[10]
2021

Ежемесячный
литературнохудожественный
журнал

3 Мэв Бинчи Лилобус. Роман. Перевод с
английского Ольги Сиротенко
128 Дёрдь Драгоман Перезапуск системы.
Истории освобождения. Перевод с венгерского
Евгении Волновой. Вступление Вячеслава Середы
158 Марио Сольдати Рассказы фельдфебеля
карабинеров. Перевод с итальянского Геннадия
Федорова
Переперевод
180 Педро Кальдерон де ла Барка Жизнь есть
сон. Фрагменты драмы. Перевод с испанского и
вступление Натальи Ванханен
Реверсивное движение. 198 Даша Сиротинская (Кузина)
Американский травелог
Путешествия американцев
в первой трети ХХ века.
200 Генри Джеймс Конкорд
Составление, перевод с
208 Теодор Драйзер Американский городок.
английского и вступление
Лилли, дитя улицы
Даши Сиротинской
226 Клод Маккей Когда негр за своего
(Кузиной)
234 Юджин Лайонс По России. Мы переезжаем в
особняк. Локомотивы едут в Среднюю Азию
245 Уолдо Фрэнк Аргентина инков
250 Джон Дос Пассос Страна великих вулканов
254 Лэнгстон Хьюз Сценарий на русском и
Первомай. Африка. Луна в Буруту. Джокко.
Италия. Бродяга
Ничего смешного
278 Александр Эстис Как не написать роман.
Миниатюра. Перевод с немецкого Елены
Вишняковой
280 Таге Даниельссон Сага о справедливой
Гудрун. Перевод со шведского Марины Семченковой
Авторы номера
284

© “Иностранная литература”, 2021

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 года —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Ливергант

Редакционная коллегия:

Л. Н. Васильева
С. М. Гандлевский
А. В. Гладощук
О. Д. Дробот
Т. А. Ильинская
ответственный секретарь

Общественный
редакционный совет:

Международный
совет:

Ван Мэн
Томас Венцлова
Матей Вишнек
Милан Кундера
Кэндзабуро Оэ
Роберт Чандлер
Ханс Магнус
Энценсбергер

Л. Г. Беспалова
Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
А. А. Генис
В. П. Голышев
Ю. П. Гусев
С. Н. Зенкин
Г. М. Кружков
М. А. Осипов
М. Л. Рудницкий
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
Г. Ш. Чхартишвили
А. В. Ямпольская

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям

Мэв Бинчи
[ 3 ]
ИЛ 10/2021

Лилобус
Роман
Перевод с английского Ольги Сиротенко

Нэнси

Н

ЭНСИ пришла намного раньше — впрочем, как и всегда.
Ей не хотелось, чтоб ее заметили: могут решить, что ей
нечего делать, раз так не терпится уехать домой. Остальные бежали к остановке впопыхах, боясь, что уедут без них —
ведь если кто не успевал, тот и впрямь опаздывал. Ровно в шесть
сорок пять Том включал зажигание, и “Лилобус” выруливал на
шоссе; в результате он, как обещал, к десяти вечера доставлял
всех домой. Том считал, что нет смысла возвращаться домой на
выходные, если не поспеваешь в паб к десяти. Нэнси его точку
зрения не разделяла — просто она всегда и везде приходила заранее. Так получалось само собой. Она зашла в магазин, в котором
продавались журналы и открытки. Большинство открыток она
знала наизусть, потому что изучала их каждую пятницу. На одной были нарисованы крупные капли слез: “Прости, забыл поздравить тебя с Днем рождения”. На прилавке лежали и
сельские газеты, но Нэнси не покупала их никогда. Дома все равно будет свежий номер, вот и узнает последние новости.
© 1984 Maeve Binchy
Andrew Nurnberg Agency permission
© Ольга Сиротенко. Перевод, 2021

[ 4 ]
ИЛ 10/2021

Нэнси принялась разглядывать свою новую прическу в большом круглом зеркале. Точнее, это было не столько зеркало,
сколько устройство для наблюдения за покупателями: оно висело высоко и под наклоном, от этого отражение искажалось — во
всяком случае, Нэнси надеялась, что это так. Иначе она выглядит очень странно. Она с тревогой смотрела на свое отражение:
какой-то запуганный зверек с курчавой шерсткой и большими
глазами — такой она видела себя в зеркале. Но ведь люди тут,
внизу, видят что-то другое? В конце концов, там, в зеркале, все
выглядят смешными. Она провела рукой по волосам, и снова в
ней шевельнулось подозрение: страшно похоже на старомодную завивку, которую делает мама в парикмахерской Ратдуна.
Химия летом, химия под Рождество. Кудряшки, колечки, упругие локоны, которые со временем становятся похожи на торчащие провода. Да ты с ума сошла, сказали девушки в парикмахерской, это новая завивка, самая современная. А сколько бы это
стоило, если бы пришлось платить! Нэнси мрачно улыбнулась.
Платить! Такие деньги! Нэнси Моррис не заплатила бы за химию ни половины, ни даже четверти той суммы. Нэнси Моррис
отправилась на другой конец Дублина и нашла салон, где приглашали добровольцев — их называли “моделями”, но Нэнси
смотрела на вещи трезво: парикмахерам требовались обросшие
волосами головы — и смышленые люди, такие как Нэнси, выведывали, где находятся большие парикмахерские, в которых
много учеников, и по каким дням у них занятия и показы. За все
шесть лет в Дублине Нэнси платила парикмахеру только два
раза. “Неплохой результат”, — гордо улыбнулась она. Но в любом случае дело сделано — теперь без толку переживать и пялиться в зеркало. Пора идти к остановке и садиться в автобус.
Кто-то наверняка уже там — на часах больше чем полшестого.
Том сидел за рулем и читал вечернюю газету. Он поднял голову, улыбнулся, произнес: “Привет, Мисс Маус” — и одним
легким движением поднял на крышу ее большой чемодан. Раздраженная, она села в автобус — Нэнси терпеть не могла, когда
ее звали “Мисс Маус”. Впрочем, она сама была виновата: позвонив по телефону, чтобы забронировать место в мини-автобусе,
она представилась как “мисс Моррис”. Так ведь она привыкла
к деловому тону — такая у нее работа, в конце-то концов. Откуда ей было знать, что сперва надо назвать имя. К тому же он ее
фамилию не разобрал. Теперь Том упорно не желал называть
ее “Нэнси”, что ее очень злило, хотя старуху миссис Хикки он
всегда звал “Джуди”, даром что та ему в матери годится.
“Легкий, надо же, а по виду не скажешь”, — заметил он с
улыбкой. Нэнси молча кивнула. Ей не хотелось сообщать, что
других чемоданов у нее нет, а целых пять фунтов на какую-нибудь бесформенную сумку она тратить не намерена. И в любом
случае, нужно что-то вместительное: все время приходится вез-

[ 5 ]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

ти из дома в Дублин, к примеру, картошку, или другие овощи,
или еще что подвернется. Однажды подруга ее мамы, миссис
Кейзи, хотела выбросить шторы, так Нэнси забрала их; оказалось, они прекрасно смотрятся на окнах у них в квартире.
Она устроилась на одном из сидений в середине, расправила подол, чтобы не помять юбку, и достала леденцы без сахара. В больнице, где она работает, их навалом, и можно
брать сколько хочешь. Обычно она такие не ест, но в автобусе карамельки весьма кстати. Все покупают леденцы или конфеты, но зачем тратить деньги на сладости, если можно взять
даром? Нэнси раскрыла газету, которую один из пациентов
оставил в приемной. Ей все время что-то перепадает: в приемной врача люди нередко забывают газеты и журналы, так
что почти каждый вечер ей было что почитать. И она находила, что разнообразие — это замечательно: как бы сюрприз каждый раз. А Мэйред этого не понимает. При мысли о Мэйред
Нэнси нахмурилась. Надо будет разобраться. Что это на нее
нашло. Ужасно нечестно так поступать.
Развернув перед носом газету — пусть Том думает, что она
читает, — Нэнси принялась еще раз вспоминать все по порядку. Как Мэйред пришла домой в среду вечером и стала ходить
по квартире, словно ей не сиделось на месте, то и дело брала
что-то в руки, потом ставила на место. Даже вовсе непроницательный человек мог бы догадаться, что ее что-то гложет. Нэнси думала было, что она снова заговорит про телевизор. У них
отличный черно-белый телевизор и в основном прекрасно показывает, только изредка изображение двоится и троится. И
зачем, вообще, кучу денег платить за прокат цветного телевизора? И видео — Мэйред как-то предлагала купить видеомагнитофон, будто они миллионеры. Нэнси оторвала взгляд от телевизора, которому сегодня как раз нездоровилось, так что о
происходящем на экране можно было догадываться только по
звуку. Но у Мэйред на уме было нечто куда более важное.
— Нэнси, целую неделю я думала на работе, как тебе сказать, но ничего не придумала, поэтому просто скажу все как
есть. Я хочу, чтобы здесь жил кто-то другой, и мне придется попросить тебя съехать. Разумеется, когда найдешь квартиру, — на
улицу я тебя не выставляю... — Она нервно усмехнулась. Нэнси
была так потрясена, что не могла ничего ответить. — Все-таки, — продолжала Мэйред, — мы не договаривались насовсем.
Мы решили: посмотрим, как нам понравится...Так было дело.
Такой был уговор... — Ее голос виновато оборвался.
— Но я живу тут уже три года, — сказала Нэнси.
— Знаю, — затравленно отозвалась Мэйред.
— Так в чем же дело? Я ведь плачу вовремя за квартиру и за
электричество, разве нет? И привожу из дома продукты, и занавески на окна, и...

[ 6 ]
ИЛ 10/2021

— Конечно, Нэнси, никто тебя не обвиняет.
— Тогда в чем дело?
— Просто... Да нет никакой причины. Давай разойдемся
тихо и мирно, без ссор и вопросов. Ты просто найдешь другую квартиру, и мы будем видеться время от времени — ходить там в кино и в гости друг к другу. Нэнси, будем вести себя как взрослые люди.
Нэнси кипела от возмущения. Мэйред, какая-то продавщица цветочного магазина, смеет ей объяснять, как ведут себя
взрослые люди. Мэйред, у которой ни одной высшей отметки
в аттестате зрелости, велит Нэнси убираться из квартиры. Из
ее квартиры. Которую, впрочем, Мэйред и нашла — только
потом мисс Кейзи, мамина подруга, предложила Нэнси заселиться во вторую комнату и разделить на двоих арендную плату. Но что взбрело Мэйред в голову — и главное, почему? И
кого это Мэйред собралась подселить вместо нее?
Самое ужасное, что у Мэйред никого не было на примете,
и ее это не заботило, она сказала, что ей просто хочется перемен. Тогда Нэнси выключила мерцающий экран телевизора и
приготовилась выслушать задушевное, чистосердечное признание Мэйред в том, что ее посетила какая-то неземная любовь. Но нет. Мэйред сосредоточенно посмотрела на календарь. Скажем, через месяц, в середине октября? Наверняка за
это время что-то найдется.
— Но с кем я сниму квартиру? — простонала Нэнси.
Мэйред пожала плечами. Это ее не волнует, можно снять
однокомнатную. Нэнси почти не готовит, не устраивает вечеринок, так что однокомнатная — вполне подходящий вариант. Но придется платить безумные деньги! Мэйред опять пожала плечами, будто это ее не касается.
На следующее утро на кухне Нэнси пила чай — завтрак она
никогда не готовила: зачем утруждать себя, если в больнице
все равно покормят, и вообще, какой смысл работать секретаршей у всех этих врачей, если нельзя бесплатно поесть в
столовой или, скажем, набрать леденцов без сахара? Мэйред
влетела в кухню — она, как всегда, торопилась, — и Нэнси
спросила, прощена ли она.
— Прощена, Нэнси? За что? Господи, за что же?
— Должно быть, я как-то провинилась, если ты просишь
меня съехать с нашей квартиры.
— Квартира моя, и давай прекратим этот цирк. Нэнси, я тебе не жена. Ты подселилась, чтобы разделить со мной арендную плату — чтоб ты платила половину и я половину, — но теперь говорю: спасибо, мне больше это не нужно. Так? Вот и
все, и тут нечего обсуждать. — Она поглощала хлопья с молоком, одновременно пытаясь натянуть ботинки. Мэйред от
этих ботинок была без ума, а Нэнси они приводили в ужас: ка-

[ 7 ]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

кая-то жалкая обувь стоила столько, сколько она получала за
неделю.
— А что я скажу в Ратдуне? — серьезно спросила Нэнси.
Мэйред изумилась.
— На тему?
— На тему того, почему мы поссорились.
— Да кому какое дело? Кто вообще знает, что мы живем
вместе?
— Все: твоя мама, моя мама, твоя тетя миссис Кейзи — все
знают.
— Ну и зачем им что-то говорить? — Мэйред искренне недоумевала.
— А твоя мама что подумает? Что я ей скажу?
И вдруг Мэйред вскипела. Нэнси не могла даже вспомнить
об этом без дрожи.
— Моя мама — нормальный человек, такой же, как и все матери, как и твоя мать. Она ничего не думает. Ей только надо
знать, что я не беременна, не колюсь и все еще хожу на мессу.
Помилуйте, вот эти три пункта — единственное, что волнует
любую мать. В Индии, в России — где угодно... ну, может, у них
там не месса, а что-то другое. И всяких там матерей не волнует,
с кем их дочери снимают квартиру, уживаются ли они или доводят друг друга до ручки, как в нашем случае. Их волнует только
самое главное.
— Мы не доводим друг друга до ручки, — тихо сказала Нэнси.
— Я хотела сказать, “раздражают друг друга”. Какая разница? Зачем морочить себе голову, объяснять, рассказывать,
докладывать? Это всем совершенно до лампочки.
— Я тебя раздражаю?
— Раздражаешь.
— Почему?
— Нэнси, я тебя умоляю, — обиженно произнесла Мэйред. — Ведь мы вчера договорились, что будем вести себя как
взрослые люди, обойдемся без глупых ссор и выяснения отношений. Договорились. И вот ты опять начинаешь. Само собой, люди друг друга раздражают. И я, наверное, довожу тебя
до ручки. Ну все, мне пора.
День сложился крайне неудачно: Нэнси выяснила, какова
арендная плата за однокомнатные квартиры и отдельные комнаты, и оказалось, что цены заоблачные. Конечно, чем дальше
от центра, тем дешевле, но ей хотелось поселиться в том районе, откуда можно добираться до больницы на велосипеде. Не
хватало еще выкладывать свои кровные за проездной на автобус. Она все думала о том, что сказала Мэйред. Уму непостижимо, почему она ее раздражает. Нэнси не курит, не водит шумных компаний — не то что Мэйред, ее гости приносят каждый
по бутылке вина и потом еще идут в ресторан за курицей и жа-

[ 8 ]
ИЛ 10/2021

реной картошкой. Она не включает громко музыку — у нее вообще нет пластинок. И старается изо всех сил быть полезной. Часто вырезает из газет купоны со специальными предложениями
и собирает ваучеры на еду или моющие средства. Она подала
Мэйред идею ездить в Ратдун, потому что так выходит дешевле:
на выходных в Дублине можно спустить целое состояние, а дома живешь бесплатно. И почему она ее раздражает?
Сегодня утром она снова спросила, окончательно ли Мэйред приняла решение, и та беззвучно кивнула. Нэнси предложила обдумать все еще раз на выходных, но та спокойным, тихим голосом (не то, что утром накануне) ответила, что думать
нечего, и она надеется, что Нэнси проявит понимание и начнет подыскивать жилье, не откладывая дела в долгий ящик.
От шума голосов она подняла голову. Появилась Ди Берк, на
шее у нее красовался шарф колледжа, который она закончила
еще два года назад. Она сама закинула на крышу свою большую сумку. Том засмеялся:
— Смотри, станешь чемпионкой по метанию диска.
— Пусть все знают, что мы женщины независимые, так
вот. Да там и вещей почти нет, только пара трусов и учебники, я их как будто читаю.
Нэнси не поверила своим ушам: Ди, дочь доктора Берка из
большого, увитого плющом дома — и так запросто беседует о трусах с Томом Фицджеральдом. И даже грубым это не показалось.
Впрочем, Ди живет только по своим правилам, и она была такая
всегда. Можно подумать, что у такой девушки, как она, должна
быть своя машина, но Ди говорит, что при зарплате помощника
нотариуса денег на машину не скопишь. И все-таки, по мнению
Нэнси, автобус был ниже достоинства кого-то из Берков. В Ратдуне у них такое положение — наверное, им странно, что их дочь
ездит с кем попало. Но Ди, похоже, это не заботило. Она по-дружески относилась ко всем: к подозрительному типу Кеву Кеннеди, завидев которого на улице, Нэнси тут же перешла бы на другую сторону; к зануде Мики Бернсу, который всех замучил
скабрезными шуточками. Ди была особенно внимательна к Нэнси; она зашла в салон, села рядом с ней, и, как это часто бывало,
принялась расспрашивать ее о работе.
Удивительно, как Ди удавалось держать в уме имена всех врачей, секретарем которых работала Нэнси, и помнить, что один —
окулист, другой — хирург-ортопед, а третий — ухо-горло-нос, что
их зовут мистер Барри, мистер Уайт и мистер Чарльз. Даже мама
Нэнси не могла всех запомнить, а что до Мэйред, та забывала,
как зовут ее собственных начальников, не то что Нэнсиных.
С другой стороны, Ди — добрая, прекрасно воспитанная
девушка. Люди ее круга всегда учтивы, думала Нэнси, из вежливости всегда интересуются делами других.

[ 9 ]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

Следующим в салон зашел Руперт Грин, в модной куртке.
— Боже мой, Руперт, она итальянская? Фирменная? — спросила Ди, ощупывая рукав, пока Руперт пробирался на место.
— Ага, фирменная, — бледное лицо Руперта зарумянилось
от удовольствия. — А как ты догадалась?
— Еще бы не догадаться! Сама такую хочу не могу, в журналах видела. Шикарная штука.
— Наверное, это секонд-хенд или модель устаревшая. Не
знаю, в общем, один друг для меня раздобыл. — Руперт был
очень доволен, что обновка произвела такой всплеск эмоций.
— Да уж, — рассмеялась Ди, — не иначе, секонд или что-то
подобное. Твоему отцу пришлось бы продать свою фирму,
чтобы ты смог за нее заплатить.
Отец Руперта — нотариус, и благодаря его связям она получила работу в Дублине. Нэнси глядела на них с завистью. Должно быть, здорово, когда можешь так запросто болтать со всеми
подряд. Будто у них свой особый язык, думала она, в таких семьях все легко болтают друг с другом. Внутри ее что-то кольнуло:
жаль, что ее отец, уже давно оставивший этот мир, был не юристом, а простым почтальоном. И тут же ей стало стыдно: отец
работал много лет, не жалея сил, и радовался, что дети хорошо
выучились и смогли стать секретарями или служащими.
Руперт устроился на заднем сиденье, и почти сразу вслед
за ним появилась миссис Хикки. Даже зимой с нее не сходил
загар; казалось, она была полна здоровья и сил, так что возраст ее угадать было непросто. Нэнси знала, что ей уже под
шестьдесят, но такой вывод она сделала из разговоров с другими людьми. Джуди Хикки работала в какой-то экзотической лавке, где продавали лечебные травы, зерно и орехи, и
кое-что она даже выращивала у себя. Потому и ездила домой
на выходные: собрать растения для магазинчика в Дублине.
Нэнси там ни разу не была, хотя Ди говорила, что это чудесное место и всем надо увидеть его своими глазами. Но Нэнси
сознавала, что она — секретарь трех ведущих врачей Дублина, и это должность ответственная. Разве ей пристало навещать лавку каких-то шарлатанов?
Джуди села сзади рядом с Рупертом, а на переднее сиденье
стал протискиваться Мики Бернс. Смеясь и потирая руки, он
рассказал анекдот про волосатые теннисные мячики. Все улыбнулись, и Мики, сказав непристойность, похоже, счел возможным успокоиться. Он с любопытством выглянул в окно.
— Может, мне сегодня повезет и рядом сядет прелестная
Силия? Или мне достанется мистер Кеннеди? Ну вот, как всегда — идет мистер Кеннеди. Не везет тебе, Мики.
Оглядываясь через плечо, Кев прокрался в автобус, будто
ждал, что полицейский вот-вот схватит его за рукав и, как в кино, скажет: “Можно вас на минутку?”. Нэнси не видала еще че-

[ 10 ]
ИЛ 10/2021

ловека, у которого был бы настолько затравленный вид. Если к
Кеву Кеннеди кто обращался, он подпрыгивал на целый фут, и
всегда был скуп на слова, так что его лишний раз и не трогали.
Наконец появилась Силия. Высокая и можно сказать, что
красивая, хотя подобная внешность у Нэнси не вызывала восхищения. Силия всегда носила пояс — в больнице положено
носить халаты с поясом — наверное, вошло в привычку. В результате фигура казалась очень рельефной. Не то чтобы привлекательной, но в верхней части отчетливо просматривалась
выпуклость спереди, а в нижней — большая выпуклость сзади.
Ей стоило бы носить одежду попросторней, подумала Нэнси.
Силия примостилась рядом с Томом: тот, кто приходил последним, всегда садился рядом с водителем. Времени было только без двадцати семь, и они тронулись раньше на пять минут.
— Как вы у меня по струнке ходите, — засмеялся Том, и автобус нырнул в гущу машин, запрудивших в пятничный вечер
улицы Дублина.
— Да уж, твоя правда, — сказал Мики. — И никаких остановок на пи-пи до самого Шеннона. — Он оглянулся в надежде
встретить одобрение других пассажиров, но все молчали, и
он повторил еще раз. Некоторые улыбнулись ему в ответ.
Нэнси поведала Ди о том, что мистер Чарльз, мистер Уайт и
мистер Барри принимают пациентов по определенным дням
недели, а она ведет книгу приемов, и если ее просят, записывает людей на более удобное время, они потом благодарят ее
и дарят на Рождество сувениры. Ди поинтересовалась, какая
репутация у докторов и хвалят ли их люди. Нэнси попыталась
припомнить хоть что-нибудь на эту тему, но безуспешно. Ее
дело — секретарское, твердила она. Ди спросила, встречаются ли они в неформальной обстановке, и Нэнси стало смешно — придет же такое в голову. Хорошо быть дочкой доктора — невдомек, что на свете есть классовые различия. Само
собой, в нерабочее время они вовсе не пересекаются. У мистера Барри жена, родом из Канады, и двое детей; жена мистера Уайта учительница, и у них четверо детей, а у мистера и
миссис Чарльз детей нету. Да, иногда она беседует с их женами по телефону. Они очень вежливые, все помнят, как ее зовут, говорят: “Здравствуйте, мисс Моррис”.
Нэнси принялась рассказывать про больничный телефонный узел: он устаревший, и каждому доктору никак не выделят
по отдельной линии, но скоро на телефонной станции поставят новое оборудование, и тогда, может быть, дело сдвинется
с мертвой точки, — и тут она заметила, что Ди спит. Нэнси это
несколько озадачило. Она, кажется, заговорилась. Наверное,
она слишком много болтает о пустяках и поэтому раздражает
людей. Даже мама посреди разговора иногда встает и уходит

Она вошла в дом; мама сидела на кухне за столом и писала
письмо дочке в Америку.
— А, добралась-таки, — сказала она.
— Да, вот и я, — ответила Нэнси.
Не сказать, что радушный прием, если учесть, что она
проехала полстраны. Но у них в семье не было принято выставлять чувства напоказ: обниматься, целоваться, держаться
за руки.
— Как доехала? — спросила мама.
— Как обычно. Немножко поспала, теперь шея болит. —
Нэнси потерла ее задумчиво.
— Хорошо тебе, можешь спокойно спать, когда все гоняют
как сумасшедшие.
— Вовсе нет, не гоняют.
Нэнси осмотрелась.
— Ну, что новенького?
Из мамы не так-то просто было выудить новости. Нэнси
хотелось, чтобы она встала, заварила чаю, вернулась бы к ней
и рассказала все-все в малейших подробностях: что случилось
за неделю, кто гостил, от кого какие вести, какие тайны и слухи. Но почему-то все вечно выходило по-другому.
— А что может случиться? Ты и сама все знаешь, всего ничего тебя не было.
Мама снова обратилась к письму и вздохнула.
— Хоть раз написала бы Дидре. Имела бы совесть, твоя
родная сестра живет в Америке, и ей, знаешь ли, интересны
любые новости.

[ 11 ]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

спать. Наверное, Мэйред права. Но нет, исключено, Ди явно
интересуется ее работой, просто забрасывает ее вопросами.
Нэнси нельзя назвать занудой. По крайней мере, в этом случае. Она вздохнула и стала смотреть на проплывавшие за окном поля.
Вскоре и она начала клевать носом. Джуди Хикки и Руперт
Грин за ее спиной обсуждали какого-то своего знакомого, который уехал в Индию и поселился в ашраме, где все носят
желтые или оранжевые одежды. Напротив нее Кев Кеннеди
вполуха слушал Мики Бернса: тот объяснял ему фокус со стаканом воды и колодой карт. Мики говорил: лучше, конечно,
показывать, но если слушать внимательно, то и со слов можно понять, как это делается.
Водитель Том что-то сообщал Силии; та согласно кивала,
хотя, о чем они там беседовали, было не разобрать. Ей стало
тепло и уютно, и ничего, что она слегка наклонилась и придавила Ди. Она бы не позволила себе задремать, сидя рядом с
кем-то из мужчин. Или с Джуди Хикки — она какая-то странная.
Нэнси уснула.

[ 12 ]
ИЛ 10/2021

— И мне тоже. Но мне ты никогда ничего не рассказываешь! — обиженно вскричала Нэнси.
— Не говори глупостей. Ты и так тут живешь, верно? В
Дублин уезжаешь на каких-то пару дней. А бедная Дидра живет на другом берегу Атлантического океана.
— У бедной Дидры муж и трое детей, и еще холодильник,
морозильник, и поливалка в саду. Вот уж действительно, бедная Дидра.
— А ты сама разве не можешь все это себе позволить? Было
бы желание! Хватит завидовать родной сестре. Будь умницей.
— Я и так умница... — У Нэнси дрожали губы.
— Ну, тогда не рассказывай мне про Дидру, лучше возьми
лист бумаги, вложим твое письмо в конверт. Сэкономишь на
марках.
Мама подвинула блокнот на другой конец стола. Нэнси даже присесть не успела. Большой чемодан с металлическими
уголками стоял на полу посреди комнаты. Она понимала, что
теплой встречу не назовешь, но все-таки здраво рассудила,
что, если сейчас накарябает страничку Дидре, значит, не придется это делать потом; к тому же мама останется довольна и,
может, пойдет и принесет печенья или кусок пирога с яблоками. Нэнси написала несколько строк, в которых выражала надежду, что Дидра, Шон, Шейн, Эйприл и Эрин живы и здоровы, и сообщала, что она была бы рада всех навестить, но
цены на билеты просто заоблачные, и куда проще им самим
приехать погостить, ведь сейчас выгодней менять доллары
на фунты, чем наоборот. Она поведала Дидре, что у мистера
Уайта новая машина, что мистер Чарльз решил провести отпуск в России, и что жена мистера Барри купила сумочку из
кожи детенышей крокодила, которая стоит просто безумных
денег. Она добавила, что здорово проводить выходные в Ратдуне, потому что... Тут она задумалась. В Ратдуне здорово, потому что... Она взглянула на маму на другом конце стола — та,
хмурясь, дописывала письмо. Нет, не поэтому она едет домой. Маме почти все равно, если нет Нэнси — есть телевизор,
или миссис Кейзи, или игра в бинго, или другие развлечения.
Летом бывало, что Нэнси приезжала в десять вечера, а мамы
еще не было дома. Она не ходит на танцы, как Силия, Мики и
Кев. И близких друзей в Ратдуне у нее нет.
Она закончила письмо: “Здорово бывать на выходных дома, потому что билет на ‘Лилобус’ обходится сравнительно
недорого, а в Дублине за субботу и воскресенье можно спустить кругленькую сумму, так что и сам не поймешь, как это
вышло”.
Мама собралась ложиться спать. Ни чая, ни яблочного пирога.
— Я, наверное, сделаю себе бутерброд, — сказала Нэнси.

— Ты чай еще не пила? Какая ты безалаберная, а еще секретарша. И за что тебе столько платят? — И мама ушла спать,
даже не пожелав ей доброй ночи.

[ 13 ]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

Субботнее утро выдалось ясным и солнечным. Туристов почти
не было, но город, как обычно, наводнили любители гольфа.
Нэнси гуляла без особой цели. Она могла бы купить газету и пойти в гостиницу, в баре заказать себе кофе, но даже если забыть
про деньги, зачем строить из себя состоятельную, делать вид,
будто ты из их круга? Какая-то женщина мыла ступеньки паба —
Нэнси узнала маму Силии: она сильно постарела, лицо покрыли
морщины, как у цыганистой Джуди Хикки. Нэнси поздоровалась, но та продолжала молча орудовать тряпкой. Нэнси подумала: интересно, Силия еще спит или уже наводит в пабе чистоту?
Она работает по выходным, потому и приезжает домой. Должно быть, мама платит ей как следует: все-таки тяжело еще субботу и воскресенье провести за стойкой бара, намаявшись на неделе в больнице. Но такая скрытная эта Силия: из нее не
вытянешь даже который час. Странно, что вчера в автобусе они
с Томом болтали; обычно она просто с безразличным видом глядит в окно. Не то что Ди — такая живая, всем интересуется. Нэнси порой становилось жаль, что она не может зайти в гости к
Ди, предложить ей сходить куда-нибудь вместе. Но заявиться к
Беркам она в жизни не посмеет. Даже близко к дому не подойдет. Хирурги — это другой мир, и ничего тут не попишешь.
Она подошла к коттеджу Джуди Хикки и увидела, что на заднем дворике кипит работа. Кругом валялись большие коробки,
а Джуди в старых штанах и с платком на голове трудилась в саду. Дом обветшал, и краска на стенах облупилась, но сад был в
идеальном состоянии. Нэнси подумала: странно, столько народу по просьбе миссис Хикки поливают растения, пропалывают
грядки и отгоняют птиц — кто бы мог подумать, что такие люди
кому-то нравятся. Она ходит на мессу раз в месяц, и то в лучшем
случае. И ни словом не обмолвится о муже и детях. Они уехали
много лет назад, ее сын был тогда совсем малышом; Нэнси почти не помнила то время, когда в доме жили дети. Миссис Хикки
не пыталась вернуть детей через суд: поговаривали, что ей было что скрывать, иначе она непременно прибегла бы к силе закона. К тому же она много лет работает в лавке, где продаются
всякие восточные штучки и подозрительные снадобья вроде
женьшеня. И несмотря ни на что, у Джуди немало друзей. Вот и
сейчас у нее трудятся два брата Кева Кеннеди, а на прошлой неделе с лопатой в руках наведывался Мики Бернс. Юный Руперт,
наверное, тоже был бы рад составить им компанию, но его отец
очень болен — из-за отца он и ездит на выходные домой.
Нэнси вздохнула и двинулась дальше. Тень мысли предложить свою помощь исчезла, едва появившись. Разве она бес-

[ 14 ]
ИЛ 10/2021

платная рабочая сила? Делать ей больше нечего, как только землю копать и возиться в саду Джуди Хикки. Но вернувшись домой, она нашла записку в кухне на столе и задумалась, а какие у
нее дела. Мама едва разборчиво написала, что миссис Кейзи заехала за ней и уговорила прокатиться. Миссис Кейзи на старости лет научилась водить машину и купила себе не внушавшую
доверия развалюху, в которой, однако, души не чаяла и которая
стала отрадой для многих людей, включая маму Нэнси. Миссис
Кейзи и миссис Моррис даже хотели доехать на ней до самого
Дублина. Переночевать собирались у нее в гостях. Все-таки
миссис Кейзи — тетя Мэйред. А теперь — ни квартиры, ни Мэйред. При мысли об этом у Нэнси екнуло сердце.
И на ланч ничего, и ни слова о том, когда вернутся, и ничего съестного ни в буфете, ни в маленьком холодильнике.
Нэнси выбрала две картошки, поставила их вариться и отправилась в магазин Кеннеди через дорогу от дома.
— Мне два ломтика ветчины, пожалуйста.
— Два фунта, так? — отец Кева Кеннеди редко слушал людей, он лишь радио слушал, которое работало в магазине.
— Нет, только два ломтика.
— Хм, — сказал он, отделив и взвесив два ломтика.
— Просто мама еще не ходила за покупками, а я не знаю,
что надо купить.
— Понимаю, от двух-то ломтиков вреда не будет, — мистер
Кеннеди кивнул, угрюмо завернул их в жиронепроницаемую
бумагу и сунул в пакет. — Никто не скажет, что из-за тебя семья по уши в долгах.
Она услышала чей-то смех и к своему неудовольствию заметила в магазине Тома Фицджеральда. Почему-то ей не хотелось, чтобы он слышал, как над ней смеются.
— О расточительстве Мисс Маус ходят легенды, — сказал он.
Нэнси вымучила улыбку и вышла.
День казался нескончаемым. По радио не передавали ничего интересного, и читать было нечего. Она выстирала две
своих блузки и повесила их сушиться. И с тревогой осознала,
что никто, даже мама, ничего не сказал про химию. И зачем
было завиваться, если люди не замечают? Платить большие
деньги за модную завивку. Ну, если бы пришлось платить — к
счастью, не пришлось. В шесть вечера она услышала, как хлопают двери в машине. Раздались голоса.
— А, Нэнси, ты здесь, — мама, казалось, постоянно не ждала ее увидеть. — Мы с миссис Кейзи славно покатались.
— Здравствуйте, миссис Кейзи. Очень за вас рада, — сказала она уязвленно.
— Ты приготовила нам ужин? — спросила мама с надеждой.
Нэнси смутилась:
— Нет. Ты ведь не просила. И в холодильнике пусто.

Ей не хотелось оказаться дома, когда они вернутся, но куда
пойти? Нэнси ни с кем не договаривалась, например, поехать
на танцы. Она скорей удавилась бы, чем вышла в одиночестве на дорогу, чтобы поймать машину и добраться до ночного
клуба, тем более что подобные заведения не доставляли ей
никакого удовольствия. Она подумала: а почему бы не пойти
в “Райанс”. В пабе наверняка встретятся какие-нибудь знакомые; это ее родной город, ей уже двадцать пять, и она имеет
право делать все, что хочется. Нэнси надела одну из свежевыстиранных блузок, отутюжив ее как следует. Она пришла к
выводу, что завивка несомненно хороша, побрызгала себя духами, которые подарила маме на прошлое Рождество, и отправилась в паб.

[ 15 ]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

— Мора, ладно, она так шутит. Нэнси, ты ведь приготовила маме ужин, правда?
Нэнси ужасно раздражал высокий голос миссис Кейзи:
она говорила с ней как с глупой девочкой пяти лет.
— Нет, и с какой стати? Еды не было. Я подумала, мама чтото купит.
Повисла тишина.
— И на ланч ничего не было, — обиженно заметила она. —
Пришлось сходить в магазин Кеннеди купить ветчины.
— Отлично, — просияла миссис Кейзи, — съедим на ужин
ветчинки.
— Я уже все съела, — сказала Нэнси.
— Как — все? — изумилась миссис Кейзи.
— Я купила только два ломтика.
Снова повисла тишина.
— Так, теперь все ясно, — произнесла миссис Кейзи. — Я уговаривала твою маму поехать ко мне, но она сказала: нет, наверное Нэнси приготовила нам чай, не хочу ее подводить. Я говорила ей, что на это мало надежды, если верить тому, что я
слышала. Но она заупрямилась: надо вернуться, и все, не переубедишь. — Миссис Кейзи направилась к двери. — Пойдем, Мора, оставим молодежь в покое... Им недосуг готовить чай для
таких, как мы с тобой, у них есть дела поважнее.
Нэнси взглянула на маму — ее лицо словно окаменело от
огорчения и стыда.
— В таком случае, Нэнси, желаю приятно провести вечер, — сказала она.
И они уехали. Машина подскочила, подпрыгнула и все-таки завелась.
Что такое слышала миссис Кейзи? Что она хотела сказать?
Что-то наговорить про нее могли только Мэйред или ее мама.
Что они могли ей сообщить — что Нэнси доводит всех до ручки? В этом все дело?

[ 16 ]
ИЛ 10/2021

Оказалось, там не так уж плохо. Какие-то любители гольфа то и дело покупали друг другу напитки и кричали из-за
стойки: “С чем ты водку хотел, Брайан? Дерек, ‘Пауэрс’ тебе
с водой?” Силия за стойкой бара помогала матери.
— Какие люди! — удивилась Силия.
— Мы, кажется, в свободной стране живем, и двадцать один
год мне давным-давно исполнился, — огрызнулась Нэнси.
— Не обижайся, брось. Мы с тобой еще слишком трезвые,
чтобы ссориться.
В пабе стояла телефонная кабинка, и Нэнси увидела, что
Ди Берк кому-то звонит: телефон, что ли, дома не работает?
Нэнси помахала рукой, но Ди ее не заметила. Бидди Брейди,
с которой она училась когда-то в одной школе (Бидди была
младше на два года), отмечала с подругами свою помолвку.
Все передавали друг другу кольцо и восхищались. Она помахала Нэнси и позвала к ним в компанию, чтобы та не грустила в
одиночестве.
— Мы все кладем денежки в кубышку и покупаем напитки,
пока деньги не кончатся, — подсказала одна из девушек.
— Я вряд ли надолго, — поспешно ответила Нэнси и заметила, как девушки обменялись многозначительными взглядами.
Она помахала Мики Бернсу, который пробирался мимо
них с двумя напитками в руках.
— Расскажи что-нибудь веселенькое, — попросила Нэнси в
надежде, что он задержится на минутку и развлечет их.
— В другой раз, Нэнси, — ответил он и даже не остановился.
И это Мики, который готов на что угодно ради внимания публики! Он направился к столику в углу; там, низко опустив голову, сидела какая-то женщина — кажется, жена Билли Бернса.
Люди говорят, что Билли, брату Мики, досталось все: и красота, и ум, и удача.
Возле кассы кто-то поднял шум, и миссис Райан стала кричать на дочь. Силия всех быстро утихомирила, но что-то, похоже, ее встревожило. Один из братьев Кеннеди встал за
стойку бара и принялся помогать ей мыть стаканы.
У Нэнси слегка кружилась голова. Она выпила двойной
джин с апельсиновым соком, который купила сама, и еще
порцию вместе с подружками Бидди, и ничего не ела с самого ланча. Она решила выйти на свежий воздух и раздобыть
жареной картошки — сначала воздух, потом картошка. Вернуться можно в любое время.
Нэнси устроилась на стене возле магазина и принялась
медленно поедать картошку. Весь город отсюда был виден
как на ладони. Дом Берков и окна, вокруг которых аккуратно
выстригли плющ. Ей показалось, что в одном из окон появилась Ди с сигаретой в руках — но уже порядком стемнело, может, померещилось. Рядом виднелся магазин тканей, кото-

На улице стало зябко, картошка закончилась. Она побрела назад к пабу, завернула к боковому входу, чтобы зайти сперва в
дамскую комнату, и чуть не налетела на сидящую на ступеньке миссис Райан.
— О, это же мисс Моррис, — сказала та с презрительной усмешкой.
— Добрый вечер, миссис Райан, — ответила Нэнси. Ей стало почему-то не по себе.
— О мисс Моррис, мисс Скупердяйка Моррис. Скупая как
черт, так про тебя люди говорят.
Не похоже, чтобы она была пьяна. Слова звучали отчетливо и бесстрастно.
— Кто так говорит? — спросила Нэнси столь же равнодушно.
— Все, кого ни возьми. Всякий, кто про тебя вспоминает.
Вот хотя бы подружки бедной Бидди Брэйди. Подсела, угостилась за чужой счет, и прощайте. Это высший класс, мисс
Моррис: много мужчин мечтало об этом подвиге, но ни один
не посмел его совершить.
— Почему вы зовете меня “мисс Моррис”?
— Ты сама себя так зовешь, так себя видишь, и Бог свидетель, такой ты и останешься: ни один мужчина не возьмет тебя в жены. Мисс Моррис, скупая жена — это хуже, чем зануда
и потаскуха в одном флаконе...
— Я, пожалуй, пойду, миссис Райан.
— Да, пожалуй, мисс Моррис: твои подруги уже порядком
напились, и, если ты вернулась не для того, чтобы положить
в кубышку фунтов десять, тебе и правда лучше убраться как
можно дальше.
— Что положить в кубышку? — Нэнси испытала потрясение.
— Мисс Моррис, проваливай, очень тебя прошу.
Но в ней все просто кипело от возмущения. Она оттеснила женщину и вошла в душный накуренный зал.

[ 17 ]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

рый держит семья Фицджеральдов. Там работает и отец, и
два брата Тома, и даже их жены. К магазину пристроили ремесленную мастерскую, где посетители самолично могут увидеть, как шьются юбки из ирландского твида. Миссис Кейзи
живет в миле от города, поэтому Нэнси не могла посмотреть
на окно ее дома но представляла, как мама ест жаркое и смотрит телевизор и как они с миссис Кейзи ждут, что вот-вот начнется “Программа для полуночников”, которой не было в
эфире целое лето. Затевая поездку в Дублин, они попросили
Мэйред и Нэнси добыть им билеты на передачу, и Мэйред даже написала на телевидение, чтобы выяснить, есть ли такая
возможность. Нэнси сочла затею совершенно безумной.

[ 18 ]
ИЛ 10/2021

— Извини, Бидди, — громко сказала она, — я ходила домой
за деньгами, при себе не было. Вот, положи в кубышку, и, когда
снова будем заказывать, возьмите мне джин с апельсиновым
соком.
Девушки смотрели с изумлением и немного виновато. Те,
кто возмущался ее поведением громче всех, были посрамлены.
— Большую порцию джина с апельсиновым соком для Нэнси! — раздались возгласы; и Силия, управлявшаяся теперь одна (за стойкой ей помогал только Барт Кеннеди), удивленно
подняла брови. Большую порцию Нэнси Моррис?
— Нэнси, по нашим временам это дорогое удовольствие, —
заметила она.
— Бога ради, Силия, я хотела выпить, а не лекцию слушать, — ответила Нэнси, и все рассмеялись.
Все распевали “By the River of Babylon, Where I Sat Down”, но
Нэнси только шевелила ртом.
Скупая, скупая, скупая. Вот что думала Мэйред, вот что
она сказала своей маме и тете и вот почему хотела, чтобы
Нэнси съехала; на это намекала и миссис Кейзи, и мама так
считала, и вот почему ее подкалывал в магазине Кеннедистарший. Вот что имела в виду Силия, намекая на цену напитка. И миссис Райан, сидящая на ступеньках бокового входа в свой собственный паб, которая сегодня, кажется, совсем
сошла с ума.
Скупая.
Но она не скупая, нет. Просто предусмотрительная, разумная. Она не сорит деньгами. Хочет их потратить на что-нибудь нужное. То есть... то есть... Ну, пока еще не определилась.
Только не на одежду, не на отдых, и не на машину. И не на дорогие безделушки для дома — квартира все равно не своя; не
на танцы и дискотеки или отели, где цены просто безумные. И
не на модные прически, или итальянские туфли, или деликатесы, или стереоприемник с наушниками.
Теперь девушки пели “Sailing”, взявшись за руки и раскачиваясь из стороны в сторону. Миссис Райан вернулась в паб
и подключилась к веселью: она даже встала в круг и принялась изображать из себя Рода Стюарта, держа в руках чью-то
клюшку для гольфа, словно микрофон.
Силия по-прежнему наливала в стаканы пиво; на свою
мать она смотрела без гордости, но и без смущения — будто
миссис Райан обычный посетитель, как и все. Том Фицджеральд шептался с ней у барной стойки. Эти двое прямо не разлей вода. Нэнси вспомнила снова слова миссис Райан, и слезы навернулись ей на глаза. Скупердяйка. Вовсе она не
скупая. Но если люди так думают, значит, в этом есть доля
правды?

