестает биться сердце, в мозг больше не посту-
пает кровь. А без крови мозг не работает. Значит, и у него
мозг отключился, и никакую жизнь, проносящуюся перед
глазами, видеть он не мог. Квод эрат демонстрандум, как го-
ворили в Древнем Риме и на уроках геометрии, — что и тре-
бовалось доказать.
Доктор встал:
— Принесу, пожалуй, еще льда.
Немного шаткой походкой, напевая себе под нос, он по-
шел на кухню в задней части дома.
Дэвид встал, потянулся и только тогда понял, что жар пы-
лающих поленьев, пустой желудок и выпитые один за другим
стаканы виски, вступив в тайный сговор, сильно его опьянили.
Он чувствовал бодрость духа, нет, он не был бешено счастлив,
зато он кое-что понял. Внутри у него появилось неясное пред-
чувствие, что еще чуть-чуть — и он перехитрит время, одержит
над ним верх и сможет отправиться в прошлое.
И вот, сам не отдавая себе отчета, Дэвид в темной спальне
трясет за плечи сонного фермера.
— Проснитесь же! Мне надо кое-что у вас спросить.
Он грубо тряс старика, его злило, что тот никак не очнет-
ся. Дэвиду непременно нужно поговорить с ним прямо сей-
час, без отлагательств.
— Просыпайтесь, слышите?
Фермер заворочался и красными ошарашенными глазами
уставился на Дэвида.
— Что вы видели, когда умерли? — потребовал ответа Дэ-
вид.
Фермер провел языком по губам, моргнул.
— Вся моя жизнь... — начал он.
— Это я знаю. Мне нужны детали. Вы видели людей или
места, про которые давно забыли?
Фермер закрыл глаза и в раздумье нахмурил лоб.
— Я ужасно устал. Не могу ни о чем думать.
Пальцами он помассировал виски.
— Все было так быстро, как будто ускоренный фильм, ка-
кие-то проблески из прошлого.
[217]
ИЛ 4/2021
— А отчетливо вы что-нибудь видели? — Дэвид не унимался.
— Прошу, дайте мне поспать.
— Сначала ответьте. Вы можете хоть что-то описать под-
робно?
Фермер снова облизал губы.
— Мать с отцом, их я видел очень хорошо, — сказал он едва
внятно. — Они были совсем молодые, почти дети. Они только
вернулись с ярмарки в Чикаго, привезли мне подарки и всё гово-
рили о каком-то электропоезде, который ездил по ярмарке...
Голос его стих.
— О чем еще они говорили? — Дэвид снова тряс старика за
плечи.
— Отец сказал, он думал, что потратит намного больше, —
старик перешел на шепот, и Дэвиду пришлось склониться к
кровати, чтобы разобрать его слова. — Сказал, что у него ос-
талась еще куча денег.
— Сколько?
— Пятьдесят семь долларов.
Фермер зашелся в приступе кашля и сел, опершись спи-
ной на подушки.
— Что было дальше? — с нетерпением спросил Дэвид, ко-
гда кашель смолк.
В глазах у фермера показался испуг.
— Потом отец сказал, у него было на три доллара больше,
чем стоила новая печь “Терма-Кинг”.
Старик сполз обратно в кровать и закрыл глаза.
— Дэйв! Выметайтесь отсюда! — крикнул доктор Бойл. Его
крепкая фигура воинственным силуэтом обрисовалась в про-
еме двери. — Он только-только оклемался. Вы что, его при-
кончить хотите?
Разъяренный врач схватил Дэвида за рукав и вывел из
спальни.
Дэвид не сопротивлялся, он едва ли понимал, что с ним
происходит. Он не сказал ни слова, не притронулся к новому
стакану виски, который налил ему доктор. Дэвид растянулся
на диване, кое-как написал число пятьдесят семь под словами
на клочке бумаги и заснул — чтобы во сне увидеть Дженетт.
Ш
— Простите, но в среду вечером доктор не принимает, — сказала
блондинка медсестра, пригладив халат на своих тощих бедрах.
— Я по личному вопросу. Мы с доктором друзья. Мне надо
показать ему кое-что очень важное, — захлебываясь словами,
сказал Дэвид. — Где он? У себя в кабинете?
Курт Воннегут. Между Вроцлавом и вредным
[218]
ИЛ 4/2021
Из классики XX века
С большим сомнением во взгляде медсестра нажала на
кнопку селектора, стоявшего у нее на столе.
— Доктор Бойл, тут какой-то молодой человек говорит,
что хочет показать вам что-то очень важное. Говорит, вы зна-
комы. Как вы сказали, вас зовут?
Медсестра не сводила с Дэвида глаз, будто боялась, что
тот схватит ее перьевую ручку с золотым колпачком и убе-
жит.
— Дэвид Харнден.
По взгляду медсестры он понял, что являет собой печаль-
ный вид. С тех пор как неделю назад он вытащил фермера из
пруда, он не брился и даже не умывался, а лишь изредка, чтобы
остудиться, протирал лицо холодной тряпкой. Он попытался
разгладить костюм, вдоль и поперек изрезанный безобразны-
ми складками, но без особого успеха. Отвороты на брюках бы-
ли забрызганы грязью. Утром он под дождем ходил в этом кос-
тюме в деревенскую библиотеку, в нем же лежал на мокром
зеленом склоне, где еще каких-то полгода назад они лежали
вместе с Дженетт...
— Доктор Бойл занят, сожалею, — сказала медсестра, но в
ее голосе не было и нотки сожаления.
Дэвид наклонился над селектором и нажал на кнопку.
— Бойл, послушайте. На этот раз у меня есть неоспори-
мое доказательство. Даже вы убедитесь в моей правоте, ко-
гда все увидите, — Дэвид помахал перед микрофоном фото-
копией.
— Да как же вы не поймете, Дэйв, — в голосе доктора слы-
шались усталость и раздражение, — в понедельнику меня важ-
ная встреча в Олбани, и мне надо подготовить доклад. А из-за
ваших приставаний и эпидемии кори я застрял на первом аб-
заце. С чем бы вы ни пришли, это подождет до следующей не-
дели. А сегодня мне некогда — и точка.
Щелкнул динамик селектора.
— Больше он вас не услышит, — чинно сказала медсест-
ра. — Он выдернул штепсель из розетки.
Она подошла к двери и открыла ее:
— Доктор примет вас во вторник, — произнесла она таким
тоном, словно только она слышала сказанное доктором по
громкой связи. — Если хотите оставить вашу бумажку, воз-
можно, он посмотрит ее на выходных.
Дэвид поднял глаза на второй этаж, куда вела застеленная
ковром лестница. И где в этом огромном старом доме может
находиться кабинет? Думая о своем, он отдал медсестре фото-
копию.
Та презрительно повертела бумагу в руках:
[219]
ИЛ 4/2021
— И зачем, по-вашему, она доктору? Дровяными печами он
вроде пока не занимается. “Дамы, обменяйте вашу старую
печь на ‘Терма-Кинг’”. Ничего не понимаю.
— Вам понимать и не нужно, — отрезал Дэвид. — Отдайте.
Я сам ему покажу. Прямо сейчас.
Медсестра открыла дверь еще шире и прижала фотоко-
пию к своей чахлой груди:
— Я отнесу. Только объясните, в чем дело.
— Скажите ему: это доказательство того, что фермер не
врал. В тысяча восемьсот девяносто третьем году в Чикаго
проходила Всемирная выставка, и “Терма-Кинг” тогда стоил
пятьдесят четыре доллара. Это реклама из газеты тысяча во-
семьсот девяносто третьего года, здесь все написано. Это на
три доллара меньше, чем пятьдесят семь долларов. Всё, как
говорил фермер.
Дэвид повернулся к медсестре спиной:
— Да ну вас к черту. Вы не слушаете.
— Вы кричите на весь дом, — пожаловался доктор Бойл с
верхней ступеньки лестницы.
— Бойл, я могу доказать, что вся жизнь и правда пронес-
лась у старика перед глазами. Он побывал в прошлом, в тыся-
ча восемьсот девяносто третьем году!
— Жаль, что он не пристрелил там вашего деда. Тогда бы я
смог дописать доклад в тишине.
— Дайте мне хотя бы минуту, — попросил Дэвид.
— Так и быть. Приму вас как больного в критическом со-
стоянии. Дэйв, у вас совсем расшатались нервы. Из всех, кого
я знаю, больше, чем вам, отдых нужен только мне. Поднимай-
тесь же.
— Доктор вас примет, — выпалила медсестра и с надмен-
ным видом вернула Дэвиду фотокопию.
— В услугах переводчика я не нуждаюсь, — сквозь зубы ска-
зал Дэвид и, прыгая через ступеньку, взбежал на лестницу.
Доктор Бойл закрыл дверь кабинета, сел за стол и, оперев
голову на руки, приготовился слушать.
— Эта реклама все подтверждает! — начал Дэвид. — Старик
вернулся в то время, когда ему было семь лет, отец рассказал
ему про электрическую железную дорогу на Всемирной вы-
ставке, затем упомянул название кухонной плиты, которую
собирался купить, сказал, сколько она стоит. Все сходится!
Бойл не поднял головы:
— Уж не знаю, какое у всего этого объяснение, но ваша
версия, Дэйв, точно никуда не годится. Возможно, у него фе-
номенальная память. Да, так и есть. Возможно, когда он чуть
не отдал богу душу, у него в голове что-то перемкнуло. Иногда
Курт Воннегут. Между Вроцлавом и вредным
[220]
ИЛ 4/2021
Из классики XX века
люди под гипнозом вспоминают, на какой машине ездил их
школьный учитель. Скорее всего, и здесь случилось нечто по-
добное. Но путешествия во времени... Вздор.
— Да проверял я его память — ничего особенного, — возра-
зил Дэвид. — Послушайте, я уже целую неделю только об этом
и думаю и, уверен, ничего не упустил. Старик ошибся больше,
чем на десять долларов, когда я спросил, сколько стоит его
нынешняя плита, и марку он тоже не вспомнил.
Дэвид резким движением засунул руки в карманы брюк:
— Приведите хоть один убедительный довод против путе-
шествий во времени. Их нет.
— Логика, мальчик мой, — терпеливо процедил доктор
Бойл. — Путешествия во времени противоречат здравому
смыслу. То есть вы можете отправиться в прошлое, убить там
кого-нибудь и тем самым уничтожить всех его потомков. А ес-
ли прикончить Карла Великого, на земле едва ли останутся
белые люди. Смешно! Вперед, займитесь контрабандой ору-
жия и продайте древним афинянам парочку пулеметов, пусть
они выиграют Пелопонесскую войну. Или изобретите лам-
почку, телефон и самолет до Эдисона, Белла и братьев Райт.
Заработаете бешеные деньги!
Дэвид кивнул.
— Да-да, я понимаю, у меня поначалу были те же сомнения.
Но потом я понял, что старик, если он все-таки путешество-
вал во времени, побывал только там, где он уже был прежде.
И если я скажу, что, умирая, человек может отправиться в лю-
бой день своей собственной жизни, то тут ваша логика бес-
сильна. Вряд ли можно хоть что-то изменить в уже прожитой
жизни, как вы совершенно логично подметили. Но если по-
пасть в прошлое, можно заново почувствовать то, что уже од-
нажды чувствовал, сделать то, что уже делал. Я убежден, что
уж это-то возможно.
— И кому это нужно?
— Мне, — спокойно ответил Дэвид. — Вам, да всем. Если
это правда, то наша жизнь станет в сотню, тысячу раз радост-
ней, чем сейчас.
Доктор Бойл встал и точно так же, как это совсем недавно
сделала медсестра, открыл Дэвиду дверь.
— Это все очень интересно, Дэйв, можно поразмыслить
об этом долгими зимними вечерами. Вы верите в путешест-
вия во времени, я — нет. Ни вы, ни я не можем ничего дока-
зать. Но сейчас размышлять мне некогда, так что придется
вам уйти.
— Вы должны помочь мне во всем разобраться, — Дэвид
попятился от двери, уселся в мягкое кресло и зажег сигарету.
[221]
ИЛ 4/2021
— Да послушайте же, наконец, — разозлился Бойл, — неде-
лю назад мы были едва знакомы. А теперь вы прицепились ко
мне, словно мы сиамские близнецы. Телефонные звонки, бес-
конечные разговоры — и всё об этом вашем времени. Да мне
трижды начхать, неужели не ясно? Найдите того, кому это
интересно, к нему и приставайте. Друг, священник, психо-
лог, может быть, какой-нибудь ученый с радостью поверит ва-
шей болтовне. А я обычный врач, у меня и без вас дел по гор-
ло.
— Так только врач и может мне помочь с моим экспери-
ментом, а в нашем городе других врачей нет, — сказал обре-
ченно Дэвид. — Простите, что лезу в вашу жизнь. Но это
очень важно, очень. Я думал, вы встанете на мою сторону и
захотите помочь. Да в целом мире нет ничего важнее, чем до-
казать мою правоту. Если наша загробная жизнь — это веч-
ность, состоящая из лучших моментов нашей земной жизни,
то неужели вам и это все равно?
Доктор Бойл зевнул.
— А если чья-то жизнь ни к черту не годится?
— Тогда можно вернуться в утробу матери. Для кого-то и
это — предел мечтаний.
— На все-то у вас готов ответ, — Бойл прищурился. — Так
чем же, Дэйв, я могу вам помочь? Что за эксперимент вы при-
думали?
С такой же осторожностью, с какой он задал свой вопрос,
доктор, наверное, щупал живот больного с подозрением на
аппендицит.
Дэвид дал ему еще одну газетную вырезку, на этот раз вче-
рашнюю. Руки у Дэвида слегка дрожали, он едва сдерживал
гнев. У этого самодовольного докторишки, от которого так
многое зависело, не было ни любопытства, ни воображения.
Он никак не мог понять, что время — не рак, не порок сердца,
ни одна из болезней, о которых написано в его справочни-
ках, — именно время и есть самый страшный, самый без-
образный бич человечества.
Доктор Бойл вслух прочел вырезку.
— Хм. “Лос-Анджелес. Сегодня хирург из больницы Пре-
святого Сердца...” Да-да, я читал. Пациент умер на операци-
онном столе, и хирург спас его, сделав массаж сердца. Угу.
Очень интересный случай, а для вас, думаю, особенно. Инте-
ресно, этот тоже сказал, что жизнь пронеслась у него перед
глазами? — спросил доктор с сарказмом.
— Час назад он был без сознания, — сказал Дэвид.
— Да откуда вы знаете?
— Перед приходом сюда я позвонил в больницу.
Курт Воннегут. Между Вроцлавом и вредным
[222]
ИЛ 4/2021
Брови доктора Бойла взметнулись вверх.
— Что вы сделали? Вы позвонили в Лос-Анджелес, чтобы
осведомиться о здоровье совершенно незнакомого вам чело-
века! — Он положил руку Дэвиду на плечо. — Дэйв, вы и прав-
да не здоровы. Я только сейчас понял, насколько вы одержи-
мы. Бросьте вы это, вам нужен отдых — уезжайте из вашего
мрачного дома. Это я вам советую как врач. Уезжайте, и как
можно быстрее. Иначе нервный срыв, и нехилый, вам обес-
печен. Я не шучу. Собирайте вещи и уезжайте сегодня же.
— Отдохну после эксперимента, вдоволь отдохну, — спо-
койным голосом возразил Дэвид. — Но сначала эксперимент.
— И в чем же суть эксперимента?
Лицо доктора налилось кровью, и Дэвид понял: тот уже
обо всем догадался.
— От вас, доктор, мне нужна операция. Заплачу, сколько
скажете, любые деньги. Я хочу сам посмотреть на время, —
Дэвид говорил почти буднично, ему не было страшно, он дей-
ствительно хотел того, о чем просил. — Я хочу, чтобы вы ме-
ня убили, а потом вернули к жизни.
— Убирайтесь, — прошептал доктор Бойл. — И чтобы я вас
больше не видел и не слышал, понятно? Вон отсюда!
IV
Прошло два месяца с тех пор, как доктор Бойл выставил Дэ-
вида из своего кабинета. Дэвид откинулся на спинку глубоко-
го кресла у себя в мастерской, положил ноги на чертежный
стол и набрал номер.
— Приемная доктора Бойла, — раздался голос медсестры.
По ее тону любой, по какому бы вопросу он ни звонил, сразу
мог понять, что он докучает пустяками крайне важной орга-
низации.
— Я бы хотел поговорить с доктором, — сказал Дэвид. —
Срочное дело.
— Это ведь вы, мистер Харнден, правильно?
— Совершенно верно.
— Доктор же просил, чтобы вы его больше не беспокоили.
По-моему, он ясно дал это понять.
— Экстренный случай, — отрезал Дэвид. — Если вы сейчас
же не соедините меня с доктором Бойлом, то одну сестру ми-
лосердия ожидают крупные неприятности.
Последовала долгая тишина, нарушаемая лишь ее тяже-
лым дыханием. Наконец — щелчок.
— Доктор, снова мистер Харнден звонит. Я помню, вы рас-
порядились, чтобы он вас больше не беспокоил, но он гово-
[223]
ИЛ 4/2021
рит, что у него экстренный случай, — слово “экстренный” она
произнесла с изрядной долей сарказма.
Бойл вздохнул.
— Ладно, соединяйте.
— А меня уже соединили. Бойл, я и правда заболел, иначе
бы я не посмел потратить и секунду вашего драгоценного вре-
мени. Вы должны ко мне приехать.
— А сами вы не можете приехать? У меня тут десять паци-
ентов ждут в очереди, а я вообще-то вправляю сломанную
руку.
— Простите, но все-таки вам придется ко мне приехать. У
меня температура под тридцать девять и кружится голова. Не
смогу вести машину, — перечислил Дэвид симптомы.
— Похоже, вы подцепили вирус, который сейчас ходит по
округе. До четырех продержитесь?
— Хорошо. Но обещайте, что приедете ровно в четыре.
— В четыре так в четыре, — нерешительно сказал доктор.
Прокашлявшись, добавил:
— Вы все еще носитесь с этим вашим временем?
— Нет, с этим покончено. Видимо, я был не в своем уме,
простите меня. Я последовал вашему совету. Вы дали хоро-
ший совет. Спасибо.
— Рад слышать, — в голосе доктора Бойла появились дру-
жеские нотки. — Мне было не по себе из-за того, что я так гру-
бо с вами обошелся. Надо было проявить больше понимания.
Если вам вдруг нужна психологическая помощь, то я знаю од-
ного специалиста в Трое...
— Нет, нет, я уже совсем здоров. Сейчас мне нужны самые
обычные лекарства от горла, боли в животе и от температу-
ры.
— Хорошо. В четыре буду у вас. Пара таблеток аспирина
должна вам помочь. Если станет хуже, позвоните, и я сразу к
вам выеду.
— Буду ждать. Когда приедете, смело заходите. Я буду в по-
стели у себя в мастерской.
Он взял со стола шприц и повертел его в руках, в шприце
отразились отблески тихого синего пламени от вязовых по-
леньев, горевших в камине.
— Я буду ждать, — повторил Дэвид и повесил трубку. Так
хорошо, как сейчас, ему еще никогда не было.
К шприцу была приделана убранная в металлический ци-
линдр пружина, которая давила на поршень. Дэвид наполнил
шприц водой. От цилиндра отходили две проволоки, Дэвид
подсоединил их к аккумулятору и переключателю. Он замк-
нул цепь и крякнул от удовольствия: электрический спуско-
Курт Воннегут. Между Вроцлавом и вредным
[224]
ИЛ 4/2021
Из классики XX века
вой механизм высвободил пружину, поршень вошел в шприц,
и из иглы вырвалась струя воды. Идеально.
Дэвид позволил себе предаться детской забаве: притво-
риться, что у него есть тайна, представить себе, что бы вооб-
разил посторонний человек, увидь он сейчас мастерскую. За
окном стоял зимний полдень, но было темнее, чем бывает в
осенние сумерки, и даже снег, который мог хоть как-то ожи-
вить сельский пейзаж под затянутым облаками небом, и тот
не шел. Со стороны, радостно подумал Дэвид, может пока-
заться, что сама природа благоволит зловещим делам, тво-
рившимся в мастерской. С теплого островка где-то в километ-
ре над землей накрапывал редкий дождь, и капли замерзали
на подоконниках.
Посылку с прибором доставили всего час назад. Дэвид вы-
ложил изготовленный по его заказу инъекционный шприц и
замок с часовым механизмом на стол. На черной бархатной
подкладке, в которую их завернул мастер, шприц и замок на-
поминали драгоценные украшения. Теперь осталось лишь
подсоединить их к устройству и закрепить. Все остальное бы-
ло готово уже несколько недель назад: прибитые к полу рем-
ни, решетки на обоих окнах и стеклянных дверях, прибор
для искусственного дыхания — не хватало только деталей —
сам Дэвид собрать их не мог.
Теперь Бойл ему не нужен. Вернее, нужен, но не сразу. С
первой частью эксперимента Дэвид и сам справится. А потом
доктору придется ему помочь. Врачебная этика не позволит
отказать, когда эксперимент начнется.
Дэвид положил шприц, аккумулятор и переключатель на
пол рядом с ремнями, которые он прибил к доскам. Теперь
можно заняться замком. Он был закреплен на стальной пла-
стине, и Дэвид ввинтил толстые шурупы в заранее просвер-
ленные отверстия с внутренней стороны двери. Дэвид со-
брал провода, торчавшие из часового механизма замка, и
тоже подсоединил их к переключателю и аккумулятору.
Он снова замкнул цепь. И снова поршень вошел в шприц.
Дэвид наклонил голову, и часовой механизм на двери начал ти-
кать. Минуту, две, три ничего не происходило — только тикали
часы. И вдруг механизм деловито зажужжал, задвинулся язы-
чок замка, и дверь открылась. Дэвид закрыл замок и установил
часовой механизм, с безучастным видом наполнил шприц бес-
цветной маслянистой жидкостью и еще раз позвонил.
— “Вестерн Юнион”.
— Подскажите, пожалуйста, точное время, — попросил
Дэвид.
— Двенадцать двадцать девять и пятнадцать секунд, сэр.
[225]
ИЛ 4/2021
— Спасибо.
Дэвид подвел часы. Оставалось примерно три с полови-
ной часа. Три с половиной часа без дела, цели и смысла. Все
готово, и вряд ли хоть что-то еще сможет теперь заинтересо-
вать Дэвида. Он чувствовал себя путешественником, который
воскресным днем застрял в каком-то маленьком городишке в
ожидании следующего поезда. Нет ни желания, ни надежды
увидеть знакомое лицо, и ты в озлоблении куришь сигарету за
сигаретой. И пока не отправишься в путь, сам себе кажешься
никем. От нечего делать он проверил решетки на окнах. Они
не подались. Благодаря решеткам и замку мастерская, если
надо, могла выдержать осаду целого полка — никто не войдет,
пока Дэвиду не понадобится помощь.
Дэвид зевнул. Прошло всего десять минут. Он снова устро-
ился в кресле, зарывшись в мягкие подушки, и из-за высоких
подлокотников не видел, что творится по сторонам. Взгляд его
упал на беспорядок, царивший в углу у двери. Поначалу он не
придал никакого значения сваленному там хламу. Но потом не-
приятно удивился, когда понял, что перед ним его холсты,
мольберт и краски. С трудом верилось, что совсем недавно, ка-
ких-то несколько месяцев назад, он был художником, а эта ком-
ната, с решетками на окнах, ремнями на полу и иглами для
шприца, была местом, где появлялись на свет натюрморты, с
любовью написанные портреты, проникновенные пейзажи.
На мгновение комната стала безобразной, страшной, и
Дэвиду захотелось сорвать с окон решетки, накрыть ремни
теплым красным ковром, сказать Бойлу, чтобы не приходил,
позвать забытых друзей на веселую вечеринку.
Желание прошло. Дэвид собрался с мыслями, и на его ли-
це вновь отобразилась решительность. Это время, его закля-
тый враг, пыталось сбить его с толку, сломить его волю, когда
до эксперимента осталось всего несколько часов. Если не пе-
рестать об этом думать, на экспедицию во времени может не
хватить духу.
Нужно думать о чем-то еще. Повинуясь привычке, он по-
ставил на мольберт свежий холст и наложил краски на палит-
ру. Но делал он это через силу, и движения его были неуклю-
жи, а выбор цветов нелогичен. На белом просторе холста
ничего не вырисовывалось. Он воткнул мастихин в сгусток
черной краски и перечеркнул холст блестящей полосой.
Когда-то критики подмечали его кропотливую манеру
письма, пристальное внимание к деталям. Даже закрашивая
большие участки цвета, он не брал кисть шире своего обру-
чального кольца. Сейчас же он размазывал комки краски пря-
мо мастихином. Руки сами наносили краску, словно ими
Курт Воннегут. Между Вроцлавом и вредным
[226]
ИЛ 4/2021
управляла чья-то чужая воля. Сам Дэвид не чувствовал ниче-
го, кроме детской радости от пачкотни.
Дэвид оторвался от картины и посмотрел на часы. Надо
же, трех с половиной часов как не бывало. Бойл придет с ми-
нуты на минуту. С улицы донесся шорох шин на глубоком гра-
вии. Доктор приехал.
Мгновенный ужас, страх перед комнатой вновь охватил
Дэвида. У него сбилось дыхание. Гравий хрустел под ногами.
Дэвид закрыл глаза и снова принялся убеждать себя, что
путешествие, в которое он вот-вот отправится, если, конеч-
но, не струсит, станет важнейшей экспедицией в истории че-
ловечества. Он на мгновение умрет, исследует вечность, вос-
креснет и расскажет людям, что каждая прожитая ими
секунда — это такая же неотъемлемая часть вселенной, как и
самое большое из созвездий. Люди перестанут считать время
убийцей.
В дверь позвонили. Дэвид лег на жесткий пол и затянул
ремни на лодыжках, поясе, плечах и левом запястье. Если
умереть без конвульсий нельзя, то так он себя не покалечит.
Свободной правой рукой он воткнул иглу в вену на предпле-
чье левой руки. Жидкость из шприца остановит его сердце. В
дверь снова позвонили.
Вывернув шею, Дэвид еще раз напоследок осмотрел мас-
терскую. Дверь закрыта на замок с таймером. Аппарат ис-
кусственного дыхания и еще один шприц — точно таким
же Бойл сделал укол в сердце утонувшему фермеру — лежа-
ли на видном месте. С их помощью доктор вернет Дэвида к
жизни.
Дэвид набрал в легкие воздух. Накрыл электрический пе-
реключатель правой рукой, выдохнул и замкнул цепь. В левой
руке защекотало, и Дэвид понял, что из шприца жидкость по-
пала к нему в кровь. Дэвид не взглянул на шприц, он смотрел
на абстрактную картину, стоявшую на мольберте у его ног. На
двери тикал замок. Вот сейчас Бойл пройдет через гостиную
и возьмется за ручку.
Задребезжал телефон. В бешенстве Дэвид свободной ру-
кой схватил шнур и дернул. Телефон упал на пол рядом с ним.
Не дадут умереть в тишине!
— Дэйв, — произнес чей-то голос, металлический и едва
различимый, из динамика, лежавшего в нескольких санти-
метрах от головы Дэвида. — Дэйв, это Бойл.
Снаружи снова послышался шум колес на гравии, только
теперь он удалялся, стал еле слышен и совсем пропал.
У Дэвида уже не было сил повернуть голову к телефонной
трубке. Он хотел облизать губы, но язык почти не слушался.
Он с трудом разбирал слова, доносившиеся из трубки, не мог
понять, что они означают.
— Послушайте, я сейчас в Рексфорде, — сказал голос. —
Преждевременные роды, нужно положить ребенка в инкуба-
тор. Еще пару часов продержитесь?..
Сознание покидало его тело, и в последнюю минуту он
смотрел на картину. Какая ирония, что только сейчас он по-
нял, что же, собственно, он нарисовал. На расстоянии то, что
до этого казалось пятнами краски, сложилось в прекрасный
пейзаж. Только сейчас разглядев свой шедевр, Дэвид попы-
тался улыбнуться, но улыбка вышла слабой.
Его взору открылся теплый весенний день на зеленом
склоне... пруд у его подножья, вода переливается через камни
неумело сложенной дамбы... юные влюбленные болтают но-
гами в воде... лицо женщины похоже на ангельский лик... та-
кое живое, что кажется, она хочет что-то сказать...
[227]
ИЛ 4/2021
[228]
ИЛ 4/2021
Винтаж
Джордж Мартин
A// You Need Is Ears1
Главы из книги
Перевод с английского и вступление В лад имира Ильинского
Даже если вы не являетесь поклонником "Битлз", уверен, слова "пятый
Битл" вам слышать доводилось, хотя все знают, что в группе было четыре
человека. Кто же тогда пятый?
Это Джордж Мартин, звукорежиссер и продюсер группы, а по совмес-
тительству еще и аранжировщик, и композитор. За свою жизнь он получил
много музыкальных премий, его заслуги в музыке высоко оценены. Он —
командор ордена Британской империи, рыцарь-бакалавр2, но главным его
достижением стала все-таки работа с "Битлз".
Без Мартина они, наверное, не стали бы теми, кем мы их знаем, но и
Мартин без "Битлз" не стал бы той величиной, какой он является.
© 1979 by George Martin. All rights reserved.
© Владимир Ильинский. Перевод, вступление, 2021
1. Все, что вам нужно, — это уши (англ.). Обыгрывается название знамени-
той песни “Beatles” — “All you need is love” (“Все, что вам нужно, — это
любовь”). (Здесь и далее — прим, перев.)
2. Рыцарь-бакалавр (англ. Knight Bachelor) — в британской системе наград и
почётных званий титул человека, посвященного монархом в рыцари, но не
входящего в организованные рыцарские ордена Соединенного Коро-
левства.
[229]
ИЛ 4/2021
Кем был до "Битлз" Мартин? Компания EMI поручила ему заниматься, а
потом и руководить, своим филиалом "Парлофон", где записывались орке-
стры и английские юмористы. И вдруг рок-музыка...
Из Ливерпуля приехали никому еще неизвестные, но чрезвычайно по-
пулярные у себя дома молодые музыканты. В ту пору существовал доста-
точно стандартный подход к новичкам. Им предлагалось записать сингл1 и,
в случае его успеха, — пробный альбом. Иногда одного сингла было мало,
записывался второй, чтобы понять, насколько успешным в коммерческом
плане может стать исполнитель. А песни для синглов выбирали опробован-
ные, уже прогремевшие в чьем-то исполнении. Так, порой в хит-параде с
одной и той же песней оказывались две или даже три разные группы. Как
тут выделиться, когда тебе не дают исполнять свои собственные песни?
Как показать, что у тебя свой стиль и свои собственные музыкальные идеи?
Мартин смог разглядеть в "Битлз" что-то новое, отличавшее их от множест-
ва других групп, он дал им свободу, которую не получал в то время практи-
чески никто из начинающих, он отважился на эксперимент, и в этом я ви-
жу его главную заслугу.
Поначалу он был для них учителем, советчиком, но со временем они пе-
рехватили инициативу, став в этом тандеме чуть ли не главной движущей си-
лой, и тем не менее без Мартина многое на их пластинках звучало бы совсем
по-другому. Он привнес в музыку "Битлз" много нового, обогатил ее, соеди-
нив рок и классику, став по сути, первопроходцем в этом направлении.
Джорджа Мартина уже нет с нами. Он умер в 2016 году в возрасте де-
вяноста лет, успев передать свое дело сыну Джайлсу, который успешно ра-
ботает в этой же области, в том числе и над юбилейными переизданиями
альбомов "Битлз".
Глава 1
МЕНЯ разбудил настойчивый телефонный звонок.
Прямо скажем, не лучшее начало дня. Какое-то вре-
мя я силился понять, где нахожусь, наконец сообра-
зил, что лежу в постели парижского отеля и что до утра еще
очень далеко.
Звук резал ухо, больше всего на свете хотелось его прекра-
тить, я потянулся за трубкой и прошептал неизвестно кому:
“Алло!”.
— Джордж, прости, что разбудил, но не могу не сообщить!
1. Сингл — маленькая семидюймовая пластинка на 45 оборотов, на которой
записано две песни, по одной на каждой стороне.
Джордж Мартин. All You Need Is Ears
[230]
ИЛ 4/2021
Брайан Эпстайн1 был чрезвычайно взволнован, мне даже
показалось, что он навеселе. Для такого раннего часа это бы-
ло странно.
— В американских чартах мы — номер один. Я только что
звонил в Нью-Йорк.
Вот в чем дело! Наконец-то! Год напряженной работы, и
песня “I Want to Hold Your Hand” открыла нам дорогу на круп-
нейший мировой рынок грамзаписи.
Сон мгновенно улетучился, я лежал и думал о том, чего мы
добились, и о том, что ждет нас впереди.
Но сегодня надо выступить в “Олимпии” и потом в крат-
чайшие сроки записать новую пластинку в парижском филиа-
ле нашей компании. Ради этого мы с группой “Битлз” и прие-
хали в Париж.
К концу 1963 года мы полностью овладели музыкальным
рынком Англии, теперь же пытались завоевать американский
и европейский. Представители немецкого филиала компа-
нии, охваченные чувством патриотизма, настаивали на том,
чтобы “Битлз” записали что-нибудь на немецком языке, счи-
тая, что это будет способствовать лучшим продажам их пла-
стинок в Германии. Группа отказалась, назвав это предложе-
ние полным бредом. Я и сам не верил в успех, но, с другой
стороны, не хотелось давать компании хоть какой-то шанс по-
том обвинить нас, если пластинки “Битлз” вдруг будут плохо
продаваться.
В результате, после долгих споров, я убедил Джона и Пола
записать песни “She Loves You” и “I Want to Hold Your Hand”
на немецком. Перевод сделал один немец, он же присутство-
вал потом на записи, чтобы проконтролировать правиль-
ность немецкого произношения. Насчет произношения ска-
зать ничего не могу, но текст являл собой буквальную кальку:
“Sie liebt dich, ya, ya, ya”. И звучало все это, словно фрагмент
юмористического номера Питера Селлерса1 2.
Запись назначили на день, свободный от репетиций в
“Олимпии”. Я ехал в студию, вовсе не ожидая, что группа со-
берется там вовремя (с самого начала наших отношений я за-
метил, что они не отличаются пунктуальностью), но, про-
ждав час, все-таки решил позвонить в отель.
Винтаж
1. Брайан Сэмюэл Эпстайн (1934—1967) — менеджер группы “Битлз” (1962—
1967).
2. Питер Селлерс (1925—1980) — британский актер, комик. Наибольшую и
общемировую известность ему принес образ придурковатого инспектора
Клузо в фильме Блейка Эдвардса “Розовая пантера” (1963) и его продолже-
ниях.
[231]
ИЛ 4/2021
Никто из них не подошел к телефону, ответить мне они
поручили своему дорожному менеджеру Нилу Эспиналлу. Он
сообщил, что, посовещавшись, они решили ничего не запи-
сывать и поэтому никуда не поехали.
Я вскипел. “Скажи им, — заорал я в телефон, — что они сей-
час получат по полной — я выезжаю в отель”, — и бросил трубку.
Так они подставили меня первый раз. Но больше всего ме-
ня взбесила их трусость — у них не хватило смелости самим
позвонить мне. Я примчался в отель “Георг V” и ворвался в их
огромный номер. За большим столом сидели Джон, Пол,
Джордж, Ринго, Нил Эспиналл и Мэл Эванс, его помощник.
Джейн Эшер1, красавица с золотыми волосами, разливала
чай. Мое появление вызвало всеобщее смятение. Музыканты
вскочили и бросились врассыпную, прячась за диван, пиани-
но, занавески — всюду, где только можно было укрыться.
— Мне плевать, будете вы записываться или нет, но такое
хамство я не потерплю!
Один за одним они стали появляться из своих укрытий с
видом нашкодивших школьников и с глупыми улыбками поч-
ти хором забормотали: “Прости нас, Джордж!”. Когда они хо-
тели быть милыми, злиться на них было невозможно. И спус-
тя пару минут я, успокоившись, присоединился к чаепитию.
На следующий день мы записали пластинку. Но, конечно,
они были правы. Песни “Битлз” на английском языке успеш-
но продавались потом по всему миру миллионными тиража-
ми, в том числе и в Германии. Больше ни на каких иностран-
ных языках “Битлз” никогда ничего не записывали.
Мне было лет шесть, когда у нас дома появилось пианино. Я с
ходу влюбился в него. То и дело нажимал на клавиши, извле-
кая разные звуки.
В то время пианино играло роль сегодняшнего телевизо-
ра. Оно было не просто предметом мебели, а центром притя-
жения всей семьи.
На Рождество в доме моей бабушки в лондонском Холлоуэе
собиралось человек под тридцать. На этих встречах она чита-
ла наводящие ужас стихи вроде драматического монолога “Зе-
леный глаз Желтого Бога”1 2. А дяди, под стать ей, пели что-ни-
1. Джейн Эшер (р. 1946) — английская актриса, подружка Пола Маккартни
(1963-1967).
2. “Зеленый глаз Желтого Бога” (“The Green Eye of the Yellow God”) — сти-
хотворение (1911) английского актера и поэта Джеймса Милтона Хейза
(1884—1940) — яркий образец жанра “драматического монолога”, широко
используемого в мюзик-холле начала XX в.
Джордж Мартин. All You Need Is Ears
[232]
ИЛ 4/2021
будь из мюзикла “Песня пустыни”1. Дети тоже должны были
выступить — станцевать или прочитать стихи. Моим же корон-
ным номером очень скоро стало пианино.
Сестра Айрин, тремя годами старше меня, брала уроки фор-
тепьянной игры у “тетушки” — сестры дядиной жены. Я решил,
что тоже хочу заниматься, и к восьми годам убедил родителей,
что обладаю музыкальными способностями, хотя ничего по-
добного в реальности не было. Но я добился своего — стал хо-
дить к “тетушке” на уроки. Отходил ровно восемь раз. А потом
моя мама рассорилась с моей учительницей, и следующее заня-
тие состоялось, когда я уже был тинейджером.
Так что я всему учился сам — довольно странно для начала
жизни, в дальнейшем целиком посвященной музыке.
Я родился в 1926 году прямо перед началом Депрессии, и первая
квартира, которую я помню, располагалась в Дрейтон-парке, на-
против прачечной “Санлайт”. Я называю ее квартирой, хотя на
самом деле это были всего лишь две комнаты на последнем эта-
же плюс малюсенькая комнатка на чердаке. Электричества не
было, и мы пользовались керосиновыми лампами, стоявшими
на каминной полке. Кухни тоже не было, и мама готовила на
примусе прямо на лестничной площадке. Ванной тоже не бы-
ло — мылись в жестяном корыте.
Мама во мне души не чаяла. Она была приверженцем рим-
ско-католической церкви и, когда мне стукнуло пять, отправила
меня вместе с сестрой в монастырскую школу в Холлоуэе. Через
три года меня перевели в начальную школу Святого Иосифа в
Хайгейте. Мне приходилось ездить туда от Дрейтон-парка на
одиннадцатом трамвае, и эта долгая поездка была единствен-
ным радостным событием за весь день. Потом, в 1937 году, ко-
гда мне было одиннадцать, я получил стипендию для обучения
в колледже Святого Игнатия в Станфорд-Хилле, где всем за-
правляли иезуиты, и, по слухам, одним из выпускников этого
колледжа был сам Чарльз Лоутон1 2.
Моя учеба шла с переменным успехом, зато интерес к му-
зыке рос. Я продолжал заниматься на пианино самостоятель-
но, постигал науку игры сам.
Через какое-то время начал играть на слух “Грезы любви”3
и отрывки из разных пьес Шопена. Откуда это все взялось во
1. “Песня пустыни” (“The Desert Song”) — мюзикл (1926) Зигмунда Ром-
берга (1887—1951), американского композитора венгерского происхожде-
ния, одного из основателей американского мюзикла.
2. Чарльз Лоутон (1899—1962) — английский и американский актер и режис-
сер, первый англичанин, удостоенный премии “Оскар” (1933).
3. “Грезы любви” (“Liebestraum”) — фортепианная пьеса Ференца Листа.
Винтаж
[233]
ИЛ 4/2021
мне, я не знаю. Ведь в нашей семье не было ни одного про-
фессионального музыканта. Мне было пятнадцать или шест-
надцать лет, и я сильно себя переоценивал. В своих мечтах
доходил до совершенства и видел себя равным Рахманинову.
Лишь через много лет я осознал, что конкуренция со сторо-
ны Джорджа Мартина Рахманинову не угрожает. Но тогда я
представлял себя автором классической музыки, а высшим
достижением считал сочинение музыки для кино. В то время
я и понятия не имел, насколько эта задача сложна.
Фантазии фантазиями, но настал момент определиться,
чем я собираюсь заниматься на самом деле. Учеба закончи-
лась, меня ждал целый мир. Я всегда был хорош в математике
и рисовании, поэтому мама предложила: “Почему бы тебе не
учиться на архитектора”.
А отец сказал: “Почему бы тебе не пойти на государствен-
ную службу — у тебя всегда будет работа”. Он как безработный
прекрасно понимал, о чем говорит. Конечно, оба они, каж-
дый по-своему, желали для меня хорошей жизни.
Но мне безумно нравилась авиация. И мы с моим другом хо-
тели конструировать самолеты. Он исполнил эту мечту, я —
нет. Шел 1942 год, и все авиакомпании спешно выпускали уже
существующие модели, интерес к созданию новых самолетов
был, мягко говоря, минимальным. Я выбрал одно заведение,
где готовили конструкторов, но там требовалась плата — 250
фунтов, которых ни у меня, ни у моих родителей не было.
Так я не стал архитектором и не поступил на государствен-
ную службу, а также не стал конструктором самолетов.
Вместо всего этого я начал работать на мистера Коффина
на Виктория-стрит. Он был инженер-сметчик, и работа эта,
скучная и нудная, как нельзя лучше подходила к его фами-
лии1. В результате через шесть недель неизбывной тоски, в
течение которых я зарабатывал по два с половиной фунта в
неделю, я объявил, что увольняюсь. Мистер Коффин очень
хотел меня оставить и даже предложил некоторую прибавку
к зарплате. Но я отверг предложение и, стараясь его не оби-
деть, сказал: “Спасибо, сэр, но это не совсем та работа, кото-
рой мне хотелось бы заниматься”.
Распростившись с мистером Коффином, я пошел в военное
министерство, сдал экзамен, и меня взяли туда на работу. Мне
было присвоено звание “клерк третьего класса” без права ноше-
ния военной формы. Это означало, что я буду разносить чай.
Люди там были приятные, но в моей работе не было никакого
1. Coffin (англ.) — гроб.
Джордж Мартин. All You Need Is Ears
[234]
ИЛ 4/2021
Винтаж
героизма, и я продержался там около восьми месяцев до лета
1943 года, когда наконец направился на призывной пункт в Хи-
тер-Грин, неподалеку от Бромли, и сказал, что хочу служить в
морской авиации. Они спросили, как меня зовут, я ответил,
они сказали: “Хорошо, ты зачислен”. Мне было семнадцать лет.
Придя домой, я заявил маме: “Меня зачислили в морскую
авиацию”. Она побледнела. “Нет”, — сказала она. Но я уже
был зачислен. Меня отправили в тренировочный лагерь в
Госпорте, и первые восемнадцать месяцев я не получал уволь-
нительных, поскольку нас готовили к высадке во Франции и
все южное побережье было наглухо закрыто.
Потом все поменялось, и после радиокурсов в Истли меня
спешно отправили в Глазго, а оттуда мгновенно — на “Новый
Амстердам”, бывший голландский корабль, переделанный под
военный транспорт, который направлялся в Нью-Йорк. В мир-
ное время он был рассчитан на полторы тысячи пассажиров.
Сейчас на нем плыли восемь тысяч. Три тысячи из них были
немецкими военнопленными, которых везли в Канаду.
Через две недели плавания мы оказались в Нью-Йорке,
где неделю созерцали небоскребы, а потом нас перебросили
в Тринидад, где мы отрабатывали учебные полеты. Моя служ-
ба морского летчика началась со звания рядового, что было,
полагаю, все-таки выше, чем “клерк третьего класса”. В Три-
нидаде мы пробыли до тех пор, пока не получили “крылья”
(знаки отличия), то есть пока нас не произвели в старшины.