Мэв Бинчи. Лилобус

Дидра как-то упрекала ее, что она не любит раскошеливаться, но Нэнси решила, что Дидра просто совсем испортилась
там в Америке и перестала думать, что говорит. Брат, который
живет в Корке, однажды сказал, что, наверное, Нэнси уже скупила пол-Дублина, ведь у нее хороший заработок, а тратиться [ 19 ]
ИЛ 10/2021
особенно не на что, разве что на оплату квартиры и “Лилобус”.
Она ответила, что смешно даже говорить об этом: житье в Дублине обходится страшно дорого. А он поинтересовался, на что
уходят деньги, если она ездит на велосипеде и в больнице бесплатно питается три раза в день. Разговор, подумала она, закончился очень неприятным образом. Теперь до нее дошло,
что он имел в виду: она скупая. Скупая.
Допустим, люди и правда думают, что она скупая. Надо ли
объяснять, что это не так, что она просто не хочет бросать
денег на ветер? Нет, похоже, в этом случае объяснить ничего
нельзя. Человек либо видит, либо нет. И теперь, пусть это несправедливо, придется потратиться, чтобы людей переубедить.
Завтра надо будет пригласить маму на завтрак в отеле,
угостить за свой счет. С Мэйред, конечно, уже ничего не поделаешь — нельзя дать обещание стать щедрой, более расточительной или чего там от нее хотят. Можно еще раздобыть пару карт Ирландии и отправить их детям Дидры. “С
днем рождения Шейн, или Эйприл, или Эрин — ваша тетя
Нэнси с Изумрудного острова”. И в Корк молчаливому брату послать какую-нибудь книгу о рыбалке с приглашением
обязательно погостить у нее, когда приедет на Весеннюю
выставку.
Тогда наверняка все наладится. Взять хотя бы подруг Бидди — теперь они от нее в полном восторге. Еще бы, она ведь
кинула в тарелку на столе целую десятку. И это, похоже, им
очень понравилось, и они хитро ей подмигивают, поднимают стаканы, зовут ее Нэнси Виски и говорят столько лестного, чего иначе нипочем не сказали бы.
Миссис Райан нигде не видать — она опять куда-то вышла,
исполнив свой сольный номер. Нэнси подумала, что могла
бы поблагодарить ее. Потому что теперь многих проблем как
не бывало. И самое замечательное, действительно замечательное, в том, что на все это не надо тратить много денег. На
самом деле, если подумать, можно не тратить почти ничего.
Например, если положить в красивую коробку леденцов без
сахара и как-нибудь на выходных подарить маме. И можно
всем дарить пресс-папье, которые оставляют представители
разных фармацевтических фирм, — рекламу лекарств на них
иной раз и не разглядишь. И очень хорошо, что она никому
еще не сказала про прибавку к зарплате. Она все обдумала сама, так что никому об этом знать и не надо.

Ди
[ 20 ]
ИЛ 10/2021

Они часто по пятницам заглядывали в паб неподалеку от офиса. Всего только на полчаса — Ди понимала, что “Лилобус” ее
дожидаться на станет. И еще она понимала: на работе многие
удивляются, что она все время на выходные уезжает домой.
Путь неблизкий, а в Дублине столько развлечений. “Какая ты
молодец, не забываешь о родителях”. Что вы, нет, отрицала
она: это банальный эгоизм. Дома тихо и спокойно, можно сосредоточиться и позаниматься. Но учебники по юриспруденции, которые путешествовали вместе с ней в сумке через всю
Ирландию, она, как правило, даже не открывала. Почти все
выходные Ди Берк сидела на подоконнике у себя в спальне и
глядела на Ратдун до самого вечера воскресенья, когда приходило время ехать обратно в Дублин.
И родители, разумеется, были ей рады. Том высаживал ее
на углу, и она, направляясь к воротам гольф-клуба, улыбалась и
махала рукой “Лилобусу”, который катил дальше в город.
Сколько она себя помнила, мистер и миссис Берк в пятницу вечером всегда отдыхали в гольф-клубе, и, если случалось кому
родиться или умереть, или происходило еще какое местное потрясение, все знали, что надо звонить в клуб, и доктор примет
вызов.
Сперва, в начале лета, все удивились, когда она стала приезжать на выходные домой. Удивились и обрадовались. Чем
больше народу в доме, тем веселей, а Ди всегда была в семье
главной затейницей. Родители радостно вскакивали со стульев, когда она, приоткрыв дверь, заглядывала в клубный бар.
Когда она подходила к стойке бара, отец обнимал ее за плечи
и угощал горячим бутербродом. Мама, сидя за столиком, улыбалась, глядя на них. Они были в восторге, что Ди снова дома. Иногда у нее сжималось сердце при мысли о том, до чего
они простодушны, как искренне ей рады. Она подумала: интересно, а как живут люди, которые не могут уехать к Беркам?
Сходят с ума? Идут на дискотеку? Умнеют? Берут себя в руки?
Хотя, какая разница — кого это волнует.
А Том Фицджеральд приятный парень. Ди это заметила
сегодня вечером, когда закинула свою сумку на крышу автобуса, и он засмеялся. У него добрая улыбка. Странный парень —
ни на один вопрос не вытянешь прямой ответ. Она ничего о
нем не знает, ровным счетом ничего — хотя дом, в котором
она выросла, находится в полусотне метров от дома Фицджеральдов. Она даже не знает, чем он зарабатывает на жизнь.
Как-то она поинтересовалась об этом у мамы.
— Кто из нас проезжает с ним вместе едва ли не полстраны?
Почему бы тебе самой не спросить? — резонно заметила мама.
— Он такой человек, так просто не спросишь, — ответила Ди.

[ 21 ]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

— Что же, тогда оставайся с носом, — рассмеялась мама. —
Я уже не в том возрасте, чтобы бегать в магазин Фицджеральдов и выспрашивать, чем занимается их сын.
В автобусе сидела Нэнси Моррис — она, как обычно, пришла раньше всех. Что-то в ней изменилось. Новая блузка? Другая прическа? Что именно, Ди так и не поняла, а спрашивать
не хотелось: вдруг Нэнси снова примется причитать, до чего
все дорого. Хотя Сэм говорил, что у нее приличная зарплата —
гораздо выше, чем у клерков и секретарей в нотариальной
конторе. “Может, не садиться рядом с ней?” — подумала Ди.
Но она знала, что все равно сядет. Ведь Нэнси видит Сэма каждый день — кто, как не она, может рассказать о его жизни.
Как это чудесно — каждый раз ехать домой вместе с его секретаршей. Как будто рядом частичка Сэма. Когда она просто говорила о нем, ей было уже не так одиноко. Хотя приходилось
быть осторожной и обсуждать скучнейших мистера Уайта и
мистера Чарльза в придачу. Потому что Нэнси ни в коем случае не должна догадаться, что ее волнует один только мистер
Сэм Барри.
Нэнси болтала без умолку о распорядке, о всевозможных
трудностях, с которыми сталкиваются врачи: что в больнице
не хватает коек, что добровольное медицинское страхование
для многих — темный лес, и люди даже не знают, как правильно заполнять бланки. Но о том, что делают врачи в нерабочее
время, она не могла сказать ничего. За исключением того,
что слышала от медсестр, а это совсем немного.
— А их жены хоть иногда звонят на работу? — поинтересовалась Ди. Хотя понимала, что зря спросила об этом: не надо
щупать больной зуб.
— Конечно, звонят. — Какая она зануда, с ума можно сойти.
— И что говорят?
— Они все очень вежливые, обращаются ко мне по имени.
Ди удивилась: Нэнси такая деловая, отстраненная, неужели с ней кто-то запросто может болтать.
— Да, говорят: “Здравствуйте, мисс Моррис”. Все говорят:
и миссис Уайт, и миссис Чарльз, и миссис Барри.
Так вот что значит “зовут по имени”!
— А у миссис Барри очень сильный канадский акцент?
— Ну и ну, Ди, у тебя и правда отличная память, как ты все запоминаешь! Какие у тебя способности — неудивительно, что ты
учишься на юриста. Надо же, ты еще помнишь, что она из Канады. Нет, акцент не очень сильный, но все равно понятно, что
она из Америки.
“Как это я помню, что она из Канады? Да разве я могу об
этом забыть! Она тут почти никого не знает, она оторвана от
дома, где выросла и где у нее остались друзья. Нужно время, чтоб
она тут обжилась. Нужно подождать, пока все устроится”.

[ 22 ]
ИЛ 10/2021

Ди никак не могла понять, где тут логика. Если они будут
ждать, пока Кенди Барри обживется в Ирландии, проблем
станет еще больше. Почему бы не отправить ее обратно в Канаду, пока она не оторвалась окончательно от своих корней.
Почему? А как же дети, два маленьких Барри, копии папочки — пять и семь лет? Неужели он отпустит их за четыре с половиной тысячи миль, разве смирится с тем, что они будут видеться только раз в год?
А как же дети, которые родятся у них с Ди? Тут все будет иначе. Чудесно — но по-другому. Нельзя ведь усылать за моря двух
славных ребят, даже если собираешься создать семью с другой
женщиной. Ни в коем случае. Ди ведет себя как ребенок.
От этих слов ей становилось очень обидно. Он говорил,
что возраст тут ни при чем: и те, кто моложе Ди, бывает, ведут себя как взрослые, а люди старше их обоих порой ведут
себя как дети. Но ей это выражение не нравилось: казалось,
его смысл менялся в зависимости от того, как Сэму было удобней. Примерно как двойка в покере — если она козырная, то
может быть любой картой, какой захочешь.
Ди и сама не понимала, зачем расспрашивает Нэнси о ее работе. Ничего нового она узнать не могла. Но это все равно что
разглядывать фотографии знакомого пейзажа: интересно посмотреть на него по-новому. Только не надо было спрашивать,
звонят ли им жены. Потому что ей теперь стало тревожно.
Сэм говорил, что Кенди никогда не звонит ему на работу,
а вот Нэнси утверждает, что звонит. Наверное, хочет похвалиться, как близко со всеми общается. Подумаешь. Потом она
с возмущением стала вещать о проблемах с телефонной сетью. У Ди слипались глаза. Она уснула, и ей приснилось, что
председатель Верховного суда вручает ей диплом, а Сэм поздравляет ее, и фотограф из “Ивнинг пресс” просит всех троих встать рядом и записывает в блокнот их имена.
Ди часто снилось, что Сэм участвует в ее повседневной жизни. Возможно, полагала она, это означает, что ее не гложет
чувство вины и что между ними все честно, законно, и они ни
от кого не прячутся. Не то чтобы совсем ни от кого — но и нельзя сказать, что они встречаются тайком в темном углу. Например, Эйдин, ее подруга, с которой она снимает квартиру, все о
них знает и болтает с Сэмом, когда он к ним заходит. И друг Сэма Том тоже знает; иногда он даже ходит с ними в ресторан.
Так что не так уж они прячутся, как можно подумать. Сэм спрашивал, почему родители за ней не следят, и Ди ответила: им
это и в голову не придет; и потом, она усыпляет их бдительность — говорит, что пока еще ни с кем не встречается, но в
ближайшем будущем обязательно влюбится в какого-нибудь недотепу, — при этих словах Ди расхохоталась от души, а Сэм поник. Она перестала смеяться, а он все молчал.

[ 23 ]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

— Не факт, что будущее окажется идеальным, — наконец,
сказал он. — Я говорю о нас. Наверное, не стоит надеяться на
что-то особенное.
— Будущее далеко не у всех идеальное, — сказала она бодро. — Но надо надеяться, иначе какой во всем смысл?
От этих слов он вроде воспрял немного, но все равно был
менее разговорчив, чем обычно.
Ди не могла толком объяснить, зачем она так часто стала
ездить домой. Эйдин тоже не совсем понимала.
— Разумеется, вы с ним тут не увидитесь. Но сюда он может хотя бы позвонить, если будет свободная минутка.
И то верно. Однако свободные минутки у него выдавались
все реже. Приехали из Торонто родители Кенди, им надо показать Дублин. Один из мальчиков упал с велосипеда и расшиб
лоб: его пришлось навещать в больнице, а когда выписали —
сидеть с ним.
Потом они всей семьей отправились на теплоходе по реке
Шеннон, и он впопыхах звонил из таксофонов, когда якобы
покупал напитки или отлучался в туалет.
А в последнее время многие свои исчезновения он вообще
никак не объяснял, и при этом свободных минут, похоже, не
было вовсе. Лучше быть здесь, в Ратдуне — сюда он не может
ей позвонить, даже если захочет. Он представится, отец его
узнает. Телефон стоит в прихожей — это гиблое дело. Может,
поэтому она и уезжает: все лучше, чем быть там, куда он мог
позвонить, но не звонил.
Эйдин считала, что Ди надо быть решительней, надо бороться за него, заставить бросить эту Кенди. Когда все начиналось, он просто голову потерял — он решился бы ради нее на
что угодно; а теперь она дала ему понять, что можно сидеть на
двух стульях. Но Ди не могла сказать с уверенностью, что это
ее не устраивает. Ей не был нужен громкий скандал, из-за которого придется прервать стажировку и остаться ни с чем, не получив ни образования, ни мужа, опозорив свою семью и разрушив чужую. Эйдин возразила: все это чушь. Если родители
спокойно относятся к тому, что ее брат живет вместе с девушкой, почему бы им не смириться и с тем, что задумала Ди? По
мнению Ди, разница тут огромная: всем известно, что Фергал
с той девушкой скоро поженятся, а она собиралась создавать
семью с известным дублинским врачом, который ради нее будет вынужден бросить жену с двумя детьми. Это совсем другая
история. Но Эйдин сказала: чушь. И то и другое — Грех, и то и
другое Не Принято. Так почему бы не рассказать?
Почему? На самом деле, теперь от нее мало что зависит: Сэм
от любви уже отнюдь не пылает. Пару раз он даже объяснял,
что занят, в точности теми же словами, которые год назад говорил Кенди. “Милая, прости, ничего не получается. Я сделал все,

[ 24 ]
ИЛ 10/2021

что мог, но тут совещание, всех только в это время и можно собрать. В прошлый раз я отпрашивался, будет нехорошо, если
снова исчезну”. Очень знакомо. Страшно знакомо. Сочиняет
небылицы для юной любовницы, чтобы побыть со своей не
столь юной канадкой-женой? Или у него появилась еще одна
молодая любовница? Которой меньше чем двадцать три года?
Которая не вздыхает и не ноет, когда он отменяет свидание?
Которая не предлагает услать Кенди обратно в Торонто?
К мысли о возможной сопернице Ди отнеслась на удивление спокойно. Нельзя думать об этом всерьез. Он действительно очень занят, много сил отдает работе, и все больше пациентов стремятся попасть к нему на прием. У него едва
хватает времени на один роман, не говоря уже о двух. Думать
о трех просто смешно. Никто не мог бы жонглировать таким
количеством романов, и обязательств, и нежных слов. Никто.
Автобус остановился, и Ди с удовольствием вышла поразмяться. Том сказал, что у них на посещение паба есть десять
минут и ни минутой больше, и уехал на заправку где-то по соседству. Мужчины, как правило, покупали стакан пива, а Ди
брала иногда джин с апельсиновым соком для Нэнси и бутылку “Гиннесса” для Силии. Когда у нее желудок болел от переживаний, она и себе покупала рюмку бренди. Но сегодня она
спокойна: Сэм уехал на конференцию.
Он звонил ей из аэропорта попрощаться. Сказал, что любит и что приедет к ней вечером в понедельник, как вернется из Лондона. Кенди он скажет, что конференция продлится до вторника. Отлично, он уже сто лет не оставался на всю
ночь, и теперь она постарается, чтобы обошлось без скандалов и сцен. Как все и было в самом начале.
Они стали снова рассаживаться в автобусе по местам. Бедняга Мики Бернс, который работает швейцаром в банке —
славный парень, если не брать в расчет его грязные шуточки, — сообщил, что чувствует себя значительно лучше после
того, как поручкался с лучшим другом своей жены. Он повторил это дважды, на всякий случай — если кто не уловил юмора. Кев Кеннеди все равно не уловил.
— Ты ведь не женат, Мики, — заметил он.
От чего Мики совсем упал духом.
Ди сказала Нэнси, что не стоит спать слишком долго в сидячем положении, потому что от этого затекают плечи. Нэнси
ответила, что знает способ, как избавиться от напряжения в
области шеи: нужно опустить голову, будто она страшно тяжелая, и покачать ею из стороны в сторону. Неожиданно к разговору присоединилась Джуди Хикки, она сообщила, что это
один из элементов йоги, — она явно относилась к нему очень
одобрительно. А Нэнси, как показалось Ди, это вывело из равновесия: она никоим образом не собиралась советовать йогу.

[ 25 ]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

Должно быть, он уже в Лондоне. Снял номер в том огромном шикарном отеле возле американского посольства, где однажды они вместе провели выходные как мистер и миссис
Барри. Они двигались перебежками, Ди все время боялась,
что встретит кого-то из дому, хотя едва ли кто-то из Ратдуна
мог оказаться в таком месте. Он рассказывал, что на полдевятого назначен прием, и все наденут бэджи с именами. Прием,
наверное, уже начался. Она вдруг почувствовала, что ей просто необходимо поговорить о нем еще раз. В последний раз,
ведь дома упоминать о нем будет нельзя.
— Наверное, они часто бывают на конференциях, на разных симпозиумах, — обратилась она к Нэнси.
— Бывают, — Нэнси задумалась. — Но не часто. Разумеется,
в августе они все берут отпуск. Ты не представляешь, как
трудно порой объяснить это людям, которые хотят записаться на прием: они не понимают, что врачам тоже нужен отдых,
как и всем остальным. И даже больше, чем всем остальным, —
добавила она с чувством собственной правоты.
Но Ди не собиралась испытывать свое терпение — она хотела услышать, что мистера Барри пригласили на очень престижную лондонскую конференцию, что он сказал, когда получил приглашение, и что вернется во вторник, и, когда Нэнси
сообщит об этом, она сохранит в душе их маленькую тайну.
— Ты вроде говорила, что у кого-то из них в эти выходные
конференция? — спросила она.
— Нет, — озадачилась Нэнси. — Точно нет.
— А бывает, что тебя не предупреждают? — сердце Ди забилось в очень неприятном ритме.
— Вряд ли, — Нэнси была преисполнена сознанием собственной значимости. — В любом случае не на этих выходных: я
точно знаю, куда они собираются. Мистер и миссис Барри — та,
которая из Канады, — отмечают завтра десятилетие со дня
свадьбы, и они позвали кучу гостей на барбекю. Мистер Барри
просил меня особенно молиться о том, чтоб не пошел дождь.
Всю остальную дорогу она не слышала больше ни слова.
Но, должно быть, умудрялась кивать и улыбаться, потому что
не заметила, чтобы Нэнси глядела на нее как-то озадаченно.
Ей будто в горло влили стакан ледяной воды, и эта вода остановилась где-то под золотым кулоном в виде подковы, который он купил ей тогда в Лондоне, и снова превращалась в кусок льда. Зачем? Вот и все, что она хотела знать. Зачем такая
изощренная ложь? Все эти подробности — бэджи с именами,
фамилии американцев, французов и немцев, с которыми он
будет встречаться. Это вообще реальные люди, или, может, он
вычитал имена в телефонном справочнике или в каком-нибудь романе? Зачем? Если у него с женой все так замечательно,
что они будут публично праздновать десятилетие семейного

[ 26 ]
ИЛ 10/2021

счастья, устроив шикарное, банальное барбекю... то зачем ему
вообще нужна Ди?
Она стала вспоминать обо всем с самого начала, с того дня,
когда они встретились на вечеринке в день финала Кубка Мира по регби, на ланче перед матчем, где им так понравилось,
что они, как и многие, остались смотреть матч по телевизору.
Ди стало совестно при мысли о том, сколько ребят мечтало попасть на матч и как бы они хотели оказаться на их месте, и Сэм
собрал полдюжины билетов, выбежал на улицу и раздал их первым встречным болельщикам. Они стояли у окна и смеялись,
видя, как ребята им машут и бегут со всех ног к “Лэнсдаун Роуд”. В тот день они с Сэмом часто смеялись. Кенди была на другом конце зала, болтала с кем-то о кулинарии. Сэм потребовал:
“Мы должны увидеться снова”, — и она звонко рассмеялась от
счастья, и сказала, что это чистой воды Голливуд.
“А я и сам чистой воды Голливуд”, — произнес Сэм доверительно, будто они сто лет были знакомы. Он записал ее рабочий и домашний телефоны и позвонил на следующий день.
Он ее добивался — именно так, не скажешь, что слово слишком сильное. Добивался. Она говорила ему, что не хочет связываться с женатым мужчиной, а он отвечал, что понимает:
все это чистой воды Голливуд, все это банально, и так говорят
все женатые мужчины, но от его семейной жизни на самом деле остался лишь фасад, брак его был огромной ошибкой, женился он зря — просто он был в Канаде один и без друзей, вдалеке от дома; и даже если бы он не повстречал Ди, их пути с
Кенди все равно разошлись бы — их держат только дети, они
еще маленькие и не поймут; он обещал, что будет нежным и заботливым и всегда будет любить ее. Ну и зачем тогда так поступать? Если ты любишь кого-то, если она юная, цветущая и сводит тебя с ума, тогда зачем закатывать приемы, держаться за
руки и вообще сидеть в этом болоте с другой женщиной? Какой тут смысл? Или предположим, ты любишь эту женщину,
вы прожили вместе десять лет и тебя все устраивает, ты обожаешь своих мальчиков и т. п., зачем тогда врать кому-то еще,
что она юная и притягательная, и плести ей сказки про конференцию в Лондоне и про бэджи с именами? Этого понять Ди
была не в силах, и она чувствовала, что в ее голове вот-вот чтото сломается. Она подалась вперед. Том увидел в зеркале, что
она наклонилась.
— Все в порядке, Ди? — окликнул он ее.
— Нормально, — пробормотала она.
— Держись, твой поворот через пять минут, — сказал он.
Наверное, решил, что ее укачало.
— Да ну? Мы уже дома? — она искренне изумилась. Ей казалось, что до Ратдуна еще миль семьдесят. — Ты не пробовал
водить “Конкорды”? — попыталась пошутить она.

Родители, как всегда, были ей очень рады, и к тому же им не
терпелось поведать новость, взять в руки бокал и сказать тост.
Звонил Фергал, и представь себе, они с Кейт купили кольца и
собираются пожениться незадолго до Рождества — чудесно,
правда? Родители Кейт тоже звонили и сказали: как все здорово сладилось, может, нынешняя молодежь мудрей своих родителей, что не кидаются в омут с головой. Ди подняла бокал
бренди с портвейном и выпила за здоровье своего брата Фергала и своей будущей невестки Кейт, и принялась обсуждать с мамой, что надеть на свадьбу. Спиртное полилось туда, где была
ледяная вода, и словно огонь растопил ее и снял боль; Ди подумала, что лекарство, пожалуй, действительно отличное.
Но уснуть оно не помогло. А двигаться надо было тихо или
не шевелиться вовсе, иначе на весь большой дом раздались бы
скрип и стуки. Отправиться ночью в туалет значило перебудить
всех, поэтому свой организм следовало приучить к тому, чтобы
ночью никуда ходить не хотелось. Родители на кухне внизу еще
долго разговаривали. Ди вдруг осознала, что они женаты уже
тридцать лет. И вроде ни разу юбилеев не праздновали, и когда
маме в прошлом году исполнилось пятьдесят, это как бы не заметили. Обошлись без игры на публику и без барбекю.
Но какая разница. Что ей теперь делать? Притвориться,
что она ничего не знает, пусть сочиняет про Лондон? Но это
значит совершенно погрязнуть во лжи. Однако разве не готов был Сэм ради нее притворяться? Какое-то время. И ради
Кенди — какое-то время. Кристальную честность он не оченьто ценил. Разве не понимал, что Нэнси проболтается? Ди
ведь рассказывала, что ездит домой в одном автобусе с его
секретаршей. Но Сэм не знает, что она расспрашивает Нэнси
о врачах, и ему вряд ли пришло бы в голову, что Нэнси заго-

[ 27 ]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

— Еще нет. Но думаю, теперь это мне раз плюнуть, — ухмыльнулся Том ей в ответ.
Она подумала, не поехать ли сразу домой. Может, не стоит выходить около гольф-клуба? Но так еще хуже — вернуться
совсем одной в пустой дом. Нет, лучше побыть в компании
людей, которые болтают и смеются, и обрадуются ей.
Перед тем, как войти в клуб, она открыла сумку и достала
зеркало. Выглядела она, что удивительно, совсем неплохо — загорелое лицо (не зря столько выходных провела дома), волосы
прямые до плеч — Сэм говорил, что она будто из рекламы шампуня, для него это высокая похвала. Глаза: взгляд обычный, не
безумный. Нет, родителей и их друзей она не испугает. Итак,
вперед, и, когда спросят, чем ее угостить, она ответит: у меня
что-то с желудком, возьмите мне бренди с портвейном. Кто-то
сказал ей однажды, что это отличное лекарство от любой хвори — или почти от любой.

[ 28 ]
ИЛ 10/2021

ворит о какой-то вечеринке с человеком, с которым едва знакома. Может, позвонить ему домой и заставить сказать правду? А какой от этого толк? Никакого.
Надо успокоиться и дождаться утра. Что там делают, когда
болят шея и плечи? Она попыталась вспомнить, что ей показывали, и повторить, но стало только хуже.
Через час она поняла, что такое бессонница. А когда-то
она удивлялась: почему, если кому-то не спится, нельзя просто включить свет и почитать.
Еще через час она мрачно рассмеялась в душе от того, что
у нее нет снотворного. У дочери одного врача и любовницы
другого, у самой нет ни единой таблеточки. Потом она разревелась, и плакала, пока не уснула — без двадцати восемь, как
раз когда мама спустилась по скрипучей лестнице в кухню варить кофе.
Она проснулась после часа дня: мама стояла у постели.
— Как живот? Прошел?
Ди уже успела забыть о якобы проблемах с желудком, из-за
которых она пила бренди с портвейном.
— Да, пожалуй, — удивленно ответила она.
— Раз тебе уже лучше, можно кое о чем тебя попросить?
Снова звонил Фергал. — Мама замолчала, словно ждала от нее
какой-то реакции.
— Свадьба отменяется? — спросила Ди, протирая глаза.
— Какие глупости, нет. Они придут сегодня в гости, в шесть
часов. Нужно кое-что купить, подбрось меня до города, — имелся ввиду большой город в семнадцати милях от Ратдуна.
— А зачем ехать в город?
— Тут ничего такого особенного не купишь.
— Мамочка, но придет просто Фергал! Зачем ему что-то такое особенное?
— Но с ним будет Кейт.
— Так они с Кейт живут вместе уже целый год! Ты, часом,
не повредилась ли в уме, зачем ей что-то такое особенное?
Можно просто пойти в магазин Кеннеди и купить там ветчины или баранины и еще чего-нибудь вкусного.
— Если не хочешь меня везти, так и скажи. Я уверена, что
твой отец не откажется быстренько съездить со мной в город. —
Мама, похоже, огорчилась и обиделась.
— Ты прекрасно понимаешь, что быстренько не получится, до города семнадцать миль. Дорога плохая, и в субботу всегда пробки — все ломятся за покупками; и будет просто чудо,
если найдем, где припарковаться. На все уйдет часа три, не
меньше.
— А временем вы, юная леди, заметно, что очень дорожите: уже за полдень, а вы еще в постели. Вижу, вы так заняты, у

вас столько дел. Что же, может, ваш отец пропустит разок игру в гольф и меня подвезет.
Ди выбралась из постели и взяла халат.
— Сперва я приму ванну, а потом поедем. Только предупреждаю: тебе явно грозит опасность потерять рассудок. Так
ты и мне скоро надумаешь покупать что-то особенное.
— Если приведешь в дом жениха — с удовольствием, — ответила мама. — Кстати, ты надевала бы хоть пижаму, или ночную
рубашку, или хоть что-нибудь. Как-то странно спать совсем неодетой.
— Мамочка, это очень странно — если кто узнает, меня отправят лечиться.
— Как я люблю, когда умничают. Моя родная дочь умничает! — сказала мама и с довольным видом отправилась составлять список покупок.

[ 29 ]
ИЛ 10/2021

По дороге домой Ди осенило: она поняла, что случилось. Эта
тупица Нэнси все напутала! Сэм ведь говорил, что на следующих
выходных будет по уши в семейных делах. Надо же, так слепо верить Нэнси Моррис. У нее и правда что-то с головой — у нее, а
не у мамы. Ну конечно, просто Нэнси была слишком занята — ей
ведь надо записать столько народу на прием и еще пожаловаться, как все дорого стоит; поэтому она слов его не разобрала.
У нее словно гора с плеч свалилась: будто сдал экзамен или
сходил на исповедь, — впрочем, не сказать, что с ней это час-

Мэв Бинчи. Лилобус

Миссис Берк приобрела набор из скатерти и шести салфеток.
Ди так часто закатывала глаза, что мама в конце концов попросила ее выйти на улицу, чтобы люди на нее не пялились.
Трижды от входа ее отгоняли полицейские — взмыленные,
издерганные мужики, которые, наверное, совсем не так представляли себе службу в полиции. Она видела, как одна мамаша отлупила трехлетнего малыша по ногам — тот заревел от
испуга; а отец семейства решил, что это слишком, и пихнул
жену. “Вот она, семейная жизнь, — подумала Ди. — Семейные
узы. А мы к ним стремимся, как полчища леммингов. Если бы
за нами наблюдали марсиане, они решили бы, что все мы
свихнулись. И ведь каждый об этом мечтает: куда ни глянь —
кругом романы любовные, “Даллас” по телеку. И жизнь никого ничему не учит”.
Мама, нагруженная покупками, вышла как раз когда к Ди
снова направился полицейский; она выхватила пакеты и затолкала маму в машину.
— Ди, ты становишься очень грубой и невежливой, — обиженно заметила мама.
— Вот что бывает, когда спишь голышом, — сказала Ди,
широко улыбаясь полицейскому. — Явно в этом все дело.

[ 30 ]
ИЛ 10/2021

то случалось в последнее время. Ей стало так легко, будто она
снова сдала экзамен на права.
Она рассмеялась от счастья, и мама с тревогой взглянула
на дочь.
— Мам, мне вспомнилось, как я сдавала на права, — начала
она.
— Не уверена, что сейчас ты сдала бы, — сказала мама. —
Надо же так гонять по ухабам. Если папа узнает, как ты издеваешься над его машиной, спасибо не скажет.
— Ерунда. Я просто вспомнила, как мне сообщили, что я
сдала, и как мне стало легко. Мам, хочешь научу тебя водить
машину? Нет, правда?
— Нет, не надо, — ответила мама. — И вообще, я вряд ли
еще хоть раз сяду с тобой в машину. Ди, смотри-ка на дорогу!
— Предложение остается в силе. Один урок в субботу,
один в воскресенье — и ты повезешь нас к Фергалу на свадьбу.
Ее душа пела от счастья. Если бы ей сейчас встретилась
эта тупица Мисс Маус, как звал ее Том, она бы ее придушила.
Вечером приехали Фергал и Кейт, представлявшие из себя жалкое зрелище, и Ди показалось, что вели они себя
очень странно: их то охватывали приступы многословия, то
одолевал паралич мысли. Они мучительно долго объясняли,
что за последние несколько месяцев им пришлось повзрослеть, и в то же время оба дружно осознали свою незрелость
и безответственность. Теперь они желают открыто заявить
о своих отношениях и не тянуть больше кота за хвост. Доктор Берк, у которого был такой вид, словно ему было, в общем, все равно, поженятся они или нет, кивал и одобрительно покрякивал. Мама Кейт ахала, жадно глотала каждое
слово и вспоминала различные подробности свадьбы Джона
пять лет назад — умалчивая, разумеется, лишь о том, что невеста была уже на четвертом месяце. Ди ушла в свои мысли и
подумала, как там Сэм в Лондоне. Он говорил, что в субботу
утром придется покорпеть над бумагами, но официальный
обед пропускать он не собирается. Они вместе просмотрели
английскую газету и обвели в кружок спектакли и представления, на которые можно сходить. Она подумала: как там ночью в Лондоне, тепло ли? И тут она ощутила удар в живот —
будто мячом теннисным залепили: он просил Нэнси Моррис
помолиться, чтоб на выходных погода не испортилась. На
этих выходных.
Она не могла смотреть на пирожные безе, которые мама
так старательно украсила кофейным кремом. Ди извинилась
и сказала, что ей нужно выйти на пару минут, заглянуть в паб,
потому что она забыла отдать кое-что Силии Райан.
— А потом как-нибудь нельзя? — спросила мама.
— Нет, дело срочное, — Ди встала.

[ 31 ]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

— Можно я с тобой, возьмем пивка?
— Еще чего, Фергал, — отмахнулась она, — мама для вас
смотри сколько всего наготовила, как старалась. Я вернусь
через пару минут.
— А что Силии так срочно понадобилось? — ласково спросил отец. — Сейчас она, кажется, за прилавком стоит, вместо
матери своей горемычной?
— Я мигом! — донеслось до них.
Она забежала к себе в комнату за сумочкой и вылетела на
улицу.
— Силия, мне надо позвонить, разменяешь фунт? — попросила она.
— Ты чудесный клиент, — рассмеялась Силия. — Кабы все
были такие, мы гребли бы деньги лопатой.
— Силия, отвяжись. Сейчас закажу бренди, мне просто надо позвонить в Дублин.
Силия смотрела на нее по-прежнему невозмутимо. Не
спрашивая, что не так с их домашним телефоном, она молча
разменяла деньги.
— А можно мне перезвонят на тот телефон? — поинтересовалась Ди.
— Можно. Я дам тебе номер, но это не для публики — пусть
лучше никто не знает.
— Ты настоящий друг, — сказала Ди.
— Резиденция Барри, — ответил голос с канадским акцентом, который она не слышала с тех пор, как встречалась с его
обладательницей на том ланче перед матчем регби — всего
лишь полтора года назад, хотя кажется, что целую вечность.
— Будьте любезны, позовите мистера Сэма Барри.
— Как раз в данный момент он слегка занят. А скажите, пожалуйста, кто его спрашивает?
— Это мисс Моррис, его секретарь.
— О, мисс Моррис, простите, я не узнала ваш голос. Сэм
сейчас разводит костер для барбекю, ответственный момент. — Раздался смешок. — Потом можно будет расслабиться. Мисс Моррис, вы не против, если он перезвонит позже? Я
полагаю, дело срочное?
— Боюсь что так, миссис Барри, — сказала Ди извиняющимся тоном. — Мне надо бы с ним поговорить. Очень коротко, всего пару минут.
— Мисс Моррис, я ведь знаю: он говорит, что вы — обитель постоянства в этом переменчивом мире. Я попрошу,
чтобы он перезвонил.
— В ближайшие полчаса, если его не затруднит. — Ди продиктовала номер, который написала на листке Силия.
— Ратдун, премилое название! — Миссис Барри была полна решимости очаровать обитель постоянства. А может, она

[ 32 ]
ИЛ 10/2021

была так счастлива в день юбилея и барбекю, что радовалась
всему на свете, — как на самом деле, Ди выяснять не стала.
— Ага, премилое. Всего хорошего, миссис Барри. — Она
повесила трубку. Ее трясло. Она села на стул возле барной
стойки. Силия протянула ей большую порцию бренди, но денег взяла за маленькую. Ди попыталась возмутиться.
— Брось, ты всегда меня угощаешь.
— Спасибо. — Она ухватила стакан обеими руками. Силия,
должно быть, заметила, как руки дрожат.
— Говорят, твой Фергал помолвлен, — сказала Силия.
— Боже мой, не прошло и года, — ухмыльнулась Ди.
— Впрочем, это уже не новость: я узнала еще вчера, как
только приехала.
— И я тоже. Родители не помнят себя от счастья.
— Еще бы, свадьба-то не за их счет, — рассмеялась Силия.
— Прекрати, Силия, ты как Нэнси Моррис.
Зазвонил телефон. Силия, не говоря ни слова, снова наполнила ее стакан, и Ди скрылась в кабинке.
— Здравствуйте, — проговорила она.
— Ответьте абоненту, — сказал оператор.
— Мисс Моррис? — спросил Сэм.
— Нет, мисс Берк, — ответила Ди.
— Что?
— Мисс Берк у телефона, чем могу служить?
Он заколебался.
— Простите, меня просили связаться по этому телефону с
мисс Моррис...
— Да нет же, вас просили отвлечься от гостей, приглашенных на барбекю, и побеседовать со своей любовницей, мисс
Ди Берк. Я попросила твою жену все вот так тебе и передать.
— Ди. Ди, — его охватил ужас. В голосе звучал настоящий
страх.
— Но она все очень спокойно восприняла, взяла карандаш
и записала номер. Она сказала, что Ратдун, судя по названию,
премилое место.
— Ди, что ты творишь? — он перешел на шепот.
— Я-то дома, как тебе и говорила. Что ты творишь — вот
вопрос. Неужто конференцию отменили? У тебя вроде был
рейс в четыре тридцать? Ой, и как же, вам сообщили по прилете в Лондон или когда вы приехали в гостиницу?
— Ди, я все объясню, я объясню, что случилось, но не
здесь и не сейчас. Что ты сказала Кенди?
— Вот это и сказала, правда, а она ответила, что Ратдун —
премилое название, сам у нее спроси.
— Нет, ты этого не говорила... Какая муха тебя укусила?
— Понимаешь, я вдруг поняла, все это вранье — такая канитель: делаешь одно, говоришь другое, но это неправда, и все

[ 33 ]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

это знают — все. Вот я и подумала: станет легче, если не надо
будет все время притворяться.
— Но...
— Так что она все знает, Кенди знает, что ты проведешь со
мной ночь в понедельник, теперь не надо ей врать, и я знаю,
что у вас барбекю, вы с Кенди отмечаете десять лет семейной
жизни, и у вас в гостях мистер Чарльз, и мистер Уайт, и все
ваши друзья, и ты только что разжег костер. Она сама мне все
это рассказала, так что не надо больше притворяться, теперь
нам всем будет гораздо легче.
— Врешь, Ди. На самом деле ты ничего ей не сказала.
— Теперь придется это выяснить, верно? — В ее голосе звучало ледяное равнодушие.
— Но она сказала, что звонит мисс Моррис.
— Так это я посоветовала. — Ди говорила с ним, как с неразумным ребенком. — Все-таки у вас гости, так проще — я же не
знаю, может, ты не хочешь, чтобы люди знали про нас. Но мы
в понедельник еще все обсудим, да?
— Ди, я тебя умоляю, не вешай трубку, ты обязана все объяснить.
— Объяснила уже.
— Я тебе перезвоню.
— Хоть обзвонись — это паб.
— Ты сейчас куда?
— Вон там в углу сидит настоящая мисс Моррис. Пойду, пожалуй, куплю ей джин с апельсиновым соком и расскажу все о
нас. Будет проще звонить тебе на работу; раньше-то я не могла, потому что она меня знает, а теперь у нас все по-новому,
по-честному...
— Как это по-честному?
— Как мы с Кенди договорились.
— Ах ты мерзавка, ты ведь ей ничего не сказала, это все
шутки твои идиотские.
— Тише, тише, а то тебя услышат.
— Ты где будешь завтра?
— Мы увидимся в понедельник вечером, как и договаривались: заезжай в любое время, можешь прямо с работы, теперь-то ничего скрывать не надо.
— Я спрашиваю у тебя: ответь мне, что ты сказала Кенди?
— Нет, это тебе придется спросить у Кенди.
— Но если ты ничего не сказала, тогда...
— Правильно, тогда ты сам вляпаешься.
— Ди!
— В понедельник.
— Не дави на меня, я не собираюсь идти у тебя на поводу.
— Дело твое. В общем, я буду дома — если, конечно, вдруг
не придется уехать. — Она повесила трубку.

— Если он позвонит снова, скажи, что ты меня знать не
знаешь и сегодня меня тут вообще не было, хорошо?
— Не вопрос, — ответила Силия.

[ 34 ]
ИЛ 10/2021

Она вернулась домой. Фергал объяснял, что однажды в жизни обязательно наступает такой момент, когда нельзя больше
притворяться и надо все назвать своими именами.
— Господи Иисусе, Иосиф и Мария! — воскликнула Ди с
восхищением. — Фергал, в тебе погиб философ!
— Ты выпила с Силией Райан?
— Мамочка, милая, я выпила два больших бокала бренди, — сказала Ди.
— И сколько это стоило? — Фергал экономил, поскольку
копил деньги на покупку дома, и его интересовало, почем
нынче такое удовольствие.
— Не знаю. Но, кстати, заплатила как только за один маленький. — В ее глазах вдруг заблестели слезы.
— Ди, давай пойдем прогуляемся, пусть они тут наговорятся всласть. — Доктор Берк взял в руки терновую трость.
Они шли молча. Вдоль по улице, минуя магазинчик, где
продавалась жареная картошка, через мост и до развилки дороги.
Лишь на обратном пути молчание было нарушено.
— Папа, все образуется, — сказала она.
— Само собой, образуется, ты ведь умница, скоро станешь
нотариусом, и в районном суде все будут дрожать перед тобой
от страха и ужаса.
— Может быть.
— Конечно, будут, а все остальное уладится.
— Как, ты о нем знаешь? — она искренне удивилась.
— Доченька, мы в Ирландии живем. Я врач, и он, с позволения сказать, врач — таких знаменитых специалистов уж и
не знаю, как величать.
— И кто тебе сказал?
— Один знакомый увидел вас и решил, что надо мне сообщить, — это было, кажется, очень давно.
— Теперь все кончено.
— Может быть, до поры до времени...
— Нет, точно. Сегодня все решилось.
— Почему так вдруг?
— Он лгун, вот и все. И ей врал, и мне. Зачем люди так поступают?
— Людям кажется, что они что-то в жизни упускают; они
хотят всего и сразу, а нормы общества нас ограничивают, поэтому приходится врать. Но поначалу необходимость держать все в тайне, как это ни странно, даже сближает и подливает масла в огонь.

— Вижу, ты знаешь, о чем говоришь. Но все-таки ты сам на
такое не способен.
— Почему нет? Способен, и даже вел себя, как твой приятель.
[ 35 ]
— Папа. Неужели ты... не верю.
ИЛ 10/2021
— Это, конечно, давным-давно было, тогда ты едва ходить
научилась.
— А мама знала?
— Вряд ли. Надеюсь, что нет. Во всяком случае, за все эти
годы она не проговорилась.
— А что стало с девушкой?
— Теперь у нее все хорошо. Довольно долго я был ей противен, и это самое печальное. Если бы она чуточку постаралась понять. Хотя бы самую малость.
— Это с какой такой стати? — Ди кипела от возмущения.
— Хотя бы потому, что она была молода и хороша собой,
как ты, и впереди у нее была вся жизнь; а я добился своего,
что было приятно, но немного... однообразно, что ли.
— Значит, ей надо было по-дружески пожать тебе руку и
сказать: “Зла не держу, старина Джонни Берк, буду хранить о
тебе светлую память”, — съязвила Ди.
— Ну да, вроде того, — рассмеялся отец.
— А может, и правда ей стоило так поступить. — Ди подружески взяла отца за руку. — Потому что ты гораздо лучше, чем этот Сэм Барри, ему до тебя как до луны. Я пропекла бы его на медленном огне — по-моему, он это вполне
заслужил.
— Пропекай, пожалуйста, — добродушно отозвался отец. —
Ты до сих пор меня не слушала и теперь с чего бы вдруг стала
слушать.
Ди села у окна своей комнаты и посмотрела вниз. Ей показалось, что на стене возле магазина, где продают жареную картошку, сидит Нэнси Моррис. Наверное, померещилось, решила она. Чтобы Нэнси заплатила за целую порцию жареной
картошки... нет, это просто смешно.