Моя специальность была летчик-наблюдатель, но учили ме-
ня всему: вести радиопереговоры, заниматься навигацией,
уметь стрелять из всего вооружения на борту и даже сбрасы-
вать торпеды. В реальном бою все это должен делать стрелок-
радист, но, если он гибнет, наблюдатель должен его заменить.
Из Тринидада мы отправились в Гринвич на короткие кур-
сы, где нас учили правильно держать вилку и нож, соблюдать
личную гигиену и прочей ерунде. После этого, оснащенные хо-
рошими манерами, присущими истинным джентльменам, мы
были произведены в офицеры. Правда, все мои приятели, с ко-
торыми я вместе учился, стали младшими лейтенантами, а я,
поскольку был еще слишком молод, — мичманом. Свою лейте-
нантскую нашивку я получил только через три месяца.
Из Гринвича нас перебросили в Берско в Ланкашире, где
мы знакомились с новым чудом военной техники — радарами.
Радары сильно облегчали полеты. В Тринидаде никаких рада-
ров не было, взлетая с авианосцев, мы могли полагаться толь-
ко на себя и, пролетав два с половиной часа, должны были са-
ми найти корабль, ориентируясь исключительно на свои
собственные навигационные знания и на ветер. Ошибка при-
[235]
ИЛ 4/2021
водила понятно к каким последствиям. И поневоле мы все в
совершенстве владели навигацией.
В конце концов мы оказались в аэропоту Роналдсуэй на ост-
рове Мэн, где вновь тренировались и где из нас формировали
боевые эскадрильи. Поскольку война в Европе уже закончилась,
нас собирались отправить на Восток. Но тут на Японию сброси-
ли бомбу, и я понял, что войне пришел настоящий конец. А я не
успел произвести ни единого выстрела. Но, должен признаться,
был не слишком разочарован. Нашу эскадрилью расформирова-
ли, у нас состоялась прощальная вечеринка (или попойка), по-
сле которой меня отправили в отпуск, и я поехал домой к маме.
Но я все еще был офицером морской авиации. И через ка-
кое-то время мой старый приятель из Комиссии по военно-
морским назначениям спросил, не хочу ли я заняться вопро-
сами трудоустройства военнослужащих в Шотландии. Я
согласился и отправился поездом на север в Донибристл в
Файфе, это чуть севернее Эдинбурга, рядом с мостом Форт-
Бридж1. Там я провел пятнадцать месяцев.
Я подыскивал рабочие места для демобилизованных, а
также направлял их на курсы, чтобы они могли подготовить-
ся к новой работе, могли влиться в новую мирную жизнь.
Количество демобилизованных постоянно сокращалось, и
в начале 1947 года я прекратил службу в войсках Ее Величества.
Чем теперь заниматься, я понятия не имел. Я оказался в
положении сапожника без сапог. Никакого специального об-
разования у меня не было. Становиться конструктором само-
летов было поздно. Выход оставался один — музыка.
Мне посоветовали Гилдхоллскую школу1 2. Собеседование с
Эдриком Канделл ом, директором школы, состоялось в фев-
рале 1947 года. Несколько лет назад в Бромли (когда я считал
себя ровней Рахманинову), занимаясь самостоятельно своим
музыкальным образованием, я сочинял музыку и старался за-
писать ее нотами на бумаге.
Теперь я сыграл директору свои произведения, он задал
мне несколько вопросов, а потом сказал: “Прекрасно, прихо-
дите на следующий год и начинайте учебу”.
Я знал, что, отслужив в морской авиации, имею право на
грант от государства для получения образования. Имея в пер-
1. Мост через залив Ферт-оф-Форт у восточного берега Шотландии соеди-
няет столицу Шотландии город Эдинбург с областью Файф. Возведенный с
1882 по 1890 гг., мост стал одним из первых консольных мостов в мире.
Относится к числу величайших достижений строительной техники XIX в.
2. Гилдхоллская школа музыки и театра (Guildhall School of Music and
Drama) — британское высшее учебное заведение в области музыки и театра.
Находится в Лондоне, основана в 1880 г.
Джордж Мартин. All You Need Is Ears
[236]
ИЛ 4/2021
спективе государственный грант, я расстался с флотом и стал
искать работу, чтобы занять эти несколько месяцев до сен-
тября. Мне подвернулось Министерство черной металлургии
на Парк-Лейн. И это оказалось такой тоской, что мое преды-
дущее место работы у мистера Коффина теперь воспринима-
лось как несбыточная мечта. Мне приходилось вникать в “за-
хватывающие” подробности зарплатных ведомостей и учета
отработанных часов. Единственное, что могло спасти от по-
мешательства, это максимально тщательная работа.
Однажды за день я обработал 72 ведомости, и к 17.30 все
они были сложены в пачку у меня на столе. Тут же ко мне под-
летел один из моих коллег:
— Ты что, не понимаешь, что большинство из нас за день
обрабатывает не больше тридцати? Ты хочешь выставить нас
всех идиотами?
Я проглотил слова, которые мне хотелось сказать, и отве-
тил просто:
— Нет, я лишь стараюсь не свихнуться. Не более того.
Он пристально посмотрел на меня и произнес угрожающе:
— Ты бы, парень, поостерегся.
Так я впервые столкнулся со сложностями производствен-
ных отношений.
К счастью, эти месяцы в министерстве пролетели быстро.
В Гилдхолле я провел три
года. Нам преподавали компо-
зицию и все сопутствующие
дисциплины: основы дирижи-
рования, инструментовку, тео-
рию музыки, гармонию, поли-
фонию и пр. В качестве музы-
кального инструмента я вы-
брал, естественно, пианино.
Однако требовался второй ин-
струмент, и мне предложили
выбрать из духовых.
Я перебрал в уме все и оста-
новился на гобое. Я не слишком люблю медные духовые, кро-
ме того это был вопрос чисто экономический. Ведь три года
обучения скоро закончатся, и (имея в виду поиск будущей рабо-
ты) я понимал, что должен выбрать инструмент, на котором
смогу научиться играть быстро. И с гобоем у меня почти не бу-
Винтаж
дет конкурентов — ведь все предпочитают кларнет. К тому же
гобой дешевле и менее громоздкий, и спрос на гобоистов вы-
сок — я буду просто нарасхват. Итак, выбор был сделан, но го-
бой оказался одним из самых сложных инструментов.
[237]
ИЛ 4/2021
Помню свой страх на экзамене по гобою по окончании
школы: передо мной сидели два самых именитых гобоиста
страны — Теренс МакДонах и Питер Грэм, а я от ужаса обли-
вался потом, он струился между пальцами, которые соскаль-
зывали с клавиш, я совершенно потерял над ними контроль,
а гобой словно превратился в живого ужа.
То же самое я испытывал и потом, играя на гобое для за-
работка, уже покинув Гилдхолл. Я работал в разных местах,
но работа была разовой и не очень хорошо оплачиваемой.
Чаще всего я играл с оркестрами в парках, где нас окружали
пожилые дамы, расположившиеся в шезлонгах. Мне каза-
лось, как только я вступал со своей партией, они сразу вскаки-
вали. Винить их в этом я не мог никоим образом. Хорошим
исполнителем я так и не стал.
Я довольно быстро понял, что слава гобоиста мне не гро-
зит, как и приличный доход. Нужно было устраиваться на по-
стоянную работу. Так я оказался в музыкальной библиотеке
ВВС на Грейт-Портленд-стрит, где не требовалось никаких му-
зыкальных способностей, поскольку я просто разбирал ноты.
Но спустя два месяца, в сентябре 1950 года, мне пришло
письмо с предложением работы от компании EMI1, распола-
гавшейся на улице Эбби-Роуд.
У лава 7
Шел апрель 1962 года, когда мне позвонил Сид Коулман, мой
друг, один из самых приятных для меня людей в музыкальной
индустрии. На тот момент он был главой издательской компа-
нии EMI, чей офис располагался над магазином “Хиз Мастерз
Войс” на Оксфорд-стрит.
— Джордж, — сказал он, — не знаю, заинтересует тебя это
или нет, но у меня тут сидит парень, он занимается одной
группой. Может, встретишься с ним и послушаешь записи,
которые он предлагает?
— Конечно, — ответил я. — С удовольствием прослушаю
все, что угодно. Пусть приходит.
— Ок, я так ему и передам. Его зовут Брайан Эпстайн.
Сказав, что с удовольствием прослушаю все, что угодно, я
не кривил душой. Пластинки с комиками, которые я записы-
вал, имели успех, и благодаря им “Парлофон” заметили. Но я
1. EMI (Electric & Music Industries) — британская многоотраслевая компа-
ния, известная в первую очередь своей медиагруппой. До упразднения в
2012 г. — третья по величине звукозаписывающая компания в мире.
Джордж Мартин. All You Need Is Ears
[238]
ИЛ 4/2021
давно искал (уже почти перестав надеяться на успех) исполни-
теля из мира поп-музыки. Честно говоря, я даже завидовал
тем, кому поп-музыканты приносили большую прибыль. На-
пример, Норри Парамору, моему коллеге из компании “Ко-
ламбия”, чей подопечный Клифф Ричард уже становился звез-
дой на музыкальном небосклоне.
Было очевидно, что Ричард будет хорошо продаваться,
что бы он ни записал. И мне хотелось найти такого же “убой-
ного” исполнителя.
На следующий после звонка Сида день ко мне явился при-
ятный на вид культурный молодой человек, хорошо одетый,
с интеллигентной речью — Брайан Эпстайн. Тогда я не знал,
что это была его последняя отчаянная попытка заинтересо-
вать кого-то группой “Битлз”.
“Декка”1 отвергла их, хотя и дала шанс записаться. Другие
компании — “Пай”, “Филипс”1 2 и все остальные — отвергли их
с ходу. Он даже обращался в EMI через Рона Уайта из отдела
продаж, которого Брайан и его отец знали благодаря своему
музыкальному магазину НЭМС3 в Ливерпуле. Рон Уайт уверя-
ет, что двое из четырех боссов EMI слушали записи “Битлз”.
Слушали их и Норманн Ньювэл, Уолтер Ридли и Норри Па-
рамор, которые потом, как и бедняга Дик Роу из “Декки”, ста-
нут всеобщим посмешищем.
Для начала Эпстайн расхвалил до небес эту замечатель-
ную группу, которая в Ливерпуле произвела настоящий фу-
рор. Он сказал, что там все считают их особенными. Он даже
выразил удивление моим неведением относительно этой
группы, что в общем-то было достаточно нелепо, в ответ я да-
же спросил его, а где, собственно, находится Ливерпуль. Что-
бы в провинции возникло что-то стоящее — в то время это бы-
ло немыслимо. Потом он поставил мне их диск, и я впервые
услышал, как звучат “Битлз”.
Запись, мягко говоря, не произвела сильного впечатления.
Я прекрасно понимал, почему никто не проявил заинтересо-
ванности. Песни были либо старые, как, например, “Your
Feet’s Too Big” Фэтса Уоллера4, либо написанные ими самими,
1. “Декка” (“Decca Records”) — британский лейбл звукозаписи, основанный
в 1929 г.
2. “Pye Ltd” — компания по производству научных приборов, основанная в
1896 г. в Кембридже Уильямом Паем. В 1955 г. перешла на производство
музыки, создав “Pye Records”. “Philips Records” — лейбл звукозаписи гол-
ландского гиганта электроники “Philips”. Был основан в 1950 г.
3. NEMS — North End Music Stores.
4. Фэтс Уоллер (1904—1943) — американский джазмен-пианист, органист,
композитор и комический артист эстрады. Сочинял музыку в жанрах свинг
и страйд.
Винтаж
[239]
ИЛ 4/2021
весьма средненькие. Однако... нельзя было не обратить внима-
ния на необычность звучания, на некоторую “шершавость”, с
чем я раньше никогда не сталкивался. Кроме того, каждую пес-
ню исполнял не один человек, что было очень необычно. У ме-
ня возникло желание встретиться с ними, услышать и увидеть
их, посмотреть, на что они способны. Я почувствовал, что не
надо сразу от них отказываться, что стоит дать им возмож-
ность попробовать.
Я предложил Брайану привезти группу, которая именно в
те дни выступала в гамбургском “Стар-Клубе”, ко мне в студию
на Эбби-Роуд и сделать пробную запись. Я тогда его совсем не
знал и не понял, что в душе он счел дело безнадежным, пото-
му что слышал подобное уже не раз. Тем не менее мы обгово-
рили конкретную дату — 6 июня.
У нас случилась любовь с первого взгляда. Это может показать-
ся неправдоподобным, но факт остается фактом: все сложи-
лось, как надо, с самого начала. Мы встретились в студии № 3
на Эбби-Роуд, где и должна была произойти пробная запись:
Джон, Пол, Джордж и Пит Бест — их барабанщик. Они прита-
щили с собой все свое барахло. Первым моим впечатлением от
них было ощущение чистоты, во всех смыслах. Несколько сму-
щали их прически, хотя, если сравнить с нынешними музыкан-
тами, они были вполне прилично подстрижены. Но самое
главное — они были невероятно обаятельны, с ними хотелось
иметь дело.
Я же для них был знаменитой личностью. Будучи поклонни-
ками Питера Селлерса, они знали, что я записываю его юмори-
стические пластинки, и вообще подобный материал. И они ап-
риори относились ко мне хорошо — им нравилась моя работа.
Джордж Мартин. All You Need Is Ears
[240]
ИЛ 4/2021
На этой первой встрече самым разговорчивым был
Джордж Харрисон. Пит Бест, наоборот, за все время не про-
ронил ни слова. Он был самым красивым из всех участников
группы, но очень угрюмым и чем-то напоминал Джеймса Ди-
на1. Однако его игра на барабанах оставляла желать лучшего,
поэтому, когда они закончили, я отозвал Брайана в сторону и
сказал: “Барабаны очень далеки от того, что я хотел бы слы-
шать. Барабанщик плохо держит ритм, в результате страдает
общий саунд. Если мы собираемся записывать пластинку, я
бы предпочел использовать своего барабанщика. Для вас ни-
какой разницы не будет, потому что все равно никто не узна-
ет, чьи именно барабаны звучат на пластинке”. Но, оказыва-
ется, они и сами уже хотели уволить Пита Беста и пригласить
на его место Ринго Старра, так что мои замечания стали чем-
то вроде последней капли.
В целом же мои ощущения подтвердились: мы вместе мо-
жем чего-то добиться. Но чего — большой вопрос. Во время
прослушивания они играли несколько собственных песен:
“Love Me Do”, “Hello Little Girl”, “P.S. I Love You”, “Ask Me
Why” — и старые песни, как, например, “Вёзаше mucho”. При-
мерно все то, что было на диске, который мне приносил Брай-
ан. Откровенно говоря, песни их собственного сочинения мне
не очень понравились. Я был твердо уверен: их авторские спо-
собности не имеют будущего и нужно подыскать для них под-
ходящий материал.
К июлю я принял решение и сказал Брайану, что хочу под-
писать с “Битлз” контракт. Контракт был достаточно жестким.
В своем первоначальном виде он был рассчитан на год, в тече-
ние которого я гарантировал им запись четырех песен. Они
же вчетвером плюс Брайан должны получить сумму в одно пен-
ни за каждую проданную двухстороннюю пластинку и эту сум-
му поделить между собой. Кроме того, там были еще четыре
опции на каждый последующий год, в которых я с необычай-
ной щедростью предложил повышение роялти на один фар-
тинг. На второй год они должны получать пенни и фартинг, в
результате на пятый год сумма вырастала до двух пенсов. Ины-
ми словами, использование этих дополнительных опций пред-
полагало, что они будут связаны с компанией EMI пять лет, в
течение которых я должен записать с ними не более двух синг-
лов в год. Это прекрасный образец политики EMI по закабале-
нию исполнителей, к чему я так или иначе имел отношение.
Винтаж
1. Джеймс Байрон Дин (1931—1955) — американский актер, ставший после
гибели в автомобильной аварии культовой фигурой.
[241]
ИЛ 4/2021
Но они хотя бы получили на руки контракт. Тем более что
это был их последний шанс. Я оказался для них чем-то вроде
джокера в музыкальном бизнесе. Трудно сказать, что сталось бы
с ними, если б я тоже отверг их. Вполне вероятно, они бы про-
сто распались, и никто никогда бы о них больше не услышал.
И даже я не совсем разобрался в них поначалу. В первую
встречу я сделал для себя вывод, что в группе нет очевидного ли-
дера (говорили они все по очереди), и по дороге домой я пытал-
ся представить, кто из них может стать настоящей звездой. Мое
представление о звездности основывалось на успехе таких пев-
цов, как Томми Стил и Клифф Ричард, я даже не способен был
представить, что звездой может быть группа целиком. Мне каза-
лось, кто-то один из них должен выдвинуться на передний план
как обладатель лучшего голоса, а остальные станут его группой
сопровождения. Так происходило у всех. Как же я ошибался!
Сначала я послушал каждого из них по отдельности. И мне
показалось, что у Пола более приятный голос, у Джона — более
выразительный, а Джордж вообще не годится на роль солиста.
Я решил, что лидером должен стать Пол. Однако чем дольше я
размышлял о них, тем очевиднее мне становилось, что, посту-
пив так, я просто разрушу группу. Так зачем это делать? Может,
оставить все как есть? Пусть раньше такого не было, но почему
бы не провести эксперимент в поп-музыке?
Эта мысль укрепилась во мне при посещении Ливерпуля, ку-
да я поехал, решив на месте посмотреть, что это за явление —
группа “Битлз”. “Каверн”1 оказался душным, крошечным поме-
щением со сводчатым потолком, с кирпичными стенами. В од-
ной из арочных ниш располагалась сцена, где и играли парни.
Зрители, сидящие в соседних арках, не видели сцену с высту-
пающими. Зато они их слышали. И еще как! Думаю, звуки доле-
тали аж до ливерпульских доков.
Все тесное пространство было забито тинейджерами, си-
дящими на голых скамьях. Танцевать было негде. Часто, опи-
сывая мой визит в “Каверн”, говорят, что, когда я вошел, шля-
пу и пальто забрала у меня девушка по имени Силла Блэк. Она
сама это отрицает. Я же просто этого не помню. Вот что я
точно помню — как мне пытались освободить место, но безре-
зультатно, поскольку мест не было вообще, кого-то надо было
поднять и выпроводить из зала. И вдруг одно место освободи-
лось — какая-то девушка потеряла сознание, и ее, чтобы выне-
сти на воздух, передавали с рук на руки над головами.
1. “Cavern Club” (Клуб “Пещера”) был открыт в Ливерпуле 16 января 1957 г.
Известен всему миру тем, что здесь выступала группа “The Beatles”.
Джордж Мартин. All You Need Is Ears
[242]
ИЛ 4/2021
Присущую старому помещению сырость усиливали испаре-
ния от потных тел, и вся эта влага оседала конденсатом на сте-
нах. Удивительно, что парней на сцене не било током. Они бу-
шевали, как огонь, они гремели, исполняя рок-н-ролльные
номера, слышанные ими на американских пластинках. Каза-
лось, что искры от них летят в публику и электризуют ее. Под
оглушающие звуки со сцены зрители неистовствовали. Нико-
гда я не видел, чтобы так исполняли рок-н-ролл (Томми Стил и
Клифф Ричард сразу показались мне вялыми, холодными, поч-
ти бесстрастными) и так заводили аудиторию. Я окончательно
понял: они именно группа, и группой должны остаться.
11 сентября 1962 года мы собрались, чтобы записать их пер-
вую пластинку. Поскольку они делали упор на свои собствен-
ные песни, я попросил их представить мне несколько на вы-
бор. Из предложенного мы выбрали “Love Me Do” и для
оборотной стороны — “P.S. I Love You”.
Мне хотелось, чтобы они с самого начала активно участво-
вали в записи. Поэтому после первого прогона я позвал их в
аппаратную прослушать записанное. “Вот что у вас получи-
лось, — сказал я. — Послушайте. Если что-то вам не нравится,
скажите мне, и мы подумаем, как это улучшить”.
Джордж Харрисон, остряк-самоучка, тут же мне ответил:
“Ну, для начала мне не нравится ваш галстук”. Все прыснули
от смеха, и трое других стали шутливо подталкивать его,
словно школьники — своего товарища, когда он удачно пошу-
тил над учителем. Потом я узнал, что без меня они ругали его:
“Не надо так. Он может обидеться”. Но самое интересное,
что шутка Джорджа мне тоже показалась смешной. Со време-
нем я понял, это был типичный битловский юмор.
В работе над нашей первой записью не обошлось без про-
блем. Они сказали мне, что нашли замечательного барабан-
щика из другой группы, которого зовут Ринго Старр, и он за-
менит Пита Беста. Я обрадовался: “Прекрасно. Приведите
его, и мы покажем ему, чем тут занимаемся, а уже в следую-
щий раз в дело включится и он”. Однако, когда они пришли с
ним, выяснилось, что они хотят включить его в работу сразу.
В мои планы это никак не входило, потому что я уже позвал
сессионного1 барабанщика по имени Энди Уайт. И я объявил
1. Сессионный музыкант или студийный музыкант — это музыкант, наня-
тый для сессий звукозаписи или живых выступлений. Обычно не является
постоянным участником группы. Через институт сессионных музыкантов
прошли такие звезды, как, например, Джими Хендрикс, Джимми Пейдж и
Ричи Блэкмор.
Винтаж
[243]
ИЛ 4/2021
им: “Нет, я уже взял человека, который, возможно, даже луч-
ше вашего Ринго Старра, на барабанах будет играть именно
он”. Ринго очень огорчился, он решил, что я собираюсь его
отвергнуть вообще. Но это было не так. Я просто не знал, на-
сколько он хорош, и не хотел рисковать.
В конце концов мы достигли компромисса. Мы записали
две версии “Love Me Do”. На одной Энди играл на барабанах,
а Ринго — на бубне. На другой на барабанах играл Ринго. По-
моему, выпущена была версия с Ринго на барабанах. Что слу-
чилось с версией, где он с бубном, я, честно сказать, не пом-
ню. Тогда это было для меня неважно. Как неважно и сейчас,
хотя я уверен, что все заядлые битломаны, услышав это, вос-
кликнут: “Боже! Такой важный исторический факт! Это надо
было как-то зафиксировать!”
Очень быстро выяснилось, что Ринго — прекрасный бара-
банщик, стопроцентное попадание. Нельзя сказать, что он
был технически силен, какой-нибудь Бадди Рич или Джин
Круп могли заткнуть его за пояс, но он был настоящим роке-
ром, уверенно держал ритм и виртуозно владел своими бара-
банами. Вдобавок ко всему, у него был собственный стиль,
Ринго легко отличить от любого другого ударника, он стал
еще одним козырем “Битлз”.
Мы выпустили “Love Me Do” 4 октября, и я попытался за-
пустить рекламу. EMI, к сожалению, не сильно-то нам помог-
ла. Ко мне и так относились скептически из-за необычных
пластинок, которые я делал с комиками, а когда я объявил,
что выпускаю пластинку группы под названием “Битлз”, чуть
ли не все присутствующие на ежемесячном собрании компа-
нии засмеялись. Кто-то даже спросил: “Джордж, это что, оче-
редной твой прикольный диск? Это Спайк Миллиган1, взяв-
ший себе псевдоним?”
Я ответил: “Да нет, все серьезно. Это потрясающая груп-
па. Они еще прогремят”. Но мало кто обратил внимание на
мои слова, все лишь продолжали смеяться. Бичвуд и Ардмор
из издательства EMI, представитель которого Сид Колман по-
знакомил меня с Брайаном Эпстайном, палец о палец не уда-
рили, чтобы пластинка где-то прозвучала.
Но я уже ясно видел, что у меня в руках просто сказочная
группа, что она произведет фурор, но не первой пластинкой.
Песни на ней еще не тянули на полный триумф. В конце кон-
цов она поднялась в чартах лишь на семнадцатое место, не-
1. Спайк Миллиган (1918—2002, наст, имя — Теренс Алан Патрик Шон
Миллиган) — ирландский писатель, поэт, сценарист, комик и музыкант.
Джордж Мартин. All You Need Is Ears
[244]
ИЛ 4/2021
смотря на попытки Брайана Эпстайна увеличить ее продажи
через свой семейный магазин. Я помню, как Брайан звонил
мне и в отчаянии кричал, что не может добиться дополнитель-
ных поставок пластинки. Это было печально, ведь именно про-
дажи в родном Ливерпуле помогли ей подняться на семнадца-
тое место. “Да что происходит с EMI?” — восклицал Брайан. Я
прекрасно понимал, что происходит, а вернее, что не проис-
ходит: Лондон не верил в успех пластинки, хотя семнадцатое
место для начала — это совсем недурно. Брайан был страшно
расстроен. “Ардмор с Бичвудом ничем не помогли нам, — ска-
зал он, — при выпуске следующей пластинки иметь с ними де-
ло мы не будем”.
“Пусть так, — сказал я, — но сейчас наша первостепенная за-
дача — найти для ребят песню, которая станет хитом”. И я на-
чал ее искать. И когда Дик Джеймс1 принес песню Митча
Мюррея1 2 “How Do You Do It?” и показал ее мне, я подпрыгнул
и закричал: “Вот оно! С этой песней ‘Битлз’ выстрелят! Они
поселятся в каждом доме, как ‘Харпик’3”.
Брайан занялся поисками нового издателя. В конце кон-
цов он сказал, что собирается отдать права американской
компании “Hill & Range”.
— Но почему именно американской? — спросил я.
— Во-первых, они профессионалы, во-вторых, они занима-
ются Элвисом Пресли.
— Но, Брайан, это же лишено всякого смысла, — сказал
я. — Ты хочешь, чтобы кто-то работал на нас, чтобы кто-то по-
мог подстегнуть продажи наших пластинок. Значит, это
должны быть люди, не пресыщенные успехом.
— И к кому мне тогда идти? — спросил он.
— Это должен быть кто-то, кому успех нужен так же, как те-
бе, и кому ты можешь полностью доверять.
Я дал ему имена трех своих добрых друзей, каждый из ко-
торых был человеком честным и трудолюбивым: Дэвид
Платц, Алан Холмс и Дик Джеймс. Единственная проблема с
Дэвидом и Аланом состояла в том, что они, как и компания
“Hill & Range”, были американцами. И уже крепко стояли на
ногах, в отличие от Дика, который совсем недавно основал
собственную издательскую компанию. Ему нужны были день-
1. Дик Джеймс (1920—1986) — британский музыкальный издатель и певец,
вместе со своим сыном Стивеном основал DJM лейбл и студию звукозапи-
си, а также (с Брайаном Эпстайном) издательство Beatles “Северные песни”
(“Northern Songs”).
2. Митч Мюррей (р. 1940) — английский автор песен, продюсер.
3. Средства для чистки унитазов, продающиеся под этой торговой маркой.
Состав был изобретен Харри Пикапом, отсюда и название “Харпик”.
Винтаж
[245]
ИЛ 4/2021
ги, и особенно ему был нужен хит. Поэтому я предложил
Брайану прежде всего обратиться к нему.
Дик очень обрадовался. Он сразу согласился стать нашим
издателем и предложил очень выгодный контракт. Он пред-
ложил Брайану создать новую компанию, которая должны
была называться “Northern Songs”, в которой ему будет при-
надлежать пятьдесят процентов, а “Битлз” и Брайану — остав-
шиеся пятьдесят. Это был умный шаг, потому что, предлагая
половину, он тем самым гарантировал длительное время дей-
ствия контракта, в течение которого все созданное группой
будет издаваться только этой компанией. Предложи он мень-
шую долю, вряд ли бы контракт был подписан.
Позднее он предлагал долю в своей компании и мне. Но
принять его предложение я не смог. “Это чрезвычайно лю-
безно с твоей стороны, — сказал я ему, — но этически непра-
вильно. Все-таки я работаю на EMI, я их служащий, и по на-
шему договору я, по сути дела, нанимаю тебя. Поэтому
участвовать в доходах от компании, которую я нанимаю, бы-
ло бы неправильно”.
Произнося эти слова, я не понимал, что отказываюсь от
миллиона фунтов. Но, приняв предложение, я должен был
бы стараться усидеть на двух стульях. Да, я не миллионер, но
не жалею, что отказался тогда от его предложения. Зато по
ночам я спал спокойно. Мне ведь и так несказанно повезло,
что я всем этим занимался.
Издательские проблемы утряслись, теперь первейшей за-
дачей было выпустить вторую пластинку, и при следующей
встрече с “Битлз” я дал им послушать запись песни “How Do
You Do It?”. В восторг они не пришли, они хотели записывать
свой собственный материал. “Когда вы сочините что-то тако-
го же уровня, мы запишем, — сказал я, — а пока будем рабо-
тать с этим”. И мы эту песню записали. Пел ее Джон. Получи-
лось совсем неплохо. И она все еще хранится в архивах EMI.
Не так давно я ее прослушал, и даже сегодня она звучит хоро-
шо. Однако тогда мы ее не издали, потому что после записи
они пришли ко мне и сказали:
— Джордж, мы ничего не имеем против этой песни и ско-
рее всего ты прав, но мы хотим записывать свои собственные
песни.
В ответ я спросил:
— А у вас есть что-нибудь стоящее?
— А послушайте вот это. Называется “Please Please Me”.
Первую версию вы уже слышали, но мы ее переделали...
Я поставил запись. Это было здорово. “Да, неплохо, — ска-
зал я, — попробуем записать”. Я подсказал им, как начать и
Джордж Мартин. All You Need Is Ears
[246]
ИЛ 4/2021
как закончить, и они отправились в студию № 2. Все получи-
лось замечательно. Работа в студии всем доставила удовольст-
вие. В конце я нажал кнопку воспроизведения и сказал: “Вы
только что записали вашу первую пластинку номер один”.
Я не ошибся в своей оценке. После того как она вышла в
январе 1963 года, прекрасно сработал Дик. Он связался с Фи-
липом Джонсом, главой развлекательных программ одного
из коммерческих телеканалов, и убедил его пригласить
“Битлз” в программу “Thank Your Lucky Stars”1. Это было
грандиозным прорывом. Вдобавок EMI наконец изменила
свою скептическую позицию по отношению к нашим записям
и начала поддерживать нас. Они дали пластинку в эфир “Ра-
дио Люксембург”1 2. Ничего лучше придумать было нельзя.
Очень скоро она добралась до первого места и дальше все по-
катилось, как по маслу. С этого момента мы пошли в гору.
Мне было очевидно, что надо как можно быстрее запи-
сать долгоиграющую пластинку, если мы хотим воспользо-
ваться нашим успехом, какого мы уже добились на музыкаль-
ном рынке с “Please Please Me”. Потому что сингл, который
продается в количестве полумиллиона экземпляров, — это,
конечно, прекрасно, но полмиллиона проданных альбомов —
это совсем другое, это уже большой бизнес. Помня их репер-
туар по выступлению в “Каверн”, я отправил парней в студию
и сказал: “Значит так, сегодня, прямо сейчас, играйте все, что
вы играли в Ливерпуле, и мы выберем из этого материала луч-
шие песни”. Мы начали утром в десять часов, звукоинжене-
ром был Норман Смит. Записывали все в моно на двухдоро-
жечный магнитофон. Закончили в одиннадцать часов вечера.
Мы записали тринадцать новых треков, к которым добавили
уже существующую “Please Please Me”.
По существу, они повторили свое выступление в клубе, но
в относительно спокойной обстановке студии. Я говорю “от-
носительно”, потому что у меня были причины для нервот-
репки: одна из песен — “Twist and Shout” — неизменно вызы-
вала бурю восторга в “Каверн”, Джон буквально орал ее.
Только Господь Бог знает, что он делал со своими голосовы-
Винтаж
1. Британское телевизионное поп-музыкальное шоу, созданное АВС
Television и транслировавшееся на ITV с 1961 по 1966 г. На нем выступали
многие ведущие группы, и не только британские — часто приглашали звезд
из Америки.
2. “Радио Люксембург” (“Radio Luxembourg”) — англоязычная музыкальная
коммерческая радиостанция, вещала из Люксембурга на Британские ост-
рова (Великобританию и Ирландию) с 1933 по 1992 г. Принималась в боль-
шой части Европы в 1950—1970 гг., сыграла большую роль в популяриза-
ции рок-н-ролла.
[247]
ИЛ 4/2021
ми связками каждый раз, когда исполнял эту песню. Голос
звучал так, будто его связки рвутся в клочья. Я понимал, что
песню надо записать с первого дубля, потому что еще раз об-
рести в звуке такую мощь просто невозможно. Были и другие,
более мелкие сложности, легкой и беспроблемной работа в
студии не бывает.
Альбом, как и одноименный сингл, сразу поднялся на пер-
вую строчку в чартах, а из-за невероятной популярности пес-
ни “Twist and Shout” (авторами которой, кстати, “Битлз” не
являлись1) мы издали макси-сингл, в который кроме этой пес-
ни вошли еще три. Он тоже поднялся на первую строчку хит-
парада, такое случилось впервые в истории чартов — никогда
раньше ничего подобного с макси-синглами не происходило.
Успех воодушевил парней, а я попросил их написать еще од-
ну песню, которая была бы не хуже “Please Please Me”, и они
принесли мне “From Me То You”. “Давайте еще”, — сказал я, и
они предложили “She Loves You”.
Казалось, что “Битлз” — какой-то неиссякаемый песенный
источник. Меня часто спрашивали, как я нашел этот источ-
ник. Трудно сказать. Они ведь писали песни, будучи еще ти-
нейджерами, и поэтому у них уже было много собственного
материала, который лишь нуждался в доведении до ума. Мно-
гие их песни, которые потом стали хитами, поначалу таковы-
ми не являлись. Когда, например, они впервые сыграли мне
“Please Please Me”, песня звучала совсем не так, как в оконча-
тельной версии.
К тому же Леннон и Маккартни работали вместе совсем не
так, как это делали все остальные авторские дуэты. Обычно
кто-то из них начинал писать песню, а потом дело стопори-
лось, и тогда один просил другого: “Ну-ка помоги мне с проиг-
рышем. Есть у тебя какие-нибудь идеи?”. Оба были прекрас-
ными мелодистами, но у каждого был свой особенный подход
к сочинению мелодии. Они как нельзя лучше дополняли друг
друга. Поначалу сотрудничество было для них необходимо-
стью, однако, постепенно развивая свой талант, каждый при-
шел к тому, что мог писать песни самостоятельно. Сотрудни-
чество стало вещью редкой и чаще всего сводилось к
подсказке одного слова или строчки. Каждая новая песня ста-
новилась либо песней Леннона, либо песней Маккартни. У
нас сложилась традиция: кто песню написал, тот ее и поет.
Остальные — группа сопровождения. Если это была песня
1. “Twist and Shout” — песня, написанная американскими авторами Филом
Медли (1916—1997) и Бертом Расселом (1929—1967) .
Джордж Мартин. All You Need Is Ears
[248]
ИЛ 4/2021
Винтаж
Джона, то пел ее он, и, как только дело доходило до припева,
где меняется мелодия, в дело вступал Пол, который подпевал
на терцию ниже или выше, в зависимости от того, что требо-
валось. Если этого было недостаточно, то вступал и Джордж.
Сама по себе формула очень простая.
Когда мы встречались в студии, чтобы они показали мне
свою очередную песню, я садился на высокий стул, а Джон с
Полом вставали передо мной и пели, аккомпанируя себе на
акустических гитарах. Обычно присутствия Джорджа и Рин-
го не требовалось, разве что иногда Джордж присоединялся
для подпевок. Потом я высказывал свое мнение, и они испол-
няли все заново с учетом моих замечаний. В нашем деле это
называется “словесной аранжировкой”, и мы придержива-
лись такого метода вплоть до окончания ранней эры (как я ее
называю) нашего сотрудничества. Эта эра включила в себя
песни “Love Me Do”, “Please Please Me”, “From Me to You”,
“She Loves You” и “I Want to Hold Your Hand”, они были осно-
вой всех наших первых пластинок.
Тогда никаких особых аранжировок не делали, и мои функ-
ции продюсера в корне отличались от того, что я выполняю
сейчас, хотя они включали массу самых разных вещей. Я отве-
чал за продукцию своей звукозаписывающей компании, отве-
чал за исполнителей и их репертуар, и я же, по сути дела, осуще-
ствлял звукозапись, контролируя работу как звукоинженера,
так и исполнителя. Конечно, я доводил любую запись до того
уровня, который бы меня устраивал, но никакой аранжировки,
в смысле инструментовки, не производилось. У меня было че-
тыре музыканта — три гитариста и барабанщик, — и моя задача
заключалась в том, чтобы они звучали в унисон, чтобы получил-
ся коммерческий продукт. Я следил за тем, чтобы каждая песня
звучала не больше двух с половиной минут, чтобы ее тональ-
ность соответствовала их вокальным возможностям, чтобы все
было исполнено чисто и ритмически верно.
Поначалу в моей работе с ними самым главным было кон-
тролировать вступление, концовку и проигрыши в середине
каждой песни. “Смотрите, ‘Please Please Me’ в чистом виде
длится всего минуту и десять секунд, — говорил я, к приме-
ру, — поэтому вам нужно записать два припева, и во втором
сделать то-то и то-то”. К этому сводилась тогда вся аранжи-
ровка. Или песню “Can’t Buy Me Love” они собирались начать
с куплета, но я сказал: “Нет, начинать нужно с припева, он
сразу, словно крючком, зацепит слушателя”. Все окончатель-
но отшлифовать — вот что от меня требовалось.
Записывая “Yesterday”, мы впервые прибегли к инструмен-
товке, и это открыло нам совершенно новые перспективы. И
[249]
ИЛ 4/2021
сразу же наши отношения стали сильно меняться. С одной
стороны, усложнение песен означало то, что я оказывал все
больше и больше влияния на их музыку. С другой стороны, в
наших личных отношениях я, наоборот, терял влияние. Вна-
чале я был учителем, а они — моими учениками, и они делали
то, что я говорил. Они ничего не понимали в звукозаписи, но
как же быстро они учились, и в конце концов они стали хозяе-
вами, а я у них — слугой. Они говорили: “Так, сегодня вечером
начинаем в восемь часов” — и я приходил к этому времени.
Произошла полная смена ролей. И одновременно — ответст-
венности. И хотя я все еще пытался внести в процесс записи
свои два цента, командовать я уже не мог. Я мог рассчитывать
только на свой авторитет.
Но все это случилось много позже, пока же шел 1963 год, са-
мый насыщенный год в моей жизни. Я был полностью захва-
чен происходящим, а Брайан Эпстайн вообще работал круглы-
ми сутками. Естественно, мы проводили много времени вместе
и стали большими друзьями. Он как-то сказал мне: “Джордж,
наша работа грандиозна. Ты занимаешься записью, Дик — из-
дательскими делами, и вместе мы — непобедимое трио”.
Следующей группой, которую он мне привел, стали “Gerry
and the Pacemakers”. Для них я вновь залез в свой песенный
сундучок и снова вытащил на свет песню “How Do You Do It?”,
ту самую, что не захотели “Битлз”. Джерри спел ее и попал с
ней на первую строчку в чартах. Я был вознагражден за веру в
эту песню, однако лучшей записью Джерри стала старинная
американская песня “You’ll Never Walk Alone”1 в сопровожде-
нии струнного оркестра. Эта запись далась ему не просто. Он
всегда был звездой и заводным рок-н-ролльщиком, исполняв-
шим простенькие ритмичные песни, и вдруг ему пришлось
петь серьезную балладу, с которой его голос едва справился.
Тем не менее именно наша пластинка сделала песню тем фут-
больным гимном, который сегодня звучит на стадионах.
Двух успешных групп Брайану показалось мало, и он при-
вел мне Билли Крамера с группой “The Dakotas”. Билли был
симпатичным пареньком, но не великим вокалистом. Я по-
пробовал добиться успеха с помощью дабл-трекинга, то есть
делал запись песни, а потом заставлял его петь еще раз, на-
кладывая новый вокал на старый. Но были места, где и дабл-
трекинг не помогал. Придумывая, как помочь делу, я изобрел
метод, который назвал “заводное пианино”: записав очеред-
1. “Ты никогда не будешь один” (англ.). Эта песня давно стала гимном фут-
больной команды “Ливерпуль”.
Джордж Мартин. All You Need Is Ears
[250]
ИЛ 4/2021
ной трек, я накладывал на запись фортепьяно, на котором иг-
рал сам, причем записывал этот звук со скоростью в два раза
меньшей обычной, после чего воспроизводил его в два раза
быстрее, и это создавало что-то вроде эффекта звучащего
клавесина. В тех местах, где у Крамера не хватало голоса, я де-
лал звук фортепьяно чуть громче. На всякий случай скажу,
что я не выписывал себе никаких денег за все эти ухищрения,
прекрасно понимая, что эти деньги вычтут из оплаты певца.
Для первого сингла Билли мы выбрали песню “Do You
Want to Know a Secret” с дебютного альбома “Битлз”. В то вре-
мя наша политика была такова: все, что “Битлз” записывают
на альбоме, не выходит на синглах, и наоборот. Я же решил в
данном случае сделать исключение из правила (песня была на
их альбоме “Please Please Me”), чтобы поспособствовать рос-
ту их популярности. “Битлз” не хотели, чтобы эта песня поя-
вилась на его сингле, но я настоял. Пластинка Билли вышла
26 апреля 1963 года и сразу же поднялась на первое место хит-
парада. И “Битлз” с изумлением увидели, как успешны могут
быть их песни на синглах других исполнителей.
Зато следующий шаг Брайана поначалу показался мне
ошибочным. Он предложил певицу по имени Присцилла
Уайт. Друзья называли ее просто Силлой1, а Брайан, по при-
чине, известной, видимо, только ему одному, решил, что Сил-
ла Уайт звучит плохо, и придумал ей прямо противополож-
ный псевдоним — Силла Блэк1 2. С моей точки зрения, с ней
все было много хуже, чем с Билли. Обладательница вполне
приятного, хоть и слабоватого, с чуть носовым прононсом,
голоса, она была настоящей рок-н-ролльной испольнительни-
цей, в лучших традициях “Каверн”, что само по себе совсем
неплохо, но где взять музыкальный материал для нее?
А “Битлз” буквально фонтанировали идеями, мы словно
открыли кран, из которого пошла нефть, и существовала
опасность, что этот источник может обмелеть, если мы не бу-
дем выдавать на-гора новые пластинки одну за другой. В “Ка-
верн” Силла исполняла одну их песню — “Love of the Loved”,
и мы решили записать ее в сопровождении труб — аранжи-
ровку сделал я. Но сингл продавался плохо, до первого места
не добрался.
При всем при этом мы с Брайаном вывели формулу успе-
ха. Мы решили, что “Битлз” по возможности будут выпускать
1. Та самая Силла, что взяла у Джорджа Мартина пальто и шляпу во время
его посещения клуба “Каверн”.
2. Уайт (white) в переводе с английского означает “белый”, а блэк (black) —
“черный”.
Винтаж
[251]
ИЛ 4/2021
по синглу каждые три месяца и один альбом в год, а у Джер-
ри, Билли и Силлы синглы будут выходить не в одно время,
чтобы они не накладывались один на другой. И это работало.
Из пятидесяти двух недель 1963 года наши исполнители воз-
главляли чарты тридцать семь раз.
Это был год, в котором сон казался роскошью, поскольку
помимо музыкантов из колоды Эпстайна я по-прежнему запи-
сывал и своих старых исполнителей. Но в целом это был, ко-
нечно, год “Битлз”, а поиски новых талантов на севере напо-
минали времена золотой лихорадки на Клондайке.
Звукозаписывающие компании всегда держат нос по ветру и,
как только появляется нечто новое, пытаются найти анало-
гичного исполнителя, даже если это абсолютная безвкусица,
вроде панк-рока. После того как “Битлз” “выстрелили”, каж-
дая компания принялась отправлять скаутов в Ливерпуль в
поисках новой группы, и все возвращались с добычей! Даже
мой помощник Рон Ричардс ездил на север в поисках музы-
кальных талантов и нашел — правда, не в Ливерпуле, а в Ман-
честере — группу “The Hollies”.
Этот поток обожания музыки “Битлз” словно прорвал пло-
тину. Модным стало все, что пришло с севера. Это касалось и
писателей, и артистов — они тоже попали в эту струю. Про-
изошла децентрализация Лондона, который всегда был чем-
то вроде мекки для шоу-бизнеса и всегда держал в своих руках
телевидение, радио и звукозапись.