Мики всегда говорил, что девушки у них в банке лучше всех
на свете. Парни тоже ничего, но их заботит в основном только собственная карьера, и у них нет времени на разговоры. А
один прыткий юнец, который еще до тридцати явно станет
каким-нибудь большим начальником, счел своим долгом сообщить Мики, что, если он воздержится от сомнительных шуток, все будут ему очень признательны, поскольку дам смуща-

Мэв Бинчи. Лилобус

Мики

[ 36 ]
ИЛ 10/2021

ет его чувство юмора. Мики так растерялся, что молчал целый день. Он до того притих, что одна милая девушка Анна
Келли — сердце у нее просто золотое — обеспокоилась, хорошо ли он себя чувствует. Он передал ей, что сказал тот прыткий юнец, и Анна Келли объяснила, что банк — это строгое,
солидное заведение, и, быть может, юнец отчасти прав: шутки допустимы в кругу друзей, но в банке, помилуйте, никто не
рассмеется, хоть целый год их щекочи.
Вот тогда он понял, что к чему, и в стенах банка анекдотов
уже не рассказывал. На улице — другое дело: там нейтральная
территория и можно болтать что угодно. А еще он рассказывал
девушкам про свою семью, которая живет в Ратдуне, то есть, на
самом деле, про детей Билли и Мэри. Рыжие конопатые близнецы, Грета с двумя тугими косичками и малыш — упитанный
карапуз, чей смех слышен на милю кругом. Мики рассказывал
Анне Келли, что летом, когда по вечерам долго не темнеет,
близнецам, бывает, разрешают подольше не ложиться спать, и
они садятся у окна и ждут, когда на улицу вывернет “Лилобус”
и оттуда выйдет дядя Мики. Они собирают марки и значки —
любые, самые разные; все девушки в банке знают об этом, и дядя никогда не приезжает домой с пустыми руками.
Все остальные швейцары, в отличие от него, городские,
они родились и выросли в Дублине. Над ним смеялись и шутили: интересно, как он получил работу? Надо провести расследование. Но все равно ребята они отличные, и Мики с утра до
вечера болтал с ними от души — стоя на дежурстве у дверей или
передвигая на тележках огромные ящики с деньгами. Им также поручали доставлять письма и документы по разным адресам. Многих клиентов они знали лично и к Рождеству всегда
получали от них прекрасные сувениры.
“Лилобус” оказался для Мики просто подарком судьбы. Старик
отец стал совсем плох, и на плечи Билли и Мэри легло столько
забот, что им было бы трудно управиться в одиночку. Если бы
не Том Фицджеральд, добираться домой пришлось бы очень
долго, а так тебя довозят до самого порога. Шутка ли, в битком
набитом вагоне ехать до города — поскольку в пятницу вечером, скорей всего, и присесть не удастся, — а оттуда еще на попутке семнадцать миль до дома. На дорогу ушел бы весь день и
весь вечер, и под конец не осталось бы никаких сил.
Старик отец иногда ему радовался, но бывало, не то что сына — себя не узнавал. Мики настоял на том, что, пока он дома,
сам будет кормить отца с ложечки и расчесывать спутанные волосы. Он включал пластинки с маршами, которые нравились
отцу, и кидал грязную одежду в большие чаны с раствором
хлорки на заднем дворе. Мэри — жена Билли, просто святая какая-то, — говорила, что надо всего лишь представить, что это

детские подгузники: сперва окунуть в дезинфицирующий раствор, вылить, потом в чан с водой, вылить, а потом постирать — вот и все. Какое счастье, что у них есть просторный задний двор и колонка, канализация и все прочее. А как бы они
мучились, если бы жили, например, в городской квартире.

[ 37 ]
ИЛ 10/2021

Кроме того, два раза в неделю к ним приходит медсестра, которая очень хорошо ухаживает за стариком. Как-то она даже
сказала Мики, что необязательно приезжать на все выходные, он и так исполняет свой сыновний долг. Но Мики возразил, что ему совесть не позволит все взвалить на плечи Билли
и Мэри. “Они-то дом унаследуют, а вам что достанется?” —
спросила медсестра. Мики ответил, что это неважно. Все равно здорово хоть иногда возвращаться в свой родной дом.

Когда Мики появлялся дома, дети были счастливы. Он рассказывал уйму шуток. Разумеется, ничего сомнительного — только
то, что годится для любых ушей. Грета иногда даже записывала, чтобы потом заучить и рассказать в школе. Мики никогда
не повторял одну шутку дважды; по их мнению, ему надо было
выступать на телевидении в какой-нибудь юмористической
программе. Мики эта мысль была по душе. Когда-то он лелеял
мечту выступить в концерте для работников банка, но его никто не пригласил, и, когда он шепнул об этом славной Анне
Келли, та сообщила, что где-то слышала, будто приглашают
только членов профсоюза, потому что выступать разрешается
только артистам, которые состоят в Ассоциации банковских
работников Ирландии. Мики узнал об этом с облегчением:
иначе он решил бы, что его не ценят.
Поначалу у него насчет “Лилобуса” были некоторые сомнения — когда он ехал в самый первый раз. Том Фицджеральд просил не махать у него перед носом деньгами, потому
что законные основания у этого предприятия, можно сказать, весьма зыбкие. Разумеется, автобус застрахован, и лицензия на перевозку пассажиров тоже имеется, но зачем искать приключений на свою голову. Деньги лучше отдавать
дома, в Ратдуне, где все тихо и спокойно. Никто не понял толком, почему же именно так лучше, но все согласились. Мики

Мэв Бинчи. Лилобус

Близнецы сказали, что, когда он дома, никто не ругается, и
Мики очень удивился.
— А разве кто-то здесь ругается? — спросил он.
Близнецы пожали плечами. Фил и Пэдди не хотели выдавать ничьих секретов.
— Неужели ваш бедный дедушка? Так он и мухи не обидит, — сказал Мики.
Близнецы согласились, и тему больше не поднимали.

[ 38 ]
ИЛ 10/2021

сначала не мог поверить, что такие люди, как дочь доктора
Берка и сын мистера Грина, Руперт, поедут в одном автобусе
с Мики Бернсом, швейцаром в банке и сыном бедняги Джоуи
Бернса, который до того, как повредился в рассудке, был славен лишь тем, что неизменно околачивался у паба “Райанс”,
дожидаясь его открытия. Но Ди и Руперт, как оказалось, ребята что надо, в них нет ни капли высокомерия. И миссис
Хикки, тоже из благородных, всегда с ним приветлива. Нэнси Моррис такая же, какой была еще в школе — неуклюжая и
сосредоточенная на себе. Ничто не исправит ее, она так и останется старой девой. Силия Райан — совсем другое дело, уму
непостижимо, почему она еще не замужем. Вид у нее вечно какой-то отсутствующий. Хотя, говорят, она отличная медсестра. Один его знакомый как-то попал в больницу, где работает
Силия, и в самых превосходных выражениях описывал, какая
она молодец. По его словам, о ней в больнице ходят легенды.
Со временем он преодолел робость, которая сковывала его
первые несколько недель, и поездки домой стали даже доставлять ему удовольствие. Он рассказывал пару анекдотов; остальные пассажиры не были такими же благодарными слушателями, как Грета, Фил и Пэдди, но улыбались и смеялись изредка,
и настроение у всех улучшалось, пусть самую малость.
Иногда рядом с ним садилась Силия, и тогда он ее развлекал разными историями из банковской жизни: рассказывал о
новых машинах, о днях инспекций, о том, что туристы порой
просто сводят с ума, и что летом выстраивается очередь длиной в полмили, потому что множество студентов из Испании
и Франции хотят поменять иностранные деньги и меняют по
одному фунту. Силия про больничный быт почти ничего не
говорила, но нередко давала ему полезные советы, как ухаживать за отцом, — шепотом, чтобы никто не слышал про подгузники и одежду на липучках.
А сегодня рядом с ним сел Кеннеди-младший. С этим парнем явно что-то неладно. Братья его Барт и Эдди — славные
ребята, обойди хоть всю округу, лучше не встретишь; а с
юным Кевом что-то стряслось: по его виду можно решить,
что настал уже Судный день. Ты с ним только поздоровался —
а он пугается чуть не до смерти. Расскажешь ему анекдот — он
и смысла не уловит. Мики решил обучить его паре фокусов,
вдруг пригодится — в пабе народ развлечь, например. Но
юноша смотрел на него, выпучив глаза, и не понимал ни слова. В конце концов Мики сдался, и Кев уставился в окно; казалось, он ждал, что из-за кустов при дороге вот-вот выскочат
чудища, залезут в автобус и схватят его.
Мики задремал. В автобусе легко было уснуть. Две девушки
позади него уже спали — наверное, во сне грезят о молодых людях. А Мики приснилось, что его отец снова здоров и полон сил

[ 39 ]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

и что он открыл в Ратдуне какое-то экспортно-импортное агентство и назначил самого Мики менеджером, и он устроил на лето
Фила, Пэдди и Грету к себе на работу курьерами. Племянников
во сне он видел часто. Но ему никогда не снилось, будто он сам
женат. В этом смысле для Мики Бернса поезд ушел давным-давно. Пока было время искать себе жену, он был слишком робким
и нервным юношей, а теперь ему сорок пять, и он не из тех, кто
в этом возрасте станет куда-то рваться. Зачем выставлять себя
дураком, ходить на танцы, знакомиться с ветреными женщинами и казаться себе и другим совершенным болваном.
Миновав мост через реку, они оказались на Западе, и вскоре Том сделал остановку на десять минут, чтобы пассажиры
могли посетить туалет, заглянуть в паб и порадовать себя стаканчиком пива. Силия тихо подошла к нему и вручила конверт.
— Это от пролежней — тут все написано, постарайтесь переворачивать его как можно чаще.
— Силия, честное слово, это ужасно мило с твоей стороны. Позволь, я заплачу?
— Мики, ты с ума сошел? Думаешь, я платила? Дублинское
ведомство по охране здоровья просит вас принять этот скромный дар. — Они оба рассмеялись. Она все-таки славная девушка.
Жаль, что ему не встретилась такая милая девушка, когда
он был молод и хорош собой. Сейчас у него отличная работа,
платят как следует, можно запросто завести свой дом. Но дело не в деньгах — Мики не хватало энтузиазма. Он не смог бы,
купив дом или квартиру, обставлять ее, покупать стол и стулья, зная, что жить в ней он будет один. Он и так снимает замечательную, уютную комнату и ни в чем себе не оказывает.
Купил отличный большой телевизор и зеркало, которое прикрепил на дверце платяного шкафа, так что теперь выходит в
свет, одевшись как следует. Рядом с постелью стоит маленький радиоприемник, который одновременно служит лампой,
часами и будильником. Когда он ходит в гости — дублинские
друзья часто приглашают его к себе, — он в состоянии каждый раз покупать большую коробку конфет, красивую, с ленточкой. Можно сказать, что по всем статьям у него все в порядке.
Но в годы его молодости кто они были такие? Всего лишь
сыновья бедняги Джоуи Бернса, а мать у них — прачка и уборщица. Но Билли это не смущало: он вышагивал по Ратдуну,
как хозяин, будто сам ничуть не хуже любого жителя здешних
мест. И ведь прав оказался, подумать только, чего он добился:
теперь Билли совладелец нескольких предприятий, и под его
началом работают пять человек из Ратдуна. Он открыл магазин, где продаются готовые завтраки и обеды, а до того никто
и подумать не мог, что затея окажется удачной. Полгорода по
вечерам в субботу ужинает цыплятами с жареной картошкой

[ 40 ]
ИЛ 10/2021

из магазина Билли; жареная рыба и гамбургеры тоже идут нарасхват. Они продают уйму напитков и работают допоздна,
обслуживая толпу, которая идет по домам из “Райанс”; кроме
того, Билли за свой счет поставил два мусорных контейнера,
и народ в нем души не чает.
Он также основал страховое дело. Клиентов не очень много, но все, кому нужна страховка, идут к нему — анкету можно
заполнить быстро, прямо у него дома. И еще у него налажен
контакт с парнем, который занимается укладкой асфальта. Если кто-то желает, чтобы дорога возле дома была поприличнее,
Билли договаривается со всеми жильцами зданий, фасады которых выходят на ту же улицу, и тот парень организовывает укладку асфальта, что для всех сразу гораздо дешевле. А как выглядит улица до и после — это просто земля и небо. Теперь
довольно обширный участок главной улицы смотрится как на
открытке, к тому же Билли поставил там дерево в кадушке — такое увидишь разве только в кино. Билли смекалистый, и, в отличие от Мики, он не сбежал в Дублин, когда умерла мама. Билли остался и женился на Мэри Моран, о которой никто и
мечтать не смел. Во всяком случае, Мики не смел.
В этот день ему не терпелось попасть домой. Он вез близнецам в подарок на день рождения компьютерную игру — гораздо лучше “Космических завоевателей”, в которых они раньше
играли, и приставка подключается к любой модели телевизора. Мики играл на своем всю неделю, но продавец в магазине
уверял, что она прекрасно будет работать и на маленьком телевизоре. У близнецов день рождения в понедельник, и он хотел
вручить им игру днем в воскресенье. Он все приготовит, задернет в комнате шторы, будто по телевизору покажут что-то интересное, и потом устроит сюрприз. Он купил также и модную
красную дамскую сумочку для Греты: ее день рождения еще нескоро, но Мики не хотел, чтобы она чувствовала себя обойденной вниманием; и желтого кролика для малыша, просто на всякий случай, вдруг он ощутит каплю недовольства.
По пятницам Мэри даже не подпускала его к отцу; она разогревала для него ужин, а если не успевала ничего приготовить, то, увидев “Лилобус”, бежала через дорогу в семейный
магазин и приносила ему рыбы и жареной картошки. Она
благодарила его за то, что он приезжает и помогает ухаживать за отцом, и рассказывала всякие смешные истории про
детей и про то, что они натворили в течение недели. Начался учебный год, и теперь, наверное, ему поведают о том, как
набедокурил Фил и какие грозные послания родителям пишут учителя у него в дневнике.
Мики выходил вторым. Дочь доктора Берка оставляли у гольфклуба, где в пятницу вечером отдыхают ее родители. Потом в

[ 41 ]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

конце улицы высаживали Мики. Он снимал огромный, но легкий, как перышко, чемодан Нэнси Моррис, и ставил его в салон: Нэнси и Кев Кеннеди выходили следующими, а у Кева с
собой всегда только пакет, который он держит под сиденьем.
Мики обратился ко всем с пожеланием вести себя хорошо, а если не получится, то вести себя разумно, а если и это
не получится, добавил он, придется покупать коляску. Мики
счастливо рассмеялся и закрыл за собой дверь.
В кухне не было света, а на столе еды. Мэри нигде не было
видно, и никакой записки. Что Билли нет, то неудивительно:
у брата в это время либо дела в магазине, либо он в “Райанс”
обсуждает с кем-нибудь сделку. Но Мэри?
Он обошел все комнаты. Отец спал, приоткрыв рот; у кровати стояло инвалидное кресло, на стуле ночной горшок — в надежде, что старик однажды успеет все-таки сесть на него вовремя.
В воздухе стоял запах антисептика, смешанный с куда более приятными запахами. Мэри расставляла по всей комнате
большие букеты цветов. Она считала, что дедушку это радует,
и она даже несколько раз видела, как он тянется к цветам и
дотрагивается до них. Отец тихо похрапывал. Горел ночник
и лампочка у образа Пресвятого Сердца.
Потом Мики тихонько поднялся по лестнице. Близнецы
спали на двухэтажной кровати, по всей детской были разбросаны игрушки, вещи и книги. Фил, сжав кулачки, свернулся в
клубок; Пэдди умиротворенно лежал на боку. Грета с распущенными волосами выглядела забавно — сколько Мики помнил, она всегда носила косички, с тех пор как научилась их заплетать. Во сне она улыбалась. Тощая, неуклюжая и не то
чтобы красавица, но так улыбается, что улыбка западает прямо в сердце. Даже когда спит.
Дверь в комнату Билли и Мэри оказалась открыта. Взрослых там не было, только малыш, круглый и мягкий, как булочка, спал в люльке у кровати, застеленной белым кружевным покрывалом. На стене висел образ Богоматери на фоне цветов,
под ним горела голубая лампочка. Образ назывался “Царица
мая”. Мэри как-то рассказывала, что Билли подарил его в день
помолвки: он выиграл на карнавале конкурс, в котором накидывают кольца на разные предметы, и выбрал для нее этот
приз, потому он ей очень понравился.
Мики оставил небольшую сумку у себя в комнате. Мэри к
его приезду всякий раз наводила чистоту и порядок и ставила
в изголовье подушку в белоснежной наволочке, будто для какого-то почетного гостя. Мики порой вспоминал, как было
при жизни мамы, — такой красоты никто в доме не наводил,
да и некогда было.
Мики недоумевал: может, Мэри вышла в магазин, чтобы
принести ему рыбы с картошкой? Он решил подождать вни-

[ 42 ]
ИЛ 10/2021

зу, посмотреть новости по телевизору. Наконец он забеспокоился. Детей без присмотра не оставляли, пусть дома ничего с ними и не случится, — все равно так у них не было принято. Мики еще больше встревожился. Он отправился на улицу,
перешел дорогу и заглянул в магазин — и, к своему удивлению, за прилавком увидел Мэри: ей помогала только одна
продавщица, и они едва успевали обслуживать покупателей —
собралась очередь из четырех человек.
— Мики! Господи, уже так много времени? — она обрадовалась ему, но в голосе звучала досада.
— Вам подсобить? Пройду-ка я за прилавок. — Мики знал,
что нужно делать: летом, субботними вечерами, когда случался наплыв посетителей, он выручал их не раз; а прейскурант
висел на стене.
— Мики, сделай милость, — ответила она с благодарностью.
Он повесил свой пиджак на крючок и взял из выдвижного
ящика фартук. Через несколько минут очередь уменьшилась,
и Мэри смогла вздохнуть с облегчением. Сперва она обратилась к девушке за прилавком.
— Триша, пожалуйста, сними фартук, будь умницей, сбегай в “Райанс”. Передай, что у нас нехватка продуктов, и мы
рано закроемся. Скажи, что желающие пусть заходят в ближайшие полчаса, иначе останутся ни с чем.
— А кому сказать, мэм? — забеспокоилась девушка.
— Вот именно, бедной миссис Райан без толку что-то говорить. Дай-ка подумаю. Может, за стойкой бара будет кто-то
еще — к примеру, Барт Кеннеди — ему можно передать.
— Силия дома, — сказал Мики. — Мы ехали вместе. Наверное, она уже там.
— Отлично, тогда скажи Силии.
Триша выбежала за дверь и побежала к пабу, довольная,
что удалось вырваться из духоты.
— А где все? — Мики оглянулся.
— Столько всего случилось, ты бы знал — расскажу, когда
придем домой. Еще полчаса продержаться, и мы свободны.
Вошли несколько человек, Мики принял заказ; вскоре, как
и предвидела Мэри, из паба “Райанс” пришла толпа народу.
Все беззлобно ворчали: слыхано ли дело, чтобы магазин закрывался раньше паба, это непорядок. Мэри добродушно
смеялась и отвечала:
— Но все-таки я вас предупредила, а могли бы остаться и
без закуски, с полными животами пива.
Ей ужинать не хотелось, поэтому Мики взял только одну
порцию рыбы с картошкой; жир был вылит, столы и прилавок вытерты, пол начисто выметен, мусор собран в большие
черные пакеты, которые сверху завязали проволокой. Наконец они перешли дорогу и оказались дома.

[ 43 ]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

Под струей горячей воды из-под крана Мэри нагрела тарелку, достала томатный соус, хлеб и масло.
— Тебе налить чаю или выпьешь чего-нибудь покрепче?
Они достали себе по бутылке “Гиннеса” и сели за стол.
— Билли ушел. И не вернется.
Он уставился на нее, не донеся вилку до рта.
— Сегодня ушел, после полудня. И не вернется. Никогда.
— Мэри, не может быть.
Она отпила из бокала пива и скорчилась.
— Сначала всегда противно, а дальше вкус отличный. —
Она изобразила подобие улыбки.
Мики сглотнул.
— Это недоразумение, только и всего. Обычное дело: люди ссорятся, потом мирятся.
— Да нет же, мы не ссорились, даже не спорили ни о чем.
Мики вспомнил, что близнецы говорили: никто не ругается, когда он дома.
— Ладно, вы не поладили, это бывает, но со временем-то
все утрясется, так? — теперь он почти упрашивал.
— Нет. Расскажу тебе все по порядку. Никто не ругался. Тогда еще, в начале лета, было дело: мне казалось, он весь на
нервах, чуть что не так — голову откусит, а он считал, что я сама такая. Даже дети заметили.
— Так что случилось?
— Если честно, понятия не имею. В любом случае летом все
было замечательно; как ты и сам знаешь, в магазине отбоя не
было от покупателей. Он очень уставал, но ссоры прекратились, и малыш наконец стал поспокойней — ведь в первые несколько недель, ты знаешь, они такие чертенята; в общем, мы
ни бед ни забот не знали. — Она притихла и уставилась куда-то
невидящим взглядом.
Мики молчал.
— Мики, ешь рыбу с картошкой. Можешь слушать и есть.
— Нет, не могу.
Она взяла тарелку и поставила в духовку на нижнюю решетку.
— Тогда потом съешь. Только сегодня все открылось, а если
бы я не вернулась, то ничего не знала бы до сих пор. Узнала бы
только через неделю, когда весь Ратдун уже был бы в курсе.
— Бога ради, скажи, наконец, в курсе чего?
— Он ушел к Эйлин Уолш. Помнишь, к той, которая слишком хороша, чтобы торговать жареной картошкой, — не зря
так люди говорили. Такой вот у нее был замысел. Умно, не
правда ли. — Голос ее не дрожал, но глаза странно блестели.
— Вряд ли у них все серьезно. У него просто помутился рассудок, но это пройдет. То есть куда они поедут, на что будут се-

[ 44 ]
ИЛ 10/2021

бя содержать? И как он посмел бросить тебя с грудным ребенком на руках, и со всей семьей?
— Он влюбился в нее. Понимаешь, влюбился. Как мило,
правда? В меня он не влюблялся; он меня, конечно, любил, но
это, видимо, не одно и то же.
Мики встал, но не нашел, чем занять себя, и снова сел. Мэри продолжила свой рассказ.
— Я собиралась в город. Туда все время по пятницам кто-то
едет и может подвезти, а мне много чего надо было купить
для магазина — не из того, что мы у поставщиков заказываем,
а всякую ерунду: большие пепельницы, например, и пару банок ярко-красной краски для оконных рам — мы собирались
окна красить, представляешь, чтобы они сочетались с цветами герани. Короче, вот что случилось: помнишь старушку
миссис Кейзи, которая недавно научилась водить машину?
Она согласилась меня подбросить. Но только мы миновали
гольф-клуб и выбрались на дорогу, мотор забарахлил, зафырчал, зачихал, и стало ясно: все, мы приехали.
Ну вот, подумала я, прощайте покупки. Но миссис Кейзи
такая славная женщина, как ее огорчишь. Я сказала: что ни
делается, все к лучшему, в город можно съездить и на следующей неделе, а у меня теперь будет время испечь яблочный пирог, чтобы порадовать Мики.
Мики ощутил огромный ком в горле.
— И я велела ей ждать Бреннанов, потом зашла к ним в гараж и попросила приехать на выручку.
Мэри сделала еще глоток.
— День был чудесный, я собрала букет полевых цветов, нарвала по дороге с живых изгородей. Возвращаюсь и вижу:
Билли сидит за столом, а кругом целый ворох бумаг. Я обрадовалась, потому что думала, что его не будет весь день. Говорю, как здорово, пообедаем вместе, сто лет уже так не обедали, и замечаю, что на двух листах написано: “Дорогая Мэри”,
и дальше только две-три строчки. Но я по-прежнему ничего
не заподозрила и пошутила даже: “Объясняешься в любви?
По-твоему, я еще не стара для таких писем?” На самом деле, я
решила, что у него вдруг появилась свободная пара часов, и
он сообщал мне в записке о том, что был дома.
— Мэри, какой ужас, — сказал Мики. Только теперь он начинал верить, что все это правда.
— Что самое жуткое, он разрыдался. Расплакался, как ребенок. Я от страха чуть не умерла: Билли Бернс — и слезы. Бегу к нему, хочу обнять, а он не дается. И все ревет, как малыш,
у которого режутся зубки, а я ему: тише, тише, отец услышит.
Маленького я оставила у соседки, но ваш отец в это время
спит, и он тоже мог испугаться до потери пульса. И тогда он
сказал про Эйлин, что она ждет ребенка, ну и все остальное.

[ 45 ]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

Повисла тишина, только тикали часы, и негромкий храп
старика доносился из задней комнаты.
— Он сказал, что ему не хватало духу объясниться со мной
лично, поэтому он решил оставить письмо. Я говорю, незачем уезжать так скоро, ты, разумеется, можешь остаться, и
мы обсудим, что делать дальше. А он ответил, что слов и так
сказано слишком много, в этом вся беда, и он уходит.
Мики большой ладонью беспомощно погладил Мэри по
плечу.
— Чудной был разговор, и что странно: никто не повышал
голоса. Я не обзывала его мерзавцем, и он не кричал, что терпеть меня больше не может, потому что я старуха и зануда.
— Да такое подумать нельзя! — выпалил Мики преданно.
— Нет, он сказал, что я самая лучшая на свете мать и жена,
и у него нет слов, как ему жаль, что все так вышло. Говорит, у
него просто сердце разрывается. А бумаги — это документы, в
которых сказано, что магазин принадлежит мне, и тысяча фунтов в строительной фирме тоже моя, и там же указан адрес нотариуса, который может связаться с ним и передать письма.
— И куда он решил уехать?
— В Англию, куда же еще.
— А как он прокормит себя и эту потаскуху?
— Эйлин? Что ты, она не потаскуха. А за Билли не беспокойся, он и на Марсе себя прокормит.
Мики не мог вымолвить ни слова.
— Но больше всего он переживал за отца, за вашего отца.
— Он бедняге отцу времени-то почти не уделял.
— Все равно он считал, что нехорошо взваливать заботы о
нем только на мои плечи, тем более он мне не родной отец. Я
сказала, что за папу тревожиться не стоит, не такие уж это заботы, я только хочу знать, почему он бросает меня, свою жену и
друга, мы ведь вместе столько лет, четырнадцать лет женаты, и
еще год перед свадьбой сходили с ума друг по другу. И вот тогда
он объяснил, что, видите ли, влюбился.
— И как ты поступила?
— А как я могла поступить? Он уже все решил. Составил список того, что мне надо сделать. В одном из конвертов отложены
деньги на курсы вождения. Я должна найти того, кто давал уроки
миссис Кейзи: тот, кто ее научил, научит хоть самого черта. Оставил мне фургон. Я должна взять на работу Барта Кеннеди за хорошую зарплату. Мне следует решить, стоит ли ему писать письма детям, и если да — о чем сообщать. Он считает, что лучше
сказать им, будто папа уехал ненадолго, а потом они привыкнут.
Мэри встала и взяла другую бутылку крепкого темного пива.
— Он еще не закончил паковать вещи, и, когда я увидела
его лучшие рубашки смятые в чемодане как попало, у меня
просто сердце сжалось. И ботинки забыл, ни одной пары не

[ 46 ]
ИЛ 10/2021

взял. Я предложила ему попрощаться с отцом — последние
дня два он в ясном уме, все понимает, — но нет, он не пошел.
Сказал, что, может, ни его, ни нас всех, никогда уже не увидит. Вот тут я испугалась не на шутку. Я-то знаю, если он что
решил — мнения не переменит. Думаю: пусть уйдет без крика,
без упреков и слез.
— То есть он у тебя на глазах просто так взял и вышел...
— Нет, я ушла погулять, чтобы он спокойно собрал вещи.
Я сказала, что письмо теперь писать не нужно, он и так все
объяснил, а я выйду, соберу еще цветов, сделаю покупки и
вернусь через час-другой, после того как он уедет. А страховые документы пусть оставит на видном месте и напишет адрес нотариуса, который может с ним связаться, если случится что-то непредвиденное. Он испытал такое облегчение,
надо было видеть его лицо. Понимаешь, он очень боялся
скандала. Сказал, что, наверное, я и сама буду рада переменам. А я ответила: не надейся, буду скучать по тебе каждый
день, и дети тоже, и отец, когда будет в себе. Пусть не думает, что делает нам какое-то одолжение — не дождется от меня такого утешения. Я ушла и прокралась обратно через черный вход. Он упаковал чемоданы, оставил бумаги на столе,
потом его фифа подъехала на машине, они погрузили туда
коробки и чемоданы, поцеловались прямо у нас на пороге и
уехали.
Войдя в дом, я увидела бумаги, разложенные аккуратными
стопками на столе, и листок, на котором было написано:
“Большое спасибо тебе, Мэри. Всего наилучшего. Билли”. Ну
вот, теперь ты все знаешь.
— Какой же он бездушный мерзавец, величайший, самовлюбленный...
— Ты этим его не вернешь.
— Нет, верну, заставлю вернуться. Он не бросит тебя, вот
увидишь, я придумаю что-нибудь.
— Зачем, если он не хочет?.. Может, поешь теперь картошки с рыбой? А то засохнут.
Всю ночь он не мог сомкнуть глаз и лишь к рассвету задремал, но совсем ненадолго: рано утром в комнату пробрались
близнецы, а с ними Грета с чашкой чая в руках. Это называлось “принести чай в постель” — что являлось, на самом деле,
не более чем предлогом его разбудить: почти весь чай проливался в блюдце и на лестницу. На предстоящий день у них была уйма планов. Они спустятся и подождут, пока Мики покормит дедушку и переоденет его, — дети считали это чем-то
естественным, как, например, восход солнца по утрам или необходимость мыть руки перед едой. Им не терпелось показать ему новую игру в магазине “Брофис”. Автомат огромный,
вроде “Космических завоевателей”, одна игра стоит двадцать

— Пойдем в “Райанс”? — предложил он.
Хотел было пошутить: давай устроим романтический вечер, пройдемся по злачным местам — но почувствовал, что теперь это не к месту. Она взглянула на него с радостью и удивлением.
— Наверное, для тебя я не самая лучшая пара.
— Надо появляться на людях, я так думаю. С самого начала.
Не прятаться по углам, не скрываться, будто ведешь двойную
жизнь. Сразу честно смотреть людям в глаза. В конце-то концов, ты ни в чем не виновата.
— Я не удержала мужа, это большой грех в наших краях.
— Ерунда. Или тут телевизор не смотрят с утра до вечера?
По-моему, всем понятно, что грех — это кое-что посерьезнее.

[ 47 ]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

пенсов, они смогут сыграть только три раза, если, конечно,
дядя Мики не захочет сыграть еще раз. И мама предложила
устроить после полудня пикник, потому что папа ненадолго
уехал в Дублин, а значит, по дому дел нету, ведь никто не придет оформлять страховку и никому не надо готовить чай. Так
что вставай скорей, а то проспишь самое интересное.
Весь день Мики казалось, что он несет на себе огромную
тяжесть, и себя он видел словно со стороны, будто вместо него все делает кто-то другой: медленно кормит с ложечки отца,
срезает корочку с хлеба для бутербродов к пикнику, взбирается на холм к зарослям ежевики. Будто играет роль в каком-то
спектакле.
Он вздохнул с облегчением, когда настал вечер и дети легли спать; они охотно отправились в постель, потому что утром он обещал им устроить какой-то невероятный сюрприз.
Он заверил, что такого они совершенно точно не видели никогда, сообщил Грете, что и ей понравится и что ей тоже причитается маленький подарок.
— Даже не знаю, что бы я без тебя делала, — сказала Мэри. — Честное слово, не заметила, как день пролетел. — Мики
был рад это слышать. Он нашел Трише еще двух помощниц.
— А что, Эйлин теперь тут не работает? — захныкала Триша. Она явно ничего не подозревала.
— Нет, теперь не работает, она уехала, — сказал он твердо. — Тебе будут помогать эти две девушки, они выручали нас
раньше, по праздникам и летом на выходных, когда было
много народу. Мы с миссис Бернс идем в “Райанс”, пришли за
нами кого-нибудь, если не будете справляться. Но я уверен,
что ты справишься. Ты ведь умница, Триша, и знаешь тут все
как свои пять пальцев.
Триша растаяла.
— Ну-ну, мистер Мики, вижу, набрались вы манер в этом
Дублине.

[ 48 ]
ИЛ 10/2021

— Мики, мне так совестно, что я втянула тебя в эту историю,
ты всегда был сама доброта, каждый выходной — просто праздник, и вот, пожалуйста: скандал, слухи, и все на твою голову.
— Послушай, не будет скандала и слухов, если ты поведешь
себя правильно. — Он слышал собственный голос у себя в
ушах, ему казалось, он говорил очень уверенно и убедительно. Наверное, и Мэри так показалось.
— Ты мне здорово помогаешь. Без тебя я бы не знала, что
делать. Я теперь как существо такое из кино, они еще ходят,
как в трансе.
— Зомби, — подсказал он.
— Надо же, ты знаешь, — удивилась Мэри. — Не подумала бы.
— Я много фильмов смотрел. А куда еще девать время?
В “Райанс” набилась толпа народу. Мики посадил Мэри за столик в углу и направился к стойке бара. Барт Кеннеди помогал
Силии, но все равно ей дух перевести было некогда. Мики
вспомнил, что брат велел платить Барту достойную зарплату,
и при мысли о Билли снова вскипел. Надо же, спокойно все
рассчитать, продумать, что будет, как он ее бросит, и врать
столько времени.
— Эй, Мики Бернс, ты сам не свой. — К нему обращалась
Силия. — Не припомню, чтобы ты не знал, что ответить. —
Наверное, она спросила про заказ, а он не услышал.
— Извини. — Ему пришлось сделать над собой усилие, прежде чем он смог говорить.
— Все в порядке? — обеспокоилась Силия.
Мики встряхнулся. Своей невестке он сказал множество
ободряющих слов о том, как она должна себя вести, теперь
надо следовать своим же советам. Голос к нему вернулся, но
шутить вовсе не хотелось.
Он заказал пинту пива и порцию коктейля “Снежный ком”,
взял бокалы и направился к столику, где сидела Мэри. Когда
он пробирался сквозь группу девушек, отмечавших помолвку
Бидди Брейди, Нэнси Моррис вдруг подняла руку, будто хотела его задержать. Она попросила его подсесть к ним и рассказать какой-нибудь анекдот. А он-то считал ее высокомерной
занудой, которая думает только о себе и до других ей дела нет.
Надо же.
— В другой раз, Нэнси, — извинился он, и Нэнси растерянно отвернулась. Он не хотел отвечать ей так резко, но право
слово, надо же было спросить именно сейчас.
— Вот и я, — сказал Мики.
Мэри, повесив голову, глядела в пол.
— Посмотри на меня, Мэри Бернс, посмотри и улыбнись.
Она подняла голову и вяло улыбнулась.
— Чудесно, но у твоей дочери получается куда лучше.

Они достали блокнот и составили список того, что необходимо сделать в течение недели. Прежде всего, позвонить поставщикам, их имена были записаны на клочках бумаги, наткнутых на металлические стержни, расставленые по всему
офису. Билли Бернс не вел амбарных книг, столь милых сердцу налогового инспектора, но, по крайней мере, в его способе вести дела была какая-то логика. Мики написал образец сообщения, которое можно зачитывать всем, кто будет звонить
по поводу страховки: “Страховыми полисами мистера Бернса
занимается такой-то офис...” — и дальше следовало имя нотариуса. Мэри могла объясниться таким образом с кем угодно,
прибавив с улыбкой, что она всего лишь женщина и не посвящена в замыслы главы семьи. Билли наверняка был честен,
не взял ни пенни чужих денег и передал всю клиентуру другому агенту. Нотариусы в курсе его дел. Они составили список
знакомых, которых стоит пригласить на работу в магазин, и
обсудили, сколько им платить. Мики подходил к стойке бара
еще за двумя пинтами пива и двумя порциями коктейля, пока
наконец они не учли все варианты и не истратили все силы.
— Сегодня я буду спать, устала страшно, — сказала Мэри,
чем выдала, что накануне не спала.
— И я тоже усну: мне стало спокойней, — ответил Мики.
Она взглянула на него благодарно.
— Ты ко мне очень, очень добр. Но есть один вопрос, который ты ни разу не затронул.
— А именно?
— А как ты сам? Так и будешь приезжать домой по выходным?
— С Божьей помощью, по пятницам часов в десять вечера
на “Лилобусе”.
— Тебя сегодня словно подменили: я-то привыкла слышать от тебя сплошные шутки и анекдоты. Так мне с тобой куда легче, но как-то верится с трудом, что это действительно
ты, если понимаешь, о чем я.
— Думаю, что да, — ответил он.
— Словом, я хотела спросить, нет ли у тебя желания бывать дома не только на выходных, но я не знаю, как это сделать. Если попрошу тебя вернуться насовсем, получится, будто я хочу, чтобы ты приехал и взвалил на себя все заботы о
нас, но это не так. А если не попрошу, вдруг ты решишь, что
мы тебе не рады.
— Я тоже думал об этом, — сказал Мики Бернс.

[ 49 ]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

Она изобразила улыбищу Греты — рот до ушей. Они оба
рассмеялись.
— Так-то лучше, — заметил Мики. — Теперь давай посмотрим, что можно предпринять.

[ 50 ]
ИЛ 10/2021

— И к какому же ты пришел выводу? — В нетерпении она
подалась вперед, склонившись над стаканом с пенной верхушкой.
— Ты в глубине души еще надеешься, что он вернется. Что
он просто потерял голову, но одумается, и через месяц все забудется.
— Мне бы хотелось в это верить, но я не думаю, что так будет, — ответила она просто.
— Итак, предположим, я вернусь домой и останусь, а братец Билли в один прекрасный день вернется из дальних краев — что тогда?
— А что изменится? — недоуменно спросила она.
— Мне придется сниматься с якоря, для нас двоих не будет
места под одной крышей.
— Значит, ты не вернешься, — опечалилась Мэри. — А мне
казалось, ты к нам привязался.
— Я вернусь насовсем, если он не объявится к Рождеству.
Так лучше. Вот так и решим. — Он словно гордился собственной смекалкой.
— Это твой дом, — сказала она мягко. — Тебе тут всегда рады, как солнышку в окне.
— Ты очень добрая, потому так и говоришь. Вот мой брат,
к примеру, так не сказал. Он велел нанять Барта Кеннеди за
достойную зарплату.
— Он сказал, но я тебе не передала. Не хотела навязывать
какого-то решения. — Теперь она встревожилась.
— А что он говорил?
— Он сказал... да неважно это. Главное, он считает, что
этот дом и твой тоже.
— Я хочу знать, что именно он говорил.
— Зачем? Какая разница? Он сейчас едва ли в своем уме:
пары слов увязать не мог.
— Все равно я хотел бы знать, — сказал Мики просто, но
решительно. Куда исчез тот шутник и весельчак, которым он
был еще неделю назад?
— Смысл того, что сказал Билли, примерно такой: “Мики
вряд ли найдет себе жену, он уже не в том возрасте, чтобы заводить семью. И за дедушкой он умеет ухаживать, и дети его
любят. Если бы он здесь нашел себе работу по душе, почему
бы ему сюда не переехать. Ведь этот дом и его наполовину, он
имеет на него полное право”. Что-то в этом роде.
Она не смотрела на него, а он внимательно разглядывал
подставку под бокал с пивом, на которой была напечатана головоломка.
— Просто прелесть мой младший брат, правда?
— Вот именно, твой младший брат, не забывай об этом.
— Если бы я сюда переехал, то тебя, Мэри, это устроило бы?

— А ты сама не станешь искать себе мужчину? — вдруг сказал
он. — Все-таки ты еще молода. Тогда жить с деверем под одной крышей, наверное, не стоит?
— Нет, — сказала она, — я искать никого не стану. И желания
нет. Все это уже не для меня. Мне хочется только спокойно воспитывать детей и чтобы здесь у меня был дом — как ты говоришь, чтобы не прятаться от людей. Этого мне будет довольно.
Он вспомнил сон, который снился ему в автобусе: никакой
жены, но на его плечах ответственность за детей, и он раздает
им поручения. Он вдруг осознал, что Билли в том сне тоже не
было. Конечно, многое отличалось от того, что наяву, но суть
была та же самая: он счастлив и спокоен, у него есть дом и семья.

[ 51 ]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

— Меня? Да я была бы просто счастлива, только об этом и
мечтала! Магазинчик прокормит нас всех, ты видел, как идут
дела, и если бы мы работали вместе...
— Ну что же, тогда я вернусь к Рождеству, давай решим так.
Может, я даже попаду под сокращение в банке и получу от них
кругленькую сумму. У наших ребят, у швейцаров, такой мощный профсоюз, они, глядишь, и выбьют для меня что-нибудь.
— А после Дублина тебе тут не будет скучно?
— Нет, я ведь и так провожу дома чуть не полнедели.
— А может, найдешь себе жену?
— Думаю, тут братец Билли был прав, мое время ушло. —
Он улыбнулся обычной, отнюдь не вымученной улыбкой.
К их столику подошел Руперт Грин.
— Вы где-нибудь видели Джуди Хикки? — спросил он.
— Извини, боюсь, мы увлеклись разговором, я никого не
заметила, — сказала Мэри.
— Может, она за углом, там, за колонной, — указал Мики.
Подружки Бидди Брэйди взялись за руки и пели “Sailing”, а мать
Силии направлялась к ним с клюшкой для игры в гольф, будто
хотела их поколотить, — все отпрянули с ужасом, но тут выяснилось, что у нее такого и в мыслях не было: она просто хотела
спеть хором с девушками, а точнее, исполнить сольный номер.
— Я перевидал уже всех пассажиров “Лилобуса”, кроме тех,
кто мне нужен, — проворчал Руперт. — Ди Берк только что вылетела за дверь, мисс Моррис будто не в себе, напилась, что ли,
Кев забился в угол, а оставшиеся двое воркуют у барной стойки.
— Если она придет, что ей передать?
— Ничего, я ее сам найду. Я должен сообщить ей нечто из
ряда вон выходящее.
Мэри и Мики изобразили вежливый интерес.
Он ушел.
— Наверное, про грибы или поганки, у них все разговоры
про траву, бузину и прочее такое, — сказал Мики. Мэри засмеялась и взяла свою сумочку.

И никто не требует от него того, что требуют от мужа. Можно
быть самим собой, и все тебе будут рады, как солнышку в окне.

[ 52 ]
ИЛ 10/2021

Джуди
За весь день магазин посетили четыре человека. Джуди с недавних пор делала записи в маленькой тетрадке. Два студента
зашли после обеда, почти полчаса изучали книги о травах и
домашнем виноделии. Пожилой мужчина, страдавший артритом, купил медный браслет и сказал, что его дом обчистили
какие-то дикари — стянули даже браслет на тот случай, если
он представляет какую-то ценность. Женщина с напряженным, суровым лицом купила масло примулы и спросила, можно ли добавить в него обыкновенное растительное масло или
детский лосьон, чтобы хватило подольше.
Еще совсем немного, каких-то несколько недель, и они закроются. С тяжелым сердцем Джуди шла к “Лилобусу”. Она к
тому же устала, а ее ждала еще долгая дорога, на которую не
было сил. Ей никуда не хотелось ехать. Хотелось вернуться в
свою квартирку, надолго погрузиться в ванну и слушать по радио какую-нибудь приятную музыку. А потом надеть халат и
мягкие тапочки, лечь на диван и расслабиться, пока не исчезнет боль в суставах и напряжение в затылке. “Да, я просто ходячая реклама лавки здоровья...” Она улыбнулась сама себе.
Все болит и ноет, и работы считай, что нет. Вот к чему приводит здоровый образ жизни! Стоит ли удивляться, что люди
к нему не стремятся?
Она надеялась, что сегодня Мики Бернс не будет очень шуметь и надоедать своими плоскими шутками. Мики — человек
хороший, но подолгу в его обществе находиться сложно. Беда в
том, что, если не реагировать на его остроту, он думает, что ты
не расслышал, и повторяет еще раз, а если выдавишь из себя
смех, он воспримет это как знак одобрения и пошутит снова.
Она пришла почти одновременно с Рупертом: как удачно,
можно сесть рядом с ним на заднем сиденье. Все-таки неловко занимать кому-то место, но сегодня она и правда не смогла
бы внимать Мики всю дорогу до Ратдуна или выслушивать,
что еще хуже, серьезную и занудную лекцию Нэнси Моррис о
том, что, покупая зубную пасту по средам, можно получить
бесплатное мыло, или еще какой-нибудь подобный бред.
Руперт — славный парень. Да, она, если бы кто спросил,
именно так и сказала бы: “славный”. У родителей он единственный сын, поздний ребенок — они были немолоды, когда Руперт
родился; теперь они состарились, а ему только двадцать пять.
Матери в этом году исполнилось шестьдесят семь лет, отцу
семьдесят. Но юбилей, по словам Руперта, не отмечали: отец

[ 53 ]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

прикован к постели и гаснет на глазах. Руперт говорит, что с каждым разом ему все тяжелее возвращаться домой: всю жизнь он
знал, что отец — это крепкий, здоровый человек, который по
любому вопросу имеет свое мнение; а теперь он по пятницам с
содроганием заходит к нему в комнату, будто заново привыкает
к тому, что видит, — тощий, как скелет, старик, голова словно
череп, и живут в ней только большие, беспокойные глаза.
Джуди была знакома с Рупертом еще с тех пор, как он был совсем ребенком, но узнала его по-настоящему только со времени
путешествий на “Лилобусе”. В детстве он был очень вежливым.
“Доброе утро, миссис Хикки. Я собираю цветы для гербария,
может, у вас что-нибудь найдется?” Такие уж они, все эти протестанты, благодушно обобщала Джуди: собирают гербарии,
носят аккуратные стрижки, хорошо воспитаны, запоминают
имена. Миссис Грин так гордилась своим Рупертом, что вечно
изобретала какой-нибудь предлог, чтобы прогуляться вместе с
ним по улице. Супруги Грин были женаты уже двадцать лет, когда у них появился Руперт. Мама Силии Райан, хозяйка паба,
тайно сообщила Джуди, что дала миссис Грин новенну к святой
Анне — верное средство, всегда помогает, — но из-за своего вероисповедания та долго не решалась к нему прибегнуть. Но святая Анна всякого слышит, и неважно, католик ты или нет: прочитала новенну — и вот, пожалуйста, малыш Руперт.
Как-то раз по дороге домой Джуди рассказала ему эту историю, и он хохотал до слез. “Теперь, пожалуйста, о святой Анне
поподробнее: кто такая, чем славится? Ее, полагаю, мне и следует благодарить за появление на свет. Или укорять, когда мне
плохо”.
Джуди часто улыбалась, слушая чудные речи Руперта. Он замечательный попутчик. И ровесник Эндрю, который живет гдето далеко, за тысячи миль, под жарким солнцем Калифорнии.
Но с Эндрю не поговоришь так, как с Рупертом. С Эндрю, на самом деле, ей вообще говорить запрещено. Так постановил суд.
Джуди подумала: можно ли не узнать своего родного ребенка?
Предположим, она поедет в Сан-Франциско и, прогуливаясь по Юнион-сквер, встретит Эндрю и Джессику, — узнает ли
она их с первого взгляда? Пройдут ли они мимо нее? Они уже
взрослые — подумать только, ему двадцать пять, ей двадцать
три. Но если она им теперь совсем чужая, какой был смысл их
рожать, носить в утробе девять месяцев? Или, допустим, они
узнают ее — вдруг какое-то шестое чувство велит им остановиться и взглянуть на женщину лет пятидесяти, которая неподвижно стоит на солнцепеке... Что тогда? Они закричат: “Мама,
мама!” — и бросятся к ней в объятия, как в голливудском фильме? Или ощутят неловкость и пожалеют, что она приехала?
Может, они представляют себе маму как-то по-своему? Маму,

[ 54 ]
ИЛ 10/2021

которая живет в Ирландии и которая, видите ли, не смогла их
воспитывать. Джек обещал, что так детям и скажет: “Мама не
смогла вас воспитывать”, — и больше никаких подробностей. А
когда они вырастут и будут в состоянии все понять, он сообщит им подробности, а также адрес Джуди, и они ей напишут,
если сочтут нужным, и она сможет ответить, если найдет в себе силы. Но ей так и не пришлось искать в себе силы, потому
что никто не написал. Долгие годы она продумывала, что скажет, оттачивала фразы, будто готовилась к собеседованию на
работу или трудилась над школьным сочинением.
Прошло время; она осознавала, что им уже восемнадцать
лет, девятнадцать, двадцать. Во всяком случае, они достаточно взрослые, чтобы поинтересоваться, почему мама от них
отказалась, и все узнать. Но никто ей писем не прислал.
В итоге она даже перестала писать брату Джека. Добросердечный брат, который помог им перебраться на Западное
побережье Америки, не терял, однако, надежды помирить
Джуди с мужем. В письмах он ей толком ничего не рассказывал, лишь сообщал, что дети почти освоились в школе, жизнь
налаживается и что ни делается, все к лучшему.
Эндрю и Джессика теперь настоящие загорелые калифорнийцы. Интересно, подумала она, может, у них уже свои семьи? Не исключено: в Калифорнии рано женятся и рано разводятся. И внука ей родили? Весьма вероятно. И назвали его,
скажем, Хэнк, или Бад, или Джуниор. Нет, вряд ли — имена
чересчур старомодные. Но почему именно внук — может, у
нее внучка? Девчушка в панамке, вылитая Джессика — как тогда, в тот день, когда ее увезли. С тех пор как они уехали, все
эти двадцать лет, внутренние часы Джуди шли по калифорнийскому времени. Она могла сказать, не задумываясь, который там час. Сейчас там без четверти одиннадцать утра, как
раз в это время по пятницам она сворачивала за угол и направлялась к “Лилобусу”. Джуди ведать не ведала, есть ли у
них семьи, не знала, где они работают и учатся, счастливы
они или несчастны, и живы ли вообще.
Она пробралась мимо Ди Берк и мисс Моррис и устроилась на заднем сиденье рядом с Рупертом. Ди сама не своя уже
бог знает сколько времени — как она еще держится. А эта
Нэнси Моррис словно подкидыш в своей семье: у нее мировая мама, и сестра Дидра, которая теперь живет в Штатах, тоже славная девушка — когда приезжает погостить, никому не
даст скучать. И брат в Корке отличный парень. Просто загадка, что стряслось с Нэнси и отчего она превратилась в такое
чучело.
Руперт красовался в новой куртке, от которой он явно был
в диком восторге. По мнению Джуди, ничего особенного,
обычная кожаная куртка, но, с другой стороны, она сама все-

[ 55 ]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

гда первая признавала, что ничего не смыслит в моде. Ди
Берк заверещала от восхищения, и Руперт зарумянился от
удовольствия.
— Это подарок на день рождения, — шепнул он Джуди, когда автобус тронулся. — Я потом тебе расскажу.
Но Джуди вовсе не хотелось, чтобы ей что-то рассказывали, у нее болела нога, и голова раскалывалась, к тому же эта
юная мисс Моррис на расстоянии полуметра — пусть она и делает вид, что ничего не слышит. Джуди ощущала себя старухой. Все-таки она куда старше любого из попутчиков, за исключением Мики Бернса, да и того она обошла на несколько
лет. Владельцы магазинчика, супруги, на двадцать лет ее
младше; им все-таки придется закрыться месяца через полтора, если только не произойдет чуда и в продажу не поступит
эликсир молодости по очень большой цене и в самой привлекательной упаковке. Она уже явно вышла из того возраста,
когда можно мотаться через полстраны и обратно. Давно пора угомониться и пожить где-нибудь спокойно.
Она покопалась в своей большой сумке и извлекла со дна
маленькую коробочку, которую протянула Руперту.
— Это зеленый чай, — сказала она. — Немного совсем, посмотрим, понравится ли тебе.
Его глаза засияли.
— Его еще с мятой заваривают, да? — спросил он. — То есть
чтобы получался правильный чай с мятой?
— Да, горсть свежей мяты, немного сахара в стакан, а чай
надо заварить отдельно, в серебряном чайнике, если у вас такой есть, и потом залить листья мяты.
Руперт был очень доволен.
— После того, как мы были в Марокко, я купил чай в пакетиках, у него отвратительный вкус, а там это был просто нектар богов. Джуди, огромнейшее тебе спасибо.
— Здесь совсем немного, — предупредила она.
— Будем считать, что беру на пробу. А если нам понравится, придем к вам в магазинчик и скупим все, так что вы получите баснословную прибыль.
— Не помешало бы. — Она рассказала Руперту, как обстояли дела. Он утешил ее, сообщив, что такое творится везде.
Он работает в агентстве по торговле недвижимостью. Покупателей крайне мало. Дома, которые раньше были нарасхват, теперь вообще никого не интересуют. А по соседству с
офисом один за другим закрываются магазины. Но по словам
Руперта, развитие идет циклами. Эксперты убеждены, что ситуация скоро улучшится, и об этом забывать не надо. Джуди,
усмехнувшись, заметила, что экспертам легко говорить, онито наверняка накопили на черный день. А вот остальным есть
о чем беспокоиться.

[ 56 ]
ИЛ 10/2021

Они болтали, как старинные приятели. Она пригласила его
заглянуть в гости — посоветовать, что делать с бузиной, и отобрать сушеный розмарин и лимонный бальзам для мешочков с
душистой травой. Руперт посоветовал ей к Рождеству изготовить штук сто таких мешочков и продать универмагам на Графтон-стрит — отличные будут подарки. Замечательная мысль,
ответила Джуди, но ее куда больше волнует один маленький магазинчик, а эти акулы и так получают массу прибыли.
Он поведал ей про жену одного политика, которая пришла к ним в контору и вежливо спросила, по какому адресу находится новая квартира ее мужа. Но все почему-то были в курсе, что квартира приобреталась не на средства семьи, и дама
просто пыталась вызнать, что и как. Все, кто был в конторе,
как один стали отвечать на вопросы уклончиво, и с каждым
ответом напускали все больше тумана. В конце концов дама
пришла в ярость и, хлопнув дверью, удалилась. Они написали
чрезвычайно тактичное письмо тому политику, намекнув,
что гнездышко не обнаружено, однако, не исключено, что
его возьмут в осаду.
— Вот дурочка, — сказала Джуди. — Пусть заведет хоть целый гарем, был бы счастлив.
— Ты бы такого не допустила, ты бы заставила с собой считаться, — восхищенно сказал Руперт.
— Не знаю. Двадцать лет назад я допустила, чтобы муж забрал у меня детей. Как видишь, я не заставила с собой считаться.
Руперт опешил. Джуди Хикки ни разу не упоминала о той
невероятной истории, по поводу которой по городу ходили
самые разные слухи. Он пытался выяснить у матери, но она
сказала, что все подробности до конца никому не известны и
что отец Руперта, местный адвокат, тоже не знал, что и думать, потому что к его услугам не обратились, хотя он вел в городе все дела. Состоялось какое-то разбирательство в суде,
шли какие-то переговоры, Джек Хикки вызывал адвоката из
Дублина, чтобы оформить бумаги, а потом увез двух детей в
Америку и больше не вернулся. “Но кто-то наверняка знает, в
чем дело”, — не унимался Руперт. Мать ответила, что каждый
рассказывает по-своему, и версий больше, чем дней в году.
Джуди была замужем всего шесть лет, и еще двадцать прожила без мужа и детей, но фамилию менять не стала. Люди
поговаривали — на случай, если вернутся дети. Некоторое
время она ездила в город в семнадцати милях от Ратдуна и
спрашивала в туристическом бюро, имеется ли у них списки
всех приезжающих из Америки или хотя бы списки туристов
с детьми. Еще она ходила к остановке экскурсионных автобусов, которые иногда заезжали в Ратдун, и высматривала девятилетних мальчиков вместе с сестрами семи лет. Впрочем,

[ 57 ]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

все это было очень давно. Но если так, почему теперь она об
этом вспомнила?
— Ты часто о них думаешь? — осторожно спросил Руперт.
Она ответила так, словно всегда говорила о них. Так просто,
будто рассказывала про чай с мятой.
— Часто и не очень, когда как. Наверное, теперь, если бы
мы встретились, не знали бы, что друг другу сказать.
— А кем он работает? Или он уже на пенсии?
— Кто? Эндрю? Ему столько лет, сколько и тебе. Очень надеюсь, что он еще не на пенсии, — похоже, Джуди эта мысль
позабавила.
— Нет, я о твоем муже. Я не знал, кто у тебя, сын или дочка. — Руперт почувствовал, что открыл дверь, которую так запросто не закроешь.
— И сын, и дочка — Эндрю и Джессика... Эндрю и Джессика.
— Красивые имена, — тупо сказал он.
— Да, красивые имена, мы их сто лет выбирали. Нет, я понятия не имею, работает ли Джек Хикки или его тело валяется в
какой-нибудь канаве, и полицейские ворочают его палками. Не
знаю, нашел ли он работу в Калифорнии или сидел на шее у брата. Меня это не волновало. Честно, я и думать о нем не думала.
Понимаю, может показаться, что во мне говорит дух противоречия, но, как ни странно, я теперь едва помню, как он выглядел, а до этой самой минуты и не пыталась представить, какой
он стал в старости. Наверное, потолстел. Чарли, его старший
брат, душевный малый, — видела его только на семейной фотографии, но помнится, был толстяком, и родители тоже.
Руперт на минуту умолк. Такое ледяное равнодушие его потрясло. Можно понять ненависть или даже горечь, можно
простить затаенную ярость или обиду. Но так говорят о человеке, о котором когда-то очень давно читали в газетах. Он
умер или жив еще? Кто знает, кого это волнует? Теперь о других новостях.
— А дети... Эндрю и Джессика тебе пишут хоть изредка?
— Нет. Мы не должны общаться, так постановил суд.
Если ему суждено узнать правду, то сейчас или никогда. Руперт слегка наклонил голову и огляделся: может, кто-то подслушивает. Все в порядке: Ди крепко уснула, как-то странно
изогнув шею, и эта жуткая Моррис тоже спит. Остальные сидят слишком далеко и в любом случае ничего не услышат.
— Суровое решение, — сказал он, забрасывая удочку.
— А на их взгляд, решение справедливое. Не забывай, когда-то люди считали, что вор, укравший овцу, вполне заслужил, чтобы его повесили.
— Тебя за это и судили? — улыбнулся он. — Ты украла овцу?
— Если бы все было так просто. Нет, я думала, ты знаешь,
разве отец тебе не рассказывал? Я продавала наркотики. Со-

[ 58 ]
ИЛ 10/2021

гласись, это похуже будет, — произнесла она с видом шкодницы. Не может быть, неужели она это всерьез?
— Нет, правда, — рассмеялся он, — что ты натворила?
— Говорю тебе: торговала наркотиками. — В ее тоне не было гордости или стыда, словно она всего лишь назвала свою
девичью фамилию. Руперт был глубоко потрясен.
— Ты меня удивляешь, — сказал он спокойным тоном,
скрывая волнение. — Но это же было сто лет назад.
— В шестидесятых, не совсем сто лет назад. Представьте
себе, не вы первые узнали о наркотиках, и в шестидесятые
все это было.
— Я думал, только в Англии и в Америке. Не то что сейчас.
— И здесь тоже, разумеется, только не в массовых количествах, не для детей и не героин. Но продвинутая молодежь
где-нибудь на танцах или студенты колледжей, которые бывали за границей, те баловались, и я до сих пор считаю, что вреда в этом нет абсолютно никакого.
— У тебя травка была, да?
— Да, марихуана, амфетамины и немного ЛСД.
— Кислота? У тебя была кислота? — в его голосе звучало
изумление, смешанное с восхищением.
— Руперт, у меня имелось все, на что был спрос, — какая
разница. Суть в том, что я торговала, и меня поймали.
— А зачем, скажи на милость, тебе это вообще понадобилось?
— Не знаю. От скуки, наверное. И доход был неплохой, не
то чтобы огромный, но все равно неплохой. Увлекательно к
тому же: был шанс повстречать замечательных людей, а не чурок вроде Джека Хикки. На самом деле, я вела себя очень глупо и заслужила все, что со мной случилось. Я часто об этом думаю. — На минуту она погрузилась в свои мысли. Руперт тоже
с ней помолчал и потом снова спросил:
— А ты долго торговала, пока тебя не поймали?
— Года полтора. Мы были на вечеринке и все там что-то
выкурили, понятия не имею, что именно. Мне страшно понравилось, Джек ничего не сказал, но, когда мы вернулись домой, он стал вопить: если такое хоть раз еще повторится, то
он сделает то и не сделает этого.
— Значит, он отказался от курева?
— Э, ты не знаешь нашего Джека: он сделал вид, что затянулся, как все, но на самом деле сжал губы и ничего не вдохнул. Он был в здравом уме и вне себя от ярости. Неделю потом он читал мне нотации и в итоге выставил ультиматум:
если я еще хоть раз притронусь к наркотикам, он увезет детей
в Америку, и я никогда их не увижу, и ни один суд на свете...
сам можешь продолжить — что представишь себе, все будет
правда, он все говорил. — Руперт слушал, затаив дыхание.
Джуди тихо продолжала.

[ 59 ]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

— Джек разводил скот. Но не то чтобы у нас была ферма,
скорее ранчо: он держал только рогатый скот — ни молока,
ни яиц, ни зерна, только скотина в поле, — купил, откормил,
продал. У нас была няня-старушка, которая и меня воспитывала в старые добрые времена, она же приглядывала за Эндрю и Джессикой. Я колесила по стране, собирала материал
для книги о полевых цветах западной Ирландии. Или, точнее, искала приключений на свою голову. В любом случае у
меня была своя машина и я не сидела на месте — что подозрительного в том, что я еду в Дублин или Лондон; два раза я наведывалась туда специально за товаром. Кто-то предложил, и
я сразу согласилась.
— Как в кино, — с восхищением выдохнул Руперт.
— В таком случае это фильм ужасов. Я все помню, будто
это было вчера: “Я действую по приказу, вот ордер на обыск,
мне страшно неловко, мистер Хикки, вы такой уважаемый человек, я совершенно уверен, что мы тревожим вас напрасно,
но закон есть закон, быстренько разберемся и по домам, вы
не против? О Господи Боже мой, мистер Хикки, что у вас тут
в дипломате, вот тут в спальне? И что это спрятано за книгами миссис Хикки? У меня нет слов. Может мистер Хикки все
объяснит?”
“Какая она актриса”, — подумал вдруг Руперт. Он будто
собственными глазами увидел сержанта или участкового —
того, кто производил обыск. Она в одиночку могла бы сыграть целый спектакль, при этом обходясь без мимики и жестов: она вела рассказ тихо, стараясь не разбудить спящих пассажиров автобуса, куда-то летящего в сумерках.
— Судебное разбирательство тянулось бесконечно. Из
Дублина приезжал какой-то знаменитый адвокат, я даже не
подозревала, что Джек с ним знаком. Джек заявил, что ему
давно надоело жить в этом доме, он и так хотел его продать,
но если разразится скандал, то люди решат, что дело нечисто, и придется отдать его за бесценок. Даже у полицейских
была деловая жилка — все согласились, что скандал ни к чему.
И что касается документов. Джек грозился увезти детей к
брату, если я не подпишу заявление, в котором будет черным
по белому сказано, что я не способна в дальнейшем исполнять обязанности матери. В суд меня не вызывали, потому
что в полиции ждали, пока Джек продаст дом, утрясет планы
и уедет в Калифорнию. Он умолял меня подумать о детях.
— И все-таки их увез? — озадаченно спросил Руперт.
— Именно. Он считал, что для них так лучше: если мать —
торговка наркотиками, чему она научит ребенка? Мы заключили сделку; потом добрые люди обнаружили смягчающие
обстоятельства, и мне осталось только подыграть.
Какое-то время она смотрела в окно.

[ 60 ]
ИЛ 10/2021

— Я не думала, что это навсегда. Мне было страшно. И я не
сомневалась, что все утрясется. Я дала согласие. Он продал
дом — помнишь, тому жулику, который исчез, прихватив
деньги и документы. Потом дом купили монахини и устроили
там свой центр. Такова правдивая история Большого дома и
населявших его злодеев.
Он и не подозревал, что когда-то Джуди была хозяйкой того
дома, во флигеле которого теперь жила. Туда приезжают священники, монашествующие и миряне, желающие удалиться от
мирской суеты. Иногда там проходят обычные конференции,
никак не связанные с религией, — так монахини зарабатывают
деньги на содержание дома. Но все конференции проходят тио,
участникам особо не на что рассчитывать: в Ратдуне имеется
только паб “Райанс” и магазинчик Билли Бернса; хотя приезжие,
оторвавшись от дома, наверняка мечтают о чем-то большем.
— В течение месяца я должна была освободить Большой дом.
Но Джек совершил как минимум одну подлость. В те годы, если
ты имел хоть какое-то отношение к наркотикам, дорога в Штаты тебе была заказана. Мне никто не дал бы визу. И Джек знал,
что надо сделать, чтобы чокнутая мамаша не смогла добраться
до Эндрю и Джессики: он так все устроил, что мне предъявили
обвинение в хранении наркотиков. Даже здесь это, считай,
ерунда, и если вспомнить, за что меня могли бы судить — то есть
за торговлю, — обвинение было просто смешное. Но не забывай, что у нас был с ним уговор. И даже с таким обвинением я
уже не могла попасть в Штаты.
Снова наступила тишина.
— Подло он поступил, — сказал Руперт.
— Да, это точно. Хотя он считал, наверное, что борется за
истину. Как инквизиция, которая жгла людей на кострах. Искоренил зло.
— Но это круто, даже для шестидесятых.
— Что ты заладил “шестидесятые, шестидесятые”, будто это
каменный век. Не забывай, ты сам родился в шестидесятых.
— Я про них ничего не помню, — заулыбался Руперт.
— Само собой. Наверное, Джек поступил круто, хотя он сказал бы: “эффективно”. Он был настоящий делец, — проговорила она с презрением. — Ему нужно было только одно: чтоб все
было “шито-крыто”, как он с гордостью повторял. Так же и в
случае со мной. Но Руперт, неужели ты не знал об этом раньше? Я, конечно, не думаю, что весь город только и делает, что
обсуждает мою личную жизнь, но ты-то наверняка мог выяснить, что к чему?
— Нет, не мог. Я знал, что твой муж увез детей, и я даже
спрашивал почему, но никто не ответил.
— Вот что значит хорошее воспитание. Просто у вас в семье не сплетничают.

[ 61 ]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

— Думаю, мама была бы рада что-то узнать. И не только
мои не в курсе. Я у Силии как-то спрашивал, куда пропали
твои дети, и она сказала, что много лет назад вы с мужем
страшно поссорились, а суды в те годы были еще хуже, чем теперь. Вот и все, никто не знает про травку... и прочее.
— Даже не знаю, радоваться или огорчаться, — рассмеялась Джуди. — У меня всегда было такое впечатление, что люди не одобряют моих увлечений и разговоров о травах, считают меня какой-нибудь ведьмой.
— Боюсь, что многие, наоборот, относятся к этому с пониманием. Надо будет как-нибудь очернить тебя в их глазах, —
сказал Руперт.
— Полицейские еще долго наведывались в мой садик и
проверяли, что такое я там выращиваю. В конце концов я нарисовала им план посадок и сказала: заходите в любое время,
расскажу, где что растет. А потом уехала в Дублин, но на меня
к тому времени уже махнули рукой.
— То есть двадцать лет спустя тебе все-таки дали зеленый
свет?
— Не знаю. Бывает, изредка возле грядок ромашки я вижу
следы тяжелых ботинок. Неусыпная бдительность.
— Ты ненавидишь Джека Хикки?
— Нет, говорю тебе, я вообще о нем не думаю. Но тебе, наверное, трудно в это поверить, особенно если учесть, что о
детях я думаю часто. Впрочем, на самом деле я их вовсе не
знаю, они совершенно чужие мне люди.
— Пожалуй. — Руперт явно понимал с трудом.
— Кстати, так и с твоей мамой. Она виду не подает, но каждый день думает: где ты, что делаешь, и в мыслях рядом с тобой настолько, что словами не передашь.
— Нет, это вряд ли.
— Я точно знаю: как-то спрашивала, просто из любопытства, — может, я одна такая странная. Она сказала, что в течение
дня часто думает: как там мой Руперт? Так было, и когда ты в
школу ходил, и когда в университет поступил, и когда устроился на работу.
— Господи!
— Не то, что бросает все дела и думает, нет — задумывается на мгновение, и все. Но ты сам, надо полагать, и на секунду о ней не вспоминаешь.
— Вовсе нет, я часто о ней вспоминаю. Я думаю про нее,
особенно с тех пор, как отец заболел, конечно же думаю, —
сказал он, словно обороняясь.
— Да не кипятись ты, я просто привела пример. Даже если
бы Эндрю и Джессика остались со мной, все равно, не исключено, что они выросли бы, уехали и забыли обо мне. Это обычное дело.

[ 62 ]
ИЛ 10/2021

— С тобой говорить ужасно легко. Жаль, что я не могу так
же с мамой общаться. Конечно, она гораздо старше тебя, —
тактично добавил он.
— Это верно, она и мне самой почти в матери годится, но
дело не в этом... Со своей матерью никто говорить не может.
Это закон природы.
Она улыбнулась и выглянула в окно, и, когда эта Нэнси
Моррис в кои-то веки начала говорить что-то дельное, Джуди
присоединилась к беседе о том, как расслабить мышцы шеи.
Она опасалась, что юного Руперта Грина замучили разговоры о Смысле Жизни и о взглядах Женщины, Чьи Права Попраны. Пусть кутается в свою дорогую итальянскую куртку,
решила она, и думает о своем.
Ей всегда было проще ладить с молодыми людьми. Кто-то
однажды заметил, что ей следовало стать учительницей, но
она ответила, что оказалась бы по другую сторону баррикад.
Среди молодежи у нее было гораздо больше друзей, чем среди людей ее возраста. Например, Барт Кеннеди. С Бартом
она могла болтать часами, а с его отцом здоровалась, и только. Кев Кеннеди на переднем сиденье — совсем другое дело: с
ним так просто не поболтаешь. Он весь на нервах, будто парень, стоящий на стреме. Силия и Ди тоже девчонки что надо, подумала она, оглядывая пассажиров. И Том Фицджеральд — славный юноша. Нэнси Моррис славной никак не
назовешь, но и молодой назвать ее сложно. Несмотря на возраст, она уже старуха, и всегда была такой.
Молодежь в Ратдуне очень помогала Джуди возделывать
тот небольшой участок, который Джек Хикки оставил ей двадцать долгих лет назад. Потому что, по их словам, она не такая, как все: она их не судит, не говорит, что надо жениться,
остепениться, быть благоразумнее и меньше пить. И даже
те, кто считал ее слегка чокнутой, все равно приходили и
помогали копать землю, собирать, сушить и упаковывать
травы.
Дома ей никогда не бывало одиноко, как и в дублинской
квартире. Особенно по прошествии стольких лет. Ей нравилось быть самой по себе: можно есть, когда захочется, и слушать музыку в полночь, если найдет такой стих. По квартире
она ходила в больших наушниках, и если бы кто-то ее увидел,
решил бы, наверное, что старушка хиппует; но кругом деловой район, там живут государственные служащие и работники офисов, нельзя же их будить, включая музыку на полную
катушку. А в маленькой одинокой сторожке, куда Джек Хикки
позволил ей переселиться из большого дома, наушники не
нужны. Соседей тут нет, а птицам, похоже, нравятся концерты и симфонии. Они прилетают и садятся на забор, чтобы
лучше слышать.

***

Флигель, в котором жила Джуди, не являлся ее собственностью,
он был ей передан в пожизненное пользование, так что она при
всем желании не могла бы его продать. Комнату в Дублине она
тоже только снимала, и сбережений у нее не было. Когда-то давно ей удалось накопить на поездку в Америку, и она так часто открывала сберегательную книжку и мусолила страницы, что записи в ней почти стерлись. Она всегда носила книжку в сумке,
словно та была билетом в Штаты. Но тех денег давно уже нет. А
ей так хотелось помочь Крису и Карен осуществить их мечту.
Потому что их магазинчик — это и ее мечта. Они могли бы назначить ее директором или придумать для нее какую-то пустячную должность. Если бы только она могла им регулярно выплачивать какую-то сумму, вместо того чтобы брать у них зарплату,
уменьшая и без того скудные сбережения.
Она запретила Руперту тратить выходные на работу у нее
саду. Он приезжает домой для того, чтобы побыть с родителями — провести время с отцом, которому уже недолго осталось, поддержать маму, — а если он уходит из дома, то какой
тогда смысл уезжать из Дублина. Джуди была непреклонна,
хотя Руперт уверял, что он не прочь поработать и поразмять
косточки. Не надо тратить последние месяцы или недели
жизни своего отца на возню в саду какого-то постороннего
человека.
— Ты не посторонний человек, Джуди, ты друг, — ответил
Руперт. Это ей тоже было приятно.
Суббота выдалась погожая и солнечная. Жизнь в городке, казалось, бьет ключом. Так бывало порой: Ратдун гудел, как пчелиный улей, а иной раз на выходных все впадали в такую

[ 63 ]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

Высадив ее у ворот, Том всегда дожидался, пока в окнах появится свет, желая убедиться, что она вошла в дом и все в порядке. Ей было приятно, что он проявляет внимание. С другой стороны, почти вся нынешняя молодежь такая — они
ведут себя гораздо более естественно и куда более внимательны к окружающим, чем напыщенные ровесники Джуди. Как
юные Крис и Карен, хозяева лавки здоровья. Они влюблены
в свое дело и занимаются им не ради денег, не для того, чтобы сколотить быстренько капитал и смотать удочки. Им чужд
язык почтенных бизнесменов, и не что иное, как идеализм и
наивность скоро приведут их в долговую яму. При мысли о
Крисе и Карен у Джуди становилось тяжело на сердце. Может
быть, где-то в Калифорнии Джессика с мужем (если у нее есть
муж) решили открыть лавку здоровья. И не исключено, что у
них возникнут трудности — разве не было бы здорово, если
бы кто-то постарше сумел им помочь?

[ 64 ]
ИЛ 10/2021

спячку, что даже торнадо на Патрик-стрит никого бы не разбудил. Она видела, как Нэнси Моррис рыщет по улице, будто
охотится за кладом; как Кев Кеннеди вошел в отцовский магазин и вышел оттуда с таким лицом, будто его настигла мафия
и припомнила старые счеты. Стоило ступить на дорогу, как
тебя едва не сбивала машина, не пойми откуда возникшая.
Миссис Кейси в своей развалюхе везла в город мать Нэнси
Моррис; Мики Бернс с серьезным лицом шел сперва за покупками, потом по ягоды вместе с детьми своего брата Билли —
Джуди впервые видела его таким озабоченным. Ей встретилась и Силия, та вела машину со взглядом гонщика, который
полон решимости выиграть ралли. Том Фицджеральд зашел
на пару часов поработать в саду, сообщив, что этим утром ни
от единого члена семьи не услышал грубого слова, это стало
казаться ему подозрительным, и он решил не искушать родных, а то вдруг кто-то не выдержит и сорвется. Ей попалась
на глаза и Ди Берк: печальная и безучастная, она везла маму в
город, а та болтала без умолку, не ведая печали. И кто-то при
этом считает, что за городом жизнь тихая и спокойная. Какнибудь надо пригласить на выходные Карен и Криса — на
ближайшие праздники, например, — если они не закроются к
тому времени.
Ред Кеннеди пришел повозиться в земле за компанию со
своим братом Бартом.
— И много за это в Дублине платят? — спросил он, рассматривая коробочки с семенами.
Джуди задумалась.
— Нет, немного. У нас размах не тот, наверное, в этом дело.
Если бы мы торговали с лотка у дороги, тогда, пожалуй, была
бы прибыль; или же надо иметь сеть крупных тепличных хозяйств и фирменных магазинов. Однако мы не сдаемся.
Но она сама только еще ясней поняла, что напрасно тратит силы — не только свои; впустую трудятся такие хорошие
ребята, как Барт, Ред, Мики, навещавший ее на прошлой неделе, и племянники Тома Фицджеральда, которые возились у
нее в саду, когда приезжали домой из школы. Разве честно
просить их о помощи, когда вся эта затея обречена на неудачу? Они работают не ради денег, да и нечем ей было бы заплатить; но все равно имела ли она право принимать эту помощь? Она подумала, что Крис и Карен, наверное, очень
переживают, в том числе из-за нее. Они считают, что перед
ней в долгу, что обязаны обеспечить ей работу и доход, потому что она их поддерживает. Вот было бы здорово получить
письмо от адвоката-американца с уведомлением, что покойный Джеймс Джонатан Хикки, проживавший в Сан-Франциско, штат Калифорния, оставил ей наследство, и дети прилетят и лично вручат документы. Жаль, что это лишь мечты.

[ 65 ]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

Встречу с детьми она представляла себе часто, но о деньгах
подумала впервые. Да, она даже была бы готова принять наследство от Джека, и не обязательно из рук детей. Что угодно,
лишь бы помочь Крису и Карен.
Вскоре Джуди велела всем отдыхать. Главный секрет ее успеха заключался в том, что она объявляла перерыв раньше,
чем ее помощники успевали устать.
Всем вручили по большому бокалу ягодного вина — ей говорили, что оно лучше любого пива в “Райанс” и пробирает
куда сильней. Все уселись на стену и стали пить вино и греться на солнышке, а потом братья Кеннеди ушли домой.
В домике было темно. Отмывшись от земли, Джуди ощутила, что может расслабиться, и уселась на подоконникe, заложив руки за голову.
— Ты похожа на кошку, — сказал Руперт с порога. Дверь в
доме не запиралась ни летом, ни зимой.
— Это хорошо. Кошки не напрягаются, — ответила Джуди.
— А ты напрягаешься? — поинтересовался он.
— Голова — да. Беспокоится о ерунде вроде денег. Раньше
меня деньги совсем не волновали.
— Наверное, ты знала, где их брать.
— В старые добрые времена где брала, я тебе говорила, а с
тех пор они и не были мне особо нужны. Я просто хочу, чтобы магазинчик не закрыли, вот и все.
Руперт сел в кресло-качалку, послышался скрип. Он тут же
встал и принес масло.
Джуди поблагодарила его, но заметила, что в доме его родителей тоже есть кресло-качалка, там ему и надо бы сидеть.
— Нам не о чем говорить, я не могу, надо отвлечься хоть
чуть-чуть, — пожаловался он.
— Только совсем чуть-чуть, — согласилась Джуди.
— Просто он пытался беседовать. Спрашивал, много ли домов на рынке и все такое. — Лицо Руперта перекосилось от
боли.
— И что в этом плохого? Ему лучше, он в сознании, помнит, где ты работаешь. Интересуется, как ты живешь.
— Мама говорит, что он радуется тому, что я дома. Но ему
все равно. Вообще все равно.
— А тебе не все равно? — Джуди встала и потянулась. Запасы сочувствия у нее истощились. — Послушай, Руперт Грин, я
больше ни единой минуты не отниму у твоего отца. Пойду
прогуляюсь в лесочке Джека Хикки.
Ей показалось, что Руперт обиделся.
— Мальчик мой, прошу тебя. Подумай, сколько лет потом
ты будешь мучиться и думать: “Хоть бы я сел с ним рядом, поговорил, неважно о чем”. И, пожалуйста, пожалей маму. Потом встретимся в “Райанс”, и можешь угостить меня пинтой

[ 66 ]
ИЛ 10/2021

того искусственного напитка, который там именуют “охлажденным вином”.
Он просиял.
— Правда? Вот здорово.
— Но только после того как он уснет, а ты уделишь ему
хоть каплю внимания.
— А то я не уделяю?
— Уделяешь. Но ему было почти пятьдесят, когда ты появился на свет, и он терпел твой крик и рев и не спал по ночам,
когда у тебя резались зубы. А потом ты вырос и не стал его
партнером, он не смог назвать фирму “Грин и Сын”, и теперь
на вывеске — “Грин и Макмэхон”. Иди посиди с ним, поговори хоть о чем-нибудь. Какая разница, что это пустая формальность, — ты рядом и стараешься... и это главное.
— А когда мы пойдем в “Райанс”? — с нетерпением спросил он.
— Руперт! Ступай домой! У нас что, свидание? И “Райанс” не
ресторан, а деревенский паб. Я приду, когда захочу. Сперва дождись, пока твой отец крепко уснет, и побудь немного с мамой.
— Около девяти, да? — не унимался Руперт.
— Хорошо, около девяти, — смирилась Джуди.
Она надела ботинки. Уже давно она не гуляла по лесу. Три
монахини, которые проводили в большом доме экуменические конференции и епархиальные семинары, смутно помнили, что его хозяйкой когда-то давно была миссис Хикки. Они
всегда были к ней добры и позволяли гулять везде, где захочется. Но, наверное, в душе были рады, что эта странная, похожая на цыганку женщина в цветастых платках не злоупотребляет их любезностью. Возле дома она не появлялась и
довольствовалась тем, что иногда гуляла в старой роще и собирала цветы. Иногда она оставляла им на пороге пышный
букет колокольчиков, завернутый в мокрые листья. Она ни
разу не позвонила в дверь и не попросилась в гостиную. Отношения обе стороны полностью устраивали.
Но в этот раз Джуди отправилась в лес не просто так. Не
для того, чтобы праздно гулять, любуясь природой. Нет, сегодня у нее была цель.
Она нашла то, что искала, среди деревьев, поросших плющом. Грядка заросла сорняками, но осталась в целости и сохранности, поваленное дерево надежно скрывало ее от самых
зорких глаз. Она перебралась через ствол и присмотрелась к
побегам. Здесь двадцать два года назад она посеяла коноплю. С
тех пор многие растения погибли или дали семена и зачахли.
Но какие-то остались живы и не потребуют особого ухода.
Сбыть марихуану в Дублине будет нетрудно. Только подальше от магазина: Крис и Карен ни в коем случае не должны узнать.

Она не сомневалась, что поступает правильно, — как был
уверен ее муж, когда увозил Эндрю и Джессику.
Она ощутила, как сердце снова учащенно забилось. Будет
здорово вернуться в дело спустя столько лет.

[ 67 ]
ИЛ 10/2021

Кеву стало казаться, что от Пеликана ему не отделаться никогда. У того было на редкость хорошее настроение, и он болтал
о людях, которых никто, кроме него, не знал, упоминая сотню
человек, не меньше, причем никто из них не фигурировал дважды. Кев слушал внимательно: если пропустишь момент, когда
один пришел, а другой уже был там, а третий вышел на улицу,
то не уловишь самую соль, а потом Пеликан что-нибудь как
спросит и поймет по ответу, что ты хлопал ушами.
Пеликана Кев боялся, а остальные и вовсе приводили его
в ужас. Но все равно, пусть возле него сидел и не самый
страшный авторитет, Кев скорей смирился бы с тем, что “Лилобус” уедет без него, чем рискнул оскорбить человека с большим крючковатым носом, который и стал причиной прозвища. С Пеликаном не шутят. Кев многого не понимал, но это
он знал точно.
К счастью, Пеликана отвлек более интересный ему собеседник, и Кева отпустили на волю; он бросился за угол. Автобус
был почти полон, но Кев оказался не последним. Мики Бернс
потирал руки от удовольствия. О нет, только не это... может, он
хоть сегодня обойдется без дурацких викторин? Мики отличный попутчик, если угомонится, но, когда он заводит свое “тактак-так”, будто комик в музыкальном телешоу, не знаешь куда деваться. Беда в том, что у него шутки совсем несмешные и сам он
смеется невпопад. Было бы здорово сесть рядом с Силией — это
лучше всего: она из вежливости скажет пару фраз и потом будет
смотреть в окно, оставив его наедине со своими мыслями. Или
Руперт, тоже тихий парень и вовсе не сноб. Ред и Барт, братья
Кева, удивляются, что он не подружился с миссис Хикки, онито от нее в восторге. Отец даже считает, что они скорей станут
возиться у нее в саду, где растут всякие колдовские травы, чем
копать картошку в собственном огороде, как мужикам и положено. Миссис Хикки и правда ничего, но ему становилось не по
себе от ее взгляда, она так пристально смотрит, будто не собирается болтать о пустяках. И Кев, разумеется, не хотел бы говорить о пустяках, но ему делалось неуютно от взгляда этих темных, глубоких глаз: она будто видит его насквозь и понимает
куда больше, чем ему хотелось бы
Кев работал в охране, но не в такой, которая носит шлемы, вооружена дубинками и ездит с овчарками в специальных

Мэв Бинчи. Лилобус

Кев

[ 68 ]
ИЛ 10/2021

фургонах. Он был скорей швейцаром или посыльным, но их
тоже называли “охраной”. Например, когда по телефону звонили в приемную и спрашивали, доставил курьер письмо или
нет, или сообщали, что прибыл такой-то посетитель, Кев отвечал: “Алло, охрана слушает”.
Однажды позвонил отец, он просил привезти ящик какихто новых картофельных чипсов, реклама которых прошла по
телевидению, и все в городке словно с ума посходили, подавай
им эти чипсы. Когда Кев назвал себя “охраной”, отец ужасно
развеселился и пригрозил, что будет звонить каждый день
просто ради удовольствия это слышать. Кев слегка встревожился и сказал, что личные звонки у них на работе не приветствуются. Но зря беспокоился: Кеннеди-старший не стал бы
тратить деньги, чтобы каждый раз слушать одну и ту же шутку.
Барт и Ред не могли понять, зачем он на выходные приезжает домой. Не то чтобы они возражали — им было, в общемто, все равно. Но приезжать все время — зачем? На этот вопрос они не могли найти ответа. На танцы в субботу вечером
он не ходит. И в “Райанс” его не ждет толпа друзей; он туда заглядывает, конечно, выпивает пару пинт, но не засиживается. С отцом братья Кеннеди говорят мало — во рту у него вечно торчит сигарета, к тому же радио в доме орет с утра до
вечера, — так что вряд ли он приезжает ради общения.
Кев понимал, что для братьев он — загадка. Равно как и для
Тома Фицджеральда, который объяснил, что рейс ему выгоден
лишь при одном условии: если ему платят все семь пассажиров.
Поэтому выходило так дешево. Он договорился, что будет возить всех домой в течение десяти недель, а тот, кому понадобится по какой-то причине остаться в Дублине, должен найти себе
замену — необязательно пассажира, которому надо в Ратдун, он
может сойти в городе в семнадцати милях от дома или где-то по
пути. Но за билет все платят в любом случае. Зато поездка обходится в два раза дешевле, чем могла бы стоить, и самое главное,
каждого довозят до самого порога. Еще до того, как часы показывали десять, Кев выходил из автобуса, желал спокойной ночи Нэнси Моррис, которая живет напротив, и с огромным облегчением глубоко вдыхал воздух и медленно выдыхал,
понимая, что наконец он дома в Ратдуне, где бояться нечего.
Том провожал его озадаченным взглядом, а отец кивал ему в
знак приветствия, и, перекрывая шум радио, сообщал, что вотвот будут новости. Иногда ему наливали чашку чая и угощали
пирогом из магазина. Других угощений на столе Кев с братьями
не видали — мама умерла много лет назад, и даже Барт, который
еще помнил ее, не знал такой, какой она была, пока была здорова и пекла хлеб или пироги. После выпуска новостей отец, бывало, спрашивал, как прошла неделя, пришлось ли отбиваться
от вандалов-грабителей. Он говорил, что в Дублине разгул пре-

Никто на работе не знал, куда Кев уезжает на выходные: его
считали чуть ли не монахом в миру и полагали, что он в это
время тайно творит дела милосердия; положительный момент
состоял в том, что вслух это не обсуждалось. Старик Дейли —
добрейшая душа, лучше него Кев людей не встречал — с восхищением покачивал головой в форменной фуражке.
— Не знаю, почему все ругают молодежь, — сетовал мистер
Дейли, — правда не знаю. Вот юный Кев, который работает с
нами на проходной, тот все молится перед Пресвятыми Дарами, кормит супом бродяг и учит неграмотных читать. Шасть
отсюда в шесть вечера, только его и видели — ни слуху, ни духу до утра понедельника.
Сам Кев мистеру Дейли или кому бы то ни было еще ничего такого не сообщал. Но поняв, что все так считают, опровергать эту выдумку не стал. В конце концов, если о нем кто-то будет у людей что-то выспрашивать, пусть лучше старик Дейли,
Джон и остальные ребята скажут, что он трудится в Симоновой Общине или в Легионе Марии; не стоит им знать, что на
самом деле каждую пятницу он садится в мини-автобус лилового цвета и уезжает подальше от Дублина и его опасностей.
Даже если на мгновение представить себе, что Дэфф,
Кратч Кейси или Пеликан вдруг заявятся по его душу, им все
равно ничего не сообщат. Никто и понятия не имеет, куда
Кев исчезает на выходных.
Он всегда был скрытным, даже в детстве. Он помнил, как Барт
говорил какой-то покупательнице, совершенно им незнакомой, что мама два месяца и неделю пролежала в больнице, а
потом умерла. Кев никогда не сказал бы об этом какой-то посторонней женщине, которая, оставив детей в машине, зашла
купить им пару плиток шоколада и мороженое. Пусть она приветлива, пусть хвалит на все лады трех юношей за прилавком
магазина (отец был на заднем дворе, строил навес для мешков
угля и баллонов с газом). Кев прикусил бы язык и ничего бы не
выдал. Но Барт и Ред могут разболтать что угодно.
Барт рассказывал даже о том, что Кев, когда ему было семнадцать, пытался уговорить Дидру Моррис, которая гораздо
лучше своей сестры Нэнси, прогуляться с ним в поле и давал
честное слово, что хочет всего лишь показать ей птичье гнездышко. Дидра Моррис расхохоталась, запрокинув голову,
толкнула его, так что он шлепнулся в грязь, и, посмеиваясь,
ушла домой. “‘Птичье гнездышко’ — теперь это так называет-

[ 69 ]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

ступности еще хуже, чем в Чикаго, и без вооруженной охраны
он сам туда ни ногой. Кев поначалу пытался с ним спорить, но
потом решил поберечь силы. В любом случае теперь он и сам
приходил к выводу, что, похоже, отец прав.