Меня часто спрашивают, мог бы я написать что-нибудь по-
добное мелодиям, сочиненным “Битлз”. Ответ очевиден: ко-
нечно нет. И причина очень проста — я никогда не восприни-
мал музыку с такой непосредственностью, как они. Если
говорить о музыке, как о ремесле: ее подаче, гармониях, кон-
трапунктах, — самым профессиональным из всех четверых
был Пол. В то время он жил с Джейн Эшер, которая выросла
в музыкальной семье. Ее мать, прекрасный музыкант и пре-
красный преподаватель, учила меня в Гилдхолле играть на го-
бое. Думаю, эта семья в музыкальном смысле сильно повлия-
ла на Пола.
Вскоре после нашего знакомства он начал брать уроки иг-
ры на фортепьяно (потом его примеру последовал и Джон). Я,
со своей стороны, купил гитару и стал учиться играть на ней.
Это было необходимо — нам нужно было научиться лучше по-
нимать друг друга. Если я предлагал им слишком сложную гар-
монию или аккорд, которого они не знали, я просто проигры-
вал его на пианино и говорил: “Вот что я имею в виду”. Тогда
они брали свои гитары и старались сыграть то же самое на
них. Однако это часто не получалось, потому что, даже видя
Джордж Мартин. All You Need Is Ears
[252]
ИЛ 4/2021
Винтаж
мои пальцы на клавишах, они не понимали, какие ноты я бе-
ру. Все, что они могли сделать, — пытаться воспроизвести зву-
ки, которые слышали. Если бы я сам умел брать нужные аккор-
ды на гитаре, они, глядя на мои пальцы, сразу бы все поняли,
но гитара и пианино — инструменты настолько разные, что
воспроизвести на струнах ноты, взятые на клавишах, не так-то
просто. Вот почему я начал учиться играть на гитаре. Но
Джон с Полом освоили фортепьяно гораздо быстрее, чем я —
их инструмент, и гитара была мною заброшена.
Теперь нам стало легче общаться по поводу нот. Леннон и
Маккартни — очень сильные музыканты, у них прекрасные
музыкальные мозги, а музыка рождается именно в голове,
пальцы к этому не имеют никакого отношения. К тому же они
виртуозно владели своими инструментами. И с момента на-
шего знакомства все они заметно выросли, особенно Пол.
Пол вообще замечательный музыкант в широком смысле сло-
ва и, возможно, лучший из бас-гитаристов. А также перво-
классный барабанщик, потрясающий гитарист и грамотный
пианист.
Но все их личные достижения никак не меняли их сугубо
практичного подхода к музыке. Джон как-то подошел ко мне
во время работы в студии, когда я занимался наложением
саксофона на одну из его мелодий. “Мне в принципе нравит-
ся, что у тебя получается, — сказал он, — а не будет лучше, ес-
ли саксофоны сделают так?” И, взяв гитару, он сыграл не-
сколько нот.
— Да, совсем неплохо, — ответил я, — будет еще лучше, ес-
ли саксофоны усилят это.
Я быстро записал ноты, повернулся к музыкантам и сказал:
— Вам нужно сыграть вот так.
— Нет, — воскликнул Джон, — это не те ноты! Послушай,
как надо, — и он снова проиграл мне то же самое.
— Все правильно, Джон, — начал объяснять я, — это имен-
но те ноты, которые ты берешь...
— Но ты написал им неправильные ноты!
— Да нет же, просто у саксофонов другой регистр. У нас
два саксофона — Е и В. Если играть ноту до на первом, она
прозвучит, как си-бемоль, а если играть до на втором, то она
прозвучит как ми-бемоль. Поэтому я даю им другие ноты,
чтобы они звучали правильно и соответствовали твоим, по-
нимаешь?
— Но это же какой-то бред, — сказал он раздраженно.
— Ну типа того.
Он повернулся и пошел прочь, оставив меня разбираться
с саксофонами. Он отказывался понимать эти дурацкие, с его
[253]
ИЛ 4/2021
точки зрения, вещи. Пол, в отличие от него, относился к му-
зыкальному образованию более серьезно. Он занимался не
только игрой на фортепьяно, но и учился читать и записы-
вать ноты, изучал гармонии и полифонии, технику инстру-
ментовки — все то, через что когда-то прошел и я. Это захва-
тило его. Но самое главное, у Пола (да и у Джона тоже) не
было какого-то конкретного направления, он ощущал полную
свободу, он мог предложить что-то, казавшееся мне чудовищ-
ным, но при этом я все равно восхищался ими, потому что
мое классическое музыкальное образование держало меня в
определенных рамках. Мне вообще кажется, что способность
сочинить красивую мелодию присуща в первую очередь тому,
кто не связан правилами и канонами гармоний и полифоний.
Мелодия — это нечто предельно простое, ты можешь насви-
стеть ее прямо на улице. И правила здесь совершенно ни при
чем. Эта способность — дар и ничто другое.
История знает много музыкантов, не способных сочинить
популярную мелодию, которая могла бы их прославить. И на-
против, мир знает имена тех, кто ничего не понимал в музы-
кальной грамоте, но мог сочинить запоминающуюся мело-
дию. К примеру, Лайонел Барт1 не владеет ни одним
инструментом, он просто может насвистеть мелодии, кото-
рые приходят ему в голову. Ирвинг Берлин1 2 не знал нотной
грамоты и мог играть на фортепьяно только в тональности
соль бемоль. А это сплошные черные клавиши. Он и играл,
нажимая только черные клавиши. Став известным, он зака-
зал себе специальное пианино, сбоку у которого была ручка,
как у игрового автомата, и, когда ему нужно было изменить
тональность, он просто дергал за нее, продолжая играть на
тех же самых клавишах.
Не знаю, в чем кроются истоки гениальности “Битлз”, но
они сочиняли просто блестящие мелодии. Уже в середине го-
да у студии на Эбби-Роуд стала собираться толпа фанатов вся-
кий раз, как только проходил слух, что здесь появятся
“Битлз”. Слухи эти распространялись мгновенно. Мы стара-
лись хранить в тайне время записи, потому что галдящие под-
ростки на улице становились серьезной проблемой — они не
1. Лайонел Барт (1930—1999) — британский писатель и композитор поп-
музыки и мюзиклов.
2. Ирвинг Берлин (1888—1989, наст, имя Израиль Моисеевич Бейлин) —
американский композитор еврейского происхождения, родившийся в
Российской империи. Прославился как автор эстрадных песен, а также
песни “Боже, благослови Америку”, которая считается неофициальным
гимном США.
Джордж Мартин. All You Need Is Ears
давали пройти в студию. Тем не менее “Битлз” все еще остава-
лись чисто местным английским феноменом.
И так продолжалось вплоть до покорения Америки.
[254]
ИЛ 4/2021
Глава 11
Настало время экспериментов. Это понимали “Битлз”, и по-
нимал я. К ноябрю 1966 года на нашем счету было уже много
хитов. Сингл с песнями “Yellow Submarine” и “Eleanor Rigby”,
а также альбом “Revolver” вышли в августе этого года. Про-
шло несколько месяцев с тех пор, как мы последний раз рабо-
тали в студии, и нам пора было задуматься о новом альбоме,
причем новом по подходу к музыке.
Это “новое” уже наметилось. Его первые приметы можно
было услышать (если, конечно, иметь уши) в песнях “Eleanor
Rigby” и “Tomorrow Never Knows” с диска “Revolver”. Они пока-
зывали, как в самом скором времени изменится наш стиль. Я
тогда совершенно не осознавал ни значимости этого явления,
ни его последствий. “Власть цветам!”1, хиппи, вокруг вовсю хо-
дили наркотики — все это влияло на моих ребят и происходи-
Винтаж
1. Лозунг хиппи (“людей-цветов”), считавших, что преобразовать общество
можно только с помощью проповеди всеобщей любви и духовной чистоты,
символами которых являются цветы. Придуман американским поэтом бит-
поколения Алленом Гинзбергом в 1965 г. в знак протеста против войны во
Вьетнаме.
[255]
ИЛ 4/2021
л о прямо перед моими глазами, и лишь моя природная наив-
ность мешала мне увидеть реальность в полном объеме. Я по-
нятия не имел, как пахнет травка, хотя наверняка ее курили
прямо у меня под носом! Зато я безошибочно чувствовал, что в
музыке что-то происходит, и это вдохновляло меня.
По странному стечению обстоятельств альбом “Сержант
Пеппер” вырос из песни, которая в него не вошла —
“Strawberry Fields”. В ноябре Джон пришел ко мне в студию, я
сел на свой высокий стул, Пол встал рядом со мной, и Джон,
взяв акустическую гитару, спел эту песню. Мы восхитились.
Затем Пол с Джорджем взяли в руки бас и электрогитару,
Ринго сел за барабаны, и песня была спета еще раз. Она сразу
“потяжелела”, потеряв ту нежность, что я услышал в ней пер-
вый раз. Мы записали последний вариант, получился отлич-
ный настоящий рок-номер. По-видимому, Джон этого и хотел
добиться. Я же пожал плечами: “Ну, я не так себе представ-
лял, но это неплохо”. Джон повернулся и ушел.
Через неделю он сказал: “Джордж, я тут думал-думал. Мо-
жет, мы записали ее не совсем верно. Давай еще раз попробу-
ем”. Вообще-то мы никогда ничего не переделывали — было у
нас такое правило. Однако на этот раз мы к песне вернулись.
“Попробуем сделать ее по-другому, — сказал Джон, — может,
ты напишешь для нее какую-нибудь оркестровку? Добавишь
струнных, духовых или чего-то еще?” Было решено, что я на-
пишу партитуру для виолончели и труб, и мы совместим это с
записью группы. Когда я все подготовил, мы записали песню
заново, и, на мой взгляд, получилось намного лучше. Джон
снова ушел.
Через несколько дней он позвонил мне и сказал:
— Эта версия мне нравится. Правда нравится. Но знаешь,
в той, первой, тоже что-то есть.
— Согласен, — ответил я, — есть. Да они обе хороши.
Наверно, мне не стоило говорить “обе”, потому что в от-
вет Джон сказал:
— Мне нравится начало первой версии и конец второй.
Может быть, ты соединишь их в одну?
— Знаешь, здесь есть два но, — ответил я, — первое: они
сыграны в разной тональности, второе: у них разный темп.
— Ну да, но мне кажется, ты сможешь с этим что-то сде-
лать. Я уверен, Джордж, ты все исправишь.
Джон всегда подобные вещи оставлял мне. Он никогда не
задавался целью разобраться в процессе записи, он был са-
мым технически неграмотным в группе. Зато он имел неогра-
ниченную веру в мою способность справляться с подобными
проблемами и ставил меня иногда, как мне казалось, перед не-
Джордж Мартин. All You Need Is Ears
[256]
ИЛ 4/2021
выполнимыми задачами. Так было и в этом случае, но я решил
хотя бы попробовать что-то сделать. Прослушивая обе запи-
си, я заметил, что тональность медленной версии была на пол-
тона ниже быстрой.
Если удастся ускорить одну версию и замедлить другую, по-
думал я, их можно будет совместить, тогда и скорости будут
примерно одинаковыми, и переход одной в другую станет не-
заметен. Я так и сделал, использовав магнитофон, на котором
можно было замедлять и убыстрять скорость пленки, и точно
определив место склейки версий, чтобы они плавно переходи-
ли одна в другую. Вот так была записана песня “Strawberry
Fields”. И такой она и остается по сию пору — состоящей из
двух разных дублей.
Следующей была песня “When Гт Sixty-Four”, записать кото-
рую оказалось намного легче. Когда Пол принес ее, сразу стало
ясно, что это водевильная мелодия. Он так и сказал, что ему
нужен “саунд с духовыми инструментами”. Я набросал аранжи-
ровку для двух кларнетов и басового кларнета. Писали мы ее в
студии № 1 на Эбби-Роуд, и три кларнетиста в пустой студии
смотрелись, как арбитр и два лайнсмена посреди пустого ста-
диона “Уэмбли”.
Следом мы работали над “Реппу Lane”, которая поначалу
была невероятно простенькой. Но Пол захотел, чтобы она зву-
чала как-то по-особому. И вот однажды, побывав накануне на
Бранденбургском концерте Баха, он сказал:
— Там был парень, у которого труба звучала невероятно
высоко.
— Это труба-пикколо, — ответил я. — И что?
— Она потрясающе звучит. А мы можем ее использовать?
— Конечно можем.
И он поручил мне это организовать. Я решил взять для на-
шего случая трубу-пикколо в строе си-бемоль, которая звучит
на октаву выше обычной трубы. Играть на ней пригласил Дэ-
вида Мэйсона1, не раз выступавшего в сопровождении лон-
донского симфонического оркестра. Работа оказалась очень
трудоемкой. Во-первых, эта маленькая труба — сущий дьявол,
она сама с собой не дружит — попробуй-ка сыграть на ней чис-
то! Чтобы добиться верных нот, исполнитель должен “обце-
ловать” каждую из них.
Во-вторых, мы были не готовы с музыкой — лишь знали,
что нам нужны небольшие вставки с трубой. Мы как-то уже
Винтаж
1. Дэвид Мэйсон (1926—2011) — английский музыкант, известный сессион-
ный трубач.
[257]
ИЛ 4/2021
работали с профессиональными музыкантами и получили вы-
говор: “Ваши ‘Битлз’ просто любители, иначе они бы точно
знали, чего от нас хотят, еще до нашего появления в студии”.
К счастью, Дэвиду Мэйсону было самому интересно записать-
ся на одном из альбомов “Битлз”, которые к тому времени
считались уже серьезной величиной. И, конечно, ему долж-
ны были хорошо заплатить. Работали мы следующим обра-
зом: как только доходили до места, где должна была вступить
труба, Пол придумывал нужные ему ноты, а я записывал их
для Дэвида. Результат превзошел все ожидания, мы получили
то, чего еще никогда не было в рок-музыке, песня “Реппу
Lane” стала исключительным событием.
Подошло Рождество, и мы решили встретиться вновь, как
только они напишут еще несколько новых песен. Тем време-
нем EMI и Брайан Эпстайн обратились ко мне с просьбой о вы-
пуске нового сингла, потому что достаточно долго ничего по-
добного не выходило. Я решил выпустить два сильнейших на
тот момент трека — “Strawberry Fields” и “Реппу Lane” — и обо-
значить обе стороны этого сингла как сторона А. Я и сегодня
не понимаю, как могло получиться, что сингл не поднялся на
первую строчку, ведь это лучшая наша пластинка, ничего луч-
ше мы не записали. Но, так или иначе, теперь для нового аль-
бома у нас была только “When I’m Sixty-Four”.
Мы вновь приступили к работе в феврале 1967 года, когда
парни принесли то, что насочиняли. Но песня “Sergeant
Pepper” появилась уже в самый разгар работы над альбомом.
Ее написал Пол, ничего особенного она из себя не представ-
ляла — обычный рок-номер. Записать ее не составило ника-
кого труда. Однако когда мы закончили запись, Пол вдруг
сказал: “Почему бы нам не сделать альбом таким, будто ор-
кестр Пеппера действительно существует и как будто сам
сержант Пеппер записывает эту пластинку? Мы всё украсим
различными эффектами и разными штучками”. Идея мне по-
нравилась. И с этой минуты сержант Пеппер начал жить сво-
ей собственной жизнью, и наш замысел превратился в его
собственный проект, перестав быть новой работой “Битлз”,
создающих вместе со мной концептуальный альбом.
Песня “With a Little Help from Му Friends”, к примеру,
была задумана как отдельный номер, специально написан-
ный для Ринго1. Она подходила ему идеально. На каждом
альбоме мы пытались найти “уголок” для песни в его испол-
1. А на альбоме она звучит как бы в исполнении вымышленного персонажа
Билли Шиэрза.
Джордж Мартин. All You Need Is Ears
[258]
ИЛ 4/2021
нении, хотя группа, конечно, помогала бэк-вокалом, по-
скольку он никогда не отличался особыми вокальными дан-
ными.
Песня “Within You Without You” — вклад Джорджа в этот
альбом — была достаточно тоскливой, и появилась она благо-
даря его увлечению индийской музыкой. Во время работы
над ней для записи оркестровки он привлек своих друзей из
Ассоциации индийской музыки, которые играли на нацио-
нальных индийских инструментах. Так я познакомился с дил-
рубой — индийской скрипкой, игра на которой требует владе-
ния игрой слайдом. Для записи этой вещи мне пришлось
добиваться от струнников, чтобы их инструменты звучали
под стать индийским1, чтобы они играли, сдвигая ноты на по-
лутон или четверть тона и плавно переходя от одной ноты к
другой.
Однако даже такие необычные песни вполне органично
превращались в единое целое с другим материалом, посколь-
ку это все было уже “произведением” самого сержанта Пеп-
пера. Сводя воедино все составляющие альбом композиции,
мы с самого начала — когда на пластинке слышится звук на-
страиваемых оркестром инструментов и даже ощущается ат-
мосфера зрительного зала — заметили это единство музы-
кального материала. Прекрасным примером является “Good
Morning” — быстрая, достаточно шумная песня со странным
необычным ритмом. Как правило, мы заканчивали песни,
уводя звук фейдером1 2, однако на этот раз решили наложить
поверх фейдера эффекты с голосами животных. Мы задейст-
вовали все доступные звуки, начиная с лая собак и кончая га-
мом на скотном дворе. Следом за этим треком снова шла пес-
ня “Сержант Пеппер”, и, естественно, я постарался, чтобы
один трек перетекал в другой. Можно представить мой вос-
торг, когда я обнаружил, что кудахтанье кур в концовке
“Good Morning” замечательным образом совпадает со звука-
Винтаж
1. В индийской музыке октава делится на двадцать две шрути, или четверти
тона. Эти микротоновые интервалы делают возможными тончайшие музы-
кальные оттенки, недостижимые для западной хроматической гаммы из
двенадцати полутонов. Западная музыка использует только три гаммы:
мажор и гармонический и мелодический минор. Индийская музыка насчи-
тывает семьдесят два тхата, или гаммы. У музыканта есть творческий про-
стор для бесконечной импровизации вокруг неизменной традиционной
мелодии — раги, он сосредоточивается на чувстве или на определенной
тональной структуре темы и затем расцвечивает ее в пределах собственной
оригинальности. Индийский музыкант не читает застывшие ноты: при
каждом исполнении он как бы заново “одевает” обнаженный каркас раги.
2. Регулятор ползункового типа, позволяющий делать затухание — посте-
пенное увеличение или уменьшение уровня аудиосигнала.
[259]
ИЛ 4/2021
ми гитары, которыми начинается “Сержант Пеппер”, и мне
удалось смикшировать два трека так, что один из них перехо-
дит в другой.
Это был случай необычайно удачного сведения при монта-
же абсолютно разных звуков. Обычно приходится что-то вы-
думывать, чтобы добиться желаемого. В этом смысле весьма
показательна история песни “Being for the Benefit of Mr Kite”.
Как и всегда у Джона, она строится на его личных впечатле-
ниях и размышлениях — он мог изумиться каким-нибудь сооб-
щением в газете, и оно становилось песней. В данном случае
это была старая цирковая афиша с ярмарки, которая висела у
него дома. Она гласила: “Весь сбор от представления пойдет
мистеру Кайту; Гранд-цирк при участии Хендерсонов; пред-
ставление Пабло Фэнка...”, и далее шел перечень всех номе-
ров программы, включая номер с лошадью Генри. Дойдя до
середины песни, где речь идет о “лошади Генри, которая тан-
цует вальс”, мы поняли, что здесь надо перейти на мелодию
вальса, а Джону захотелось, чтобы музыка словно взрывалась
и заполняла собою все, чтобы она воспроизводила атмосфе-
ру цирка. И как всегда, написав замечательную песню, он ска-
зал: “Сделай с этим что-нибудь!” — оставил все на меня, а сам
был таков.
В итоге, чтобы добиться эффекта шарманки, я попросил
роуди Мэла Эванса сыграть на огромной басовой гармонике,
в то время как мы с Джоном играли на двух электроорганах —
“Вурлитцере” и “Хаммонде”. Джон играл основную тему, а я,
поверх него, должен был производить “взрывной шум”, на
подобном эффекте основываются, собственно, хроматиче-
ские рулады. К сожалению, моим пальцам не хватало техни-
ки, чтобы добиться необходимой для рулад скорости извлече-
ния звуков, поэтому я сказал Джону: “Мы сделаем следующее:
замедлим все вполовину, ты сыграешь мелодию дважды, и так
медленно, как только можешь, и на октаву ниже, а я сыграю
свои рулады так быстро, как только смогу, но также на октаву
ниже. Затем мы удвоим скорость воспроизведения и все полу-
чится, как надо”.
Конечно, можно было позвать профессионального орга-
ниста, но все мы придерживались одной и той же точки зре-
ния: “Какого черта пускать в свою песочницу кого-то со сто-
роны?”. К тому же мы всё всегда придумывали на ходу, много
импровизировали, чужаку пришлось бы долго и нудно объяс-
нять, что и как делать.
Однако даже после наших манипуляций звук меня все рав-
но не слишком устраивал, и я обещал Джону подумать, что
еще можно сделать. И нашел выход. Я подобрал гору старых
Джордж Мартин. All You Need Is Ears
[260]
ИЛ 4/2021
пластинок, где на каллиопе1 — сейчас ее можно услышать на
ярмарочных аттракционах — звучат традиционные мелодии,
марши Сузы1 2 и т. п. Конечно, ни одну из этих мелодий в чис-
том виде использовать было нельзя, поэтому я скопировал
несколько записей с этих пластинок на пленку, вручил ее зву-
коопертору и сказал:
— Мне понадобится полминуты с одной пленки, полторы
минуты — с другой, минуту — с третьей и так далее.
— И что мы собираемся с ними делать? — спросил он.
— Нарежь, пожалуйста, эти пленки по футу длиной.
-Что?!
— Нарежь их лентами по футу длиной каждую и можешь
сделать это в высшей степени неаккуратно.
Наверно, ему показалось, что я совсем рехнулся, но он вы-
полнил мою просьбу и вручил мне охапку пленок по футу дли-
ной каждая — всего их было, наверно, штук шестьдесят.
— И что теперь?
— Теперь подбросим их в воздух.
Решив, что не только я, но и весь мир сошел с ума, он сде-
лал то, что я просил.
— Теперь, — сказал я, — подбери их в произвольном поряд-
ке и снова склей вместе одну за другой.
Бедняга совершенно растерялся:
— Для чего все это?
— Увидишь, — ответил я.