[ 70 ]
ИЛ 10/2021

ся!” Кев был в шоке. Такие грязные мысли и, хуже того, такое
унижение — как можно об этом вслух? Но нет, по мнению Барта, это жуть до чего весело; и, когда Дидра, уже будучи замужем, вернулась погостить из Америки со своим сыном Шейном, они с Бартом по-прежнему смеялись над этой историей.
И Ред, любитель танцев, он такой же: все расскажет первому
встречному — как они хотели открыть фирму по укладке асфальта и как Билли Бернс оказался шустрее. Кев ничего не
выбалтывал. Впрочем, ему было что скрывать.
Силия вошла сразу вслед за ним и захлопнула дверцу автобуса. За углом через открытую дверь паба он увидел Пеликана, в одной руке у него был бокал с пивом, а в другой скрученная в трубочку газета — очень полезная штука в тех случаях,
когда надо что-то доказать или усилить впечатление. Он это
любит — усиливать впечатление.
Увы, Мики оказался полон энтузиазма: вот, смотри, фокус
со спичками и стаканом, в пабе все умрут со смеху. Разве бедняга Мики не понимает, что ни с того ни с сего эти фокусы в пабе станет показывать лишь тот, кто напился до чертиков, или
кому одиноко, или кто совсем спятил. Нормальные люди себя
вести так не будут — за исключением тех, кто пришел с друзьями, но если ты пришел выпить с приятелями, тогда вообще зачем тебе показывать фокусы? Он объяснял, как взвешивать
спичечный коробок; Кев повернулся к окну и стал смотреть на
жилые кварталы однотипных домов, мимо которых они проезжали. Старик Дейли говорит, что Кев скоро найдет себе жену,
и начнут они копить на покупку такого вот жилья, и будет он
пропащий человек. Но ни мистер Дейли, ни Мики даже не
представляют, что такое реальный мир. Вот Мики рассказывает, как взвешивать спичечный коробок: в щелочку с одной стороны надо просунуть два пенни, тогда тот край будет перевешивать, и можно с кем угодно поспорить, куда упадет коробок.
Кев смотрел на него пустыми глазами.
— Могу ручаться, твой Барт или Ред Эдди будут в восторге
от этого фокуса, — пробормотал Мики. “Конечно, — подумал
Кев, — у них на то есть и время, и настроение”.
Кев никогда не рассказывал Мики, что он тоже в некотором роде портье. На самом деле, их называют “охраной”, но
род деятельности примерно тот же. И никому из пассажиров
он не говорил, где работает, сообщал только, что в новом высотном здании. А это может означать что угодно, буквально
что угодно: там находятся государственные службы и бюро
путешествий, авиакассы и маленькие фирмы, в которых заняты лишь пара человек, — внизу на входе висит длиннющий
список организаций, арендующих помещения. Кев говорил
только, что работает в том здании; и если кого-то интересовал род занятий, он отвечал уклончиво. Так безопаснее. Од-

[ 71 ]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

нажды утром, когда он стоял на дежурстве, открылась дверь и
вошла Ди Берк. Она доставила какие-то документы в нотариальную контору на шестом этаже. Пока мистер Дейли звонил
по внутреннему телефону и докладывал об ее приходе, Кев
лихорадочно искал что-то на полу, чтобы она его не заметила. Он и сам потом не мог себе объяснить, зачем он прятался.
Какая разница, узнает ли Ди Берк, что он работает на проходной нового большого офисного здания. Она вряд ли считала,
что Кеннеди-младший, сын владельца магазина, где она иногда покупает сигареты, является главой крупной дублинской
фирмы. Он даже не хотел сделать вид, что работает офисным
служащим. Тогда зачем прятаться? Так благоразумнее. Как не
наступать на трещины в асфальте. Причины особой нет, но
это кажется правильным.
Конечно, в каком-то смысле, из-за этой самой скрытности
он и влип в эту историю. Будь у него другой характер, ничего
подобного не случилось бы.
Все началось в тот день, когда ему исполнился двадцать
один год — в обычный будний день. Отец послал ему десятифунтовую купюру и открытку, на которой был нарисован розовый
кот. Барт и Ред Эдди обещали, что в пятницу в “Райанс” непременно проставятся по этому поводу. Больше никто и не знал.
Мистеру Дейли он не говорил из опасения, что тот принесет
торт, и ему будет неловко; соседям по квартире тоже не сказал:
у них не было принято делиться друг с другом новостями, и к тому же, если бы они проведали, что ему двадцать один, решили
бы как-то отметить. На голубятне тоже не знали: кому там дело
до чьих-то дней рождения. Поэтому ни единая душа в Дублине
не знала, что Кевину, самому младшему сыну мистера Майкла
Кеннеди, владельца магазина, и покойной миссис Мэри Роуз
Кеннеди из Ратдуна, исполнился двадцать один год. В то утро
он долго об этом думал и в конце концов сделался мрачней тучи. Для кого-то передают песни по радио, кому-то в день совершеннолетия присылают открытки — не одну, а много открыток. Ди Берк устроила вечеринку в отеле — он вспомнил, что
слышал об этом пару месяцев назад. Барта и Реда туда приглашали, Барт сказал, что втиснуть себя в костюм выше его сил, а
вот Ред, любитель танцев, взял смокинг напрокат и замечательно провел время. И его родные братья совершеннолетие как-то
отмечали. Барт собрал всех своих приятелей и устроил барбекю на берегу реки, тогда еще идея была новой, теперь-то этим
никого не удивишь. Они зажарили мясо и съели его с хлебом,
просто объедение, а потом начались песни и веселье. И два года назад, когда Реду исполнился двадцать один, к ним пришла
толпа гостей, которых угощали напитками и пирогами, а потом
все уселись в грузовик и отправились на танцы. Но у Кева сегодня самый обычный день.

[ 72 ]
ИЛ 10/2021

Эта мысль не давала ему покоя. Он попросил у мистера
Дейли разрешения посидеть полчасика на заднем дворе под
предлогом, что ему нездоровилось, и старик так встревожился, что Кеву стало стыдно. В ту пору он еще не начал исчезать
на выходных, и мистер Дейли не пришел еще к выводу, что
Кев — безвестный святой.
Он сидел на погрузочно-разгрузочной территории (так
она называется), куда приезжали фургоны с бумагами и где
курьеры парковали свои мотоциклы. Он достал из пачки сигарету, вспомнил о своих ровесниках и подумал: интересно,
зачем он вышел и почему решил, что здесь ему непременно
станет легче. Четыре человека споро грузили в фургон сантехнику: раковины, унитазы, водонагреватели. Пятый, опершись на костыль, отдыхал и праздно смотрел по сторонам.
Бригада работала без суеты, но на удивление быстро.
Кев помял в пальцах сигарету. Наверное, где-то наверху
делают ремонт — и угрохали, похоже, кругленькую сумму. Постойте-ка. Никто из них, кажется, не проходил через охрану,
хотя как иначе они могли попасть в здание? Только через
главный вход. Даже если, предположим, они вышли на минутку и их оттуда послали на погрузку, все равно вернуться
положено через главный вход.
Едва тень этих мыслей промелькнула в его взгляде, как
хромой, небрежно опиравшийся на костыль, насторожился.
— Он без фуражки, не заметил его, — процедил он сквозь
зубы, шевеля краем рта.
Высоченный парень с носом, похожим на клюв птицы, тут
же перестал работать, отделился от товарищей, продолжавших грузить сантехнику, и направился в сторону Кевина, чей
желудок сжался от страха. Внутри у него все похолодело: он
осознал, что это Ограбление, и эти пятеро увозят из нового
здания сантехнику, которая появится потом где-то в других
домах. Он судорожно сглотнул.
Пеликан медленно приблизился к нему, совершенно спокойный и уверенный в себе.
— Закурить не найдется? — спросил он небрежно. За его
спиной ребята продолжали работать как часы, не сбиваясь с
ритма.
— Да, пожалуйста, — Кев протянул ему пачку.
Пеликан прищурился.
— Что поделываешь? — спросил он очень вежливо. Как
сказал бы всякий, кто просто вышел подышать свежим воздухом. Он мог бы прибавить что-нибудь вроде: “Какое чудесное
утро”. Но не прибавил. Пеликан и его товарищи ждали, что
ответит Кевин, и Кевин понимал, что это самый важный из
всех вопросов, на которые ему приходилось отвечать за всю
свою жизнь.

[ 73 ]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

— Сегодня у меня день рождения, — проговорил он, — двадцать один год исполнился. Сижу на охране, и так тоскливо
мне стало — у меня праздник, а никто и не знает, — думаю, дайка выйду, покурю хоть, отмечу.
Ни у кого не возникло и капли сомнения в том, что он сказал правду. Даже без детектора лжи и “сыворотки правды” было ясно, что Кев Кеннеди совершенно без утайки изложил
причину своего появления, и Пеликан сразу смекнул, что с
ним не будет никаких проблем.
— Давай мы тут закончим, а потом в перерыв на обед угостим тебя пивом. Человеку двадцать один, а никто и не знает — непорядок.
— И я так думаю, — с энтузиазмом отозвался Кев, стараясь
не смотреть, как на глазах у него, у охранника, самым наглым
образом крадут сантехнику. Похоже, они завершили погрузку: молодцы закрывали двери фургона и садились в машину.
— Значит, во сколько? В час? — спросил Пеликан, прищурив глаза-щелочки и грозно качая огромным, как серп, носом.
— Наверное, в час будет не очень удобно. Понимаете, у нас
перерыв только сорок пять минут, а вы, надо полагать, уже уедете отсюда, — произнес Кев, глядя невинными глазами.
— Хорошо, тогда где мы отметим твой день рождения и во
сколько? — Решать, отмечать или нет, Кеву не предлагалось,
ему позволялось только выбрать время и место.
— Где пожелаете, около шести. Идет?
Кев, казалось, целиком одобрял затею. Пеликан кивнул.
Он назвал паб в центре города.
— Каждый из нас угостит тебя пивом, а поскольку, как видишь, нас пятеро, тебя ждет пять кружек пива.
— Надо же, вот здорово, — сказал Кев. — А вас пятеро? Я и
не заметил.
Пеликан одобрительно кивнул. Он вернулся к фургону и
сел рядом с водителем, который, наверное, был чемпионом
по боксу.
— В шесть часов, — весело сказал он, выглянув в окно.
Все обнаружилось только в полпятого. На седьмом этаже
большую часть офисов еще не сдали в аренду. Те, кто проходили мимо, думали, что в туалетах меняют сантехнику, и поднимались дальше на свой этаж. И лишь когда одна секретарша пожаловалась мистеру Дейли, что у нее сыпется штукатурка, и где
это видано, чтобы в совершенно новых туалетах через три месяца стали все переделывать, — только тогда забили тревогу.
Подумать только, грабеж среди бела дня! Позвали полицию, суматоха началась невероятная. Кев выбрался к шести. Он был на
девяносто процентов уверен, что те пятеро не придут. Они
ведь рисковали угодить в ловушку. Откуда им было знать, что
Кев Кеннеди не любит болтать? Они могли бы заподозрить,

[ 74 ]
ИЛ 10/2021

что в пабе, попивая шенди, там и тут будут сидеть полицейские
в штатском. Но он пришел — на всякий случай. Вдруг они решат
вернуться и выяснить с ним отношения. В конце концов, онито знают, где его найти, а ему о них ничего не известно.
Они ждали его. Все пятеро.
— На работе вышла запарка, меня задержали, — извинился он.
— Мы так и думали, — великодушно сказал Пеликан и познакомил его с Дэффом, Джоном, Недом и Кратчем Кейси.
— А по-настоящему тебя как зовут? — спросил он хромого.
1
— Кратч , — ответил тот, будто удивившись вопросу.
Каждый угостил его пинтой пива, при этом все торжественно поднимали стаканы и повторяли: “С днем рождения!”.
После третьей пинты Кев ощутил себя жутко несчастным. В
“Райанс” он ни разу не выпивал больше трех, а в других местах — больше двух. В “Райанс” можно и расслабиться: даже если набраться так, что ноги держать перестанут, все равно доползешь домой, хотя бы на четвереньках.
Дэфф был похож на боксера. Кеву было любопытно, почему его так прозвали2, но спрашивать он не решался. Дэфф купил Кеву последнюю пинту и протянул ему конверт.
— Жаль тебя, парень: совсем один в такой день. Поздравляем. Прими презент от Пеликана, Кратча, Джона, Неда и от
меня. — Он улыбнулся, как простодушный, добрый дядя, который вручает племяннику коробку с электрическим паровозиком и ждет, что тот захлопает в ладоши от восторга.
Кев вежливо открыл конверт и увидел пачку голубеньких двадцатифунтовых банкнот. Комната качнулась взад-вперед и медленно поплыла влево. Он вцепился в сиденье высокого стула.
— Я не могу это принять, вы же меня почти не знаете.
— А ты нас, — просиял Дэфф.
— И это правильно, — одобрительно заметил Пеликан.
— Но я бы и так не знал вас, без... без этого вот.
Он посмотрел на конверт так, будто в нем находилась
взрывчатка. Купюр было шесть, может, больше — он старался
не считать.
— Зато мы все теперь отметили этот день. Будем встречаться здесь раз в неделю, примерно в это время, и если ты
удачно распорядишься нашим вкладом, то и сам сможешь угостить нас пивом, и мы постепенно узнаем друг друга.
Кеву стало кисло во рту, будто он съел целый лимон.
— Ну, я бы хотел... не терять вас из виду... но если честно,
это слишком щедрый подарок. То есть мне будет неловко.
— Пустяки, не будет, — улыбнулся Пеликан, и они ушли.

1. В переводе с английского crutch — костыль. (Здесь и далее – прим. перев.).
2. Прозвище Daff созвучно английскому слову deaf — глухой.

[ 75 ]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

Они встречались каждый вторник. Иногда только пили. Иногда не только — происходило еще кое-что. Один раз пришлось
крутить баранку. Ему этого не забыть до самой смерти. Они наведались в один недавно построенный многоэтажный дом и аккуратно свернули совершенно новый лестничный ковер. Они
разведали, что после полудня должны прийти мастера, и, предварив их визит, умыкнули весь ковер до последней шерстинки.
Все провернуть надо было очень быстро. Дорогой шерстяной
ковер доставили утром, времени оставалось четыре часа, и это
значило, что нужно внимательно следить за квартирами: вдруг
кто-то из жильцов что-то заподозрит и начнет задавать вопросы. Разумеется, все прошло совершенно успешно — видимо, как
всегда. По случаю похищения ковра Кев взял на работе отгул,
но это дело отняло у него не один день, а целые годы жизни. Он
чувствовал себя так, как будто лежал на дороге и по нему прошлась целая толпа гуляющих в Моран-парке. Он не понимал, каким образом им все это сходило с рук. Кратч Кейси любил говорить о лошадях, которые падали на последнем препятствии.
Собачники Нед и Джон обсуждали коварных, подкупленных
гончих, которые знали, когда сбавить скорость, будто у них на
это чутье. Пеликан рассказывал бесконечные истории, в которых упоминалось множество никому незнакомых людей; а
Дэфф почти всегда молчал и пребывал в умиротворении отдыхающего, который, накупавшись в море, лежит на пляже, греется на солнышке и покуривает трубку.
Кева никто не заставлял становиться одним из них; но они
так часто не оставляли ему выбора, что Кеву стало казаться, будто единственный выход — удрать в Америку. В большинстве случаев ему поручали только “пересортировку”. Например, посуду
из уотерфордского стекла (которую доставили в отель, но распаковать не успели), надо было переложить в новые коробки:
каждый бокал бережно взять, обернуть в мягкую фиолетовую
бумагу и положить в подарочную коробку — в комплекте шесть
штук. Он стал отменным специалистом по части различных наборов — или “гарнитуров”, как это называлось. Больше всего
ему нравился набор “Коллин”: он представлял себе, что, когда
женится, купит две дюжины таких рюмок для бренди, и будет
пить из них, как из обычных стаканов, или ставить в них в ванной зубную щетку. Но потом он вспоминал, какова реальность,
и мечты исчезали как дым. Он оглядывал гараж и снова принимался упаковывать бокалы в коробки без надписей. Он понятия
не имел, куда они потом исчезали и какая их постигала судьба.
И не спрашивал. Никогда. Вот поэтому он им нравился, поэтому они ему полностью доверяли. В самый первый день на погрузочной площадке они решили, что Кев — свой парень, и теперь
слишком поздно объяснять им, что это не так. Чем дольше все
тянется, тем меньше у него шансов выпутаться.

[ 76 ]
ИЛ 10/2021

Когда выдавались дни поспокойней, Кев думал: а что в этом
такого ужасного? Они ничего не берут у простых людей, не трогают частные дома или квартиры. Они грабят компании, которые стелят в своих офисах километры красных шерстяных ковров, украшают полки престижной стеклянной посудой и
обставляют туалеты по последнему слову сантехники. Не покушаются на имущество стариков или молодоженов. И не носят с
собой никакого оружия, даже дубинки. Они во многих отношениях не такие уж плохие парни. Конечно, не ходят на работу,
как все, и людей обманывают, пишут что-то в блокнотиках с таким видом, будто все совершенно законно. И потом из-за них у
честных граждан случаются неприятности — например, бедному мистеру Дейли досталось со всех сторон, и все, похоже, решили, что он уже стар и пора бы его уволить, хотя вслух эту
мысль никто не высказывал. И кражи они совершали едва ли
реже чем раз в неделю, а в подобном деле Кев Кеннеди из Ратдуна ни под каким видом не желал быть замешанным. Или хуже
того — пойманным. Об этом и помыслить нельзя. В городке еще
не утихли разговоры о том юноше, родственнике Фицджеральдов, который одно время работал у них в магазине, — он на три
года сел в тюрьму за ограбление почтового отделения в Корке.
От этой новости Ратдун не один месяц гудел как растревоженный улей, и миссис Фицджеральд, мать Тома, всем объясняла,
что он им не близкий, а очень-очень дальний родственник, они
просто пытались помочь ему встать на ноги, и вот какую благодарность получили в ответ. Неужели старик отец должен пережить такой позор? И прахом пойдут надежды Рэда жениться на
какой-нибудь видной девушке, и имя бедного Барта, которого
все так уважают, очернится навсегда.
Но что делать? Если Пеликан, Дэфф, Кратч и Кейси узнают, что он их предал, как с ними жить в одном городе? Бессмысленно врать, будто он собирается куда-то уехать. Они знают все. Такая у них работа — знать все: когда и что привозят, в
какое время охранники отлучаются пить кофе, когда уходят в
отпуск опытные сторожа, в каких фирмах начальники молоды
и не уверены в себе, когда в магазинах такая суета, что можно
спокойно погрузить мебель в частный фургон. Они знают, где
Кев живет и работает, лгать им просто немыслимо.
Но, по крайней мере, он выбывает из игры, когда совершаются самые крупные кражи, поэтому на выходных ему и хотелось
находиться от Дублина как можно дальше. Он прозрачно намекал, что у него дела за городом. На той неделе, когда они познакомились, Кев тоже собирался домой, так что это было воспринято как нечто естественное. Он не уточнял, что едет в Ратдун,
не объяснял, по какой причине, но они знали, что Кева на выходных на самом деле нет в городе. Как-то воскресным вечером возле дома, где он снимал квартиру, ему встретился Кратч Кейси, и

Прослушав новости, отец сообщил ему, что Ред положил глаз
на фермерскую дочку, и на выходных он даже приведет ее на
чаепитие, поэтому надо одеться прилично, вести себя приветливо, выложить масло на тарелочку, а молоко налить в кувшинчик. А Барт, сетовал отец, тратит время непонятно на что — с
таким же успехом мог бы надеть сандалии, уйти к францисканцам и просить подаяние со шляпой в руках. Он либо окучивает
травки-цветочки в саду миссис Хикки, либо миссис Райан помогает управиться в пабе, и ни та ни эта ни пенни ему не платят.
Странно, что он еще не пошел к Фицджеральдам и не предложил свои услуги, — мол, готов бесплатно стоять за прилавком
несколько дней в неделю, был бы счастлив. Кев не знал, что на
это ответить. Он вяло поедал кусок пирога и размышлял о разнице между людьми. Вот у Дэффа честное лицо, как у Барта, и
он придумывает, как переправить двадцать микроволновых печей с одного склада на другой. План до смешного прост: Нед, са-

[ 77 ]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

Кев понял, что это была обычная проверка. С тех пор его ни в
чем не подозревали; даже Пеликан, столкнувшийся с ним случайно на углу его квартала, не сомневался, что Кева не бывает на выходных, — он даже не потрудился проверить.
Но куда деваться от них в будни? Кражи становились все
крупней, и нервы у Кева сдавали все чаще. Пару раз Дэфф велел
ему не дергаться — он вел себя как напуганный воришка из черно-белого кино. Дэффу легко говорить, у него будто нервов нет
вообще, для него это плевое дело. Другим-то сложнее. А у Кева
только при виде охранников ноги становились как ватные, и он
вздрагивал, едва замечая чью-то большую тень. При этом, что
странно, на религиозной почве у него не было никакого чувства вины. Он посещал мессу, на Рождество и Пасху причащался;
он был уверен, что Всевышнему ведомо: большого греха тут
нет — физически никто не страдает, никакого насилия. Впрочем, Кев был не из тех, кто желал бы лично беседовать с Богом,
и на эту конкретную тему. Но все равно в конечном счете больше беседовать было не с кем, потому что остальные не стали бы
даже слушать и сразу сказали бы: живо уходи из этой банды, Кев
Кеннеди, и хватит строить из себя идиота.
Вот рядом спит бедняга Мики — какое доброе у него лицо.
Мики Бернс, банковский охранник, способный броситься под
пули налетчиков. Не то что Кев, закадычный приятель бандитов, ограбивших здание, которое он же и должен был охранять. Мики Бернс слабо улыбался — наверное, показывал во
сне фокусы со стаканами воды и монетками; а рядом с ним Кев,
который водит машины грабителей, стоит на стреме и сортирует краденый товар. Глядя в окно на поля и деревья в сгущавшихся сумерках, Кев чувствовал, что он совершенно один.
Оторван от мира. И жутко виноват.

[ 78 ]
ИЛ 10/2021

мый неприметный из всех, звонит в дверь с кипой бумаг в руках
и с озадаченным видом сообщает, что печи велено забрать и отвезти обратно на завод для какой-то дополнительной проверки.
А Барт Кеннеди, у которого, как и у Дэффа, честное лицо, вскапывает грядки в саду Джуди Хикки и помогает маме Силии устоять на ногах. Господи, какие же это разные миры; Кев содрогнулся, осознав, как опасна игра, в которую он ввязался.
— Ты не идешь в паб? — поинтересовался отец.
— Нет, я устал, работал всю неделю, и еще дорога. Пойду
лучше лягу, — ответил он.
Отец покачал головой.
— Все-таки хотел бы я знать, почему ты приезжаешь домой. Почти никуда не ходишь, ничего не делаешь, и футбол
совсем забросил. Ты мог бы здорово играть, кабы захотел.
— Нет, не мог, ничего у меня не получалось. Ты просто мечтал, чтоб я стал футболистом, и все. Не выходило у меня ничего.
— Ладно, тогда зачем ты приезжаешь? От чего ты бежишь?.. — Он не договорил: чашка выпала у Кева из рук и разбилась, лицо побелело как снег.
— Бежишь? В смысле?
— Что там такое? Насилие, грязь, толпа хулиганов — что?
Вроде зарплата у тебя приличная, и грех жаловаться, ты мне помогаешь... но ты молодой парень, тебе гулять надо, веселиться!
— Не знаю, папа, ничего у меня не выходит, — мрачно сказал он, — ни с футболом, ни с весельем.
— Зато у тебя замечательная работа в одном из самых замечательных зданий в Ирландии, и ты зарабатываешь себе на кусок хлеба, не то что эти шалопаи — вот сладкая парочка, висят у
меня на шее. Один — эдакий Мартин де Поррес1, отдаст первому встречному чуть не все, что на нем одето; другой — щеголь
рыжий, все волосы скоро повычешет, и столько в зеркало пялится — того гляди оно треснет. Ты, Кев, лучше всех, нечего себя обижать.
Кев Кеннеди, не ответив ни слова, отправился спать. Он
лежал в постели, а за маленьким окном над магазином, выходившим на главную улицу, негромко шумел Ратдун.
Как оказалось, девушку Реда ждали в гости уже на следующий
день, поэтому в задней комнате пришлось устроить генеральную уборку. А также расставить чашки вместо кружек, постелить на стол чистую скатерть, порезать хлеб на доске и выложить на тарелку, чтобы не было крошек. Из магазина
принесли ветчину, помидоры и бутылку приправы для салата,
и Ред сварил вкрутую три яйца.
1. Мартин де Поррес (1579—1639) — перуанский святой, жил в Лиме, особенной заботой окружал бедных и больных.

[ 79 ]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

— Это просто пир — она выйдет за тебя моментально, — заверил Барт Реда, который присматривался к пирогам в отделе замороженных продуктов.
— Хорош потешаться, лучше оглядись еще раз и представь,
что подумал бы посторонний человек. — Ред на сей раз здорово
втюрился. Ее звали Маэллой, у родителей она была единственная дочь и привыкла к куда большей роскоши, так что Кеннедистарший и три его сына при всем желании едва ли смогли бы ее
удивить. К тому же никто, кроме Реда, и не старался: отец не желал оставлять без присмотра магазин, Барт хотел навестить
Джуди Хикки, а Кев — сходить на берег реки, где тишина и покой и где можно забыть о том, что в этот самый момент происходит на одном дублинском складе с микроволновыми печами.
Маэлла должна была появиться в пять. Отец подвезет ее на
машине, но в дом заходить не станет — пока рановато для этого.
Братья заключили договор: Барт и Кев как приличные люди наденут галстуки, пиджаки и начистят ботинки; Ред сходит к Джуди Хикки и поработает пару часов, потому что на этой неделе
ей не хватает помощников; к тому же он и сам успокоится. Никто не сквернословит, не ест руками и не ковыряется в зубах; но
Ред обещает не вгонять их в краску, изображая окосевшего теленка, и не заставит развлекать Маэллу рассказами об их богатой приключениями жизни. Когда прозвонит колокольчик на
двери магазина, они будут выходить к покупателям в порядке
старшинства: сначала папа, потом Барт, потом Кев, потом папа
и так далее; Ред в любом случае не оставит их в одиночестве общаться с Маэллой.
Она оказалась милой и смышленой девушкой, и к тому времени, когда все сели за стол, она стала почти уже членом семьи. Какие они молодцы, сказала она, что подают масло на тарелке, а молоко в кувшинчике. Ее родственники, которые живут по
соседству, разом суют грязные ножи в масло — им не хватает женщины, которая могла бы облагородить их нравы. Едва она заговорила об окультуривающем влиянии женщин, Ред стал изображать теленка, которого тошнит, и только после того, как его
тихонько пнули, к нему вернулось нормальное выражение лица.
Маэлла сообщила, что собирается мыть посуду и что желающие
могут вытирать чашки и тарелки; заметив, что полотенца не первой свежести, она отправила Реда за новой упаковкой в магазин.
— Просто райская жизнь! — сказала Маэлла, широко улыбаясь. — Магазин под боком, что может быть лучше?
Они в два счета вытерли посуду; почему-то в большой комнате стало так уютно, как не бывало уже долгие годы. “Мы с
Рэдом немного прогуляемся по Ратдуну, а вы отдохнете от
нас”, — предложила Маэлла, и в полседьмого ухватила краснеющего и радостного Рэда под руку и повела на своеобразный круг почета по округе, к которой собиралась примкнуть.

[ 80 ]
ИЛ 10/2021

— Да, бедняга Рэд, считай, пропал. Окольцуют его! — рассмеялся Барт добродушно.
— Не мели вздор: да уж, бедняга! За любого из вас пойдет
только сумасшедшая. Или ей надо быть храброй, как львица. — Отец, похоже, надежд не питал.
— Думаешь, она сумасшедшая? — с интересом спросил
Кев. — А мне показалось, она разумная девушка.
— Конечно, разумная, но слишком уж хороша для него. Вопрос в том, когда она это поймет. — Барт и Кев обменялись
взглядами. Очевидно, отца одолевали противоречивые чувства: с одной стороны, он был бы рад жить вместе с милой, веселой Маэллой под одной крышей, но, по совести, следовало бы
предупредить девушку, что зря она решила связать судьбу с его
сыном.
— Может, пусть сама разберется? — предложил Барт, и
отец с облегчением согласился.
Кев неожиданно понял: а Барт здравомыслящий парень.
Далеко не наивный ребенок и не просто благотворитель. Но
в отличие от Барта, Кев — обитатель Подземного мира, он теперь по другую сторону баррикад, и ни с кем поговорить все
равно не сможет.
— Ты как насчет пинты пива в “Райанс”? Зайдем пораньше, потом толпа будет, — предложил Барт. Кеву идея пришлась по душе.
— Да, пожалуй, — сказал он глубокомысленно. Отец вернулся в магазин и пытался поймать волну, на которой по радио будут новости.
Они шагали по пустынной улице — почти все горожане сидели дома и пили чай; новости в полседьмого, которые по радио слушал отец, долетали из нескольких окон. Они миновали магазин Билли Бернса. Билли там не было, только Мики и
продавщица, смышленая девчушка Триша. Эйлин, которая
недавно туда устроилась, тоже не было видно — с другой стороны, вряд ли она собиралась всю жизнь доставать филе
трески или куриные крылышки из холодильника в Ратдуне, —
не той она породы. Братья дошли до моста. Барт перегнулся
через парапет и стал смотреть на воду. В детстве они кидали
палочки и смотрели, чья скорей выплывет, и вечно спорили
о том, чья палочка первая, так что Барт предложил привязывать к палочкам ленточки разных цветов. Словно сто лет назад все это было.
— Что тебя гложет? — спросил Барт.
— Ты о чем?
— Я, конечно, не самый проницательный человек на свете, но я не слепой. Может, расскажешь? Хуже-то не будет. А
может, и легче станет. Я ведь не буду тебе морали читать. В
Дублине плохи дела, так?

Кев начал говорить; на самом деле, едва открыв рот, он и не заметил, как выболтал все. В его рассказе перемешались имена и
вещи, Кратчи Кейси и микроволновые печки, Дэффы и хрусталь, Пеликаны и аксминстерские ковры. Сам Кев в этой истории выглядел совсем блекло, заслуга его была лишь одна: он
сообразил, что надо уезжать по выходным на “Лилобусе” домой, избегая участия в еще более крупных преступлениях. Теперь он влип, и назад пути нет. Барт не может этого не видеть:
все как в кино, знакомый сюжет. Если Кев скажет Дэффу, что
выходит из игры, то какие именно будут последствия, он не
знает, но ужасные — это точно. Вряд ли его побьют: к насилию
они никогда не прибегали, — говорил он Барту, будто умоляя о
снисхождении. Но ему отомстят. Отправят полицию к нему домой или на работу, или пришлют письмо мистеру Дейли, уличив Кева в том, что он вошел с ними в долю. Полный мрак: ему
не уйти от них никогда.
Он рассказывал иной раз такое, что едва смел поднять глаза, но пару раз ему показалось, что Барт улыбается. Наверное,
он просто не понимает, какой это кошмар. А один раз Кев явно заметил улыбку, и Барт поспешно закрыл лицо рукой.

[ 81 ]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

— Да, — сказал Кев.
— Еще до того, как Ред совсем от любви потерял голову,
мы хотели с ним поехать туда на экскурсию и разобраться,
кто там тебе не дает жить спокойно.
Кев с благодарностью сглотнул ком в горле, представив,
как его братья вдвоем разбирались бы с бандой наподобие
Дэффа, Пеликана, Кратча Кейси или их дружков.
— А ты что решил? Ну, ты сам думаешь, что случилось? —
нервно спросил он, осторожно пытаясь выяснить, способен
ли Барт осознать весь ужас положения или, как ребенок, видит мир в розовом свете.
— Я думал, может, девушка из-за тебя попала в историю, но
слишком долго уже все тянется. Или ты в долги влез — в карты проигрался либо на бегах, — но ты вроде не игрок.
Простодушный Барт был озадачен. Кев глубоко вздохнул.
По крайней мере, Барт уже такое способен себе представить.
Но сделает ли еще шаг? Станет ли выслушивать историю, которая началась полтора года назад, когда ему исполнился двадцать один, или побежит в полицию? Неизвестно. Барт шлифовал палочку и привязывал к ней кусочек веревки.
— Вот, — сказал он Кеву. — Это твоя. Смотри, моя точно
выиграет. — Они кинули палочки через парапет и кинулись
на другую сторону моста, чтобы увидеть, как они выплывут.
Первой появилась палочка Кева.
— Надо же, — удивился Барт. — Я же ставил опыты и вроде
выяснил, какие палочки плывут быстрей всех.

[ 82 ]
ИЛ 10/2021

— Так что теперь, как видишь, я связан по рукам и ногам, —
закончил он.
— Я так не думаю, — медленно сказал Барт.
— Но здесь совсем другой мир. Барт, пойми, эти люди — не
такие как мы, они из другого теста.
— Но сами-то они, кажется, решили, что ты из их теста, —
заметил Барт, — иначе с тобой не связались бы.
— Но ведь я тебе объяснил, как это вышло. В душе я не вор,
мне вполне хватает зарплаты. Не на все, но хватает. Никудышный из меня преступник.
— Да я не в том смысле, что ты преступник; ты просто
скрытный, как они. Это им в тебе и понравилось: не разбалтываешь кому попало, с кем знаком, чем занимаешься. Вот
они и решили, что ты будешь молчать.
— Ну, я и молчал... до сих пор.
— Вот так, если хочешь, и выйди из игры. Скажи, что теперь ты вместе с другими ребятами. Никаких обид, пожали
руки, выпили по пиву, и все.
— Барт, ты просто не представляешь...
— Пойми, ты для них — крутой парень, всего пару раз у тебя сдали нервы. Ты не пытался учить их жизни, не спрашивал, куда они девают свои деньги. Они думают, что ты свой
человек, и скорей всего решат, что тебе предложили работу
повыгодней.
— Они что, обо мне такого высокого мнения? Это вряд ли.
— Они явно о тебе очень высокого мнения, раз посвящают
во все дела. Нет, уйди от них как пришел: без лишних слов,
без объяснений — скажи только то, что они имеют право
знать. Что теперь ты с другой командой.
Барт рассуждает о командах, объясняет, что говорить
этим гангстерам, — светопреставление какое-то.
— Я не знаю... я так не смогу.
— Ты смог с ними связаться, это было куда сложнее.
— А надо возвращать им деньги?
— Возвращать им что?
— Мою долю — ну, если я выхожу из дела.
— Твоя доля... а что-то осталось?
— Конечно, я ничего не тратил, на случай... то есть... вдруг
полиция узнает и все такое, и по суду велели бы вернуть.
— Где деньги?
— У меня в комнате наверху.
— В Дублине?
— Нет, у нас дома. Под кроватью.
— Да ты шутишь.
— Барт, а куда еще мне их было девать? Я вожу их с собой
в пакете с одеждой — домой и обратно.
— А сколько всего эта твоя доля?

[ 83 ]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

— Кажется, примерно четыре тысячи двести фунтов, —
сказал Кев, потупив взгляд.
В конце концов он поднял голову и увидел, что Барт гордо
улыбается.
— Это просто перст Божий! — произнес Барт. Кев ни за
что бы так не решил; несмотря на то, что его отношения с
Господом стали крайне неопределенными и безличными, он
не мог бы помыслить, что Всевышнего радует такое количество краденых денег, возникших под кроватью в Ратдуне.
— Задачка сходится с ответом! — заявил Барт. — Когда наш
Ромео увлекся Маэллой, ложка дегтя была только в одном: мы не
знали, хватит ли средств, чтобы соорудить пристройку в задней
части дома. Иначе тесновато станет, маловато будет места для
всех, и мы решили: пристройка — это то, что надо. Смекаешь?
Кев нервно кивнул.
— Но мы с Редом боялись, что у тебя проблемы с деньгами,
и не торопились брать кредит. А ты, оказывается, миллионер. Теперь можно взяться за дело, и если ты хотел бы внести
лепту...
— Да, конечно, но если я уйду из банды, мне нужно вернуть
свою долю или нет?
— Да какой из тебя к черту преступник! — зарычал Барт. —
Они тогда тут же поймут, что ты сопляк. Считай это своей
зарплатой, своей частью сделки. Вот тупица, ты будто нашел
работу получше, и, если тебе совестно, это еще не повод им
что-то выплачивать, так?
— Так.
— И нету возможности вернуть деньги тем, кто привозил
ковры, монтировал унитазы или покупал микроволновые печи...
— Печи — на этих выходных, я тут ни при чем.
— Видишь? — по мнению Барта, аргумент был в его пользу. — И как ты потратишь свою долю? Строительство родного
очага разве не самый лучший вариант?
Кев был потрясен. Никаких обвинений, нравоучений и
осуждения. Лишь конкретный, практический совет — будто
он хорошо представлял, что за люди Дэфф и Пеликан. Ведь
если подумать, именно так и следовало поступить. И можно
будет распрощаться с ними навсегда.
— Я тебе, Барт, все сегодня же и отдам, — сказал он с радостью. — А как мы объясним, где это взяли? Ну, если кто спросит?
— Ты часть оставь себе, положи на счет в банке, а говорить никому ничего не надо — как и раньше. В понедельник
позовем строителей. Обычное дело: простаки деревенские,
хранят деньги в бумажном пакете под кроватью. Они только
рады будут — ни тебе налогов, ничего.

[ 84 ]
ИЛ 10/2021

Кев был в шоке. Святой Барт — знаток черного рынка.
— Благодаря твоему очень щедрому пожертвованию мы
соорудим большую пристройку, и, если Маэлла нарожает кучу маленьких Кеннеди, места хватит всем.
В реку с моста упал камень, но Кев Кеннеди не вздрогнул, и
зрачки его не расширились от страха.

Руперт
Он купил пакетик мятных леденцов: на той неделе Джуди Хикки ему попеняла, что от него несет чесноком, — ей, конечно,
нравятся разные запахи растительного происхождения, но вовсе не хочется три часа сидеть рядом с чесночной губкой в тесном мини-автобусе. Чудная она, эта Джуди. Если бы он с ней в
Дублине познакомился, ни за что бы не подумал, что она из Ратдуна, — совсем она из другого теста. Как-то он обмолвился об
этом, и Джуди ответила: посмотрел бы на себя. Худой, бледный,
утонченный юноша-протестант — таких у нас разве встретишь?
Но Джуди не права: в Западной Ирландии полно протестантов. Они такая же неотъемлемая часть любого города, как холмы, таксофонные будки и небольшие, уютные церкви, где почти нет прихожан, и которые кажутся еще меньше рядом с
нарядными католическими соборами, где яблоку негде упасть.
Но что толку объяснять ей, что она сама — темнокожая почти
цыганка, живущая во флигеле у ворот неподалеку от Большого
дома, которая выращивает травы и работает по будням в дублинской лавке здоровья, — куда большая экзотика. В средние века —
о чем он сказал ей однажды — ее бы сразу, без лишних вопросов
сочли бы за ведьму и сожгли на костре. Джуди мрачно ответила,
что, если учесть, куда страна катится, такое вполне может случиться и в наши дни, так что не стоит шутить на эту тему.
От него несло чесноком, потому что он очень хорошо пообедал в ресторане. Так всегда бывало по пятницам: он вернется домой лишь ближе к ночи в воскресенье, когда и на ужин
времени не останется, поэтому только в пятницу у них была
возможность пообедать в ресторане и как-то компенсировать
упущенный отдых на выходных. Конечно, есть и другие дни недели, но в будни все несколько иначе: на следующий день надо
на работу, и главное, на выходных будто времени больше — и
настроение другое, словно ждешь чего-то особенного. Ему было ужасно жаль уезжать на выходные из Дублина и страшно не
хотелось отправляться домой на “Лилобусе”.
Руперт ни разу в жизни не спорил с отцом. И мог припомнить лишь три случая, когда выразил несогласие с мамой. Это
было еще в ту пору, когда он учился в частной школе и она
трижды обращалась к директору с письменной просьбой удо-

Когда Руперт решил бросить юридический факультет, никто
ему не перечил. Он стажировался в одной дублинской фирме,
ходил на лекции в Юридическом обществе и одновременно
учился в Тринити-колледже. Нагрузку неподъемной не назовешь — многие легко с ней справлялись, но Руперт даже не попытался взяться за учебу. Ни в одном из учебных заведений.
Как ни странно, больше всего ему нравилась работа в офисе.
Он с превеликим удовольствием исполнял обязанности клерка, хотя, по мнению Ди Берк, которая сейчас там проходит
практику, работа жутко нудная. В Тринити у Руперта друзей
почти не было, что его удивляло, ведь в школе он запросто
сходился с людьми. Однако в университете атмосфера была
совсем иная, и он оказался оторван от студенческой жизни.
Провалив экзамены за первый курс, он ехал на выходные
домой с тяжелым сердцем. Он не пытался оправдываться,
просто извинился как перед доброжелательными, но посторонними людьми; отец его выслушал как доброжелательного,
но постороннего человека. Они с отцом сидели по разные стороны стола, a мама смотрела то направо, то налево — на того,
кто говорил.
Руперт сказал, что родители зря потратили на него столько денег, что он позорит отца и его профессиональную репутацию. Отец отмахнулся: помилуйте, студенты часто не
справляются с нагрузкой на первом курсе, нет причин для
беспокойства; ряд величайших адвокатов признавались, что
не отличались прилежанием в учебе. Не нужно жалеть ни о
чем, это неизбежные издержки взросления и привыкания к
свободе. В следующем году будем посерьезнее, возьмемся за
ум, за учебу, верно?
До позднего вечера Руперт объяснял им, что не чувствует
себя в своей тарелке. Что не об этом мечтает. Он сомневался,
что увлечется профессией, когда работал у отца; и без удовольствия работал в той дублинской фирме, где проходил стажи-

[ 85 ]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

стовериться, что в спальнях проветривают как следует. Он
один так общался с родителями. Все остальные, кого он знал,
обижались и прощали, любили, ненавидели, кричали и ругались или горой стояли за своих. И ни у кого на свете не было
таких вежливых, учтивых и отстраненных отношений, основанных исключительно на чувстве долга, и столько ярости в
душе при полной невозможности ее выплеснуть.
На самом деле, он им совершенно не нужен — вот в чем все
дело, думал Руперт; и они ему не нужны, хотя он желает им всего самого доброго. Тогда зачем вечно притворяться? И ему, и
всем от этого только хуже. Руперту казалось, что ему даже трудней, чем родителям: все-таки они уже доживают свой век, а он
жить еще не начал и, при таких обстоятельствах, не начнет.

[ 86 ]
ИЛ 10/2021

ровку, — ему нравились только отдельные рутинные моменты.
У него не возникало интереса ни к юриспруденции, ни к судопроизводству. Очень жаль, что так вышло, но лучше прояснить все сейчас, чем откладывать на потом, разве нет? Они согласились: да, так разумней. И спросили, что же именно ему
по душе. Он толком ответить не мог; он был так уверен, что
ему понравится учиться в Тринити на юридическом, что ни о
чем другом не думал. Его интересуют дома, интерьеры. Так
разве сложно поступить в архитектурный? Но он не хочет
учиться на архитектора, и вряд ли захочет, с отчаянием объяснял Руперт. Он лучше поищет работу. Понять этого родители
не могли: им казалось, что без корочки Руперт никуда не устроится. Когда его приняли на должность младшего помощника в каком-то агентстве, они сказали, что если там ему нравится, то они рады за него; как всегда, никакого недовольства,
лишь вежливый интерес посторонних людей.
Так же, будто постороннему человеку, отец сообщил ему, что
в фирму пора пригласить еще одного сотрудника, и, если Руперт
совершенно уверен, что его не заинтересует эта профессия, он
предложит место сыну Дэвида Макмэхона. Руперт заверил, что
никаких возражений не имеет. Его лишь слегка кольнула мысль
о том, что юный Макмэхон станет партнером, и табличку у
дверей офиса переделают, изменив название на “Грин и Макмэхон”. Один или два раза отец спрашивал, не желает ли он вернуться в Ратдун и основать агентство по торговле недвижимостью: тут многие продают и покупают коттеджи и гаражи, и всем
нравится, когда дела ведут свои люди. “Может, попробуешь? —
сказала мать. — Иначе Билли Бернс этим займется. У нас в городке он почти все к рукам прибрал”. Но Руперт мягко и решительно дал им понять, что это в его планы не входит. Он не оставил
никаких сомнений на счет того, что намерен обосноваться в
Дублине. Случилось это в тот день, когда мама спросила: как он
думает, стоит ли менять на доме крышу. На их век еще хватит, а
вот простоит ли она дольше и есть ли смысл беспокоиться... Руперт притворился, что не понимает намека и не видит, что это
ее последняя отчаянная мольба. Он принялся рассуждать о крышах и о том, насколько они увеличивают стоимость дома, как
специалист привел все доводы “за” и “против”, отстраняясь от
их будущего, словно проезжий турист.
Мать робко спрашивала у него пару раз, познакомился ли он в
Дублине с какими-нибудь хорошими девушками. Но вопрос
больше не повторяла. Должно быть, он как-то резко ей ответил: все-таки ему еще только двадцать пять, а мужчин в этом
возрасте девушки еще интересуют, то есть можно так подумать. Если не знать, что девушки их совсем не волнуют. А волнует только Джимми.

[ 87 ]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

У Руперта сжалось горло при одной только мысли о Джимми.
В обеденный перерыв они посидели в ресторане — по пятницам это стало почти традицией. В пятницу днем у Джимми не
было уроков: как выяснилось, в конце недели мальчиков не
так-то просто увлечь учебой, и в расписание ставили физкультуру, изобразительное искусство или музыку. Поэтому Джимми мог прикатить в своей миниатюрной машине и встретиться с ним. Все равно в пятницу днем, как с тревогой, но не без
удовольствия замечал Руперт, не только в школах, но и во
всем Дублине воцарялась беззаботная атмосфера. В офисе работа двигалась еле-еле, и создавалось впечатление, что домой
все уезжали — неважно, в пригороды или нет — с каждым разом все раньше. В пабе по соседству стоял такой шум, что становилось ясно: эти работнички вряд ли вернутся в офисы готовыми к труду — если вообще вернутся. Но Руперту это было
только на руку: на его долгие исчезновения в обеденный перерыв смотрели сквозь пальцы. Они с Джимми отыскали ресторан, который устроил обоих (что было нелегко, поскольку о
вкусах они вечно спорили), и замечательно проводили там пару часов.
Джимми настоял на том, чтобы Руперт по выходным ездил
домой; именно Джимми узнал про “Лилобус”. Джимми говорил:
жаль, что выходные пропадают, но это не навсегда, и старик
отец никогда ничего не требовал, ему жить осталось всего, может, несколько месяцев, и побыть с ним сейчас его долг, разве
нет? И мать, наверное, ждет его, думает о нем всю неделю — разумеется, надо ехать. Джимми даже ни разу не позволил ему сказаться больным. На этот счет он был полон решимости.
Впрочем, Джимми по любому поводу был полон решимости, но в этом отчасти была его притягательность. Он никогда
ни о чем не задумывался, не размышлял, не оценивал. А если,
как порой выяснялось, он оказывался совершенно не прав, он
снова исполнялся решимости — уже по другому поводу. “Я
ошибся, светоотражатели изобрел совсем другой человек. Я все
напутал, я был абсолютно не прав”. Потом он начинал доказывать правильность иной точки зрения. Но ни разу не менял
мнения насчет того, что Руперт на выходных должен ездить домой; это он решил окончательно и бесповоротно.
Самому Джимми не надо было в пятницу никуда уезжать,
его семья жила в Дублине. Он был младшим из шести детей, и
две его старших сестры и три брата целиком и полностью оправдали ожидания отца, то есть стали продавцами газет и журналов. Одни торговали в палатках на оживленных перекрестках, другие содержали магазинчики, в которых имелись также
открытки и мороженое. Но отец Джимми мрачно поговаривал: “Есть у нас один чудак с приветом, у которого нет ни грамма здравого смысла”. В детстве и ранней юности Джимми бало-

[ 88 ]
ИЛ 10/2021

вали; его успехи в школе и в университете поощряли, а когда
он устроился учителем в элитную школу, отнеслись к этому с
одобрением. Над ним подшучивали, будто он голубой, но всерьез так никто не говорил. Впрочем, любого зубрилу, каковым
его и считали, можно назвать неженкой, посмеяться над его
манерой одеваться, спросить: “Где сережку потерял?” — и покривляться, как в телевизоре: “Джимми, ты пра-ативный”.
По вечерам в среду они собирались всей семьей в небольшом доме и принимались обсуждать своих конкурентов, говорить о журналах, которые запретит цензура, если власти предержащие ознакомятся с их содержанием, и о продажах
ежедневных газет; они соглашались, что нет смысла приобретать такой-то журнал, потому что он не доживет до второго номера, и сообщали друг другу, что держат при себе длинные прутья, которыми бьют по рукам сорванцов, когда те пытаются
утащить комиксы. Джимми поддерживал беседу, задавая вопросы. И в той кондитерской, куда они с Рупертом часто наведывались, он всякий раз покупал большой торт с кремом — если бы
домашние Джимми узнали, сколько он стоит, у них случился бы
сердечный приступ. Мама замечала, что тортик хороший, хотя
в середине самую малость недопечен. Джимми ложкой доедал
мякоть, пропитанную ликером. Братья соглашались, что пирог
отличный и по вкусу похож на трюфель.
До чего легко жить в такой семье, как у Джимми. От него
так мало требуют, они все самодостаточные. Исчезни Джимми навсегда из их жизни, о нем вспоминали бы с теплотой,
но, если Руперт хоть раз не приедет на “Лилобусе”, семейство
Грин постигнет кризис национального масштаба. Ему порой
становилось обидно, но Джимми и слышать ничего не желал.
— Рупо, ты очень нежный и чуткий цветок, — говорил
он. — Даже будь ваша семья такая, как у нас, ты все равно страдал бы и прятал голову в песок, так уж ты устроен.
Руперт смеялся.
— Не зови меня Рупо, будто я птица экзотическая из зоопарка.
— Так ты птица и есть: мрачная, нахохлившаяся, которая с
трудом переносит практически любой климат!
Они познакомились в тот замечательный, счастливый
день, когда Джимми зашел в офис. На окне была фотография
“очаровательного коттеджа”, который был охарактеризован
как “старинный”, поскольку там давно не производился ремонт. Он находился далеко от города и не в самом фешенебельном направлении, так что даже величайшие оптимисты,
которые сочиняли описания, не могли назвать его “привлекательным”.
У дверей показался Джимми — тощий, одетый в пуховик
светловолосый юноша в затемненных очках, с челкой, падав-

Он купил дом. Четыре года он состоял в жилищно-строительном кооперативе, и его сочли платежеспособным. Начальство
осталось Рупертом довольно: коттедж слишком долго висел в
каталогах. Когда все переговоры по сделке завершились, Руперт ощутил себя очень одиноким. Теперь этот невысокий,
улыбчивый Джимми уедет, поселится один на том открытом
всем ветрам участке. Выстроит стену, про которую они говорили, чтобы защищала от непогоды, отремонтирует вторую половину дома, выбелит стены, может, выкрасит дверь в красный
цвет, поставит горшки с геранью, найдет себе квартиранта. И
получит деньги, чтобы выплатить залог. И больше Руперт не услышит и не увидит его никогда.
Джимми позвонил в пятницу.
— Руперт, выручай. Я весь интерес потерял к тому дому. Я
не вижу, каким он будет; что в нем такого замечательного.
Может, приедешь и напомнишь?

[ 89 ]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

шей на глаза, он казался каким-то беззащитным. Руперт почему-то сразу подошел к нему, хотя ближе стояла мисс Кеннеди.
Тогда еще он не испытывал к нему влечения, он просто хотел, чтобы с парнем заключили честную сделку. Тот с любопытством изучал фотографию коттеджа, и на лице у него играла улыбка.
Руперт описал ему достоинства и недостатки. Минусы —
это плохая крыша, удаленность от города и жуткие каменные
глыбы на том участке земли, который с натяжкой можно назвать садом. Он обрисовал плюсы, а именно: дом не очень дорогой, симпатичный, вдали от суеты, и, если появятся какието накопления, можно приобрести пристройку по соседству,
которую несложно превратить в еще один небольшой жилой
дом. Джимми слушал с возрастающим интересом и попросил
как можно скорей показать ему дом. Руперт отвез его на машине, и, когда они стояли на заросшей сорняком каменистой
земле возле дома или взбирались по стенам пристройки, чтобы посмотреть, в каком состоянии крыша, они оба знали, что
обсуждают свое будущее, хотя об этом не было сказано ни
слова.
— Отсюда до вашей работы далеко — неудобно, наверное, —
заметил Руперт, когда Джимми сообщил, где преподает.
— А я и не хочу жить близко. Лучше уехать за сто миль, чтобы жить своей жизнью, подальше от глаз школы.
Руперта почему-то кольнула обида, будто его выставили за
дверь.
— А вы могли бы впустить квартиранта, как вы думаете? —
спросил он. — Конечно, если купите дом.
— Мог бы, — без эмоций произнес Джимми. — Я пока ничего не решил.

[ 90 ]
ИЛ 10/2021

— Да, — медленно ответил Руперт. — Да, конечно, я буду рад.
Остаток дня он провел словно во сне, если кто-то из коллег
обращался к нему, слышал их будто издалека. Теперь ему все
стало ясно: откуда смятение, чувство вины, надежда, что все
уладится и станет понятным, и что однажды появится женщина, с которой он забудет те краткие истории, которые даже не
удовлетворяли, а только пугали его. И в то же время он всегда
знал, что женщины не будет, что она не нужна. Но верно ли он
все понял? А что если Джимми просто обаятельный юноша, который соскучился по общению с приятным парнем из агентства по продаже недвижимости? А что если Джимми сообщит,
что у него есть невеста или что он хотел бы тайно встречаться
с чьей-то женой? Руперт выехал, заметив, который час, и выяснил, что дорога занимает полчаса, — на тот случай, если вернется сюда снова. Джимми стоял у ворот. Он ждал.
И Руперт понял: все будет хорошо.
И вот уже три года все было куда лучше, чем просто хорошо.
Они с такой любовью обустроили те два дома, что теперь они
действительно стали достойны блистательной характеристики
в каталогах. Но на продажу их не выставят никогда. Дома стоят
на достаточном удалении друг от друга, чтобы, если будет необходимость, представить их как два самостоятельных строения.
Хотя необходимости не было. Когда Джимми пригласил в гости своих родных, они благодарно приняли приглашение, обещали к нему выбраться, но так и не выбрались. Руперт не настаивал на том, чтобы пожилые родители непременно
наведались к нему в Дублин, он просто показал им фотографии
своей части дома и сада. Они соорудили сад камней и стали такими специалистами по высокогорным растениям, каких нет
на многие мили вокруг. В доме была большая кухня и разделочные столы по обе стороны от раковины, так что при желании
оба могли готовить одновременно. Все сбережения до последнего пенни были вложены в строительство. Вскоре их стали навещать друзья, они обедали у них и восхищались домом или давали советы, но, как правило, только восхищались. Все вышло
идеально, и они были очень счастливы.
Вот почему ему было так тяжело уезжать оттуда на выходных. По субботам там очень тихо; можно сходить в магазин,
приготовить еду, не только для Мартина и Джоффа или других друзей-геев, но и для замечательных юных супругов, живущих по соседству, которые приглядывали за садом, когда
они ездили в Марокко. В компании этих людей можно расслабиться. От них и еще от пары человек в агентстве нет нужды
что-то скрывать. Только в школе у Джимми и в родном городе Руперта надо притворяться.
“Это просто смешно: в 80е годы нельзя заявить в открытую, что ты гей!” — возмущался Джимми. И он заявил бы, будь

[ 91 ]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

у него хоть малейшая возможность. Но нет, родители мальчиков явно решат, что он присматривается к их чадам.
— Но зачем мне эти жуткие, чумазые, противные, тупые
дети, — ныл Джимми. — Мне нужен только ты, мой любимый,
мой чудесный Руперт.
И Руперта переполняла радость и гордость от того, что
Джимми может так просто и открыто об этом ему говорить. Он
тоже пытался не сдерживать себя, но ему это давалось куда
сложней. Он все-таки немного зажат, как однажды сообщила
ему Джуди Хикки. Он часто спрашивал себя, а знает ли Джуди,
что он гей. Наверное. Но он никак не мог улучить подходящий
момент, чтобы сказать ей об этом или пригласить в гости взглянуть на альпийские растения, они ей точно понравятся.
Джуди Хикки наверняка можно довериться: в конце концов, она и сама в некотором роде оскандалилась. Много лет
назад была замешана в каком-то темном деле. Она бы с удовольствием узнала, что в Ратдуне есть еще одна Страшная
Тайна. Но он ни за что не признался бы Джуди, что на самом
деле не хотел уезжать в пятницу и тратить впустую выходные,
потому что боялся: а вдруг Джимми найдет кого-то еще. Или
уже нашел.
В эту самую пятницу он спрашивал за обедом у Джимми,
чем он займется в субботу, и удовлетворительного ответа не
последовало. Мартин и Джофф звали на вечеринку — пойдет
туда вечером. Проверит тетрадки, постарается починить музыкальный центр, который толком не работает. То есть ничего конкретного. А что если Джимми понравился кто-то еще?
Его сердце похолодело, как мякоть недавно вынутой из морозилки булки, которая толком не оттаяла. Он никому не мог открыть этот страх. Никому в целом мире.
С Джуди говорить легко. Она рассказала ему про подушечки
с травами, он ей — про шумную историю с политиком и его романтическим гнездышком. Они посмеялись, и каким-то образом — он и сам не понял почему — это навело Джуди на мысли о
собственном прошлом. То, что он услышал, его потрясло: подумать только, в те годы молодая жена и мать торговала наркотиками. А муж подкупил правосудие — просто Дикий Запад какойто. Надо же, ей запретили видеться с детьми! Но что вообще в
голове не укладывается: она, оказывается, получала ЛСД и снабжала им великосветское общество охотников и рыболовов! И
травка! Джимми с ума бы сошел, если б услышал. Он мог бы говорить с ней часами, но она вдруг решила, что надоела ему, и
принялась болтать с полоумной Нэнси Моррис. И еще она сказала, что мама думает о нем каждый день. Нет, не может быть. У
мамы мысли только об отце, о доме, об огороде и курицах — хотя все больше об отце и о том, что юный мистер Макмэхон проявляет недостаточно уважения к старшему партнеру и основате-

[ 92 ]
ИЛ 10/2021

лю фирмы. Мама почти не интересуется, как Руперт живет в
Дублине, — конечно, оно и к лучшему, но это явно свидетельствует о том, что мама едва ли вспоминает о нем каждый день. Или
Джуди все выдумала? Наверное, она просто надеется, что ее дети, несмотря ни на что, не забывают о ней, и в этом все дело.
Его родители жили в небольшом домике с побеленными
стенами, у порога рос клематис. Джимми казалось, что семья
нотариуса-протестанта должна обитать в увитой плющом
усадьбе, внушающей ужас простому народу. Руперт сказал,
что в городке есть только два увитых плющом дома: в одном
живет семья доктора Берка, и он в отличном состоянии, а
другой — старый дом викария — давно заброшен, и теперь он
скорей похож на огромную заросшую зеленью глыбу камня. В
протестантской церкви, очень уютной, каждое воскресенье
утром проводилась служба, но ни викария, ни пастора в Ратдуне не было. Он приезжал из большого города в семнадцати
милях от Ратдуна, а после службы ехал в другую церковь, до
которой еще пятнадцать миль пути. Джимми все это было
очень интересно, но Руперт ни разу не приглашал его в гости
к родителям. Джимми много раз приглашал его на семейные
собрания, и однажды Руперт даже пришел, но чувствовал себя не в своей тарелке, хотя остальные были раскованы и завалили его вопросами о ценах на недвижимость.
Мама сторожила его у самой двери. И каждый раз это его
слегка раздражало — он и сам на себя сердился из-за этого. Само собой, она просто не хочет, чтоб звонок или стук в дверь
потревожил сон отца. Но Руперту казалось, что мама нарочно
стоит и ждет, когда его тень упадет через дверное стекло. На
душе у него было прескверно, но он взял себя в руки и бодро
поздоровался. Он ощутил на шее чудесную мягкую кожу куртки, которую Джимми подарил на день рождения. На несколько дней раньше срока — но Джимми сказал, пусть она согреет
его на выходных. Ди Берк была права, она стоила кучу денег.
И снова его кольнула мысль: как Джимми мог позволить себе
потратить такую сумму, даже если это секонд-хенд? Оставь
подозрения, Руперт, сказал он себе твердо. Джимми не врет и
не изменяет. Зачем портить бочку меда ложкой дегтя? Джимми сейчас дома, проверяет тетрадки и смотрит телевизор, и
не сидит в пабе где-то в городе, и не пытается никого подцепить. Зачем разрушать все?
— Хорошие новости: у него прояснение, — с восторгом
прошептала мама.
— Что?
— У отца. Прояснение. Он проснулся, несколько раз спрашивал, когда приедет “Лилобус”. Как только машина затормозит на углу, он спрашивает: “Это автобус?”
Руперт опустил сумку на пол.

— Замечательно, мама, просто замечательно, — сказал он с
тяжелым сердцем и медленно поднялся по маленьким ступенькам, чтобы увидеть человека, чья голова напоминала череп, обтянутый кожей, человека, с которым он в жизни не
мог нормально говорить.

[ 93 ]

Суббота выдалась солнечной, но в комнате отца света было так
мало, что темнота ударила ему в глаза. Внизу мама консервировала фрукты. Джимми говорил, что католики не консервируют
фрукты и не хранят в холодильнике яйца — им якобы не положено. Джимми столько всего наплел ему про римско-католическую церковь, что большего вранья нельзя и выдумать. От родителей он унаследовал уважительное отношение к католикам.
Они, конечно, считали, что религия тормозит прогресс, но
толпы в церквях и пыл верующих производили на них впечатление. Во время визита папы родители Джимми ездили в Голуэй и, по его словам, заработали кучу денег: все жители Дублина
стремились купить по два экземпляра каждой газеты, чтоб ничего не упустить.
А Джимми сейчас дома, наверное, пьет горячий кофе и читает “Айриш таймс”. Потом, быть может, пойдет в сад и пересадит растения — в сентябре можно пересаживать вечнозеленые
культуры, если возникнет такое желание. Или займется музыкальным центром. Но только, пожалуйста, пусть не едет от скуки в город; пусть не встречается с кем-то за ланчем, выпивая и
закусывая бутербродами с копченым лососем.
— Ты молодец, что приезжаешь домой, — вдруг сказала мать,
словно прочла в его глазах тоску по настоящему дому. — Отец и
правда очень рад, что ты с ним говоришь. Ты это видишь?
Джимми умолял не устраивать скандал — не ради этого он
едет через всю Ирландию. Но Джимми не понять: скандалов
никогда не было и не будет. Тогда, сказал бы Джимми, не надо замыкаться. Глупо тратить выходные так бездарно: если
делаешь благородный жест, то делай его как следует.
— Да, ему, похоже, нравится разговаривать, — ответил Руперт. — А это его не утомляет?
— Нет, он всю неделю готовится, думает, что скажет. Иногда
меня просит записать мысли или просто ключевые слова. “Вот
о чем надо поговорить с Рупертом”, — и я записываю. Он часто
забывает, что хотел сказать, а тут, когда надо, все под рукой.
Руперт мрачно кивнул.
— Например, ты рассказывал, что вы в рассрочку продаете квартиры в панельных домах; ему было интересно, какая
тут правовая основа. Он сказал, что в его практике ничего такого не встречалось. Но попросил меня записать только два
слова: “Панельный дом”, — и потом, на тех выходных, не смог
вспомнить, что же хотел сказать.

Мэв Бинчи. Лилобус

ИЛ 10/2021

[ 94 ]
ИЛ 10/2021

— Понятно, — ответил Руперт, стараясь проявить как
можно больше сочувствия и опасаясь, что проявит недостаточно.
— Но зато, — взмолилась мама, — на этой неделе он в ясном
уме, правда? Почти все понимает.
— Да, почти все. Правда. Он говорил про ваш дом, спрашивал, как бы мы описали его у нас в каталогах. Я пошутил на эту
тему, и он даже улыбался.
Мама Руперта осталась довольна.
— Хорошо, он улыбается нечасто. Очень хорошо.
— Мам, а не отдохнуть ли тебе, пока я здесь? Съезди в город, наверняка тебе туда надо. Я могу посидеть с отцом, принесу ему, если что попросит
— Нет, нет, я хочу, чтобы ты отдохнул, — ответила она.
— Мам, серьезно, я ведь и так ничего не делаю. — Он пожал плечами. — Я запросто могу посидеть с отцом, а ты потратила бы несколько часов на себя. — Он сказал это из лучших
побуждений, но понял, что слова его были истолкованы совсем не так.
— Ты же у нас бываешь только на выходных, — взмолилась
она. — Зачем терять время. Я и потом могу съездить в город:
миссис Моррис или Мэри Бернс, жена Билли, с ним посидит.
Пока ты здесь, я не хочу терять ни минутки.
— Конечно, разумеется, — произнес он, ужаснувшись собственной черствости. Джимми ни за что на свете такую глупость не сморозил бы. Джимми принес бы жизнь и смех в
этот дом. Джимми, о Джимми.
Потом был ланч — такой, какой может приготовить только
мама. Это же надо: так долго топтаться на кухне, подсушивать
хлеб в тостере, обрезать корочки, раскладывать ломтики сыра,
нарезать помидоры, а получается все равно непонятно что — пища тяжелая и без витаминов. Если б только она разрешила ему
готовить. Но с другой стороны, он ни разу об этом не просил.
Будто выдал бы чей-то секрет, признавшись, что может приготовить им легкий и вкусный ланч в четыре раза быстрей. Сам виноват, как всегда.
Отец весь день мучительно пытался общаться. И Руперт
мучительно пытался отвечать.
Иногда с ними за рукоделием сидела мама. Она часто шила
что-то для своей сестры, та была замужем за викарием и продавала разные безделушки на приходских благотворительных ярмарках. Отец старательно собирался с мыслями. Так хотел угодить сыну, что вспоминал старые добрые времена, когда он
только приехал в город и открыл нотариальную контору, — тогда все было иначе, гораздо лучше. Раньше отцу бесед о прошлом вполне хватало, но теперь, казалось, он решил доказать
гостю, что его интересует все то странное и непонятное, чем

Мэв Бинчи. Лилобус

гость зарабатывает себе на жизнь. Весь день в душе Руперт стонал: “Папа, успокойся. Прошу тебя, отдохни, ладно? У меня
нормальная жизнь, и я желаю вам с мамой только хорошего, но
все это бессмысленно. Нам уже не о чем говорить!”
Под вечер он ощутил, что больше не в состоянии этого [ 95 ]
ИЛ 10/2021
выносить. Он сообщил, что обещал помочь Джуди Хикки, и
пора бы к ней заглянуть.
— Храбрая женщина, Джуди Хикки, она двадцать лет гордо смотрит людям в глаза, — сказал отец на удивление твердым голосом.
— А почему бы и нет? — стал защищать ее Руперт. — Она
уже понесла суровое наказание.
— И выстояла, не скрылась и не уехала. Переселилась в
сторожку, хотя раньше была хозяйкой усадьбы.
— И у нее отобрали детей, — добавила мама. — Вот что самое ужасное.
— Да, ладно. Ну, я ненадолго.
Оказавшись на воздухе, он ощутил, что снова может дышать. Он миновал площадь и направился к флигелю возле
Большого дома.
Джуди уютно устроилась у окна, словно кошка. Она ему
не обрадовалась — наоборот, едва не отправила обратно.
Она и правда похожа на Джимми, только мягкости убеждения ей не хватает: Джимми стал бы объяснять, что так и так
поступить разумней, а Джуди внушала, что это его долг и
обязанность.
Но она не шутила. Она встала, потянулась и сказала, что
намерена пойти погулять в мужнином лесу. “В лесочке Джека
Хикки” — так она его называла. Она велела говорить о чем
угодно, лишь бы показать отцу, что ему не все равно.
Но о чем говорить? Нельзя же сказать, что при мысли о
любовнике, который, вероятно, ему изменяет, его сердце
разрывают шипы ревности. И вообще, с отцами никто не может откровенничать — ни про любовников, ни про любовниц. Но Руперту еще хуже: он не мог рассказать о своей жизни, о прекрасных цветах, которые они с Джимми посадили, и
как в июле расцвел темно-синий ковер, и как они фотографировались на его фоне. Трудно говорить о саде, не упоминая
Джимми, потому что они неотделимы друг от друга — как дом,
приготовление обедов и ужинов, праздники, чтение, смех и
прочие обычные повседневные дела.
Немного обиженный резкостью Джуди, он отправился домой. Проходя мимо магазинчика Кеннеди, он увидел, как двери открывают высокой миловидной девушке. Рыжеволосый
Эдди Кеннеди смотрел на нее с глупой улыбкой: должно
быть, женихаются. Она очень хороша собой. Как просто было бы жить, если бы только на роду ему было написано влю-

[ 96 ]
ИЛ 10/2021

биться в высокую миловидную девушку, которая принесет
жизнь и смех в его тихий дом.
Вдруг он представил себе, что в доме появится Джимми.
Представил, как он останавливается у порога, прикасается к
побегам клематиса и восхищенно сгребает их в ладони. И говорит маме Руперта: “Сядьте, отдохните, а мы с вашим сыномбалбесом в кои-то веки приготовим вам ужин”. И рассказывает
отцу Руперта разные истории о школе для мальчиков, где он
преподает, какие у них зарплаты и премии, и какой кошмар
эти школьные концерты. Как они спокойно идут вместе в “Райанс” пропустить стаканчик-другой, пока готовится обед. Джимми внесет в их дом куда больше тепла и света, чем какая угодно
розовощекая девушка с зажиточной сельской фермы.
— Я тут подумал, — сказал он маме, которая опять открыла
дверь, едва он подошел, будто стояла на страже. — Можно на
следующие выходные я приглашу в гости друга?
Потом все пошло как по маслу. Мама поблагодарила его за то,
что он предупредил заранее: будет время навести чистоту в
гостевой комнате — она давно уже собиралась, но руки все не
доходили. Отец заметил, что было бы интересно познакомиться с кем-нибудь из той школы, потому что он знавал многих ее выпускников, и никто о ней доброго слова сказать не
мог, хотя все, кто там учился, весьма преуспели.
Вдруг его как током ударило: а вдруг Джимми не захочет?
— Надеюсь, у него других планов нет, я-то забыл у него
спросить, — проговорил он, запинаясь.
— Может, позвонить ему? — предложила мама. Он набирал
номер так, будто звонил на другую планету, а не в Дублин —
осторожно и без особой надежды на успех.
— Господи, как здорово слышать твой голос, — сказал
Джимми.
— Я сейчас дома, — сказал Руперт.
— Надеюсь. Мне приходило в голову, что ты там бродишь
без меня по злачным местам, но я решил тебе верить. —
Джимми тепло рассмеялся. Руперт сглотнул ком в горле.
— Здесь так здорово, такая красота кругом, и я подумал...
хотел тебя спросить...
— Да?
— Хотел спросить: может, приедешь через неделю погостить?
— Я бы с радостью.
Повисло молчание.
— Правда? Джимми, правда?
— Конечно. Уже не надеялся, что пригласишь, — ответил
Джимми.

Силия
[ 97 ]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

Эмер, ее подруга, называла этот рейс “танцевальным”. По
пятницам обитатели Дублина в массовом порядке садились
по автобусам и уезжали за город, чтобы вечером попасть на
танцы у себя дома. Это революция, говорила она: деревенские уезжают, потому что дома у них развлекаться умеют куда
лучше, чем в Дублине. По будням они наслаждаются городской свободой, и в то же время не теряют связи с домом.
Силию очень развеселила мысль о том, что “Лилобус” — это
своего рода “Романтический экспресс”. За чашкой чая в комнате отдыха она поведала Эмер, какие персонажи появляются на
остановке по пятницам без четверти семь. Эмер с завистью
вздохнула. Вот бы укатить на Запад — никакой тебе стирки, уборки, и не надо объяснять трем подросткам, что денег на все не
хватает, и мужу, сидящему без работы вот уже три года, что денег хватает с лихвой. У Эмер есть сестра, которая вышла замуж
и уехала в город в семнадцати милях от Ратдуна, — вот бы навестить ее в кои-то веки. Господи, это было бы просто чудесно.
Так они и решили. Раз в четыре недели Силии приходилось
работать по выходным, и она уступала свое место в автобусе
Эмер. Это всех устраивало, и, по словам Эмер, когда она возвращалась в воскресенье вечером, ее домашние так были ей рады,
что ни на что не жаловались, просто варили ей кофе и говорили, что соскучились. Силия, конечно, в свое время ходила на
танцы, и это было здорово: группы играли отличные, народ
съезжался со всей округи. Она танцевала с Редом, братом Кева
Кеннеди, но старший из братьев, Барт, нравился ей куда больше: он из тех, на кого можно положиться. О чем он думает — не
поймешь, но, когда нужен, он всегда рядом. Его даже просить
не приходится, он словно и так знает, когда надо прийти на помощь. “К этому парню, похоже, стоит присмотреться”, — заметила Эмер, но Силия так не считала. Барт не из тех, кто обзаведется семьей, и она не намерена возлагать свои надежды на
очередного вечного холостяка. Хватит, от общения с первым
еле оправилась. Эмер сочувственно вздохнула и задумалась: и
зачем она сама, вкусив семейной жизни, советует кому-то выходить замуж? Вовсе не такая это райская жизнь, какой ее рисуют,
а зачастую в ней вообще ничего хорошего нет.
Но Силия только рассмеялась в ответ. Эмер тридцать восемь, и, хотя она притворяется циником, в глубине души готова пожертвовать чем угодно ради своего капризного красавцамужа и долговязых сыновей, которые растут как на дрожжах и
что ни день просят новую одежду. Все равно Эмер не убедит
Силию, что она зря мечтает о любви. Она хочет замуж. Не
срочно, не прямо сейчас, не любой ценой, но когда-нибудь обязательно. Несмотря на все то, что она видела в своей семье.

[ 98 ]
ИЛ 10/2021

Она едва ли могла припомнить хоть один день, когда не было ссор и скандалов, которые к тому же нередко случались на
людях. Ведь если с одиннадцати утра весь Ратдун собирался в
пабе, люди явно слышали споры и выкрики и видели пунцовых
от гнева мистера или миссис Райан, которые выходили из задней комнаты, чтобы наполнить чей-то стакан, и потом исчезали и продолжали препираться. Силия слышала не раз, что в
семьях, где родители ссорятся, дети вырастают нервными и
замкнутыми. Но у них все сложилось иначе: дети всего-навсего
выросли и разъехались. Чем дальше, тем лучше — при первой
возможности. Старшая сестра вступила в конгрегацию монахинь из Австралии, которые приезжали в Ирландию в поисках
новых послушниц — и, судя по всему, очень юных, ведь ей едва
исполнилось шестнадцать. Но это все-таки был шанс продолжить образование. Иногда она присылала письма, в которых
перечисляла какие-то непонятные места и события, толком
ничего о них не рассказывая. Потом уехали ребята. Харри в
Детройт, а Дэн в Англию, в Коули. Изредка от них приходили
неприятные послания, пропитанные корыстным душком, который в детстве в них не проявлялся; они писали, что теперь
паб в Ирландии — это, наверное, настоящая золотоносная жила. Харри в Детройте читал в газетах, что в результате вступления в Европейское сообщество экономика Ирландии процветает, а Дэну в Коули кто-то сказал, что лицензия на открытие
паба в западной Ирландии — это почти то же самое, что разрешение печатать деньги. Силии все это больно было читать:
письма выражали не просто намек, а полную уверенность в
том, что они с мамой неплохо наживаются за счет семейного
бизнеса. Но это просто смешно, если знать, как все на самом
деле, просто смешно... до слез.
Пять лет назад, когда умер отец, люди говорили: хорошо
еще, что Кейт Райан вела дела почти в одиночку, наверняка
она и теперь удержится на плаву. Это в других заведениях жена где-то в тени; здесь бедняжка Кейт всегда управлялась сама, а муж напивался на другом конце бара в окружении своих
немногочисленных друзей.
И бедняжка Кейт продержалась довольно долго. Летом нанимала какую-нибудь молодежь мыть посуду, а когда народу набиралось чересчур много, выручал Барт Кеннеди. Все шло
как надо. В посетителях недостатка не было: к счастью, количество потребляемого алкоголя не зависит от прихотей моды, во все времена люди любили выпить. За исключением
первой недели Великого поста, народу в паб приходило достаточно, а на выходных и яблоку было негде упасть. Конкурентов нет, и разве дадут еще одну лицензию на такой маленький город. В отличие от других мест, где есть и два, и три

В первый раз, застав маму пьяной, она испытала сильное потрясение. Ведь мама не пила, это папа был пьяницей. Она это
усвоила, как разницу между правым и левым, черным и белым. И вот — то же невнятное бормотание, попытки спорить
непонятно о чем... Силия с трудом держала себя в руках — в
ней было не узнать ту собранную медсестру Райан, которая в
больнице могла совладать с чем угодно. На следующий день
мама долго извинялась, и слушать ее было страшно: она, оказывается, отравилась, потому что съела куриного паштета из
банки; надо пожаловаться изготовителям, послать им этикетку. Мало того, что ночью ее несколько раз тошнило — у нее теперь что-то с головой. О вчерашнем вечере она толком ничего не помнила. Силия тихо сказала, что, быть может,
куриный паштет и не первой свежести, но память ее подводит, скорей всего, потому что она слишком много выпила. И
мама вышла из себя, подняла крик — такие скандалы случа-

[ 99 ]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

паба, в Ратдуне только один. Одно время ходили слухи, что
Билли Бернс собирался приобрести лицензию, купить паб в
двадцати милях от города и потом перевести торговлю в Ратдун, но из этого ничего не вышло.
Почему-то про Билли Бернса Силия думала весь день. С утра в голове вертелась строчка из песенки “Билли, где ты пропадал?”, и ей вспомнился его брат, Мики. Мики такой простой и бесхитростный, а от Билли словно ждешь подвоха. И
вовсе не потому что он хотел открыть еще один паб. На самом деле, это ей было бы даже на руку. Если бы паб “Райанс”
разорился в честной конкурентной борьбе, это был бы славный конец. Если мама пропьется в пух и прах, то конец будет
куда менее славный.
Но мама Силии ни о чем таком и слышать не желала. Это
остальные всё не знают меры, выставляют себя на посмешище и влезают в долги. В Ратдуне есть мужчины, у которых от
пьянства отекли носы и на щеках виднеются красные и синие
прожилки. А женщины ездят за покупками в большой город в
семнадцати милях, и, как могла бы сообщить вам Кейт Райан,
покупают не меньше полдюжины бутылочек пива, пряча их
под кухонными полотенцами и прочей ерундой, купленной
для отвода глаз. Маленькие бутылки легче спрятать, к тому
же их содержимое употребляется быстрее. Кейт Райан могла
бы рассказать вам о дамах, которые заходят вечером выпить
“всего одну кружечку” и потом из сумочек достают бутылки и
доливают, — она все видит. Они не хотят у всех на виду заказывать больше одного бокала. Но мама Силии не желала ни
слова слышать о той даме, которой не надо было ничего прятать, потому что все стояло рядом на полках, и она зарабатывала этим на жизнь двенадцать часов в день.

[100]
ИЛ 10/2021

лись, только когда жив был папа. Она не пила. Силия, будь
любезна, уточни, что ты имеешь в виду? Ты видела, чтобы мама вчера выпила хоть каплю алкоголя? Силия пожала плечами. Подумала: ладно, это с ней в первый раз, и может, в последний. Забудем.
Три недели спустя она приехала на выходные домой и увидела, как мама смешивает джин и водку, забывает брать деньги у посетителей и отвлекается на болтовню, пока пиво льется из кружек. Тогда Силия решила, что надо забронировать
место в “Лилобусе” и на выходных, когда нет дежурств, приезжать домой. Так продолжалось уже год, и маме становилось
все хуже. И самое ужасное: она в этом не сознавалась ни на
мгновение. Даже себе самой.
В больнице Силия видела десятки или даже сотни человек,
которые пытались спасти тех, кто беречь себя не хотел. К
ним привозили стариков, которые отказывались переселяться в специальные лечебницы и по три раза устраивали пожар
у себя на кухне; и старушек, которые в очередной раз ломали
шейку бедра, потому что никого не просили перевести их через улицу. К ним поступали исхудавшие анорексики, не желавшие есть; сердечники с пепельно-серыми лицами, которые работали сверхурочно, много нервничали и ели пищу с
избытком холестерина; женщины, которых истощила четырнадцатая беременность; матери школьников, чьи дети наглотались таблеток; мужчины, у которых отказала печень, хотя
им жены на сто ладов объясняли, что алкоголь — это отрава и
верная смерть. Для всех она находила слова сочувствия, ко
всем проявляла понимание. Но в глубине души она не верила,
что близкие пациентов действительно сделали все, что могли. Если бы у нее была дочь, которой так плохо в школе, что
она похудела на двадцать пять килограммов, Силия не сидела
бы сложа руки, а постаралась разобраться, в чем дело. Если
бы отец не был в состоянии жить в доме один, она забрала бы
его к себе. И только теперь она начинала понимать, что не
так все просто. Каждый живет своим умом. А до мамы достучаться сложней, чем достать содержимое герметичного ящика в банковском сейфе.
Эмер была в прекрасном расположении духа: она выиграла сто
фунтов в больничной лотерее. Раз в неделю все сотрудники покупали билет стоимостью пятьдесят пенсов — обязаны были купить, выбора не было; средства шли в строительный фонд.
Триста билетов по пятьдесят пенсов приносили сто пятьдесят
фунтов, приз составлял пятьдесят фунтов на одной неделе и
сто на другой. Участники, таким образом, не теряли интереса,
и счет строительного фонда постоянно пополнялся. Даже те,

За день она очень устала. В некоторых больницах смены по
двенадцать часов, с восьми утра до восьми вечера. Силия подумала, что, если бы и у них были такие же порядки, она была бы готова придушить некоторых пациентов, большинство посетителей и весь персонал. Сегодня ей и восьми часов
хватило. Одна юная особа страшно разнервничалась, потому что ее родной брат, священник, пришедший ее навестить, сообщил ей, что отслужил у нее дома особую мессу. Он
хотел порадовать ее, а она решила, что все, ей конец. Муж
возмутился: “У вас нету совести, да как вы смеете сообщать
об этом моей жене!” — и поднялся такой шум, что все остальные пациенты и посетители перестали беседовать и начали
их слушать. На помощь вызвали Силию. Она задвинула
шторки у кровати, приглушила свет, объяснила сухим и бесстрастным голосом, что жизнь пациентки совершенно вне
всякой опасности, и врачи ничего от нее не скрывают. Она
сказала: священники имеют право служить мессу, так почему бы не отслужить мессу в родном доме — в благодарность
за выздоровление женщины и в надежде, что она и впредь
не заболеет?
Она добавила, пристально глядя в глаза священнику: жаль,
что некоторые не могут все объяснить нормально и не заупокойным тоном, и не понимают, что, по мнению многих лю-

[101]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

кто уходил в отпуск, должны были оставить кому-то свой взнос.
В пятницу днем объявляли победителя, который в кассе получал приз. Своим домашним Эмер ничего сообщать не хотела.
Ни слова от нее не услышат. Они тут же потребуют новые
джинсы, захотят куда-то поехать отдыхать — будто на сто фунтов можно съездить куда угодно, — пожелают весь месяц ходить в “Макдональдс” и решат купить видеомагнитофон. Муж
заявит, что все надо вложить в строительный фонд — про запас, вдруг он так и не найдет работу. Нет, лучше оставить все
себе. А они с Силией как-нибудь вечером на следующей неделе
погуляют на славу. Силия добродушно рассмеялась: “Разумеется, — сказала она. — Как ты сама говоришь: в конце концов, каждый как хочет, так и поступит!”
Она-то знала, что, несмотря на все эти гордые заверения,
Эмер хотела бы поступить совершенно иначе: прийти домой
и, не сдерживая радости, сообщить новость. Заказать на дом
курицу с картошкой и обсудить, как бы всех побаловать — тут
решат и джинсы купить, и отложить что-то на черный день,
чтобы успокоить мужа, и Эмер пообещает выяснить, возможно ли купить видео в рассрочку. Вот чего ей хотелось бы и вот
как она поступит в конце концов — они обе это понимали.
И Силия надеялась, что, если у нее будут муж и дети, она и сама захочет так поступить. Иначе какой смысл заводить семью?