После того как он тщательно склеил их вновь, мы проигра-
ли эту пленку, и я сказал: “Звучит почти как в оригинале. Пере-
верни ее, и пустим задом-наперед”. Мы продолжали подобные
манипуляции, пока не добились какофонии, напоминавшей
звуки ярмарочной карусели, хотя пытаться различить здесь ка-
кую-то мелодию было бессмысленно — все состояло из корот-
ких фрагментов разных мелодий, перемешанных невообрази-
мым образом. Это был настоящий музыкальный винегрет,
абсолютно лишенный смысла, но, подложив его под уже гото-
вую дорожку органа и гармоники, мы получили по сумме зву-
ков полное впечатление циркового антуража.
1. Каллиопа — паровой орган, использующий локомотивные или пароход-
ные гудки. Первоначально (первая половина XIX в.) предназначалась для
замены церковных колоколов, но наиболее часто использовалась на паро-
ходах и в цирках для завлечения посетителей.
2. Джон Филип Суза (1854—1932) — американский композитор и дири-
жер духовых оркестров, автор знаменитого марша “The Stars and Stripes
Forever”, ставшего национальным маршем США. Суза вошел в историю
американской музыки как “король маршей”.
Винтаж
[261]
ИЛ 4/2021
В отличие от песен Пола, каждая из которых имела какую-
то связь с реальностью, песни Джона отличались психоде-
личностью и мистической окраской. “Lucy in the Sky with
Diamonds” — очень типичное для Джона произведение. Мно-
гие аналитики и психологи называли его самой наркотиче-
ской музыкой всех времен и народов. Конечно, это полная
ерунда, тем не менее такое определение к песне буквально
прилипло. Недавно я смотрел по телевидению программу о
рейде, проведенном полицией в рамках борьбы с наркотика-
ми, в которой постоянно упоминался LSD, и меня глубоко ос-
корбило, что программу открывала наша “Lucy”, как будто
она и вправду песня про наркотики, причем основывается
этот бред на том “факте”, что в названии песни спрятано на-
звание наркотика (LSD — первые буквы слов Lucy, Sky и
Diamonds).
А все на самом деле очень просто: однажды младший сын
Джона Джулиан принес из школы рисунок, на котором была
изображена маленькая девочка на фоне черного звездного
неба. Джон спросил:
— И что ты здесь нарисовал?
— Это Люси в небесах с алмазами, — ответил Джулиан. Лю-
си — так звали его лучшую школьную подружку1.
Умение создавать образы, наверное, главнейшая черта в
творчестве Джона — “мандариновые деревья”, “мармеладные
небеса”, “целлофановые цветы”. Надеюсь, это не прозвучит
претенциозно, но я всегда видел в нем словесного Сальвадо-
ра Дали, но уж никак не музыканта, которым движет наркоти-
ческий дурман.
Но, конечно, было бы глупо притворяться, что в жизни
“Битлз” не было наркотиков. Считая меня своего рода педаго-
гом и зная, что я не одобряю этого, они, тайком, тихонечко
спускались в столовую, запирали за собой дверь и курили свои
косячки. Сам я не занимался такими делами, более того — ни-
когда не видел в этом никакой необходимости. И нисколько
не сомневаюсь, что, покуривай я косячки, “Pepper” никогда
бы не стал тем альбомом, каким он стал. Кто знает, в чем при-
чина его успеха, возможно, в сочетании травки и ее отсутст-
вия. Но к упомянутой выше песне Джона это никакого отно-
шения не имеет.
1. Ее звали Люси Ричардсон. Она выросла и стала успешным художником в
кино. Умерла в 2005 г. в возрасте сорока семи лет от рака. В том же году эту
историю поведала “Дейли Мейл”.
Джордж Мартин. All You Need Is Ears
[262]
ИЛ 4/2021
Однажды мы работали в студии, накладывая вокал на один
из треков “Сержанта”, и я увидел, что Джон явно чувствует се-
бя неважно. Я спросил его по внутренней связи:
— Что с тобой, Джон? Тебе плохо?
— Нет, — ответил он.
Но я все же спустился в студию, и тогда он сказал:
— Не знаю, я чувствую себя как-то странно.
Он и правда выглядел нездоровым, и я распорядился:
— Остальные продолжают работать, а мы с Джоном — на
улицу. Ему надо подышать свежим воздухом.
Но на улице нас поджидала толпа из нескольких сотен юн-
цов, которые, как сторожевые псы, постоянно были наготове.
Появись мы у главного выхода, они подняли бы страшный
гвалт и, кто знает, могли бы и ворота сломать. Поэтому я вывел
Джона на крышу над студией № 2. Помню, стояла тихая ночь,
небо было усыпано звездами. От пропасти нас отделял лишь
небольшой барьер высотой в шесть дюймов, и я предупредил
его: “Джон, не подходи близко к краю, здесь нет перил”. Какое-
то время мы гуляли по крыше, наконец ему стало лучше, и мы
вернулись в студию, он был готов продолжать работу.
Лишь много позже я узнал, в чем было дело. Джон, как ока-
залось, принимал какие-то “поддерживающие” таблетки, они
давали ему энергию, позволявшую работать ночь напролет. В
тот вечер, однако, он принял вместо таблеток достаточно
большую дозу LSD. Пол тоже принял LSD за компанию, но
значительно меньшую дозу. И оба хорошенько “улетели”. Я
знал, что они покуривают травку, что принимают какие-то
таблетки, но, по своей наивности, понятия не имел ни о ка-
ком LSD.
Наконец мы подошли к главному треку всего альбома, пес-
не “A Day in the Life”. Джон начал ее сочинять, оттолкнув-
шись от газетной заметки. Песня так и начинается: “I read the
news today, oh boy”1. В ней есть такая строчка: “four thousand
holes in Blackburn, Lancashire”1 2. В этой заметке, рассказываю-
щей об ужасном состоянии дорог в городе, цитировались сло-
ва депутата местного совета, который сказал: “Пора уже что-
то предпринять, я был на днях в Блэкберне и в тамошних
дорогах насчитал четыре тысячи ям”. Джон просто взял и
вставил эти слова в песню.
Затем он спросил Пола, нет ли у него каких-то идей насчет
середины песни, и Пол предложил: “Woke up, fell out of
Винтаж
1. “О боже, вот что я прочел сегодня!” (англ.)
2. “Четыре тысячи ям в Блэкберне, Ланкашир” (англ.).
[263]
ИЛ 4/2021
bed”1 — что было, конечно, совершенно из другой оперы, но
в то же время, превращая всё словно в сновидение, звучало
продолжением предыдущего фрагмента. Мы решили разде-
лить эти две части долгой музыкальной паузой. Мысль о ней
возникла в самом начале работы над песней, и мы даже “запи-
сали” ее: Пол брал на пианино одну и ту же ноту, такт за так-
том, всего двадцать четыре такта. Для точности мы попроси-
ли Мэла Эванса считать, и на записи можно услышать, как он
произносит, стоя рядом с пианино: “Один, два, три, четы-
ре...”. Для прикола Мэл поставил будильник, который прозве-
нел после двадцати четырех тактов, и его тоже в песне слыш-
но — мы оставили этот звонок.
Теперь нужно было чем-то заполнить двадцать четыре
такта пустоты. Я стал расспрашивать Джона, пытаясь понять,
что рисует ему воображение, и в ответ получил:
— Мне бы хотелось услышать здесь что-то грандиозное,
пусть оно начинается из ничего и заканчивается чем-то мас-
штабным, ну, как конец света. Я представляю так: полнейшая
тишина, появляется слабый звук, он постепенно набирает си-
лу, не только в смысле громкости, но и в смысле качества. Ду-
маю, здесь должен звучать симфонический оркестр.
— Ты шутишь, Джон? — ответил я. — Как ты себе это пред-
ставляешь? Как объяснишь им, чего хочешь? Оркестру, что-
бы играть, нужны ноты.
— Разве? — Джон округлил глаза.
— Там все играют на разных инструментах, тебе придется
подходить к каждому из них и объяснять, чего именно ты от
него хочешь. Из этого вряд ли что получится.
Хотя мне он объяснил все достаточно внятно — я даже
смог написать партитуру. Под фрагмент “I’d like to turn you
on я использовал виолончели и альты. Я велел им играть
две ноты, звучавшие эхом голосу Джона, но, вместо того что-
бы зажимать струны, что давало бы чистый звук, я заставил
их скользить пальцами по грифу, подготавливая почву для му-
зыкальной кульминации.
От первого до последнего такта каждый музыкант посте-
пенно брал все более и более высокую ноту, стараясь макси-
мально плавно переходить от одной ноты к другой. В этом
смысле струнникам было легче — их пальцы просто скользи-
ли по струнам. Что касается духовых, кларнета и гобоя, музы- 1 2
1. “Проснулся, вскочил с постели” (англ.).
2. “Я бы хотел завести тебя” (англ.).
Джордж Мартин. All You Need Is Ears
[264]
ИЛ 4/2021
Винтаж
канты должны были с максимально возможной плавностью
переходить с клапана на клапан по возрастающей.
Я пометил начало партитуры значком пианиссимо, а ко-
нец — фортиссимо. Каждый музыкант в оркестре начинал
свою партию как только можно тихо, почти неслышно, и к
концу доходил до предельной громкости. И вдобавок я по-
просил всех участников этой необычной музыкальной гимна-
стики отказаться от фундаментального правила игры в орке-
стре, когда каждый из музыкантов должен слушать своего
соседа.
Хорошо сыгранный оркестр, следуя за дирижером, звучит
как одно целое. Я же предупредил: “Пусть каждый из вас игра-
ет сам по себе, не прислушиваясь к соседу. Если он опережа-
ет вас на треть и вам кажется, что он играет слишком быстро,
пусть! Играйте каждый то, что надлежит играть именно вам,
и так, как именно вы можете”. Понятно, что мои слова всех
ошеломили, никто из музыкантов ничего подобного никогда
не слышал.
Для исполнения этого маленького опуса Джон и Пол хо-
тели использовать полноценный симфонический оркестр.
Однако хоть я давно уже привык к любым неожиданностям,
когда речь заходила о “Битлз”, мое чувство осторожности,
вскормленное компанией EMI, все же не покинуло меня. По-
этому я ограничился половиной симфонического оркестра с
одной флейтой, одним гобоем, одним фаготом, одним клар-
нетом и т. д., уменьшив количество каждого из инструментов
в два раза. В результате мы обошлись сорока двумя музыкан-
тами.
Запись должна была состояться на Эбби-Роуд в студии
№ 1, и каждый из нас ждал ее с большим трепетом, поскольку
еще ни разу для записи трека “Битлз” не использовался такой
большой оркестр. Поэтому я нисколько не удивился, когда
мне позвонил Пол и спросил:
— Может, нам стоит прийти в парадных костюмах?
— Зачем? В чем смысл?
— Мы подумали, это будет прикольно. Ты тоже надень па-
радный костюм. Более того, пусть весь оркестр придет в па-
радных костюмах.
— Это будет стоить нам дороже, но я не против. А что вы
собираетесь надеть?
— Ну, что-нибудь прикольное...
Я понял, что речь идет о хипповых одеждах — их пиджа-
ках в цветочек и тому подобном.
Вечером в назначенный день я обнаружил, что они при-
гласили своих друзей — “роллинга” Мика Джаггера, Марианн
[265]
ИЛ 4/2021
Фейтфулл1, а также психоделических художников Саймона и
Марийке1 2 — оформителей магазина “Эппл”3 на Бейкер-стрит.
Они слонялись туда-сюда, мешая оркестру, раздавая направо
и налево амфетамины, косячки и бог знает что еще. Я уж не
говорю о куче принесенных ими новостей и сплетен.
В перерыве репетиции я поднялся в аппаратную, чтобы
пообщаться с Джеффом Эмериком. Когда я спустился, в сту-
дии творилось нечто невероятное. Дэвид Маккаллум, первая
скрипка (в прошлом первая скрипка Королевского филармо-
нического оркестра), нацепив ярко-красный клоунский нос,
смотрел на меня через большие бумажные очки. Эрих Грюн-
берг, бывшая первая скрипка Лондонского симфонического
оркестра, Симфонического оркестра ВВС, что-то наигрывал,
скользя левой рукой по грифу, смычком же его вместо правой
руки водила огромная лапа гориллы. Почти все оркестранты
напялили на себя какие-то нелепые шляпы, никак не соответ-
ствовавшие их строгим костюмам. Все вместе это создавало
совершенно невероятное впечатление. Музыканты, безуслов-
но, считали происходящее пустым кривлянием и решили,
что мы просто бросаем деньги на ветер, однако с большим
удовольствием в этом кривлянии участвовали. Надо заме-
тить, что вообще проблема с оркестром у нас возникла один-
единственный раз, когда мы записывали песню “Неу Jude”,
самый продаваемый сингл “Битлз”. Я попросил тогда оркестр
не только играть, но и подпевать и хлопать в ладоши, после
чего один из музыкантов просто встал и вышел из студии. “Я
не собираюсь хлопать в ладоши и подпевать в этой чертовой
песне, сочиненной каким-то Полом Маккартни”, — сказал он,
несмотря на то что платили ему за участие в “этой чертовой
песне” двойную цену.
Конечно же, запись “A Day in the Life” вовсе не была день-
гами, брошенными на ветер, поскольку стала особым событи-
ем в истории звукозаписи. Сейчас, оглядываясь назад, я ду-
маю, что мог бы вполне привлечь к работе и полный оркестр.
Но в конечном счете то, что мы получили, было вполне экви-
валентно звучанию целых двух оркестров. После нескольких
1. Марианн Ивлин Фейтфулл (р. 1946) — британская певица, музыкант и
актриса.
2. Саймон Постума (1939—2020) и Марийке Когер (р. 1946) — голландские
художники, первоначальные участники дизайнерского коллектива и пси-
ходелической музыкальной группы “Дурак” (“The Fool”).
3. “Apple Boutique” — розничный магазин, располагавшийся в здании на
углу Бейкер-стрит и Паддингтон-стрит, одно из первых коммерческих
предприятий группы “Битлз”, открылся 7 декабря 1967 г. Обернулся
финансовой катастрофой и был закрыт 31 июня 1968 г.
Джордж Мартин. All You Need Is Ears
[266]
ИЛ 4/2021
Винтаж
репетиций мы записали задуманное четыре раза, и я наложил
все пленки одну на другую, слегка сдвигая звук каждой из них
относительно предыдущей. Если внимательно послушать,
это можно услышать.
Музыкальная пауза была использована в песне дважды.
Первый раз мы оборвали ее искусственно, просто отрезали
пленку, оставив тишину. Нет ничего более эффектного, чем
полная тишина после мощного оглушающего звука. Второй
раз мы добавили ее в концовке, и здесь мне потребовался фи-
нальный аккорд, да еще я хотел, чтобы он звучал так долго,
как только это возможно. Я посадил себя и всех четверых
“Битлз” за три пианино и два рояля и объяснил им, какие ак-
корды нужно взять.
После этого я скомандовал: “Готовы? Один, два, три, по-
ехали!” — и мы все ударили по клавишам так сильно, как толь-
ко могли. В аппаратной Джеф управлял микшерами, которые
отвечают за громкость записи. В максимально громкий мо-
мент после нашего аккорда они находились в самой нижней
позиции, и постепенно, по мере угасания звука, он передви-
гал их все выше и выше. В момент концовки они были выве-
дены максимально, так что можно было слышать, как дует
воздух из кондиционера. Нам потребовалось сорок пять се-
кунд, но мы проделали это три или четыре раза, создавая це-
лую стену звука, накладывая пианино на пианино, и еще на
следующие пианино... Этот аккорд венчал концовку “A Day in
the Life”.
Но скоро оказалось, что это еще не все. Когда мы занялись
окончательным микшированием альбома, Пол вдруг сказал:
— Ты же знаешь, как изготавливаются пластинки, там в
конце нарезки есть такая выводная канавка, по которой игла
скатывается к центру диска, для того чтобы сработал авто-
стоп. Почему бы нам не записать на этой дорожке какую-ни-
будь музыку? Какую-нибудь ерунду?
— Но так никто никогда не делает, — засомневался я. И тут
же согласился: — Почему бы и нет? Давай попробуем.
— Тогда спускаемся в студию, — сказал Пол, — и за дело.
В результате они вчетвером спели что-то бессмысленное,
каждый — свое, что-то вроде трам-там-там. Я использовал се-
кунды две этой бессмыслицы и поместил ее на финальную до-
рожку пластинки, где она должна была повторяться беско-
нечно, а автостоп не срабатывал. Когда пластинка вышла,
самые чокнутые фанаты начали разгадывать, что же там та-
кое загадочное записано, на этой выводной канавке, и пошли
всякие предположения. До меня стали доходить безумные
фантазии от гореисследователей творчества “Битлз”, напри-
[267]
ИЛ 4/2021
мер: “Если прослушать концовку задом наперед, услышишь
неприличные слова”. Ну, если очень сильно постараться, воз-
можно, что-то подобное и услышишь, но ничего такого, ко-
нечно, никто никогда не планировал. Потом уже любую пла-
стинку “Битлз” стали слушать задом наперед в поисках
каких-то скрытых смыслов.
Кто-то даже умудрился обнаружить нашу “запись для со-
бак”, о которой никто не знал. Это Пол предложил:
— Мы ни разу ничего не записали для животных. Давай за-
пишем что-нибудь, что смогут услышать только собаки.
— Можно, — ответил я. — Собачье ухо воспринимает высо-
кие частоты, которые человек не улавливает. Давай запишем
звук частотой двадцать тысяч герц. Его будут слышать только
собаки.
И ведь они его слышали! Но, к сожалению, поклонниками
“Битлз” они не были, и звук этот их нервировал. Всякий раз,
слыша его, они начинали выть. Я сильно сомневаюсь, что на
современных переизданиях альбома этот звук все еще есть.
Скорее всего, EMI рассуждает так: “Все это глупости, зачем
тратить на них время, сотрем-ка его ко всем чертям”. Так это
или не так, не знаю, я не собака.
Выпуская альбом, парни были уверены, и не без основа-
ний, что записали нечто выдающееся, такое, чего никто еще
до них не делал, и решили, что обложка тоже должна быть
оригинальной. Поэтому для ее оформления они наняли ху-
дожника Питера Блейка1. Это стоило кучу денег. Они хотели,
чтобы на обложке вместе с ними были лица людей, кем они в
разное время восхищались. Из музея мадам Тюссо они взяли
на время свои восковые фигуры, вместе с фигурами Дианы
Доре и Сонни Листона1 2. Изображение Марлен Дитрих в пол-
ный рост, как и Дэвида Герберта Лоуренса, вырезали из кар-
тона. Потом они добавили к общей картине все, что, с их точ-
ки зрения, было характерно для того времени: музыкальные
инструменты, телевизор, кальян и... коноплю, что, конечно
же, вызвало скандал.
Скандал вызвала и обложка в целом. Компания EMI, мягко
говоря, была в ярости. Мне позвонили и объявили:
— Эта обложка недопустима. Альбом выпускать нельзя.
— Почему?
1. Питер Блейк (р. 1932) — английский живописец и художник-график,
представитель направления поп-арт. Главными темами его работ были
звезды поп-искусства, цирк и цирковой быт, а также плакатная графика.
2. Диана Доре (1931—1984) — британская актриса и певица. Сонни Лис-
тон (1932—1970) — американский боксер-профессионал, чемпион мира в тя-
желом весе.
Джордж Мартин. All You Need Is Ears
[268]
ИЛ 4/2021
— Разве не понятно?.. Столько лиц на обложке. От каждо-
го нужно разрешение. Да, Мерилин Монро умерла, но мы все
равно должны запрашивать разрешение у ее душеприказчи-
ка. Точно так же дело обстоит с Уильямом Клодом Филдсом1.
А Мэй Уэст еще жива, так что, прикажете нам с ней связы-
ваться напрямую?
Компания EMI испугалась не на шутку. Думаю, определен-
ные основания у нее были. Кое-кого из изображенных на об-
ложке они не знали. Тогда они звонили нам и спрашивали,
кто это. С некоторыми, как Марлон Брандо, никаких про-
блем не было. Вообще же им пришлось разослать сотни пи-
сем по всему миру, чтобы все уладить.
В завершение всего “Битлз” решили, что должны пред-
стать на конверте в специальной униформе из шелка, кото-
рую изготовил Дуглас Хейворд, модный в то время портной.
Одевшись в униформу, они решили сфотографироваться с
нетипичными для “Битлз” инструментами: Джон с француз-
ским рожком, Ринго с трубой, Пол с английским рожком, а
Джордж с флейтой. Правда, они понятия не имели, как их
нужно держать для игры!
В конце концов все чудесным образом решилось, как это
бывает лишь в сказках, и “Сержант” стал самым продаваемым
их альбомом.
С технической точки зрения эта работа стала для меня
просто кошмаром. Имей я восьми- или хотя бы шестидоро-
жечный магнитофон, все можно было бы сделать гораздо
лучше и проще. Но в моем распоряжении были лишь четы-
рехдорожечные магнитофоны, и я использовал их возможно-
сти по максимуму. Стоит только послушать пластинку, и сра-
зу становится ясно, что четырьмя дорожками тут не
обошлось. Мне приходилось копировать записи с одного маг-
нитофона на другой, и часто даже не один раз, а это означало
сильные потери в качестве звука.
И тогда я придумал следующий выход из положения: запи-
сывал ритмическую основу — самую громкую часть — на четы-
ре разные дорожки, потом сводил их в одну на другом магни-
тофоне, освобождая таким образом для себя три дорожки.
После этого, записав второй фрагмент, я снова сводил все за-
писанное на четырех дорожках на третий магнитофон, что
освобождало мне еще две дорожки. Запись ритмической ос-
новы сразу теряла качество в девять раз. Но из-за начальной
Винтаж
1. Уильям Клод Филдс (1880—1946) — американский комик, актер, фокусник
и писатель.
[269]
ИЛ 4/2021
громкости слушатель был не в состоянии заметить эту поте-
рю, а второй фрагмент, состоящий из трех разных треков
при перезаписи на третий магнитофон терял качество уже
только в четыре раза. Используя такой метод, я достигал с по-
мощью четырехдорожечных магнитофонов результата, кото-
рый вообще-то был возможен лишь на магнитофоне с девя-
тью дорожками.
С моей точки зрения, этот альбом превратил “Битлз” из
просто рок-группы в исполнителей, которые внесли замет-
ный вклад в историю музыки. Это был переломный момент,
вне всякого сомнения. Он изменил искусство звукозаписи,
она перестала быть простой фиксацией звука и вдруг оберну-
лась способной выдержать проверку временем классикой,
своего рода скульптурой в музыке, если угодно.
Статьи, эссе
Григорий Кружков
[270]
Ступени: о трех русских
переводах “Памятника”
Г ораиия
I
В этой статье речь пойдет о трех русских переводах оды Го-
рация “К Мельпомене” — Ломоносова, Державина и Пушки-
на. Мы не берем тему перевода этой оды (которую часто на-
зывают просто “Памятник”) в сколько-нибудь широком
аспекте1. Сравним только перевод двух строк Горация в этих
классических версиях. Разница между ними весьма любопыт-
на и некоторым образом отражает общую эволюцию русской
поэзии от Ломоносова до Пушкина.
Начнем с первого перевода. Он датируется 1755 годом.
Литературный язык того времени, не вполне сформировав-
шийся, бывает труден для современного читателя; но этот
текст Ломоносова на редкость прозрачный.
* * *
Я знак бессмертия себе воздвигнул
Превыше пирамид и крепче меди,
Что бурный аквилон согреть не может,
Ни множество веков, ни едка древность.
Не вовсе я умру; но смерть оставит
Велику часть мою, как жизнь скончаю.
Я буду возрастать повсюду славой,
Пока великий Рим владеет светом.
Где быстрыми шумит струями Авфид,
Где Давнус царствовал в простом народе,
Отечество мое молчать не будет,
Что мне беззнатный род препятством не был,
© Григорий Кружков, 2021
1.	Обзор русских переводов см.: М. П. Алексеев. Стихотворение Пушкина
“Я памятник себе воздвиг...” — Л., 1967.
[271]
ИЛ 4/2021
Чтоб выесть в Италию стихи эольски
И первому звенеть Алцейской лирой.
Взгордися праведной заслугой, муза,
И увенчай главу дельфийским лавром.
Гораций был родом из Апулии, бедной провинции за
Апеннинами, которой когда-то правил легендарный царь
Давн и где единственная значительная река называется
необычным для нашего слуха именем Ауфид (ударение на
первом слоге). Остальное все понятно, хотя и встречаются
устаревшие формы слов (например, “сотреть”, то есть “сте-
реть”). Задуматься можно разве что над сочетанием “едка
древность”. У слова “едкий” два смысла, это может быть ед-
кая жидкость или едкое (саркастическое) замечание. Слово
“древность” употребляется здесь метонимически как “время,
долгие века”. Сообразуя со значениями слова “едкий”, полу-
чаем: “едка древность” — это разъедающее, всепожирающее
время.
Впрочем, если русский язык для читателя родной, он уга-
дает смысл этой фразы и без подсказки. А если к тому же в
нем есть природная филологическая жилка, если он чувству-
ет язык, то в придачу к тому получит особое наслаждение от
самой редкости и архаичности этого выражения — очень по-
хожее на то, какое современный человек, уставший от окру-
жающего его ширпотреба, испытывает в музее среди вещей
старинных и удивительных.
На этом словесном, чувственном наслаждении основыва-
ется все искусство поэзии, как это хорошо понимал уже Ло-
моносов. Он не только совершил революционную реформу в
русской поэзии, введя в нее силлабо-тонический строй и со-
чинив “Оду на взятие Хотина 1739 года” (которую Ходасевич
назвал “первым звуком” русской Музы). Он написал замеча-
тельную статью “Предисловие о пользе книг церковных в
российском языке” (1758), которая и ныне, через 250 лет, да-
же кое в чем устарев, не утратила однако своего интереса — и
даже актуальности.
Одна из идей этой статьи заключается в том, что истори-
чески сложившаяся в русском языке диглоссия (сосущество-
вание русского и церковнославянского языков) представляет
особые выгоды для нашей поэзии. Ибо возвышенный харак-
тер церковнославянской лексики, приобретенный через воз-
вышенность выраженного на нем божественного содержа-
ния, сам по себе поднимает регистр поэтической речи,
сообщая сказанному глубину и дополнительные сакральные
смыслы. “Рассудив таковую пользу от книг церковных славен-
Григорий Кружков. Ступени: о трех русских переводах "Памятника" Горация
[272]
ИЛ 4/2021
эссе
ских в российском языке, — пишет Ломоносов, — всем люби-
телям отечественного языка беспристрастно объявляю и дру-
желюбно советую, уверяясь собственным своим искусством,
чтобы читали все церковные книги...”
Слова Ломоносова и сегодня стоит обратить ко “всем лю-
бителям отечественного языка” — с одной лишь поправкой.
Теперь, когда у нас за плечами три славных века русской по-
эзии, именно она (как и классическая русская проза) сдела-
лась нашим главным “священным писанием”. Усердно читать
и перечитывать русскую поэзию — во всей полноте, от Канте-
мира и Ломоносова — вот что надо “дружелюбно советовать”,
в особенности молодым поэтам. Без этого богатства русский
язык обмелеет, а поэзия наша превратится в безродную ни-
щую побирушку.
II
Из трех рассматриваемых переводов именно перевод Ломо-
носова — самый близкий к оригиналу. Точнее говоря, он один
может считаться переводом в собственном смысле слова, а
версии Державина и Пушкина — лишь переложениями. Это
касается и содержания, и отчасти формы. В те времена зада-
ча близкого воспроизведения античных размеров еще по-на-
стоящему не ставилась. Но, по крайней мере, ломоносовский
перевод не рифмован — как и положено античным стихам — в
отличие от державинского и пушкинского. Белый пятистоп-
ный ямб со сплошь женскими окончаниями — та нейтральная
форма, которая вполне способна сыграть в нашем воображе-
нии роль древнего размера.
Ломоносов не воспроизвел ни характерных инверсий, ни
анжамбеманов оригинала, придающих стиху Горация особую
красоту и торжественность, но размеренная поступь его рус-
ских стихов, в которых почти каждая строка составляет за-
конченный синтаксический отрезок, производит такое же
впечатление торжественности.
В своей оде Гораций не только пророчит себе славу, но и
объясняет, за что его будет чтить потомство. Это ключевое
место стихотворения (строки 13—14). Чтить его будут за то,
что он
princeps Aeolium carmen ad Italos
deduxisse modos.
Что значит буквально:
[273]
ИЛ 4/2021
первым эолийскую песню к италийскому
применил размеру (мотиву)
Таким образом, свою главную заслугу перед римской по-
эзией Гораций видит в области формы, а не содержания: в
том, что он усвоил родной поэзии размеры эолийских лири-
ков VI века до нашей эры (Эолия — заморская область Древ-
ней Греции, в которую входил остров Лесбос, родина Алкея
и Сапфо).
Это, может быть, не совсем точно; интерес к редким гре-
ческим размерам проявляли еще неотерики за целое поколе-
ние до Горация; в частности, у Катулла есть уже сапфическая
строфа. Тем не менее именно в одах Горация мы находим та-
кое богатство античных “именных” размеров (не меньше две-
надцати), и самый употребительный из них — алкеев стих, он
используется в 36 одах.
Ломоносов перевел это место так:
Чтоб внесть в Италию стихи эольски
И первому звенеть Алцейской лирой.
Это не только точно, но и мудро: для тех, кто не помнит,
кто такие были эолийские поэты, Ломоносов добавляет имя
Алкея (Алцея) — уж его-то каждый образованный читатель
знает. Это поясняющий — но тактично и ненавязчиво пояс-
няющий — перевод.
И вот что интересно: говоря от лица Горация, Ломоносов
в то же время говорит о себе. Ведь его заслуги перед русской
поэзией тоже лежат в области формы. Он сумел “внесть” в
Россию силлабо-тоническую поэзию — по существу, “стихи
немецки”, он впервые навел порядок в русской грамматике
(“Российская грамматика”, 1757) и в стилистике (введя поня-
тие о трех стилях).
Так что тут получилось полное совпадение, как бы слия-
ние голосов римского поэта и его русского переводчика.
Отечество мое молчать не будет,
Что мне беззнатный род препятством не был...
Это слова самого Ломоносова (хотя и Горация тоже).
Ш
Через сорок лет после Ломоносова свой “Памятник” создал
Державин. Это уже не перевод, а откровенное “применение к
Григорий Кружков. Ступени: о трех русских переводах "Памятника" Горация
[274]
ИЛ 4/2021
Статьи, эссе
себе”, что становится ясным в восьмой строке, где вместо
римлян появляются Славяне (с большой буквы; и рядом все-
ленная — с маленькой):
Я памятник себе воздвиг чудесный, вечный;
Металлов тверже он и выше пирамид:
Ни вихрь его, ни гром не сломит быстротечный,
И времени полет его не сокрушит.
Так! Весь я не умру, но часть меня большая,
От тлена убежав, по смерти станет жить,
И слава возрастет моя, не увядая,
Доколь Славянов род вселенна будет чтить.
Державин — певец екатерининского века, эпохи безудерж-
ных имперских амбиций и гремучих од великой государыне,
в сочинении которых упражнялись лучшие поэты того време-
ни. В третьей строфе Державин недаром поминает размеры
российской державы (“от белых вод до черных”), расшире-
нию которой способствовала правящая императрица; а в чет-
вертой строфе называет и ее саму, свою покровительницу и
благодетельницу.
Слух пройдет обо мне от белых вод до черных,
Где Волга, Дон, Нева, с Рифея льет Урал;
Всяк будет помнить то в народах неисчетных,
Как из безвестности я тем известен стал,
Что первый я дерзнул в забавном русском слоге
О добродетелях Фелицы возгласить,
В сердечной простоте беседовать о Боге
И истину царям с улыбкой говорить.
Что же Державин называет первой и главной своей поэти-
ческой заслугой? Не просто восхваление монархини (тут у не-
го было много соперников), а стиль и жанр своих стихов. То,
что даже верноподданнейшую оду он умел сочинить “в забав-
ном русском слоге”, то есть без того обязательного “громоки-
пения”, над которым еще в 1759 году издевался умница Сума-
роков:
Гром, молнии и вечны льдины,
Моря и озера шумят,
Везувий мещет из средины
В подсолнечну горящий ад.
[275]
ИЛ 4/2021
С востока вечна дым восходит,
Ужасны облака возводит
И тьмою кроет горизонт.
Эфес горит, Дамаск пылает,
Тремя Цербер гортаньми лает,
Средьземный возжигает понт.
А. Сумароков Ода вздорная. II
Державин избег этого ходульного и безнадежно устарев-
шего стиля. Но чего же он достиг? Забавно возглашать о доб-
родетелях барыни пристало льстивому рабу, а не поэту. Гово-
рить царям истину, но с улыбкой и как бы шутя — да ведь это
роль шекспировского дурака, придворного шута!
И все-таки Державин был прав, исчисляя свои заслуги.
Сменив тон поэтической речи, разве он не способствовал,
хотя бы отчасти, “смягчению сердец”, очеловечиванию сво-
ей эпохи? И главное: он ввел в русскую поэзию новый ре-
гистр, который ей был насущно необходим, такую интимную,
домашнюю, легкомысленную ноту, без которой не было бы и
Пушкина. Ведь что такое: “поэзия должна быть, прости Гос-
поди, глуповата”? Это та же “сердечная простота” Держави-
на — раскованность и непритязательность, которых так не
хватало поэзии классицистов.
Третья строка четвертой строфы: “В сердечной простоте
беседовать о Боге”, конечно, отсылка к великой оде Держави-
на “Бог” с ее глубокими мыслями и чеканными формулами.
Например:
Я связь миров, повсюду сущих,
Я крайня степень вещества,
Я средоточие живущих,
Черта начальна божества...
Это написано в России, но для того времени на вполне ев-
ропейском уровне научных и философских представлений.
Конечно, 1795 год — не 1755-й, когда за намек на множествен-
ность миров один стихотворец писал на другого донос в Свя-
щенный Синод; однако соломки постелить не лишнее, отсю-
да и оговорка Державина: дескать, если что не то написал, то
не по умыслу, а “в сердечной простоте”.
И, наконец, концовка — с этим презрительным жестом в °
сторону невежд, которого не было у Горация, но который |
переймет Пушкин в своем “Памятнике” (“И не оспоривай >|
глупца”).	о
;. Ступени: о трех русских переводах "Памятника" Горация
[276]
О Муза! Возгордись заслугой справедливой,
И прёзрит кто тебя, сама тех презирай;
Непринужденною рукой, неторопливой
Чело твое зарей бессмертия венчай.
ИЛ 4/2021
IV
Выписывать пушкинское “Я памятник себе воздвиг неруко-
творный” нет нужды. Самая ударная строфа, как известно,
была подправлена Жуковским, чтобы стихотворение могло
быть напечатано в николаевской России. Получилось так: “И
долго буду тем народу я любезен, / Что чувства добрые я ли-
рой пробуждал, / Что прелестью живой стихов я был поле-
зен / И милость к падшим призывал”. Первая поправка, пере-
становка двух пушкинских слов — еще туда-сюда, но третья
строка: “Что прелестью живой стихов я был полезен” — зву-
чит столь жеманно, не по-пушкински, что ее не решились вы-
бить на памятнике, открытом в Москве в 1880 году. Так что на
постамент попали два двустишия из разных строф — с одной
стороны:
Слух обо мне пройдет по всей Руси великой,
И назовет меня всяк сущий в ней язык.
А с другой:
И долго буду тем народу я любезен,
Что чувства добрые я лирой пробуждал.
Когда к столетнему юбилею смерти Пушкина в 1937 Г°ДУ>
перенося его памятник на другую сторону улицы Горького,
решили исправить эту надпись, казалось бы, тогда и дать цен-
тральную строфу Пушкина полностью, в неискаженном виде:
И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что в свой жестокий век восславил я свободу
И милость к падшим призывал.
эссе
s
I-
П5
Но вот ирония судьбы: и спустя сто лет в России слова о
жестоком веке и о свободе звучали опасно. Так что исправи-
ли только порядок слов: “народу я любезен” — “любезен я на-
роду”. Один пишем, два в уме.
[277]
ИЛ 4/2021
Итак, попробуем подвести итог. Какой вывод можно сделать
из нашего сопоставления? Когда мы глядим на трактовку это-
го места “Памятника” — о заслуге поэта перед потомством — у
Ломоносова, Державина и Пушкина, мы видим как бы сту-
пеньки лестницы.
Ломоносов (в согласии с Горацием) говорит о языке и
просодии, Державин — о жанре и стиле, Пушкин — о содержа-
тельности. Это как раз те три уровня текста, которые (как
учат студентов-филологов) нужно последовательно анализи-
ровать при разборе поэтического произведения. И именно
так строятся многие литературоведческие статьи.
Эти же три уровня текста соответствуют трем этапам раз-
вития русской поэзии от Ломоносова до Пушкина. Сначала
фундамент: просодия, поэтический язык; затем расширение
жанрового диапазона, одомашнивание поэтической речи; и
наконец — в романтический период — новое содержание, пе-
редовые идеи века, выраженные в стихах.
Недаром Евгений Баратынский ставил поэзию на первое
место в движении общественной мысли. “Сначала мысль, во-
площена / В поэму сжатую поэта, / Как дева юная, темна /
Для невнимательного света; / Потом, осмелившись, она /
Уже увёртлива, речиста, / Со всех сторон своих видна, / Как
искушённая жена / В свободной прозе романиста; / Болту-
нья старая, затем, / Она, подъемля крик нахальный, / Пло-
дит в полемике журнальной / Давно уж ведомое всем...”
V
Переходя от Ломоносова к Державину и дальше к Пушкину,
мы видим, что поэтические версии “Памятника” становятся
всё более свободными, всё дальше отходят от своего антично-
го источника. Стихотворение Пушкина, очевидно, дальше
всего. Но кое в чем, на мой взгляд, оно ближе — и точнее пе-
редает мысль Горация. Я говорю об этих важнейших строках,
с шестой по девятую:
Non omnis moriar! Multaque pars mei
Vitabit Libitinam. Usque ego postera
crescam laude, recens, dum Capitolium
scandet cum tacita virgine pontifex.
В переводе А. П. Семенова Тян-Шанского (1916):
Нет, не весь я умру! Лучшая часть моя
Избежит похорон: буду я славиться
Григорий Кружков. Ступени: о трех русских переводах "Памятника" Горация
[278]
ИЛ 4/2021
Статьи, эссе
До тех пор, пока жрец с девой безмолвною
Всходит по ступеням в храм Капитолия.
Речь идет о процессии, совершавшейся ежемесячно к
храму Весты, в котором горел неугасимый огонь и храни-
лись священные реликвии, по преданию, вывезенные Энеем
из горящей Трои. Верховный жрец в сопровождении стар-
шей весталки поднимался на Капитолий, чтобы принести
жертву богине. Звучали ритуальные слова, исполнялись тор-
жественные гимны, в то время как девы-жрицы хранили тор-
жественное молчание. Неукоснительность этого обряда свя-
зывалась с неизбывностью и несокрушимостью римского
государства.
Проясняя это место для русского читателя, Ломоносов пе-
редал обстоятельство времени (dum Capitolium / scandet cum
tacita virgine pontifex) одной формулой — одной великолепной
строкой:
Я буду возрастать повсюду славой,
Пока великий Рим владеет светом.
Державин, применивший оду Горация к себе и своему оте-
честву, ту же идею передал так:
И слава возрастет моя, не увядая,
Доколъ Славянов род вселенна будет чтить.
Лишь Пушкин отступил от этой интерпретации. Я думаю,
он глубже вник в мысль своего римского собрата. Ведь и Го-
раций мог написать что-то в таком же роде — о власти Рима
над миром, его силе и могуществе; в конце концов, о гордом
языке римлян, на котором говорят во всех концах земли. Но
нет, он связал свое поэтическое бессмертие с другим — с ис-
полнением священных обрядов, с завещанной традицией, ко-
торую будут блюсти потомки. С сохранением культуры.
И Пушкин его отлично понял.
И славен буду я, доколъ в подлунном мире
Жив будет хоть один пиит!
Нет, ни вечность Рима (первого или третьего), ни сохра-
нение языка не спасет, если восторжествует варварство, если
будут забыты священные обряды культуры, и поэзия — один
из таких обрядов. Если это исчезнет... Через сто лет Мандель-
штам вообразил себе подобное и ужаснулся: “Европа без фи-
лологии — даже не Америка; это — цивилизованная Сахара,
мерзость запустения. По-прежнему будут стоять европейские
кремли и акрополи, готические города, соборы, похожие на
леса, и куполообразные сферические храмы, но люди будут
смотреть на них, не понимая...”. В великих стихах Горация
подспудно заключена та же мысль. Недаром в самой поступи
понтифика, восходящего на Капитолий, слышится торжест-
венная размеренность стиха, и не случайно тут стоит то же
самое слово, которое означает и восхождение, и поэтиче-
скую декламацию: “scandet cum tacita virgine pontifex”.
Scandere— это и “подниматься, восходить”, и “размеренно чи-
тать” (стихи) — скандировать.
[279]
ИЛ 4/2021
[280]
ИЛ 4/2021
БиблиофИЛ
Среди книг
с Юрием Гириным
Мятежный дух Пабло де Роки
Пабло де Рока Пулъс
мира - это мой пулъс. Стихо-
творения. Билингва / Пере-
воды Е. Хованович, Н. Ванха-
нен, В. Резниченко и М. Кие-
ня-Мякинен. Предисл. Е. Хо-
ванович. — М.: Центр книги
Рудомино, 201 g
Однажды чилийский писатель
Карлос Дрогетт написал о сво-
ем друге Пабло по прозвищу Ка-
мень: “El era un poeta solar у un
forajido” (“Он был поэтом сол-
нечным и мятежным”). Испан-
ское слово forajido означает бук-
вально “человек вне закона”, а
solar — еще и “благородный”. И
это очень точное определение
жизненного и творческого об-
лика Пабло де Роки, который
во всем был выше всех законов
и правил. Он был именно бунта-
рем, мятущимся духом — Люци-
фер во плоти, звездный гений
мрака!
Пабло де Рока — этого име-
ни давно не хватало нашему
читателю. И, возможно, этот
замечательный поэт еще долго
отсутствовал бы на русском ли-
тературном горизонте, если
бы не решительный жест со-
ставителей и переводчиков не-
давно вышедшего сборника
его избранных и, пожалуй, луч-
ших стихов. С изданием этого
сборника историческая спра-
ведливость восстановлена.
Как верно отмечает в своем
прекрасном предисловии Ека-
терина Хованович, чилийского
поэта Пабло де Року (1894—
1968), настоящим именем кото-
рого было Карлос Диас Лойо-
ла, не все и не всегда понимают
и признают на родине. “Де Ро-
ка, без сомнения, один из тех
чилийских поэтов, чье творче-
ство вызывает наибольшие раз-
ногласия. Для одних он — луч-
ший поэт, рожденный нашей
родиной, для других — поэт вто-
ростепенный. Этот разнобой
мнений придает особый мас-
штаб фигуре одного из самых
замалчиваемых и значитель-
ных испаноязычных поэтов XX
века” — этими словами предуве-
домляет издание Матиас Сото-
майор Хаймен, представитель
чилийского Фонда Де Роки.
У нас де Рока оказался на
долгое время заслоненным ве-
личественной фигурой его со-
отечественника и закадычного
врага Пабло Неруды. В Чили
было два знаменитых поэта по
имени Пабло, равно привер-
женных левой идеологии и
вступивших на поэтическое по-
прище практически одновре-
менно в начале 1920-х. Один из
них сразу обрел массу поклон-
ников своей томной, меланхо-
лической поэзией, другой же
прослыл “боксером от поэзии”,
по выражению знаменитого
[281]
ИЛ 4/2021
чилийского кинорежиссера
А. Ходоровски. Неистовый Паб-
ло де Рока легко находил себе
врагов и соперников: три вели-
ких чилийских поэта, Висенте
Уйдобро, Пабло Неруда и Паб-
ло де Рока, на дух не переноси-
ли друг друга и обменивались
взаимными тягчайшими ос-
корблениями. Особенно усерд-
ствовал последний в своем разя-
щем памфлете “Неруда и я”
(195б)’ словно оправдывая свой
литературный пот de guerre’.