[102]
ИЛ 10/2021

дей, мессу служат, когда дела совсем плохи. Затем, с укором
глядя на мужа, она сказала, что часы посещения больных существуют для того, чтобы порадовать пациентов, поднять им
настроение, а не для того, чтобы устраивать семейную сцену
на глазах у всей палаты. Они все были младше ее, за исключением священника, но и ему, наверное, меньше тридцати. Они
со стыдом выслушали ее и кивками извинились перед ней и
друг другом. Она снова раздвинула шторки и с деловым видом
принялась ходить по палате, пока не убедилась, что все действительно успокоились. Когда священник и муж ушли, она села у постели той женщины, взяла ее за руку и сказала: ну что
вы завелись, священников хлебом не корми, дай только мессу
отслужить. Ведь это их жизнь. Кто, как не они, должен во все
это верить? Это мы, объясняла Силия, вспоминаем о мессах и
о Боге лишь тогда, когда все остальные средства исчерпаны.
А священники этим живут. Ее слова попали точно в цель, и,
когда она уходила, женщина уже смеялась.
Если бы и дома было так же легко.
На той неделе Барт Кеннеди намекнул, что наведывался и
по будням, не только на выходных. Это ее встревожило. Они с
Бартом не называли вслух причину, по которой он наведывался. Он не говорил, что миссис Райан напилась, а замечал, что
ей надо было подсобить. Не говорил, что мама оскорбила одного из посетителей, а сообщал, что кто-то с кем-то повздорил,
хотя теперь, наверное, обо всем уже забыто. Она просила его
взять себе денег из кассы, а Барт рассмеялся и сказал: не за что.
Он выручает их изредка, только и всего, и к тому же, кто ему
даст пособие, если он станет получать зарплату? Он заверил
ее, что иногда угощал кружечкой пива себя и одного-двух друзей, но это все ерунда и продолжаться не может. Эмер предположила, что он хочет жениться на ней и прибрать к рукам паб,
но Силия ответила, что это чушь, Барт не той породы. То есть
он совершенно нормальный, просто не из тех, кто когда-либо
женится. Уж ей ли не знать: она пять лет впустую потратила на
такого же бобыля. Она теперь их чует за милю.
Но довольно: зачем о нем вспоминать. Теперь все в прошлом, и хорошо еще, что в Ратдуне об этом ничего не знают.
Он жил в другом городе, и она приезжала к нему по выходным
в надежде, что их связывало нечто большее, чем то, что было
на самом деле. Она была рядом, когда он хотел; в конце концов,
спала с ним, потому что это ему точно было нужно. Он называл
это словом “спать”, хотя сна почти не было: ее мучило чувство
вины и страх, что все откроется, и ни он, ни она большого удовольствия не получили. Она потеряла его не потому, что он легко добился своего; она не теряла его вовсе — нельзя потерять
то, что тебе не принадлежит. Он не собирался менять свою размеренную жизнь ради того, чтобы завести жену и детей. Нет,

Хорошо, что Кев Кеннеди пришел чуть раньше: значит, он
сядет рядом с Мики. Сегодня терпеть шуточки Мики она была бы не в силах; иногда она выслушивала пару анекдотов и
потом переключалась на собственные мысли, но мыслей у
нее много, а Мики такой ранимый. Хоть в этот раз не придется мучительно выбирать, что лучше: его обидеть или самой
сойти с ума. Она пробралась в салон и села рядом с водителем. Том потянулся к дверце и захлопнул ее.
— Времени только без двадцати семь. Как вы по струнке у
меня ходите, — сказал он, и все рассмеялись вместе с ним.
Том вывел автобус на оживленную улицу.
Он прекрасный попутчик: всегда внимателен, если в настроении поболтать, то говорит много, а если нет, отвечает
кратко. И когда молчит, не испытываешь неловкости. Он никогда не заговаривал с пассажирами позади себя, чтобы не отвлекаться от дороги, и, когда выруливал с городских улиц на трассу,
просил сидящего на переднем сиденье сообщать ему, нет ли машин слева. Он славный парень и так не похож на остальных
Фицджеральдов. Но разве в одной семье все непременно одинаковы? Взглянуть хотя бы на Билли Бернса: тот продал бы Мики
десять раз в мгновение ока, был бы спрос. И Нэнси Моррис, подумала Силия, что-то с ней не так. Она всегда пристально смотрит куда-то, а именно — в пустоту. В больнице иногда ей встречались пациенты с таким вот взглядом. И если сравнить Нэнси с ее
смешливой сестрой Дидрой, которая уехала в Америку, между
землянами и марсианами и то меньше отличий. Или сидящий
позади нее Кев, младший брат Барта. И она сама, наверное, не
похожа на свою сестру и братьев. При мысли о них она нахмурилась. Почему они ее бросили? Почему? Она могла бы им написать: “Дорогие Мари, Харри и Дэн, увы, должна вам сообщить,
что мама пьет, причем куда хуже, чем папа. Что будем делать?
Пишите из Нового Южного Уэльса, из Коули в графстве Оксфордшир и из Детройта в штате Мичиган — с нетерпением жду.
Ваша сестра Силия, Дублин”. В этом все дело: Дублин. Они решат, что это близко, и она не замужем, не так ли? Если бы у нее
были муж и дети, никто бы не считал, что она должна бросить

[103]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

ни в коем случае: пока живы родители, он останется с ними, а
потом, быть может, переедет к сестре. А вокруг всегда будут девушки — пока девушки, потом женщины, — которые возомнят,
что у них есть ключ от потайной дверцы его сердца и что ради
них он откажется от своей свободы. Нет, Силия при желании
могла бы написать книгу под названием “Ирландский холостяк”, только некогда: на этих выходных надо что-то решать с
мамой, иначе придется уволиться из больницы и вернуться домой. Нельзя и дальше перекладывать это бремя на плечи других
людей.

[104]
ИЛ 10/2021

свою семью ради мамы, даже если бы она жила действительно
по соседству. А так скажут: ты медсестра, ангел милосердия,
твоя работа — помогать страждущим, чего же ты хочешь.
Более того, они просто не поймут, никто не поймет. Мари
напишет из Улуогги или еще откуда-нибудь, где у них духовные
упражнения — названия там все время странные какие-то, — и
поведает, что благословенны те, кто жертвует собой и помогает
ближним. Прелестно. Харри из Детройта посоветует ей поступить так, как она сочтет нужным, поскольку лишь она может непосредственно оценить обстановку. И намекнет еще, наверное,
что доход у нее неплохой, и великодушно добавит, что пока не
претендует на свою долю в семейном бизнесе. Дэн из Англии
пришлет письмо или даже позвонит: станет яростно убеждать,
что надо вернуться домой, что работать медсестрой — это не
серьезно, и что ни делается, все к лучшему. Может, еще тактично заметит, что, наверное, новой хозяйке паба уже не раз предлагали руку и сердце. Ей только двадцать шесть, почему они решили, что ей уже и надеяться не на что? Ведь она их родная
младшая сестра. В детстве они казались большими и умными, с
ними всегда было так весело; а теперь письма ей присылали и
изредка в гости наведывались какие-то чужие люди, которые думают только о себе. И считают ее старой девой.
— А тебя твои родные сводят с ума? — спросила она у Тома;
они в это время поравнялись с огромным грузовиком — содержимое кузова, казалось, вот-вот вывалится им на головы.
— Разумеется, — сказал Том. — Родные-то как раз и достают. Посторонние прохожие, атомная бомба, экономический
кризис — это все никого не волнует, до ручки доводят именно
родичи.
— Или любовь? Или когда ее не хватает? — Силия ни на кого не намекала, она, как и Том, говорила об отвлеченных понятиях. Вот поэтому они так легко находили общий язык и не
боялись подолгу молчать.
— Пожалуй, но любовь так или иначе связана со словом
“семья”. Например, ты любишь девушку, умоляешь стать твоей женой; она ни в какую, ты сходишь с ума. Это — семья.
Или, скажем, ты жену свою ненавидишь, терпеть не можешь,
услал бы в открытый космос на первой попутной ракете. И
это — семья.
Силия рассмеялась.
— Господи, тебе бы психиатром работать в семейных консультациях.
— Я и сам удивляюсь, что меня до сих пор туда не зовут, —
ответил Том, и они в молчании проехали еще пятьдесят
миль.
Она была рада возможности выйти и поразмяться. В иных
рейсах, как ей рассказывали, пассажиры застревали в пабах

[105]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

на час-полтора, не меньше, но Том Фицджеральд не позволял
расслабляться, времени хватало только на то, чтобы посетить дамскую комнату и что-то выпить. Даже кофе взять не успеешь, потому что в пабах его долго готовят, а в “Райанс” в
Ратдуне не подают вовсе.
— Силия, что тебе взять? — Ди всегда удавалось первой добраться до барной стойки и привлечь внимание бармена. Силия
попросила бутылку “Гиннеса”. Ди ничуть не изменилась, по
крайней мере, с тех пор, как она, раздуваясь от гордости, пришла в “Райанс” похвастать новой школьной формой. Она покрасовалась перед кем только могла, и все угощали ее — кто лимонадом, кто шоколадкой, некоторые даже вручали полкроны.
За дочь доктора, поступившую в элитную монастырскую школу-интернат, все могли только порадоваться. Когда в Ратдуне
кто-то рождался или умирал, люди всегда звали доктора Берка,
и никто не стал бы завидовать успехам его детей: кому, как не
им, желать всяческих благ?
Силия передала Мики тюбик с мазью от пролежней, который
взяла в больнице, — так, чтобы Ди не заметила, вдруг решит, что
она пытается подменить врача; но ей, наверное, такое даже и в
голову не пришло бы. Ди славная девушка, у нее очень заразительный смех, и терпение к тому же ангельское, иначе как можно так живо беседовать с Нэнси Моррис об ее занудной работе и
бесконечно выслушивать истории о врачах — о мистере Том и о
мистере Этом. Как только Ди все это выносит и при этом даже
интерес изображает, и помнит все их несчастные имена?
Десять минут прошли, и они снова оказались в уютной полутьме автобуса.
Она увидела, что у Тома в салоне есть кассеты; раньше она
их не замечала.
— А это у тебя магнитола? — спросила она с интересом, когда они выехали на дорогу. — Я думала, это просто радио.
— А ты думаешь, чего я над этой колымагой так трясусь? —
усмехнулся он. — Все мое вожу с собой.
— А музыку почему не включаешь?
— Думаю, у каждого свой вкус, не хотел бы вам навязывать
свой.
— Ну конечно, тебе решать, как же иначе, — запрокинув голову, рассмеялась Силия. — А как же демократия? Пусть все
приносят кассеты, какие хотят. Например, одну неделю я, потом кто-то другой.
— Нет уж, стилем кантри я и так сыт по горло, — ответил
он. — И если случайно услышу еще хоть две ноты, тут же заеду
в самое глубокое болото и всех там утоплю.
— Тогда лучше без музыки, — покорно сказала Силия, и каждый снова углубился в собственные мысли. Силия задумалась:
когда лучше провести разговор с мамой? В какое время дня она,

[106]
ИЛ 10/2021

бедная, не мучается от похмелья или не тянется снова за бутылкой? Может, утром — не рано, часов около одиннадцати? А Барта попросить управиться в пабе. Впрочем, до ланча по субботам
мало кто заходит, можно повесить на дверь табличку “закрыто” — помилуйте, так поступает сам отец О’Райли, когда ему
просто надо часок побыть одному — помолиться или кто его
знает зачем. Да, пожалуй, и ни к чему приплетать сюда Барта. К
тому же он куда с большей радостью повозился бы в саду у Джуди Хикки, которая тоже дома на выходных. Но повесить табличку на пару часов — это только полдела, надо еще как-то связать маму по рукам и ногам, чтобы она усидела на месте и
выслушала то, что ей слышать вовсе не хочется: что паб вот-вот
разорится и что ей следует, пока не поздно, лечиться от алкогольной зависимости. Все слишком серьезно, теперь не время
хитрить и давать обещания, которых потом не исполнишь. Силия вспомнила, как месяц назад хирург сообщил мужчине сорока двух лет, что у него последняя стадия рака и что жить ему осталось меньше двух месяцев. Теперь ее точно так же охватывал
ужас, и хотелось верить, что прежде, чем придется это сказать,
наступит конец света. В больнице, конечно, все было очень
странно. Врачи опасались, что потрясение окажется слишком
сильным, поэтому Силию и позвали. Но он только притих и
спросил: “Это точно?” А они словно онемели, все трое — Силия,
знаменитый хирург и анестезиолог. Тогда мужчина произнес:
“А я так и не был в Америке. Смешно, правда? Двадцатый век, а
я не был в Америке”. И так до самой смерти он это повторял; и
это, казалось, тревожило его больше, чем то, что он скоро умрет или что оставит жену с тремя маленькими детьми на руках.
А что если мама воспримет все спокойно — скажет, например, что и сама думала, может, ей пора лечиться, и готова
добровольно пройти где-нибудь курс лечения. “Размечталась,
тоже мне, Алиса в Стране Чудес, — одернула себя Силия. — Ты
уже не ребенок, нечего закрывать глаза и ждать, что все совершится само собой”.
— Сейчас мы проедем мимо деревца, на котором привязано много цветных тряпочек, — сказал вдруг Том. — Здесь, наверное, святой колодец или дерево желаний.
— Может, остановимся? Тоже привяжем что-нибудь, — оглядываясь через плечо, предложила Силия. Ей показалось,
что Ди Берк плачет, — такое лицо бывает у ребенка, который
старается подавить рыдания. Но Нэнси Моррис молола языком как ни в чем не бывало — значит, наверное, страшного
ничего не случилось.
— Ничего подобного не видал. Может, новый святой, вдруг
недавно кого-то причислили. Знаешь, их отчисляют иногда,
как, например, святую Филомену; а тут кого-то причислили.
— А что с Филоменой? — поинтересовалась Силия.

[107]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

— Не знаю, — ухмыльнулся Том, — может, всю правду о ней
узнали. На самом деле, сестра моя Фил очень переживала,
будто ее кто-то лично хотел задеть.
— Ах да, ее Филоменой зовут. А как она поживает? Давно
ее не видела.
— Нормально, — коротко ответил Том.
Силия вновь обратилась к теме дерева желаний.
— Интересно, это поверье, оно христианское или языческое? — спросила она.
— Всякое, — Том по-прежнему был немногословен.
Вот было бы здорово, подумала Силия: съездил, помолился какому-то святому, который исцеляет матерей от недуга
пьянства, оставил в дар что там положено, вернулся домой —
и оказывается, дело сделано: Барт Кеннеди работает за стойкой бара, а мама упаковала чемоданы и ждет свою дочь, излучая оптимизм.
— Увидимся на выходных, — с теплой улыбкой сказал Том.
Она кивнула. Что-то не в духе он сегодня, подумала Силия.
Как правило, паузы в разговоре ее не смущали, напротив, молчать ей даже нравилось. Но сегодня ей нужен был собеседник.
На самом деле, она скучала по Эмер. Эмер можно сказать что
угодно, и она поймет, но не будет припоминать все, что ты ей
поведал, при каждом удобном случае. “В конце концов, каждый
как хочет, так и поступит”, — говорила она. Только посоветовать что-то конкретное — как убедить человека сделать то, что
надо или что лучше, — она не могла. Они с Силией эту тему долго и не раз обсуждали. Нужно ли на детей, страдающих ожирением, надевать намордники? Или обследовать курильщиков и
вводить для них специальные медицинские карты, чтобы сигареты продавали только тем, у кого здоровые легкие и нет эмфиземы? Тогда удастся многих спасти, верно? — спрашивала Силия. Эмер пожимала плечами. Да, но только на время: ребенок
наверстает упущенное, когда снимут намордник; курильщик все
равно достанет сигареты или перейдет на окурки. А наркотики
почему тогда под запретом? Давайте продавать героин в
супермаркетах, килограмм — пачка, и дело в шляпе? Если кто хочет свести счеты с жизнью — пожалуйста, никакой тебе мафии
и наркоторговцев, и никому не придется идти на панель или воровать, чтобы раздобыть денег. “Наркотики — другое дело, —
возразила Эмер, — это яд, он смертельно опасен. Не продают
же в аптеках мышьяк или стрихнин”. А как же алкоголь? Разве
он не опасен? Сколько людей с больной печенью, умирающих
медленной смертью, разве мало мы их повидали? Эмер заметила, что если это Силию так возмущает, то не надо содержать
паб, и уж как минимум следует повесить там плакат с призывом
соблюдать умеренность. Тогда они тяпнут вдвоем по бутылочке
“Гиннеса” и обсудят другую тему. И все-таки она умеет утешить;

[108]
ИЛ 10/2021

неудивительно, что ее муж-красавец и три рослых сына с нетерпением ждут ее с работы. И не сказать, что все у нее в жизни
идеально: было всякое, и плохое и хорошее, как у любого человека. Но как раз поэтому она все понимает.
— Спокойной ночи, — кивнула она и добавила: — Спасибо,
что подвез. — Том все-таки не виноват, что он не такой, как
Эмер, несправедливо на него обижаться.
— Как сказал бы Мики, кого везу, тот везунчик! — рассмеялся он.
— Не поощряй его, он и так слишком разговорчивый. — Она
подошла к порогу, открыла дверь, и мама громко прокричала
ей приветствие через весь паб, из чего Силия заключила, что
ей предстоят очень нелегкие полтора часа. Она поставила сумку в кухне, повесила куртку, тихо вышла, встала рядом с Бартом
Кеннеди, который молча потрепал ее по плечу, и принялась
разливать пиво по бокалам.
После того, как паб наконец закрылся, мама скандалила еще
два часа. Пока Силия методично опустошала пепельницы и
вытирала столики, мама сидела на стуле и возмущалась: она не
потерпит, чтобы кто-либо хозяйничал в ее собственном пабе;
Силия только на порог — и тут же хозяйничать, да как она смеет. Силия тут не главная, и паб вовсе не ее собственность, о
чем, она надеется, Силии известно. Она была в конторе мистера Грина, и мистер Макмэхон, очень славный юноша, оформил ей завещание, все честь по чести, и там сказано, что после
ее смерти заведение продадут, а деньги поровну поделят между Мари, Харри, Дэном и Силией. Вот тебе. Силия не отвечала. Она вымыла стаканы — сперва под горячей водой, потом
под холодной, потом, перевернув их, поставила сушиться на
пластиковой решетке, чтобы воздух проникал со всех сторон,
не оставляя следов капель.
На столе возле мамы стояла бутылка бренди. Силия даже
не пыталась к ней прикоснуться. Она просто прошла мимо и
закрыла дверь. Теперь все готово на завтра. Ей стало немного не по себе при мысли о разговоре, который состоится утром, когда впервые с тех пор, как хоронили отца, на двери
“Райанс” появится надпись “закрыто”.
— О высокочтимая, — донесся мамин голос, — может, хотя
бы пожелаете спокойной ночи?
— Спокойной ночи, мама, — ответила Силия, устало поднимаясь по узким ступенькам в маленькую спальню с белыми
стенами и железной кроватью. Она уснула не сразу. Еще успела услышать, как мама, спотыкаясь, поднялась по лестнице и
на верхней площадке налетела на шкаф. Она не могла не помнить, что там стоит шкаф: он стоял там уже тридцать восемь
лет — с того самого дня, как она вышла замуж.

[109]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

День выдался ясным — чересчур солнечным. Силия проснулась и едва не вскочила. Занавески раздвинуты, у постели мама с чашкой чая.
— Ты, думаю, устала в больнице-то, отдохни вот. И вчера
всю посуду перемыла, поздно легла, наверное. — Голос почти
не дрожал, и чашка с блюдцем в ее руке не тряслась.
Силия села на постели и протерла глаза.
— Я при тебе мыла посуду, — сказала она.
— Ах да, конечно. — Мама растерялась, она явно этого не
помнила. — Само собой, но все равно, спасибо... что ты такая
помощница.
Перегаром не пахло, но Силия догадалась, что мама уже, наверное, выпила рюмку водки. Потому так хорошо держится. К
тому же привела себя в порядок: аккуратно уложила волосы,
надела платье с белым воротником. На глаза все равно глядеть
было страшно, но в остальном миссис Райан смотрелась вовсе
неплохо.
Ну, теперь пора. Силия поставила ноги на пол и отпила
большой глоток чаю.
— Спасибо, мам. Знаешь, я кое-что хотела тебе сказать. Все
дожидалась подходящего момента...
— Я там внизу поставила чайничек; сейчас выключу и поднимусь.
Она ушла. Чайник был чистой выдумкой. Силия встала и
быстро оделась. Она решила, что джинсы одевать не стоит, и
облачилась в юбку и блузку, затянувшись широким белым
ремнем. Так она казалась строже, больше походила на медсестру. В кухне мамы не было. Куда она исчезла? На пороге у бокового входа послышалась возня: вооружившись ведром и
щеткой, миссис Райан на четвереньках энергично терла ступеньки.
— Я вот вчера заметила: безобразие, надо же отмывать, а
то мы в грязи утонем. — Она сопела, взмокнув от усилий. Силия промолчала, вернулась в кухню и налила себе еще чаю.
Наконец мама все-таки вернулась.
— Вот, теперь порядок, — сказала она.
— Хорошо, — ответила Силия.
— Я видела Нэнси Моррис, у этой девчонки с головой беда. Если ей что надо от тебя, говорит: “Здравствуйте, миссис
Райан”, — а если нет, то ты все равно что пустое место. Я притворилась, что не слышу. Когда она приезжает домой, ее мать
просто с ума сходит.
— Охотно верю, — заметила Силия.
— Что ты, — встревожилась миссис Райан, — это не о тебе,
я тебе рада. Так рада, что ты приезжаешь, выручаешь меня.
— Спасибо, что сейчас хотя бы так говоришь, — сказала
Силия. — Но вчера вечером ты другую песенку пела.

[110]
ИЛ 10/2021

— Что ты, в пятницу вечером не надо меня слушать — такая
толпа наседает со всех сторон. Я, может, немного была не в
духе, но ведь я поблагодарила тебя за то, что ты перемыла посуду? И даже принесла чашку чая в постель! — Она умоляла
как малый ребенок.
Силия осторожно отобрала у нее ведро и щетку, закрыла
за спиной дверь, и, ласково говоря с ней, подвела к столу, опасаясь, что мама снова куда-то бросится.
— Разумеется, ты принесла мне чаю в постель, и я знаю,
что где-то в глубине души ты благодарна мне за то, что я приезжаю, но мама, это не главное, совсем не главное. Ты не помнишь, что было вчера вечером, часов после девяти, — вот о
чем речь.
— То есть как?
— Когда я приехала, ты уже была невменяема. Кричала на
какого-то мужчину, который якобы дал тебе пятерку вместо
десятки. Заявила юной Бидди Брейди, что тебе тут не нужна
целая толпа ее подружек, — к счастью, Барт все уладил. Ты
пролила на стойку целую бутылку лайма, и весь вечер она была липкая, потому что ты не позволяла ее протереть. Несколько любителей гольфа попросили картофельных чипсов, а ты не нашла коробку и сообщила им, что тебе лень
искать, потому что у чипсов этих запах детской неожиданности. Да, мама, это твои собственные слова.
Мама невозмутимо смотрела на Силию через стол. И похоже, не думала никуда бросаться.
— Не знаю, зачем ты так говоришь, — произнесла она.
— Потому что это правда, мама, — взмолилась Силия. —
Поверь мне, это все правда, а бывало еще не такое.
— Зачем ты выдумываешь?
— Я не выдумываю. Все так и было. И сегодня так будет.
Мама, это болезнь. Ты, как я вижу, уже пила. Я говорю все это
ради твоего же блага.
— Это полный бред. — Она попыталась встать, но Силия
схватила ее за запястье.
— Я никому не сообщала: не хотела зря беспокоить, думала, что это пройдет. Может, это только на выходных бывает,
когда тебе тяжело управляться. Мама, пойми, пора делать
что-то.
— Что значит, не сообщала? Кому?
— Мари, Харри, Дэну.
— Теперь ты будешь всем плести эти сказки?
— Не буду, если возьмешься за ум. Мама, ты слишком много пьешь, это уже болезнь. Тебе теперь надо...
— Ничего не надо, спасибо. Наверное, иногда я перебираю... ладно, обещаю быть осторожней. Это тебя устроит?
Допрос окончен? Может, наконец, займемся делами?

[111]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

— Мама, прошу тебя. Кто хочешь тебе подтвердит. Позвать Барта? Он все расскажет, как было. И миссис Кейси, и
Билли Бернс, и все считают, что ты не справляешься...
— Силия, ты всегда была ханжой, даже когда отец был
жив. Ты не понимаешь, что в пабе с клиентами надо общаться, надо выпивать с ними, они это любят. Из тебя не выйдет
хозяйка паба, ты из другого теста, не то что мы — не то что я.
А ты слишком правильная, вечно придираешься к людям — и
вот в этом твоя большая ошибка.
Какой смысл вешать на дверь табличку “закрыто”, разговора не будет. Она готова только признать, и то с трудом, что пару раз капельку перебрала. Она ничему не верит и ничего не
помнит.
Ко времени ланча паб стал заполняться. Силия видела, как
доктор Берк, отмечавший помолвку сына, угостил маму рюмочкой виски. Лучше бы он, подумала Силия, сказал маме, склонившись над стойкой: “Миссис Райан, у вас глаза красные и морщины возле век; бросайте пить, иначе вы себя погубите”. И отец
О’Райли мог бы нанести им душепасторский визит и направить
маму на курс лечения, и потом, ее спасения ради, велел бы дать
обет не прикасаться к алкоголю. Может, врачам и священникам
в наше время не мешало бы действовать решительней.
Телефонная будка находилась в укромном закутке паба —
неудивительно, что пол-Ратдуна предпочитали звонить оттуда, а не с почты, где много любопытных ушей.
Эмер только приготовила ланч. Вчера они вместе ходили
в кино, и сегодня, может, снова пойдут. О видео можно забыть: даже дети поняли, что ста фунтов на все не хватит.
— Что с ней делать? — спросила Силия.
— Она ничего не помнит?
— Ничего. Я все ей в подробностях описала — что она сказала, что пролила, что разбила, кого оскорбила. Не верит ни
слову.
— А поддержать тебя некому?
— Считай, что нет. Барт слишком воспитанный, остальные тоже постесняются.
— Значит, надо ждать.
— Ждать больше нельзя, я не могу, и мама тоже. Вот ужас.
Должен же быть какой-то выход. Как заставить человека прозреть? Как это можно ускорить?
— Мне как-то рассказывали про одного мужчину, который
решил лечиться от алкоголизма после того, как на видеозаписи увидел, что вытворял на свадьбе своей дочери. Он даже не
думал, что все так плохо, пока...
— Понятно. Эмер, спасибо.
— Что? Ты что, собралась ее снять на видео? Одумайся.
— В понедельник все тебе расскажу.

[112]
ИЛ 10/2021

Миссис Фицджеральд пригласила ее в дом. Да, Том здесь. Они
пьют кофе — не налить ли ей чашечку? Силии показалось, что у
них разговор, которому лучше не мешать. Она сказала, что зашла
на минутку. Да, у него есть магнитофон и чистая кассета... или
кассета, которую можно затереть. Какую-то радиопередачу надо
записать? Ничего, это неважно. Смотри, нажимать надо вот сюда. Разумеется, он проживет без него до завтрашнего вечера. Том
был озадачен, но расспрашивать не стал. Она вернулась в паб.
Под прилавком был такой бардак, что маленький магнитофон никто не заметил. Силия время от времени включала запись — полчаса с одной стороны кассеты, полчаса с другой. А
когда миссис Райан, надрывая голос и не попадая в ноты, солировала в песне, которую едва знала, она даже вынесла магнитофон поближе. Записала и ругань, и оскорбления в адрес
Барта Кеннеди.
В какой-то момент в паб заглянул Том Фицджеральд; он
увидел свой магнитофон и спросил:
— А это честно?
— У тебя о честности свои понятия, у меня свои, — резко
ответила она и устало добавила: — Она ничего не помнит,
правда, вообще ничего.
— Это ей не понравится, — заметил он.
— Точно.
— А когда ты...
— Наверное, завтра утром.
— Тогда после полудня зайду, заберу обломки. — Он улыбнулся. Улыбка у него очень, очень хорошая.
Первые несколько минут мама сидела с каменным лицом. Ерзала от негодования, слушая собственную ругань. Затем решила, что это подделка, но, когда услышала свои нетрезвые
причитания о том, какой замечательный человек был ее покойный муж, у нее из глаз брызнули слезы стыда.
Сложив руки на коленях, она смирно сидела, словно работник, которого вот-вот уволят.
Из магнитофона раздавался голос миссис Райан: она велела подружкам Бидди Брейди заткнуться и слушать, как она поет. Мама слушала пьяные, нестройные завывания, а из-под
сомкнутых век текли слезы. Силия попыталась выключить.
— Оставь, — сказала мама.
Они долго молчали.
— Да, — проговорила миссис Райан. — Понимаю.
— Если хочешь, скажем, что у тебя воспаление легких или
что ты уехала к Дэну в Коули. Тогда никто ни о чем не узнает.
— Какой смысл что-то скрывать. Это значит, снова придется врать, верно? Лучше сразу правду сказать, — нахмурясь,
произнесла она.

— Мама, если ты действительно так думаешь, то полдела
уже сделано, — ответила Силия и, склонившись над темно-серым маленьким магнитофоном, взяла маму за руку.

[113]

Том

ИЛ 10/2021

Но, по мнению Тома, удивляться было чему: он и сам не ожидал, что однажды, отчаявшись отмыть машину как следует, выкрасит ее в лиловый цвет. И ничуть не пожалел: она словно
ожила, обрела новый характер. Вот тогда он и решил заняться перевозками. Бизнес не назовешь совсем законным, но даже если случится какая-то авария и он заявит, что просто вез
друзей на выходные домой, страховой компании будет непросто доказать обратное. В Дублине никто не видел, чтобы ему
вручали деньги. Он не стоял у двери, продавая билеты, как в
больших автобусах. Пассажиры почти всегда были одни и те
же, лишь один или два раза в месяц кто-то менялся. Никакой
сверхприбыли предприятие не приносило; окупались только
расходы на бензин и сигареты. Зато курить он мог сколько душе угодно, и на выходные, как и хотел, приезжал в Ратдун. И
все благодаря “Лилобусу”.
О жизни своих пассажиров в Ратдуне Том знал все, но о том,
что с ними происходит в Дублине, он имел очень смутное
представление. По воскресеньям все сходили на остановке в
центре города. Он хотел было расспросить, где кто живет,

Мэв Бинчи. Лилобус

Он хорошо помнил тот день, когда перекрасил мини-автобус в
темно-фиолетовый цвет. Было здорово наблюдать, как под струей краски из распылителя грязно-бежевый оттенок сменяется
лиловым. Мама пришла в ужас: как это вульгарно и броско; ведь
для мамы худшее из преступлений — привлекать к себе внимание. Все хорошее не замечают и недооценивают, все плохое пускает пыль в глаза, шумит и ездит на машинах диких цветов. Отец
Тома просто пожал плечами. “Чего еще от него ждать?” — спросил он жену тоном, который ясно означал, что он не ждет от нее
ответа. К Тому отец уже не обращался, он просто высказывался
о нем в его присутствии.
— Молодой человек, видимо, думает, что деньги растут на деревьях. Молодой человек и бродяг пустил бы жить у нас в саду.
Молодой человек считает, что работать ниже его достоинства.
Том иногда отвечал, иногда не обращал внимания. Это все
равно не имело значения. Отец в любом случае был твердо
убежден, что молодой человек — пропащий, нестриженый лоботряс. Ничего удивительного в том, что он покрасил фургон
в лиловый цвет.

[114]
ИЛ 10/2021

чтобы развозить всех по домам, но что-то подсказало ему, что
многие предпочли бы незаметно раствориться в темноте города и вряд ли захотят, чтобы остальные увидели, где они живут, какой у них дом или квартира. Том нередко замечал машину, припаркованную неподалеку от того места, куда приезжал
автобус; и сидящий за рулем невысокого роста блондин в темных очках радостно махал Руперту Грину. От цепкого взгляда
Тома не ускользало ничего, но остальные едва ли обращали
внимание на того юношу; однако ясно, что Руперт вряд ли захочет, чтобы люди об этом узнали. Иногда он видел, как Ди
Берк открывает дверцу большой машины, где ее ожидал мужчина значительно более старшего возраста. О нем ни сама Ди,
ни ее родные в Ратдуне не упоминали, значит, с большой степенью вероятности можно предположить, что мужчина этот
тайный и не очень законный. Но сколько Том ни гадал, ни
присматривался, он так и не мог выяснить, чего страшится
юный Кев Кеннеди. Раньше он таким не был: Кев славный парень, к тому же единственный из братьев, кто решился уйти
из-под отцовской опеки, от бутербродов с ветчиной и радио,
которое трещит с утра до вечера. Но уже целый год или около
того он сам не свой.
Силия живет с коллегами-медсестрами. В квартире их
шестеро, и, судя по всему, они прекрасно устроились: у них
два телевизора, стиральная машина, а в задней комнате стоит
в разложенном виде гладильная доска. По словам Силии, не
случалось ни разу, чтобы кто-то кому-то сказал хоть одно грубое слово, и для девушек, которые пока не вышли замуж и не
поселились в собственном доме, это просто идеальный вариант. Нэнси Моррис живет в одной квартире с Мэйред Хили;
просто удивительно, как Мэйред, такая славная и жизнерадостная, ее терпит. Он как-то случайно встретился с ней на вечеринке, и она ему поведала, что самый последний фокус
Нэнси — разнюхать, в каких супермаркетах проходит дегустация, ворваться туда незадолго до закрытия, выпить суп из бумажных стаканчиков или проглотить кусочки сыра, наткнутые на зубочистки, и по возвращении домой торжествующе
заявить: “Я уже поужинала!”. В тот вечер, почти три месяца
назад, Мэйред сказала, что собирается с духом, чтобы попросить Нэнси съехать, — видимо, еще не собралась. Бедняга Мики хороший человек, Том был бы ему очень рад, если бы он
только перестал шутить, его чувство юмора крайне тяжело
переносить. Он садится на тот же маршрутный автобус, что и
Джуди Хики: поворачивая в сторону дома, Том не раз видел,
как они беседуют на остановке.
Но никому не известно, где живет Том, это точно. Он давно научился не давать прямых ответов, причем так хитро, что
каждому казалось, будто ему все объяснили, и свой вопрос ни-

[115]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

кто не повторял. Когда Нэнси Моррис спросила, сколько он
платит за квартиру, он ответил, что точную цифру назвать
сложно, и это мисс Моррис вполне устроило. Руперт как-то поинтересовался, в какой части города он живет, и Том сказал,
что Руперт наверняка знает, какие дома пользуются спросом.
Иногда, стоя в очереди, например, за билетами в кино, он развлечения ради разглядывает людей и пытается угадать, где они
живут; и Руперту, наверное, такое развлечение пришлось бы
по душе, ведь он работает на рынке недвижимости. Руперт согласился и с воодушевлением принялся рассказывать, до чего
порой странные запросы у людей, которые приходят к ним в
контору. Он больше не спрашивал, где Том живет, и в то же
время у него не создалось впечатления, что с ним обошлись невежливо и оставили вопрос без внимания.
Ди Берк сообщила, что ее брат живет во грехе.
— Просто безобразие, — сетовала она, — парням это сходит с рук, а девушкам — почему-то нет.
И вдруг у Тома спросила:
— А может, и ты живешь во грехе?
— Не знаю, — ответил он. — Не очень понимаю, что значит
это слово. Нам в школе толком не объяснили. А вам?
Ди мрачно ответила, что у них школе объясняли непрестанно, и так их этим замучили, что в конце концов сил грешить просто не осталось, — неверно, этого и добивались. Но
выяснить, как Том живет, ей тем не менее не удалось. В Ратдуне его называли белой вороной Фицджеральдов: он один
не влился в семейное дело, отказался строить империю и занялся в Дублине какими-то художествами. Но если имя его
всплывало в беседе каких бы то ни было трех человек, то выяснялось, что относительно того, кем он работает, у них три
различных версии. В маленьком городке всегда будут сплетничать, думал Том, это неизбежно, отсюда и выдумки. И при
этом у Ди есть мужчина, у Руперта приятель, у Кева карточные долги, или что там его гложет, а дома никому ничего неизвестно, в том числе и про жизнь Тома. В Ратдуне лишь один
человек знает, как Том живет и почему: его мама.
Но никому бы это и в голову не пришло. Мама ахала и охала, глядя на его одежду, и тяжко вздыхала, взирая на автобус,
она сокрушалась искренне. Ей на самом деле хотелось бы,
чтобы ее сын водил приличную, не внушающую подозрений
машину и одевался поскромней, выбирая приятные неброские цвета, как остальные ее сыновья, которые носили серые
брюки и коричневые куртки, а собираясь на воскресную мессу, облачались в пиджаки, белые рубашки и тесные галстуки.
Когда отец ругал все подрастающее поколение вообще и “молодого человека” в частности, мама тоже мягко его упрекала.
Если бы кто-то незнакомый наблюдал за ними, то наверняка

[116]
ИЛ 10/2021

решил бы, что она соглашается с мужем. Кто бы мог подумать, что Том — ее спаситель?
Пег Фитджеральд и в пятьдесят два года можно было назвать красавицей. Она всегда следила за собой — ни единый
волосок не выбивался из прически; она носила вязаные костюмы сиреневого или темно-зеленого цвета и какую-нибудь
подходящую брошь, летом переходила на более легкие льняные юбки и блузки тех же самых тонов, и за много лет почти
совсем не изменилась. Три раза в год в большом городе она
делала химзавивку и раз в неделю по пятницам укладывалась
в парикмахерской у Шейлы О’Райли, племянницы приходского священника. В Ратдуне бизнес Шейлы большой прибыли не давал, но ее, похоже, это не беспокоило. Она всегда была жизнерадостной, и, если стричься никто не желал,
занималась вязанием, обеспечивая себе скромный приработок. Она часто приговаривала: побольше бы таких клиентов,
как миссис Фицджеральд, которая каждый раз просит делать
одну и ту же укладку.
Каждый день миссис Фицджеральд работала в магазине. Сувенирная лавка была ее детищем, и доход приносила немалый.
Всякий раз, когда поблизости останавливался экскурсионный
автобус, в мастерской Фицджеральдов звенел кассовый аппарат. Там продавались шали, рулоны твида, глиняные изделия — широкий ассортимент на любой вкус. Здесь весь Ратдун
покупал друг для друга подарки. Пег не сразу убедила семью,
что идея удачная, но теперь к ней относились с большим уважением. Она также была уверена, что в деле должны участвовать только члены семьи. Разумеется, когда мальчики женятся,
жены будут работать вместе с ними. Одна потенциальная невестка даже разорвала помолвку, возмутившись тем, что ей
придется уволиться из банка, а неоплачиваемая работа в магазине — это единственное, что ей сулил брачный контракт. По
мнению Тома, девушка проявила характер, но остальные члены семьи, включая горе-жениха, дружно постановили: если
она такая строптивая, то скатертью дорога.
Том давно заявил, что работать в магазине не будет; ссор
никаких не последовало, ответом ему было только молчаливое презрение. Он разумно рассудил, что для трех его братьев и двух сестер будет лучше, если они сразу усвоят, что не
стоит возлагать на него надежд и что планы на будущее следует строить, не рассчитывая на него. Он так решил еще в школе. Но в детстве все о чем-то мечтают — стать машинистом,
например, — и тогда его слова всерьез никто не воспринял. А
он хотел уехать в Дублин и пожить в городе. Просто пожить,
если не найдется занятие по душе, можно и не работать; а потом отправиться в Америку, в Париж или Грецию. Если уметь
обходиться без излишеств — без уютного дома, большого ко-

[117]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

личества вещей и обильной пищи, то денег много не потребуется. Всем казалось, что он передумает.
В аттестате у него было много высоких отметок — куда больше, чем у братьев, которые метили в акулы бизнеса и мечтали
освоить рынок в других городах, открыть новые филиалы, и,
воплощая идею мамы, казавшуюся когда-то смешной, распространить сеть сувенирных лавок по всей Западной Ирландии.
Учителя, обучавшие всех Фицджеральдов, сочли, что Том из
них самый способный, но в свои восемнадцать лет он проявил
редкую твердость характера. Он получил документ об образовании, а теперь, разрешите, будет жить так, как сочтет нужным. Отец нехотя предложил оплатить учебу в университете,
но Том поблагодарил его от всей души и решительно отказался. Он желал лишь одного: чтобы его оставили в покое. Он не
свяжется с дурной компанией, и, если родители не против, будет часто приезжать в гости, так что они сами смогут удостовериться, что с ним все в порядке. Станет ездить автостопом. Будет получать пособие, и само собой, ничего позорного в этом
нет. Кто его увидит в Дублине, помилуйте, кто про это узнает?
Разумеется, это честно — в наше время люди так и живут: богатые платят налоги, чтобы те, кто победней, не остались без
куска хлеба и без крыши над головой. Теперь никто не валяется на улицах, умирая от голода, и люди не переступают через
них, с сожалением замечая, что, увы, кто-то не потрудился найти работу и заработать себе на жизнь. Нет, он не намерен вечно жить за счет государства. И очень благодарен, разумеется,
за предложение вступить в семейное дело, но мы живем только раз, и на свою жизнь у него свои планы.
И ведь как удачно, что он так решил. Что было бы, не окажись он рядом?
В Дублине, как выяснилось, запросто можно прожить и
без больших денег. На какое-то время его приютили юные
супруги, ему было где спать и что есть — с ним делились, хотя
сами порой ели не досыта. По вечерам он занимался с их
детьми, двумя смышлеными мальчиками — повторял с ними
пройденное в школе и помогал делать уроки. Но это ему не
нравилось: лучше бы они поиграли на улице, думал он. Том
пытался убедить молодых родителей, что не надо тревожиться, что дети знают уже достаточно и ни к чему забивать им голову лишней информацией. Этого они взять в толк не могли.
Разве не самое главное — заложить основы? И это даст им
преимущество перед сверстниками. Но мальчикам всего
только девять и десять лет, пройдут еще долгие годы, прежде
чем им придется бороться за места, баллы и должности. Нет,
бледными мамой и папой никто в детстве не занимался, от того они не преуспели; они не допустят, чтобы та же судьба постигла их детей. Они распрощались по-доброму. Он нанялся

[118]
ИЛ 10/2021

к одной старушке садовником и без ее ведома ночевал у нее в
саду, в сарае. Она об этом так и не проведала, и в конце концов, никто не проведал, потому что свою печку и походную
кровать он вывез задолго до похорон.
Том поработал вышибалой в ночном клубе. Он худощав и
по виду не очень-то похож на вышибалу, но что-то у него было во взгляде, что возмещало недостаток мускулатуры. Его
босс, один из самых крутых воротил Дублина, уговаривал его
остаться, даже обещал повысить, однако Том чувствовал, что
такая жизнь не для него. Он снова уволился, не испортив отношений, но перед уходом поинтересовался у крутого босса,
какое в нем самое ценное качество. Тот сказал, что, поскольку он его бросает, то ничего объяснять не обязан, но так уж и
быть: у Тома во взгляде читается, что с ним шутки плохи, все
понимают, что лучше не связываться. Том запомнил эту характеристику, так же как запомнил слова старушки, которая
сочла его очень обаятельным садовником, и слова девятилетнего паренька о том, что с ним латынь учить куда интересней, чем в школе, потому что казалось, что ты не язык учишь,
а разгадываешь головоломку. Но все эти рекомендации были
исключительно устными. Новую работу приходилось искать,
полагаясь только на личные качества и усердие, каждый раз
начиная с нуля.
Как-то все лето он провел в Греции — работал водителем
мини-автобуса, очень похожего на теперешний его фургон; колесил по горным дорогам, доставляя отдыхающих из аэропорта в отель и обратно. Еще одно лето он провел в Америке, устроившись вожатым в детском лагере, под его началом были
семьдесят беспокойных подростков, которым не терпелось уехать домой. Как-то всю зиму он прожил в Амстердаме, подрабатывая продавцом в сувенирной лавке. Три месяца развлекался
в Лондоне, участвуя в акциях по изучению спроса: подходил с
анкетой к людям на улицах, задавал разные вопросы. Потом
были еще три месяца в Лондоне, куда менее веселые: он работал уборщиком в больнице и приходил в ужас от того, что там
видел; с тех пор он проникся большим уважением к медсестрам. Пару раз чуть не проговорился об этом Силии, но все-таки решил о прежних работах никому не рассказывать: это породит вопросы, а на вопросы придется отвечать.
Перекати-полем Том себя не считал, хотя вот уже девять
лет после окончания школы нигде надолго не задерживался.
Но все равно ничего бы менять он не стал; не жалел и о тех
тревожных днях в больнице, когда возил стариков в инвалидных креслах сквозь многоязычную толпу, там были врачи и
пациенты всех национальностей на свете. Зато теперь он может приглядывать за Фил, ведь ему не надо уходить с работы
и менять устоявшийся образ жизни.