ведь по-испански Rokha и госа —
омонимы, равно отсылающие к
увесистости камня. Камня, ко-
торый летел в столь многих со-
временников.. .
Осмелюсь утверждать, од-
нако, что поэт Пабло де Рока
мощнее и глубже своего вели-
кого соотечественника Пабло
Неруды, этого “бесконечного
человека” невероятной плодо-
витости. Единственное, в чем
они сходствуют, это всеохват-
ность поэтического действа и
беспредельность размаха в
письме. А разнятся два Пабло
во всем — монотонно-тягучий
Неруда и яростно хриплый де
Рока. Но оба — безоглядно но-
ваторские в своем поэтическом
языке, оба — вестники авангар-
дистской поэтики в латиноаме-
риканской литературе; оба —
поэты многомерья и разности-
лья; оба одинаково вещны; и
оба восходили по нарастаю-
щей: один — к едва ли не про-
заической простоте, другой — к
столь усложненной манере, что
выводила его творения едва ли
не за пределы поэзии. Но в ис-
торическом огляде они не со-
перники и не противоположно-
сти; они — взаимодополняю-
щие фигуры авангардистского
художественного поля.
Верно, что многие строки
(очень многие!) обоих Пабло
не поддаются ни пониманию,
ни переводу — такова “Эпопея
блюд и напитков Чили” (1949)
де Роки, эта адская смесь из чи-
ленизмов и авторских неоло-
гизмов; но верно и то, что даже
в ранний, авангардистский пе-
риод, поэт создает удивительно
простые, человечные, испол-
ненные бесконечной нежности
стихи — таков “Круговорот”
(1925). Как бы то ни было, поэ-
зия Пабло де Роки представля-
ет собой тот случай, когда не
“искусство должно быть понят-
но народу”, а, как верно звучало
в оригинале, “искусство долж-
но быть понято народом”. А как
быть переводчику? В этом изда-
нии, впервые представляющем
русскому читателю все регист-
ры творчества чилийского по-
эта в максимально возможной
полноте, счастливо сошлись
адекватные многоразличию
оригинала крупные переводче-
ские личности, сумевшие, каж-
дый по мере своей индивиду-
альности, воспроизвести мно-
гослойность поэтического язы-
ка П. де Роки. В результате пе-
реводчикам удалось передать
цельность художественного и
человеческого облика поэта. И
авторство переводчика легко
узнается по стилистике стиха.
Наиболее органично звучат
по-русски переводы Н. Ванха-
нен, но они же и дальше всего
отстоят от оригинала. Это есте-
ственно: Н. Ванханен — недю-
жинный поэт с собственным
поэтическим дыханием и сти-
листикой, тяготеющей к русско-
му Серебряному веку. Поэтому
нежным и прочувствованным
стихам любви де Роки она сооб-
щает еще больше чувства и неж-
[282]
ИЛ 4/2021
БиблиофИЛ
ности, чем те, что с мужской
скупостью и мужской же стра-
стью выражал сам поэт.
Переводы Е. Хованович да-
леко не просты. Ее индивидуаль-
ной поэтической манере прису-
ща некоторая тяжеловесность
слога, которая, однако, при-
шлась как нельзя более кстати
для передачи усложненной сти-
ховой материи чилийского по-
эта; и даже некоторые неточно-
сти перевода вполне созвучны
небрежности и аграмматично-
сти письма де Роки. В результа-
те получился неожиданный эф-
фект полного попадания в са-
мую точку, и стилистика де Роки
оказывается воспроизведенной
поразительно адекватно. Это
своеобразный переводческий
дар. И, опять же, в силу особен-
ности творческой манеры пере-
водчика самые трудные, самые
темные стихи чилийского по-
эта-авангардиста пришлись по
руке именно Е. Хованович. Без-
условной творческой удачей пе-
реводчицы можно считать впер-
вые публикующегося по-русски
(как, впрочем, и другие стихо-
творения этого сборника) “Дья-
вола на коне” (1942). Трудно от-
казаться от соблазна привести
хоть малую часть этого захлебы-
вающегося вопля, этого напол-
зающего плетева слов:
Среди сгустившихся миров,
среди усопших, среди эпох,
сочащихся судьбой, среди
нагромождения пузатых
столетий, в зелёном масле
вечности плыву за много тысяч
стадий от себя,
от самого себя, один.
Не понимаю, ни каков я, ни
где я, ни когда я, ни есть ли
я, и я ли это или иной,
вселенский, скопившийся,
упёртый в своих орлов;
что значит так писать, чтобы
писать, что значит, если
я не знаю, мёртв я или мёртв или
я древний мёртвый
смерд и пребываю в рабстве
у ветхой восковой
фигуры королевы?
но нет, хватаю свою голову и сам
швыряю львам;
о ком я говорю, когда твержу,
что сломанным ружьём
бессмертие дерёт моё нутро?
И т. д.
Отдельной строкой следует
упомянуть переводы В. Резни-
ченко, словно соединившего
легкость пера Н. Ванханен с уме-
нием Е. Хованович управляться
с тяжелыми глыбами и нагромо-
ждениями словесной материи.
Переводы В. Резниченко бле-
стящи. Он, как и М. Киеня-Мя-
кинен, переведшая огромный
пласт “Океании Вальпараисо”
(1965), отличается наибольшей
поэтической свободой и именно
потому достигает наибольшего
сближения с поэтикой автора.
Завершает сборник крайне
необходимое для проникнове-
ния в поэтику П. де Роки “По-
слесловие переводчика”, напи-
санное глубоко эрудированной
М. Киеня-Мякинен, объясняю-
щей, “откуда у де Роки эти не-
пролазные строфы, лабиринты
придаточных, километровые
предложения, в которых сирот-
ливое подлежащее напрасно до-
жидается сказуемого”.
Остается надеяться, что чи-
татель с благодарным внимани-
ем воспримет сборник перево-
дов Пабло де Роки, столь кро-
потливо и тщательно подготов-
ленный трудами специалистов.
[283]
ИЛ 4/2021
Авторы номера
Хорхе
Ибаргуэнгойтиа
Jorge
Ibarguengoitia
[1928—1983]. Мексикан-
ский писатель и журна-
лист. Лауреат премии
Каса де лас Америкас
[196б] •
Дарья
Синицына
Переводчик с испанско-
го, галисийского и ката-
ланского языков, стар-
ший преподаватель Ка-
федры романской фило-
логии Филологического
факультета СПбГУ, кан-
дидат филологических
наук. Лауреат премии
Инолиттл [2010].
Рут Швайкерт
Ruth Schweikert
Швейцарская писа-
тельница. Лауреат пре-
мий Ингеборг Бахман
[1994] - Шиллера [ 1999],
Берген-Энкхайма [2015],
Цюрихской премии за
выдающиеся достиже-
ния в области искусст-
ва [2016].
Вера Менис
Музыкант, переводчик
с немецкого.
Автор романов Августовские молнии [Los
reldmpagos de agosto, 1965], Убейте льва [Maten al
ledn, 1969], Следы Лопеса [Lospasos de Lopez, 1982] и
др. В ИЛ опубликованы его романы Мертвые де-
вушки [2016, № 2] и Два преступления [2019, № 9].
Перевод публикуемого романа Лежащие перед
тобой руины выполнен по изданию Estas ruinas
que ves [Mexico D. F.: Planeta Mexicana,
2005].
В ее переводах печатались произведения Г. Каб-
реры Инфанте, Э. Риверы Летельера, М. Дели-
беса, А. Сторни, Р. де Кастро, Ж. Кабре и др. В
ИЛ в ее переводе напечатаны фрагменты рома-
на Три грустных тигра Г. Кабреры Инфанте
[2010, № ю], романы Э. Р. Летельера Фата-мор-
гана любви с оркестром [2013, № 3] и Тимн ангела
с поджатой ногой [2017, № 8], Э. Альберто Эстер
где-то там, или Роман Лино и Ларри По [2015,
№ 1 ], повесть М. Делибеса Безумец [2011, № 12],
сказки Л. Кабреры [2019, № 8] и др.
Автор романов Закрыв глаза [Augen zu, 1998; рус.
перев. 2004], Огайо [Ohio, 2005], Как мы стареем
[ Wie wir alter warden, 2015], книги Дни как собаки
[ Tage wie Hunde, 2019] и др.
Рассказ В дурмане [Schlajbetrunkeri\ взят из сбор-
ника Арахис. Убивать [Erdnusse. Totschlagen. Zu-
rich: Rotpunktverlag, 1994].
Виктор
Александрович
Погадаев
[р. 1946]. Переводчике
русского на малайский
и индонезийский язы-
ки и на русский, препо-
даватель.
В ИЛ в ее переводе опубликован фрагмент книги
В ГУЛАГе Г. Никау [2015, № 4], роман Й. Рота
Исповедь убийцы [2015, №9], рассказ В. Г. Зе-
бал ьд а Макс Фербер [2019, № 11].
В его переводе в Малайзии опубликованы Сказка о
рыбаке и рыбке и Барышня-крестьянка А. Пуш-
кина, Хаджи Мурат А. Толстого, СветлячкиБг&ъгг-
жана Канапьянова, антология русской литературы
Золотая роза и др. На русский язык переводил по-
эзию малайзийских поэтов Кемалы, Баха Заина, Ра-
химидина Захари, прозу Анвара Ридвана.
В ИЛ публиковались его переводы стихов Азиза
Дерамана [2004, № 2].
[284]
ИЛ 4/2021
Ясмина Одор
Jasmina Odor
Канадская писательни-
ца хорватского проис-
хождения, преподава-
тель английского и пи-
сательского мастерства
в Университетском кол-
ледже Конкордия.
Автор сборника рассказов Вы не можете здесь ос-
таться [ You Can’t Stay Here, 2017]. Ее рассказы ре-
гулярно публикуются в канадских журналах и ан-
тологиях.
Публикуемый рассказ Барселона [Barcelona] взят
из антологии лучших современных канадских
рассказов [The Journey Prize Stories. Toronto:
McClelland & Stewart, 2012].
Грегуар Поле
Gr6goire Polet
[p. 1978]. Бельгийский
писатель, поэт, перевод-
чик с испанского, спе-
циалист по испанской
литературе. Лауреат
премии имени Амери-
го Веспуччи [2015].
Живет в Барселоне.
Автор романов Неспящий Мадрид [Madrid пе dort
pas, 2005], Да простятся ошибки копииста
[Excusez les fautes du copiste, 2006; рус. перев. ИЛ,
2oi i, № ii], Их яркие жизни [Leurs vies eclatantes,
2007], Чучо [Chucho, 2009], Барселона! [Barcelona!
2015] и др.
Рассказ Роза Гринвича [Rose Greenwich} публикует-
ся по изданию Бельгийские новеллы для общего
пользования [Nouvelles beiges a Vusage de tous.
Bruxelles: Espace Nord, 2009].
Хори Тацуо
Hori Tatsuo
[1904—1953]. Японский
прозаик, поэт и перевод-
чик. Лауреат премий
Тюокорон [1942] и изда-
тельства Майнити в об-
ласти культуры [1950].
Автор повестей Прекрасное селение [1933], Ветер
поднялся [1936—1937], Детство [1938] и др.; ро-
мана Наоко [1941], сборника Избранные произве-
дения Хори Тацуо, рассказов и поэтических эссе.
Публикуемый рассказ Соломенная шляпка взят из
сборника Ветер поднялся [Tokyo: Shueisya
Bunko, 2013].
Екатерина
Александровна
Юдина
Историк, переводчик с
английского и японско-
го языков. Лауреат III
Открытого конкурса ху-
дожественного перево-
да [2019], финалист и
победитель Междуна-
родного молодежного
конкурса перевода Littera
Scripta [2018—2020].
В ИЛ публикуется впервые.
Фредерик Тутен
Frederic Tuten
[р. 1936]. Американ-
ский прозаик и эссеист.
Лауреат стипендии Гуг-
генхайма [1973], пре-
мии Академии искусств
и литературы [2001].
Автор романов Долгие приключения Мао [The
Adventures of Мао on the Long March, 1971], Тальен:
краткий роман [Tallien: A Brief Romance, 1988],
Тинтин в новом мире [Tintin in the New World,
1993], Плохое кафе Ван Гога [Van Gogh’s Bad Cafe,
1997], Зеленый час [ The Green Hour, 2002].
Публикуемый рассказ Автопортрет на фоне цир-
ка [Self-Portrait with Circus} взят из сборника рас-
сказов Автопортреты [Self-Portraits. New York:
W. W. Norton Company, 2010].
[285]
ИЛ 4/2021
Эрико
Вериссимо
Erico VerIssimo
[19о5-!9751- Бразиль-
ский прозаик. Лауреат
премии Бразильской
академии литературы
[1953]-
Автор романа-трилогии Время и ветер [ О Тетро е
о Vento, 1949, 1951, 1961], романов Господин посол
[О Senhor Embaixador, 1965; рус. перев. 1969],
Пленник [О prisioneiro, 1967; рус. перев. 1981] и
др. В ИЛ опубликован его роман Происшествие в
Антаресе [1973, № и-12].
Перевод рассказа Руки моего сына [Ал maos de теи
filho\ выполнен по изданию Сто лучших бразиль-
ских рассказов века [ Os сет melhores contos brasileiros
doseculo.Rio de Janeiro: Editora Objetiva,
2000].
Курт Воннегут
Kurt Vonnegut
[1922—2007]. Американ-
ский писатель, сатирик,
художник. Дважды лау-
реат премии Гуманист
года [1995, 1996], удо-
стоен чести называться
Писателем штата Нью-
Йорк [2001—2003].
Джордж Генри
Мартин
George Henry
Martin
[1926—2016]. Англий-
ский аранжировщик,
композитор, продюсер.
Командор ордена Бри-
танской империи, ры-
царь-бакалавр .
Владимир
Игоревич
Ильинский
[р. 1952]. Переводчик с
английского, ведущий
музыкальных программ
на радио Эхо Москвы.
Автор романов Сирени Титана [The Sirens of
Titan, 1959], Колыбель для кошки [Cat’s Cradle,
1963; рус. перев. 1970], Бойня номер пять, или
Крестовый поход детей [Slaughterhouse-Five, or The
Children’s Crusade, 1969; рус. перев. 1970], Зав-
трак для чемпионов, или Прощай, черный понедель-
ник [Breakfast of Champions, or Goodbye, Blue
Monday, 1973; рус. перев. ИЛ, 1975, № 1—2], Ма-
лый He Промах [Deadeye Dick, 1982; рус. перев.
ИЛ, 1986, №9], Галапагос [Galapagos, 1985], Си-
няя борода [Bluebeard, 1987; рус. перев. 1992], Вре-
мятрясение [Timequake, 1997; рус. перев. 2000],
также в ИЛ в рубрике In memoriam опубликованы
его рассказы и фрагменты книги Человек из стра-
ны [2008, № 7].
Публикуемый рассказ Между Вроцлавом и вред-
ным [Between Timid and Timbuktu] взят из элек-
тронного издания Портфель простака [Sucker’s
Portfolio. Las Vegas: Amazon Publishing,
2012].
Продюсер всех пластинок The Beatles, кроме пер-
вой, а также пластинок отдельных участников
группы после ее распада. Фактический соавтор
многих песен квартета. Написал много инстру-
ментальных композиций, музыку к фильму Живи
и дай умереть [Live And Let Die, 1973] и др.
Перевод выполнен по изданию All You Need Is
2ws[New York: St. Martin’s Press, 1979].
Автор многих статей в журналах Эплоко, From Me
То You и др. В его переводе вышли книги Д. Лен-
нона Все, что я хочу сказать. Последнее большое ин-
тервью журналу Playboy, записанное Дэвидом Ше-
фом, Ш. Осборн Экстрим, или Моя автобиогра-
фия и др.
В ИЛ опубликованы его эссе о бразильском фут-
боле [2017, № ю] и перевод фрагмента книги
II. Хоулдера Ну и кто тут спятил? [2019, № 2].
[286]
ИЛ 4/2021
Григорий
Михайлович
Кружков
[р. 1945]. Поэт, пере-
водчик, литературовед.
Лауреат премии ИЛлю-
минатор [2002], Госу-
дарственной премии по
литературе [2003], Бу-
нинской премии [2010],
премий Мастер [2010] и
имени Александра Сол-
женицына [2016].
Юрий
Николаевич
Г ирин
[р. 1946]. Литературо-
вед, переводчик с ис-
панского. Доктор фи-
лологических наук.
Автор 9-ти сборников стихов [последний — Пас-
тушья сумка, 2019]. В его переводах вышли кни-
ги Л. Кэрролла Охота на Снарка [1991],
У. Б. Йейтса Избранное [2001], Д. Китса Тйперион
и другие стихотворения [2004], Д. Донна Алхимия
любви [2005], У. Стивенса Сова в саркофаге
[2008], Э. Дикинсон Стихи из комода [2010] и др.
Статьи и эссе составили сборники Ностальгия
обелисков [2001], Лекарство от фортуны [2002],
Пироскаф. Из английской поэзии XIX века [2008] и
У. Б. Йейтс: Исследования и переводы [2008]. Вы-
шли Избранные переводы в 2-х тт. [2009]. Неодно-
кратно публиковался в ИЛ.
Автор монографии Поэзия Хосе Марти [2002],
книг Поэтика сверхпредельности. К интерпрета-
ции художественных процессов латиноамерикан-
ской культуры [2008] и Картина мира эпохи аван-
гарда. Авангард как системная целостность
[2013], статей по истории латиноамериканской
литературы и теории культуры. Переводил
X. X. Ареолу, В. Уйдобро. В его переводе вышла
книга Л. Сеа Философия американской истории
[1984]. В ИЛ в его переводе напечатаны стихи в
книге Пабло Неруды Дом на песке [2004, № ю],
Инвекции X. X. Арреолы [2005, № 12], рассказы
М. А. Кироа [2006, №7], эссе Ф. Ортиса [2015,
№ 1], микрорассказ В. Уйдобро [2015, № 1] и др.
Переводчики
Дарья Берёзко
Переводчик с английского.
В ИЛ опубликованы ее переводы романа-сказки У. Морри-
са Лес за пределами мира [2018, № 10], рассказов А. Блод-
жетт, Т. Коркама, Ш. Бхат, разговор с А. Мердок [2019,
№ 5].
Нина Осиповна
Хотинская
Переводчик с французско-
го. Лауреат премии имени
Ваксмахера [2011].
В ее переводе выходили романы П. Брюкнера Похитите-
ли красоты, П. Модиано Дора Брюдер, М. Дюрас Летний
вечер, половина одиннадцатого, П. Констан Банановый
парадиз и Откровенность за откровенность, М. Вязем-
ски Горстка людей, Ф. Аррабаля Красная мадонна и Не-
обычайный крестовый поход влюбленного кастрата,
рассказы М. Эме, Ф. Саган и др. Неоднократно публикова-
лась в ИЛ.
Анна Лысикова ВИЛ в ее переводе опубликованы пьеса Грэма Грина Да и
Студентка Отделения худо-	Нет [2019, № 2], фрагменты книги Эдит Уортон [2020,
жественного перевода Ли-	№ 3], рассказы Д. Бича [2020, № 8] и И. Во [2021, № 1].
тературного института име-
ни А. М. Горького.
[287]
ИЛ 4/2021
Варвара
Александровна
Махортова
Переводчик с португальско-
го. Магистр филологического
факультета Лиссабонского
университета. Преподава-
тель кафедры португальско-
го языка МГЛУ. Стипендиат
Института Камоэнса.
В ее переводах опубликованы стихотворения бразильских
поэтов-романтиков XIX века и роман ангольского писате-
ля Ж. Э. Агуалузы Королева Жинга. В ИЛ в ее переводе
опубликованы рассказы М. Коуту [2018, № 8] и Ж. Э Агуа-
лузы [2019, № 1], М. ди Андради [2020, № 4] и стихи С. де
Мелло Брейнер Андресен [2019, № 8].
Михаил Викторович
Грачев
[р. 1983]. Переводчике
английского. Вошел в лонг-
лист Всероссийского кон-
курса художественного пе-
ревода современной бри-
танской прозы, который
Британский Совет проводил
совместно с Институтом пе-
ревода в 2016 г.
В ИЛ в его переводе опубликован рассказ Д. Гринграсс
История исчезновения бескрылых гагарок, рассказанная
очевидцем [2020, № 7].
Подписаться на журнал можно во всех отделениях связи.
Индекс 72261 — на год, 70394 — полугодие.
Льготная подписка оформляется в редакции
(понедельник, вторник, среда, четверг
с 13.00 до 17.30).
В оформлении обложки
использован кадр из анима-
ционного фильма
Желтая подводная лодка
[1968] канадского
аниматора
Джорджа Даннинга
[1920-1979].
Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.
Старший корректор,
секретарь-референт
Ксения Жолудева.
Компьютерный набор
Надежда Родина.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.
Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.
Менеджер по правам
Мнльда Соколова.
Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
125315, г. Москва, Ленинградский просп., д. 68,
стр. 24 (фактический, почтовый); м. "Аэропорт".
Телефон: (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru
Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в книжном магазине "Фаланстер" (ул. Тверская, д. 17);
в киоске "Лингвистика" (ВГБИЛ им. М. И. Рудомино,
Николоямская ул., д. 1);
в Санкт-Петербурге:
в книжном магазине "Все свободны" (ул. Некрасова,
Д. 23);
в книжном магазине "Книжные мастерские" (Камен-
ноостровский пр., д. 10; наб. реки Фонтанки, д. 15);
в киоске "Книжные мастерские" (наб. реки Фонтанки,
д. 49А, 3-й этаж, новая сцена Александрийского
театра);
в книжном магазине "Подписные издания" (Литейный
просп., д.57);
в интернет-магазине "Лабиринт"
(http://www.Labirint.ru)
в интернет-магазине "Ozon"
(https://www.ozon.ru)
Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Наш блог:
http://obzor-inoLit.LivejournaL.com
Журнал выходит
один раз в месяц.
Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.
Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77-63040
от 18 сентября 2015 г.
Подписано в печать
20.03.21
Формат 70x108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.-изд. л. 24.
Заказ № 7957.
Тираж 2000 экз.
Отпечатано в
ОАО "Можайский
полиграфический комбинат".
143200, г. Можайск,
ул. Мира, 93.
Сайт: www.oaompk.ru
Тел.: (495) 745-84-28;
(49638) 20-685.
Присланные рукописи не
возвращаются и не
рецензируются.