[119]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

По всеобщему мнению, Фил была самым славным ребенком
в семье. Все так же единодушно считали, что Том из них самый
чудной и поладить с ним крайне трудно. У них с Фил самая маленькая разница в возрасте: она старше почти ровно на год. Все
шесть Фицджеральдов родились в течение семи лет, а потом
юная Пег перестала каждый год производить на свет ребенка.
Глядя на детские фотографии, Том думал, что они скорей похожи на группу детского сада, чем на родных братьев и сестер. Но
мама говорила: хорошо, что быстро отмучилась. Сначала казалось, что дети неуправляемы, а потом вдруг все сразу выросли.
Как бы там ни было, Фил всегда оставалась его лучшим другом
и поддерживала его, когда в возрасте шестнадцати и семнадцати лет он вел баталии за право не участвовать в семейном деле.
Она тогда жила в большом городе в семнадцати милях от Ратдуна и училась на платных секретарских курсах, поскольку было
решено, что ей лучше работать не за прилавком, а в офисе. Но
на выходные она приезжала домой и заступалась за Тома. У Фил
большое круглое лицо, с которого не сходит широкая улыбка.
Он вспомнил, как давным-давно она танцевала с Редом Кеннеди, и ей потом прочли целую лекцию о том, что Кеннеди, конечно, приличная семья, очень хорошая, но следует метить повыше. Фил с негодованием заявила, что не собирается замуж за
Реда и вообще пока замуж не хочет, они просто потанцевали,
но в ответ все только головами качали.
Таких, как Фил, в Ратдуне звали “славными девушками”.
Миссис Фицджеральд твердила, что она похудеет, всему свое
время. Разве Анна, старшенькая, не была в детстве толстушкой? Миссис Фицджеральд была уверена, что существует некий неписаный закон, который гласит: если девушка хочет
найти себе мужа и завести семью, она должна стать худенькой
и привлекательной. Так устроен свет. Но с Фил природа такого чуда не сотворила: она осталась пухлой и круглолицей, и
ей не были даны впалые щеки и стройная талия, которые, по
общему мнению, сыграли важную роль, когда ее сестра Анна
увлекла Доминика, очень подходящего юношу, чья семья производит твидовую ткань, и вышла за него замуж.
Тому не казалось, что его сестра слишком полная; он часто сообщал ей об этом, когда бывал дома на выходных. Говорил, что она, наверное, с ума сошла, если считает себя толстой и думает, что поэтому у нее нет друзей.
— А кто тогда мои друзья? Назови! — со слезами просила
она.
Тому нечего было возразить, но ведь он из друзей семьи
никого и не знает, помилуйте, он дома почти не бывает. У нее
должны быть друзья. Нет, настаивала она, нету. Тогда он из
лучших побуждений предложил ей отправиться на отдых для
одиночек. Все участники группы едут сами по себе, ни одной

[120]
ИЛ 10/2021

влюбленной пары в начале поездки, но есть надежда, что их
немало будет в конце. Фил прочитала брошюру и решила, что
поедет.
— Только никому не говори, что это тур для одиночек, —
советовала мама. — А то тебя будут жалеть. Говори просто: еду
отдыхать в Испанию.
Том так и не выяснил, что же именно произошло, но затея
не удалась. Фил сказала, что Испания ей понравилась, погода
была хорошая, и все. Потом, много времени спустя, он узнал,
что все девушки, кроме Фил, загорали топлес, и почти все в
их туристической группе вступали в тесный физический контакт с одним и более участниками группы — опять-таки все,
кроме Фил, — и никто ни с кем и не думал знакомиться, приглашать на танцы и разговаривать, чтобы получше узнать. Видимо, в поездку отправились люди куда смелей тех, кто приходит обычно на вечера знакомств, и смелость означала
готовность оказаться в постели с совершенно посторонним
человеком.
Но тогда Том ничего об этом не знал. Фил вернулась притихшая и молчаливая. Вскоре он заметил, что она немного похудела, но вслух не сказал ничего, потому что сам твердил, что
вес — это ерунда; начни он восхищаться теперь, она бы решила, что он ее просто жалел. Фил перестала ходить на танцы и
больше не ездила с подругами к морю. Впрочем, тогда на все
это он внимания не обратил и вспомнил только потом.
В тот день Фил приехала в Дублин за покупками. Испытание было суровое: поезд уходил в девять утра, в полдень прибывал в Дублин, и в шесть вечера приходилось ехать обратно.
Так что все пускались в пробежку по магазинам, а потом, обхватив пухлые пакеты, добирались до вагона и, не чуя под собой ног, падали в кресло, чтобы к вечеру оказаться дома. Всякий раз, решаясь на подобный марафон, Фил звонила Тому, и
он ждал ее на станции в своем мини-фургоне, который в ту
пору был грязно-бежевым.
Она выглядела очень бледной и сказала, что в поезде у нее
жутко разболелся живот, как будто ножом режут, она плакала и
едва не кричала, так что попутчики в один голос советовали
ехать в больницу. Том задумался, стоит ли везти ее к врачу, и
тут она снова согнулась и застонала. Сомнений не оставалось.
Он повез ее в больницу, молча и решительно. Добился того,
чтобы ее как пациента скорой помощи приняли без очереди.
От имени родственников подписал разрешение на операцию
по удалению аппендикса; сидел у кровати, когда она проснулась, сообщил, что все прошло хорошо, худшее позади, теперь
надо только отдыхать и восстанавливать силы. На следующий
день приехала мама, привезла Фил сумку с вещами. Она твердила, что все будет хорошо, вздыхала и говорила: слава Богу,

Медсестра выразилась не очень точно: отчасти все-таки это
был их профиль, потому что Фил перевели в психиатрическое
отделение той же самой больницы, и, помимо курса психотерапии и занятий в группах, лечение назначили в том числе и
лекарственное. Поначалу она испытала огромное облегчение,
узнав, что многие поступают так же. Она думала, что больше

[121]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

какая удача, что Том оказался рядом; передала от всех приветы, коробки конфет и лавандовую воду.
Тому казалось, что она поправляется и что силы возвращаются к ней довольно быстро, и он был очень обеспокоен, когда
одна из медсестер обратилась к нему с просьбой поговорить о
Фил с глазу на глаз. Она обо всем уже сообщила, кому следует,
а именно хирургу, который делал операцию, и главному врачу;
но, может, следует обратиться и к семейному врачу?
Он встревожился. В ее голосе звучало осуждение, будто бедняжка Фил что-то украла и ее поймали с поличным. Что стряслось? Медсестра заметила, что она подолгу не выходит из туалета, и спросила, нет ли у нее запоров или поноса. Фил ответила,
что все в порядке, но в туалете по-прежнему проводила много
времени, и медсестра решила подслушать за дверью. Том ощутил, как колотится его сердце: что такое ужасное ему сообщат?
Так она и думала. Тошнит. В день раза два или три.
— Почему? — вскричал Том, не понимая, чем возмущена
медсестра. Почему об этом ему не сказал врач?
— Она сама у себя вызывает рвоту, — объяснила медсестра. — Ест шоколад, пирожные, печенья, бананы, хлеб с маслом.
В палате столько пустых пакетов и коробок, вы бы видели. А
потом — два пальца в рот.
— Но с какой такой стати?
— Это называется “булимия”. Вроде анорексии, знаете, такая болезнь, когда человек способен заморить себя голодом.
Напиваются, объедаются, а потом вызывают у себя рвоту,
чтобы очистить желудок.
— И Фил так делает?
— Да, уже давно.
— И от этого аппендицит?
— Нет, вовсе нет, аппендицит тут вообще ни при чем. Но
в каком-то смысле, наверное, вам повезло: теперь, по крайней мере, вы знаете, и родные узнают, и все помогут ей справиться с заболеванием.
— А нельзя просто запретить? Разве нельзя объяснить...
это так гадко, так глупо.
— Что вы, это бесполезно. Вам в лечебнице так и скажут.
— В какой лечебнице?
— В психиатрической. Понимаете, это нервное заболевание, совсем не наш профиль.

[122]
ИЛ 10/2021

никто в целом мире этого не делает, и у нее словно гора с плеч
свалилась. Она не ощущала вины из-за того, что вызывала у себя рвоту. Она говорила, что это проще простого: надо знать,
куда нажать пальцем в горле — и это происходит само собой.
Но за то, что объедалась, ей было очень стыдно. И особенно за
то, что ела в туалете. А почему так поступала, она объяснить вовсе не могла. Врачи сказали Тому, что рецидивы, несомненно,
будут случаться еще не раз, пройдет какое-то время, прежде
чем она вылечится, вернется в реальный мир и примет себя такой, какая она есть. В подобных ситуациях решающее значение имеет поддержка семьи. Если Фил увидит, как родные ею
дорожат, ее самооценка повысится. Семья — да, конечно. Но
Боже мой, семья Фицджеральдов. И в такое время.
Бедняжка Фил заболела некстати, мрачно подумал Том, более неудачного момента и придумать нельзя. Газеты как раз
трубили о налете на почтовое отделение в Корке, и все знали
об их родственнике Тедди Фицджеральде, который когда-то у
них работал и которому вынесли обвинительный приговор.
Это был тяжкий крест. И его усугубила неверность Доминика,
очень подходящего юноши, супруга Анны, старшей дочери. О
том, что он ей изменяет, слухи ходили давно; потом появился
ребенок, и Доминик весьма неохотно признал себя отцом, несмотря на то, что родила его отнюдь не жена, а одна цыганка,
жившая по соседству, — по мнению миссис Фицджеральд, хуже бродячих цыган могут быть только оседлые, и большего
позора не случалось во всей Ирландии. К этому прибавлялись
еще кое-какие мелкие неприятности, которые усиливали царившее в семействе чувство тревоги. Не хватало только известий о том, что их родная дочь и сестра проходит курс психотерапии и нуждается в поддержке.
Миссис Фицджеральд высказалась предельно ясно: о Фил
разговоров не будет, и точка. Фил сделали операцию, она поправляется, гостит у друзей, скоро вернется. Пока что они
наймут новую секретаршу. Миссис Фицджеральд раз в месяц
будет навещать ее в больнице, если это, как говорят, необходимо; Том будет навещать, когда сможет, и хватит об этом.
Никаких возражений, у них и так довольно проблем. А если
все узнают, что она лежала в психушке, как Фил найдет себе
мужа? Тут даже спорить не о чем.
Том был уверен, что, говоря о поддержке семьи, врачи вовсе не имели в виду, что надо скрытничать, внушая Фил еще
большее чувство стыда. Он был убежден, что мамины посещения раз в месяц были для сестры худшим из лекарств: никто
ничего ведать не ведает, уверяла она, всем благополучно пустили пыль в глаза, наплели с три короба, а Фил оцепенело
слушала и просила прощения за то, что причинила столько
беспокойства. Иногда мама неловко брала дочь за руку.

[123]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

— Мы тебя любим... очень любим. Ты очень дорога всем
нам, Фил. — И в растерянности отнимала руку. Психиатры ей
сказали, что было бы не лишним подчеркнуть эту фразу, и
она ее повторяла, будто вызубрила наизусть. Открыто выражать свои чувства, обниматься или целоваться у них в семье
было не принято. Маме нужно было сделать над собой усилие, чтобы взять Фил за руку и сказать эти слова, а Фил изумленно их выслушивала, после чего смотрела, как мама берет в
руки перчатки и сумочку и уходит.
Том навещал сестру каждый будний день и звонил ей по
субботам и воскресеньям. Мама говорила, что и сама позвонила бы, только рассказывать нечего; но Том находил темы для
бесед. Все-таки он знал ее лучше: они часто виделись, и он
представлял, что будет ей интересно. У него не возникало
ощущения, что он общается с тем, кто болен и слаб и кого нужно поберечь; если ему не удавалось прийти или позвонить, не
пускаясь в пространные извинения, он ограничивался парой
слов. Он не вел себя так, будто без его заботы она пропадет, и
обращался с ней как с полноценным, здоровым человеком.
Они часто вспоминали детство. Том считал, что детство у
них было вполне счастливое, и его омрачали только бесконечные разговоры о бизнесе, чрезмерная скрытность и
стремление все утаить от соседей. У Фил остались другие воспоминания: ей казалось, что в доме всегда царил смех, что
они всей семьей собирались за столом, хотя по мнению Тома,
такого быть не могло: то мама, то папа отлучались в магазин.
Фил вспоминала, что они часто ездили к морю, устраивали
пикники; Том, положа руку на сердце, мог вспомнить только
один такой случай. Фил рассказывала, как они загадывали загадки и играли в прятки под названием “сардинки”: надо было найти водящего и спрятаться рядом с ним, и всем становилось тесно, как сардинкам в банке; Тому казалось, что это
бывало только на вечеринках. Но они не ссорились из-за того, что помнили детство по-разному; они обсуждали его как
старый фильм, который видели очень давно, и в памяти остались только отдельные эпизоды.
Говорили они и на тему отношений между полами. Том не
изумился, услышав, что она еще девушка, а она без удивления узнала, что он уже не девственник. Сидя в общей комнате или в саду, они говорили запросто, не боясь осуждения, порой часами
напролет, а иной раз совсем недолго, когда Фил была молчаливой и погруженной в себя или когда Том торопился на работу.
Он подрабатывал в демонстрационном зале, где проводились
аукционы: помогал переносить мебель, прикреплять к лотам номера, заносить их в каталог. Он подумывал, не подыскать ли чтото еще, но график работы его устраивал, и зал недалеко от
больницы, можно чаще навещать Фил. Одна из пациенток поин-

[124]
ИЛ 10/2021

тересовалась: Том, наверное, ее парень? Фил невесело рассмеялась и сказала, что у нее нет никакого парня. Девушка пожала
плечами и заметила, что ей повезло: от них одни только неприятности. Она и на мгновение не помыслила, что Фил не удавалось найти себе парня. Фил от этого воспряла духом. Она спросила Тома, какие девушки ему нравятся, и он ответил:
необычные — не такие, кто мечтает когда-нибудь свить гнездо и
окольцевать мужчину. Было время, он встречался с одной милой девушкой, но увы, какой-то зануда предложил ей все то, к чему она стремилась — стабильность и статус, — и она прямо заявила Тому, что намерена все это принять. Фил была полна
сочувствия.
— Ты ничего нам о ней не рассказывал, — заметила она.
— Ну и что? Ты сама не говорила, что положила глаз на
Билли Бернса, даром что парень женат, — сказал он со смехом.
— Признание получено под давлением, — рассмеялась она
в ответ. “Как долго все это тянется, — подумал Том. — Ей уже
пора выздоравливать”.
Он не раз беседовал с психиатром, и все время с огорчением
узнавал, что к Фил по-прежнему не вернулась радость жизни,
уверенность в себе и в собственной незаменимости. Врачи в
один голос благодарили Тома за неоценимую помощь — не
только за то, что он навещает сестру: он являлся той ниточкой,
которая связывала ее с Ратдуном. Она не возражала против его
поездок домой на выходные. На самом деле, она была даже рада, потому что это сближало ее с семьей: Том привозил последние новости и, что еще лучше, бодрые письма от мамы.
Каждый раз в субботу утром он заставлял маму написать ей
письмо. Все время, пока она писала, он сидел с ней рядом и
следил, чтобы она не отвлекалась, не желая слышать никаких
отговорок вроде той, будто рассказывать не о чем.
— Как ты думаешь, почему я просиживаю с тобой каждое
субботнее утро? — кричал он. — Потому я считаю, что это важно. Ей надо знать, что мы ее любим, что она тут незаменима.
Если она этого не почувствует, то просто не сможет вернуться.
— Ну разумеется, она незаменима; конечно, мы хотим,
чтобы она вернулась. Бога ради, Том, не надо делать из этого
трагедию.
— А это, по-твоему, что? Фил в больнице именно по той
причине, что мы не можем ей объяснить, как она нам нужна.
— Мы с твоим отцом считаем, что это полная чушь. Ей всю
жизнь только одно и внушали: что она тут нужна, что все ее
уважают. В офисе в ней просто души не чаяли. Она такая веселая, всех знает по имени, да там вокруг нее все вертелось.
— Напиши. Напиши ей об этом в письме, — требовал он.

[125]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи. Лилобус

— Но это глупо. Будто здесь ее вовсе нет. Она поймет, что
я притворяюсь.
— Но минуту назад ты, кажется, говорила всерьез.
— Разумеется, всерьез, но об этом вслух не говорят и не пишут.
— Тебя нет рядом с ней, ты не можешь ей это сказать —
значит, придется написать. Ты не желаешь, чтобы ее перевели в больницу в семнадцати милях от дома, где ты могла бы
навещать ее каждый день — значит, придется написать. Иначе откуда она узнает и как вообще поймет, что она тут нужна?
— Разве я не желаю, чтобы она была ближе к дому? Так для
нее самой лучше. Зачем людям знать, зачем сор выносить? —
Как часто он слышал эти слова. Может, он всю жизнь будет
их слышать, и Фил никогда не поправится...
В самый разгар очередной субботней баталии к ним зашла
Силия Райан. Он удивился, но испытал какое-то облегчение.
Сегодня мама была на редкость упрямой. Утром она отговорилась тем, что у нее дела в магазине, и лишь когда он принес ей
чашку кофе и блокнот, она послушалась. Сегодня в очередной
раз ее охватил приступ убежденности в том, что “Фил должна
взять себя в руки”. Тому на мгновение очень захотелось обратиться к Силии как к специалисту с просьбой растолковать маме, что такое анорексия и булимия, сообщив между прочим,
что Фил находится в психиатрической лечебнице по причине
второй из вышеназванных болезней. Узнай дочь миссис Райан, как опозорилась их семья, мама, наверное, в обморок упадет. Искушение длилось лишь краткий миг.
Силия, как ни странно, попросила у него магнитофон и
чистую кассету. Хотела что-то записать. Казалось, она чем-то
взволнована. Она не сказала, зачем нужен магнитофон, но он
и сам редко что-либо объяснял, так что не мог ее в этом винить. Она обещала, что вернет в автобусе.
— Бедняжка, ей с матерью так тяжело, — заметила миссис
Фицджеральд.
Том кивнул. Он подумал, что ему самому с мамой непросто, но сообщать об этом не стал; он хотел одного: получить
от нее письмо, которое отдаст в понедельник Фил.
— Ладно, она выйдет за Барта Кеннеди, и дело в шляпе.
— За Барта Кеннеди? Глупости. Никто за него не выйдет.
Барт Кеннеди не из тех, кто женится. — Миссис Фицджеральд
была совершенно уверена.
— Ты считаешь, что Барт голубой? Да ну, чушь какая.
— Нет, я вовсе ничего такого не имела в виду. Просто он
не из тех, кто женится. Неужели не заметно? Может, мужчины не замечают, а женщины всегда чувствуют. Ред Кеннеди,
тот женится, я так думаю, и года не пройдет. Говорят, он ухаживает за одной девушкой. Но Барт — ни за что.

[126]
ИЛ 10/2021

— А я-то думал, она из-за него домой приезжает, — сказал
Том.
— Она пытается что-то сделать, чтобы мать не разорилась
в пух и прах, вот и все.
— Правда? — Том был этому рад. Почему-то ему стало легче.
Вечером он отправился в паб и узнал, зачем потребовался
магнитофон. Почему-то ему показалось, что не очень-то честно записывать, как бедная женщина что-то бормочет и скандалит за барной стойкой с посетителями своего паба. А ее
бессвязное пение записывать и вовсе нехорошо.
— Она ничего не помнит, правда, совсем ничего, — объяснила Силия, когда он спросил, честно ли это. Он представил,
как Силия пытается описать матери возлияния, происходившие накануне, и как миссис Райан все отрицает деловым и
жизнерадостным тоном, присущим ей на трезвую голову.
Больше никто ей об этом не скажет — наверняка она решит,
что Силия все выдумывает или преувеличивает.
Осколков на следующий день забирать не пришлось. Мама
Силии повела себя на удивление мирно. Она не выходила из
задней комнаты, пока Силия и Барт обслуживали посетителей, заглянувших в паб около полудня.
— Она собралась в Дублин. Думаю, так лучше. Там я смогу
ее навещать.
— И когда?
— Завтра. Сегодня меня не ждите, поеду с ней. У меня замечательная подруга в Дублине, она подменит меня на работе,
хотя завтра у нее должен быть выходной.
— Она из вашего гарема?
— Эмер? Нет, что ты. Она почтенная замужняя дама, у нее
семья и дети.
— А ты, если бы вышла замуж, бросила бы работу?
— Ни за что. Бросить работу — ради чего? Чтобы готовить
и убираться? И вообще, в наше время нельзя не работать. Иначе как жить? И потом, я люблю свою работу и не хотела бы ее
бросать.
— И надолго?.. — Он кивнул в сторону задней комнаты, где,
сидя на стуле, ждала свою дочь миссис Райан.
— Не знаю. Все от нее зависит, от ее желания.
— А поддержка семьи? Разве от родных ничего не зависит?
— У нее есть только я, и все. Остальные наши красавцы в
Австралии, в Детройте и в Англии, так что родные представлены мной.
— Фил, моя сестра, в больнице, и у нас та же беда, — вдруг
произнес он.
— Не знала, что Фил выпивает, — сказала она без осуждения или удивления в голосе.

— Да нет, я имел в виду, что в Дублине у нее только я. С ней
что-то вроде анорексии, только она ест, а потом вызывает у
себя рвоту.
— Это еще ничего: от анорексии люди умирают. Такая тоска на них смотреть — тощие, кожа да кости, и считают при
этом, что выглядят как надо. Но булимия — тоже мучение.
Бедняжка, вот не повезло.
Он взглянул на нее с благодарностью.
— На них стоит надеяться? На тех, кто уехал?
— Нет, не думаю. А на твоих?
— Начинаю понимать, что вряд ли. Я пытался на них повлиять, но вижу, что их метод — головы в песок, рот на замок,
притворимся, что все в порядке.
— Со временем они поймут. Главное — терпение, — мягко
произнесла она.
— Значит, твоя мама и моя сестра, которые обе слегка с
приветом, могут надеяться только на нас.
— Ой, как им с нами повезло! — Силия Райан от души рассмеялась.
— Жаль, что ты сегодня не едешь, — сказал он. — Мне будет
тебя не хватать.
— Когда устрою маму в больницу, заходи в гости, надо же
кому-то меня утешить. И можем потом вместе навестить Фил,
если хочешь конечно.
— Спасибо, очень хочу, — ответил Том Фицджеральд.

[127]
ИЛ 10/2021

Дёрдь Драгоман
[128]
ИЛ 10/2021

Перезапуск системы
Истории освобождения
Перевод с венгерского Евгении Волновой
Вступление Вячеслава Середы

Для начала — два факта из биографии Дёрдя Драгомана. Он родился в 1973
году в городе Тыргу-Муреш (венгерском Марошвашархейе — центре Секейского края, что лежит в середине Румынии). И второй факт — в 1988 году,
когда Дёрдю было пятнадцать лет, его семье, спасавшейся от преследований
Чаушеску, удалось перебраться в Венгрию. Вполне вероятно, что именно из
детства, прошедшего в стране, где господствовала тогда настоящая — с тотальной слежкой, доносительством и даже каторжными работами — диктатура, идет эта особенная восприимчивость писателя к состоянию несвободы,
к уродующим все живое проявлениям насилия и бесконтрольной власти.
В книге “Перезапуск системы” автор собрал около семидесяти новелл,
написанных им за пятнадцать лет и объединенных жанром дистопии, сайенс-фикшн или повествования в духе постгуманизма. Как обычно в хороших дистопиях, реальность и фантастические допущения в текстах Драгомана замечательно дополняют и взаимно усиливают друг друга. Чаще
всего вполне реальные герои новелл помещаются в ирреально гротескные,
иногда шокирующие ужасом безнадежности декорации наподобие постапокалиптического лунного пейзажа вокруг разбомбленной локаторной
© Евгения Волнова. Перевод, 2021
© Вячеслав Середа. Вступление, 2021
Публикуется с любезного разрешения автора и издательства The Gernert
Company.

[129]
ИЛ 10/2021

Дёрдь Драгоман. Перезапуск системы

станции, или окрестностей водохранилища с затаившимся под водой городом-призраком, или застенков из парафраза на тему Кафки, где ожидает
своей судьбы заключенный по имени Замза. Но не так уж и далеки все эти
ситуации от действительности, просто они нужны автору не сами по себе, а
ради определенных художественных нужд. Ведь если разобраться, не далее как в 1999 году имели место и бомбежки населенных венграми территорий (пусть не в Румынии, а в соседней Воеводине). Точно так же вполне
повседневной реальностью было и находившееся совсем рядом с родным
городом Драгомана венгерское село Бёзёдуйфалу, бездумно, без особого
смысла затопленное в 1988 году и ставшее мрачным символом осуществленной при Чаушеску “реконструкции” сельской местности.
Но все это у Драгомана — не иллюстрация чего-то минувшего. Его интересует, как устроена, по каким законам функционирует никоим образом
не канувшая в прошлое цивилизация, основанная на насилии. И велики ли
шансы у человека противостоять ей.
Кстати сказать, в связи с нашим автором нельзя обойти одну аномалию. В
последние годы его имя стало привычно звучать во многих странах мира. Роман “Белый король” (2005) после того, как в 2008 году он был открыт в США,
опубликован уже более чем на тридцати языках. По нему в британско-венгерской копродукции снят одноименный фильм. Другой крупный роман, “Костер”
(2014), тоже вышел во многих странах — от Эстонии до США, о его публикации недавно отчитались “The Paris Review” и “The New York Times”. А у нас была только публикация нескольких глав из “Белого короля” в “ИЛ” (№ 7 за 2008
год, перевод Юрия Гусева). Продолжения не последовало.
Почему так — ответить непросто. Можно, конечно, списать все на ленивых
и нелюбопытных издателей, полагающих, будто все, что пишут авторы из “бывших соцстран”, читать можно только под конвоем. А кроме того, еще некоторое
время назад могло показаться, что главные темы, почти целиком занимающие
Драгомана, — опыт жизни в тоталитарном или посттоталитарном обществе, в
условиях диктатуры, насилия и дегуманизации — уже вроде исчерпались. Казалось бы, что тут можно еще открыть? Но Драгоман, как мне кажется, открывает — в том числе и в публикуемых ниже текстах — вещи печальные и обезоруживающие: что в наших краях, а понимать их можно совсем широко, как
большое пространство советского блока, включая и бывшую метрополию, система, поверженная тридцать лет назад, почти повсеместно возрождается в новом обличии, в каких-то невиданных, непривычных, где-то тонких и изощренных, а где-то в устрашающе грубых формах. В этом смысле название книги
Драгомана — “Перезапуск системы” — можно понимать и метафорически.
Речь в новеллах Драгомана идет, разумеется, не только о социальных,
политических, но и технических или биотехнологических системах, но ясно одно: сменяя друг друга, они претендуют на власть тотальную, на универсальный контроль, добиваются добровольного подчинения.
Книга Драгомана носит подзаголовок “Истории освобождения”. Это
вовсе не значит, что это истории о счастливом, удавшемся освобождении
из плена различных систем. Чаще всего, как, например, в новелле, давшей
название всему сборнику, цена освобождения самая высокая — гибель,
однако иной жизненной философии у автора нет.

[130]
ИЛ 10/2021

Возвращаясь к тому, почему Дёрдь Драгоман у нас практически неизвестен, выскажу более простое предположение: переводчиков-унгаристов,
как бы замечательно они ни работали, для такой — без преувеличения —
большой литературы, какой, к счастью, в последнее время стала венгерская, у нас явно недостаточно. Поэтому с удовольствием представляю не
только автора, но и переводчицу Евгению Волнову. Она родилась в Тюмени, там же училась в университете, потом — возможно, неожиданно для
себя — увлеклась венгерской культурой, отправилась в Будапешт и, освоив венгерский язык, окончила курсы художественного перевода в Институте Балашши. Результат налицо.

Из цикла “Радиолокационная станция”
Крест

В

ясную погоду, если залезть на опору под самый крест,
можно увидеть всю долину до самого водохранилища.
Оттуда видна даже госграница со старой демаркационной линией. Но Арендаш редко взбирался на самый верх
столба. Чаще всего он подымался до места, где раньше висели тарелки радара, пока их не снесло во время авианалета: оттуда уже можно было увидеть, будут ли сегодня клиенты, и не
было никакой нужды лезть на шатающийся столб еще выше,
рискуя выпачкать смолой одежду и руки.
Первый в тот день посетитель находился от него километрах в двух. Арендаш не стал доставать бинокль, и без него по
походке можно догадаться, что это, скорее всего, женщина
средних лет. Он знал, что у него хватит времени выпить чаю,
поэтому зажег примус и достал жестяную кружку.
Когда посетительница поднялась на холм, Арендаш уже успел наполовину опустошить вторую кружку. Женщина была
моложе, чем показалось сначала, тяжело дышала, а ее черный платок съехал набок.
Арендаш встал, подошел к ней и протянул кружку:
— Выпейте, это поможет успокоиться, — сказал он. — Кстати, добро пожаловать.
Женщина взяла кружку, принюхалась, потом стала медленно пить мятный чай с медом. Допив, она вытерла губы рукавом черной кофты и вернула кружку.
— То, о чем говорят, — правда? — спросила она.
Арендаш пожал плечами.
— Не знаю. Я только один раз видел. Но раз вы тут, скоро
все сами узнаете. Деньги принесли?

Дёрдь Драгоман. Крест

— Вот, — женщина протянула Арендашу конверт. — Принесла все, что нужно.
Арендаш кивнул и сунул конверт в карман, не вскрывая:
даже на ощупь чувствовалось, что внутри примерно столько,
[131]
сколько нужно.
ИЛ 10/2021
— Тогда доставайте бензин. Без него не получится.
Женщина сняла со спины серый полотняный рюкзак, расстегнула кожаные ремни, достала три двухлитровые бутылки
из-под колы, наполненные мутной зеленоватой жидкостью, и
по одной отдала их Арендашу.
Он поставил бутылки на землю.
— Минут на пятнадцать хватит. Если за это время не увидите, значит, он ушел окончательно. Давно он скончался?
Лицо женщины дрогнуло, когда она назвала дату.
Арендаш кивнул.
— Хорошо. До сорока дней еще далеко, — он наклонился и
поднял бутылки, одну сунул под мышку, две другие понес в руках. — Пойдемте, поможете залить генератор.
Он повернулся и пошел туда, где раньше в скале располагался бетонный бункер, пока его не размолотило фугасами.
Арендаш открутил крышку топливного бака генератора,
снял ржавую жестяную воронку со вбитого в скалу альпинистского крюка, вставил ее в бак и стал заливать содержимое первой бутылки.
— Обычно я это всем говорю, — сказал он, глубоко вдыхая
резковатый запах бензина, — но чаще всего напрасно. Если уж
кто сюда забрался, вряд ли повернет назад, в общем, неважно, я
всем говорю, чтобы хорошенько все обдумали, особенно свои
вопросы, мертвые ведь не врут.
Женщина только кивнула, подняла с земли третью бутылку,
открыла ее и тоже начала заливать бензин в широкую воронку.
Арендаш пожал плечами.
— Как знаете.
Он закрутил крышку бака и потянул за шнур стартера. Генератор запустился с первой попытки, обломки старых железобетонных стен отразили и усилили его тарахтенье.
Арендаш проводил женщину до входа в локаторный зал,
отогнул зеленое полотнище брезента, закрепленное гвоздями на дверной коробке, и включил свет. Двадцативаттная
лампочка мигала, но все же пробивала тьму локаторного зала.
Арендаш кивнул, указав на крутящийся стул.
— Заходите, садитесь, наденьте наушники и ни в коем случае не сводите глаз с экрана. Если увидите того, кого ищете,
говорите в микрофон, машина сама запустится и сама выключится. Приборную панель не трогайте, она не работает, — он
говорил быстро, отрывисто, словно человек, уже тысячу раз
проговаривавший этот текст, ужасно ему надоевший.

[132]
ИЛ 10/2021

Арендаш замолчал, посмотрел на женщину:
— Есть вопросы?
Женщина покачала головой, глядя на большой круглый
экран локатора, в его черноте отражался слабый свет лампочки. Экран моргнул зеленым, после чего вновь потух. Арендаш
отошел от входа.
— Сейчас начнется, — сказал он, подождал, пока женщина
зайдет внутрь, после чего опустил за ней штору.
Арендаш вернулся к примусу, плюхнулся в потертое ослиное седло, которое заменяло ему стул, откинулся на плоскую
скалу, закурил первую в этот день сигарету и посмотрел в небо. Генератор продолжал тарахтеть. Арендаш подумал о большом круглом экране локатора, фосфоресцирующем зеленым,
о том, как он выглядел, когда еще было видно, как кружит по
нему луч, когда видны были истребители и все воздушное
движение, но отчетливо представить это не получалось.
Арендаш медленно выдул дым, сигарета догорела, он отбросил бычок и достал следующую, продолжая смотреть в небо. Ветер быстро разносил дым генератора, отчего запах выхлопных газов почти не ощущался. Арендаш думал о том, что
вечером может начаться гроза.
Ритм щелчков генератора со временем стал замедляться.
Арендаш положил сигарету на плоский камень, служивший ему
пепельницей, и наклонился достать из ящика бумажный пакет
с носовым платком. Генератор, чихнув напоследок, умолк.
Арендаш услышал, как женщина громко рыдает в локаторном
зале, потом брезент всколыхнулся, и она вышла, закрывая лицо
руками. Арендаш шагнул к ней и протянул пакет с платком:
— Возьмите, — сказал он, — чистый, стерильный.
Женщина не взяла платок, даже не взглянула на Арендаша
и, на ходу подхватив рюкзак, бросилась вниз к тропинке.
Арендаш закрыл пакет с накрахмаленным носовым платком.
— А ведь платок входит в цену, — крикнул он вслед посетительнице, зная, что она все равно не вернется, поэтому махнул рукой и бросил пакет к остальным, в ящик, сделанный из
боковой стенки металлического шкафа для документов. —
Ничего, пригодится следующему.
Он поднял сигарету и, глубоко затянувшись, посмотрел
вверх — сооруженный из обломков лыж крест на вершине
столба покачивался на постепенно усиливающемся ветру.

Отбой

А

РЕНДАШ никогда не любил дождь, но с тех пор, как он
поселился наверху под крестом, дождь нравился ему все
больше. В дождливую погоду камни ущелья становились

Дёрдь Драгоман. Отбой

такими скользкими, что никто не решался отправиться в путь
на двенадцать километров от нижней турбазы, поэтому в такие
дни к старой радиолокационной станции никто не поднимался. Можно было спокойно сидеть на потертом ослином седле
под тентом, натянутым между железобетонной стеной и ска- [133]
ИЛ 10/2021
лой. Можно было спокойно размышлять или даже читать, или
просто разглядывать облака и серую пелену дождя. Иногда, когда он подолгу смотрел на серые полосы, меж ними словно бы
проступали фигуры: чьи-то гигантские лица, головы животных — кабанов, серн, собак, лошадей.
В тот день Арендаш делал ловушки для серн, аккуратно разложив все детали в ряд: пальчиковые батарейки, пустые консервные банки, листы шпона, которые он снял со сломанных
письменных столов и гардеробов, растертую в пыль каменную
соль и влажную глину. Выложил он и миску для смешивания,
после чего достал из железного ящика с носовыми платками
круглые гранаты, аккуратно протер каждую, взял швейцарский нож, раскрыл тампер и начал один за другим снимать с
гранат крышки детонаторов.
Арендаш не знал точно, каков был принцип работы противобункерной бомбы, но однажды, еще во время бомбардировок, он видел по телевизору обучающий анимационный
фильм, в котором говорилось, что такая бомба похожа на гранат или на что-то подобное, что она заполнена бомбами поменьше, и, когда взрывается, эти маленькие бомбы сначала
рассыпаются, вкатываются через вентиляцию и щели и взрываются спустя несколько минут, тем самым ослабляя или полностью разрушая железобетонные стены бункера изнутри. В
свое время множество маленьких бомб не взорвалось — Арендаш нашел их у задней стены локаторного зала, среди мусора
и обломков старого склада запчастей. Поначалу он бросал их
в ущелье, но потом сообразил, что взрывчатому веществу можно найти применение.
Арендаш работал быстро, среди шестигранных выпуклостей гранат его пальцы легко находили маленькое углубление, куда нужно было вжимать тампер. Он мягко вдавливал
шип, после чего подцеплял и тянул вверх шляпку так, чтобы
с поверхности гранаты отскочил кружок размером с подушечку пальца, под которым виднелся запал, его нужно было
просто выкрутить и осторожно вытащить весь детонатор, потом через дырку выколупать розовое, похожее на пластилин
взрывчатое вещество, которое он клал в миску с глиной и каменной солью.
Арендаш раскручивал уже четвертую гранату, когда вдруг
услышал трубу. Он так удивился, что граната чуть не выпала у
него из рук, но все же он продолжил выкручивать детонатор,
а когда ему это удалось, швырнул его в ущелье вдогонку к ос-

[134]
ИЛ 10/2021

тальным. И только после этого высунулся из-под тента, чтобы
посмотреть, откуда доносится звук.
Наверху, на оползне над входом в старый локаторный зал,
стоял альпинист в солдатской форме. Его нисколько не беспокоил дождь, он играл на трубе, закинув голову назад и прикрыв глаза. Арендаш видел его надувшиеся от напряжения щеки. Трубач
играл отбой, Арендаш тут же узнал эту мелодию. Он отложил
миску, встал, подхватив с земли лежавший рядом с ослиным седлом кусок ткани защитного цвета, заменявшей ему дождевик, накрыл им голову и вышел под дождь.
Альпинист доиграл отбой до конца, опустил трубу и просто стоял, не открывая глаз, подставив лицо ветру и холодному дождю.
Арендаш зааплодировал, альпинист вздрогнул от неожиданности, открыл глаза и посмотрел на Арендаша. Арендаш улыбнулся и перестал хлопать:
— Поздравляю, — сказал он. — В жизни бы не поверил, что
в такую погоду можно забраться по северному склону.
Трубач ничего не ответил, сунул трубу под мышку и спрыгнул с груды камней. Арендаш был уверен, что тот поскользнется, но трубач даже не пошатнулся, только камни скрипнули под его подошвами. И тут Арендаш увидел, что на нем
сапоги, а не горные ботинки.
Трубач одной рукой погладил штору, закрывающую вход в
локаторный зал, потом молча махнул Арендашу и поспешил
назад к северному склону.
Арендаш крикнул ему вслед:
— Стойте! Подождите! Не торопитесь так!
Но альпинист не обернулся и, продолжив путь по тропинке, почти сразу исчез за каменной насыпью.
Арендаш поправил на голове брезент, его левое плечо выбилось под дождь, и он чувствовал, что одежда уже промокла.
— Вернитесь, выпьем хотя бы по кружке чая! — крикнул он
вслед альпинисту, но того уже и след простыл, и голос Арендаша поглотил шум дождя.
Арендаш пожал плечами, взглянул на сооруженный на
верхушке столба крест.
— Нет так нет. Мне больше останется.
Он забрался обратно под тент в защищенную от ветра
расщелину, стряхнул воду с брезента и, усевшись на ослиное
седло, глянул на миску — для смеси требовалось распотрошить еще хотя бы две или три гранаты. Ловушка на серн работала по очень простому принципу, Арендаш искренне
гордился своей придумкой. Нужно было положить на дно
консервной банки батарейку, потом разделить банку деревянной пластинкой надвое и аккуратно заполнить обе части
банки смесью из галита, взрывчатого вещества и глины, и

вот ловушка готова. Серны лизали соленую глину, от их слюны электрическая цепь замыкалась и тут же взрывала им головы.
Он разобрал еще одну гранату, выколупал взрывчатое вещество на глину и подумал о бомбардировках, о том, каково [135]
ИЛ 10/2021
это, когда рассыпаются гранаты. Лучше не думать. Он взял
последнюю гранату, вскрыл ее и наполовину вытащил детонатор, когда внезапно снова послышались звуки трубы. Сейчас они раздались намного ближе и звучали очень громко.
Арендаш так испугался, что в этот раз все же выронил гранату. Она покатилась к ущелью, он смотрел ей вслед и видел,
что трубач стоит там, на краю ущелья, практически на обрыве. Наверное, он заметил катящуюся к нему гранату, потому
что Арендаш видел, как трубач наклонился, подхватил ее,
подкрутил детонатор и большим пальцем запихнул его обратно внутрь гранаты. Арендаш знал, что трубач бросит гранату
ему, и у него уже не будет времени разобрать ее, он даже не успеет вынуть детонатор. Арендаш смотрел на тонкие белые
пальцы трубача, на то, как тот поднимает гранату, и думал о
скальной стене локаторного зала толщиной в полтора метра,
об усиленном стальными пластинами железобетоне и о том,
что взрыв размолотил даже их. Трубач замахнулся и со всей
силы швырнул гранату в дождь, в сторону ущелья.
Звук взрыва был такой, словно рядом ударила молния.
Арендаш почувствовал, как встают дыбом волосы на руках, да
и на голове тоже. Капли дождя на мгновение полетели вверх,
затем вновь рухнули вниз, разрезая небо такими же серыми
полосами, что и до этого.
Трубач отошел от края ущелья и кивнул Арендашу:
— Я передумал, — сказал он. — Если приглашение еще в силе, то от чая не откажусь.
Арендаш кивнул гудящей головой, глядя на блестящую желтую медь трубы. Металл казался сухим, будто бы его не достигали капли дождя, но Арендаш знал, что это ему только кажется. Просто взрывная волна немного помутила его разум.

Рыба

Б

РЕННЕР любил сидеть на парапете водохранилища, часами смотреть на поверхность воды и думать о затопленном городе. Он не обращал внимания на удочку и уже несколько месяцев не привязывал крючок к леске, только
прикреплял небольшое грузило, чтобы добавить вес. Брал он ее

Дёрдь Драгоман. Рыба

Из цикла “Плотина ”

[136]
ИЛ 10/2021

с собой, потому что туристы, увидев удочку, предпочитали оставить его в покое и не лезть с расспросами типа: правда ли, что
к плотине часто приходят самоубийцы, почему не работает
электростанция или что будет с трещинами, и сколько еще, по
его мнению, продержится этот жалкий бетон под напором такого количества воды, и правда ли, что некоторые люди не покинули город, даже когда на него направили реку.
В тот день было холодно и облачно, туристов не видать,
поэтому Бреннер не стал забрасывать леску в воду, а просто
положил удочку вдоль ограждения. Он курил, смотрел на воду
и думал о зданиях и улицах, представляя, что гуляет по городу.
Бреннер точно помнил ворота каждого дома, каждое окно,
ему даже не нужно было закрывать глаза, чтобы и в этот пасмурный день увидеть, как сверкает под утренним светом глазурованная черепица кафе на главной площади. Иногда он пытался представить воду и каково это — видеть ее поверхность
снизу. Пару раз подобная картина появлялась у него перед глазами, он видел переливающееся серыми волнами небо в тридцати метрах над крышами домов, стайки рыб, кружащие вокруг покосившихся телеграфных столбов, но эти образы
быстро пропадали, и Бреннер не особо жалел об этом, ведь в
такие минуты он всегда чувствовал тяжесть воды в легких, и
ему приходилось болезненно и подолгу откашливаться.
Он докурил четвертую или пятую сигарету, раздавил ее об
ограждение, выкинул окурок в воду, и тут его окликнула женщина. Бреннер вздрогнул от ее голоса. Это было так неожиданно, что он чуть не выронил портсигар в воду. В замешательстве он протянул его женщине:
— Простите, вы что-то сказали? Я так задумался, что даже
не заметил, как вы подошли.
Женщина махнула рукой, отказываясь от сигареты, и повторила вопрос:
— Вы тоже оттуда? — она кивнула на воду, и при этом движении Бреннер заметил, как ее мокрые волосы прилипают к лицу.
Волосы были черные, средней длины, с их кончиков капала вода. Бреннер сглотнул, почувствовав, как у него высохли губы, достал сигарету из портсигара, потом закрыл его и убрал в карман.
— Да, — ответил он, — я там родился.
Он осмотрел женщину с ног до головы и увидел, что одежда
на ней тоже насквозь мокрая: из приталенного серого костюма
вдоль швов множеством маленьких струек лилась вода, стекая
по колготкам прямо на элегантные серо-зеленые туфли. Вокруг
ног женщины уже образовалась лужа. Бреннер вставил сигарету в угол рта, но зажигать не стал. Он взглянул на лицо женщины, на ее шею, — шелковая кремовая блузка липла к коже, в вырезе Бреннер видел округлость левой груди. Он подумал, что
лужа сейчас растечется по растрескавшемуся асфальту, и в его

сторону потянутся темные струи, потом вода затечет ему в сандалии и намочит носки. Он уже почти ощущал, как холод поднимается по его ногам.
— Я там родился, — повторил он, лизнув закрученный в бу[137]
магу горький табак на кончике сигареты.
ИЛ 10/2021
Женщина кивнула.
— Я так и думала, — сказала она, заправляя мокрую прядь
за ухо. — Так и думала, иначе зачем бы вам столько времени
пялиться в воду.
Бреннер смотрел на губы женщины, бледно-розовая помада, почти не выделяясь, плавно переходила в жемчужно-белую абсолютно гладкую кожу ее лица. Когда она говорила, в
ее дыхании чувствовался запах тины и воды.
— Что вам от меня нужно? — спросил он, делая шаг назад и
чувствуя, как упирается спиной в парапет.
Женщина улыбнулась и мягко покачала головой:
— Да вы не бойтесь. Я вам принесла кое-что. — Она открыла продолговатый серо-зеленый ридикюль, и оттуда вылилось несколько пригоршней воды. Женщина сунула внутрь
руку, что-то достала и протянула Бреннеру. — Вот, возьмите.
Бреннер протянул руку и взял то, что она предлагала —
что-то скользкое и холодное. Он посмотрел себе на руки и
увидел, что держит завернутую в носовой платок небольшую
щуку. Когда он машинально сжал ее, рыба напряглась, дернулась и чуть не выскользнула у него из рук, наполовину вывалившись из платка, Бреннер почувствовал прикосновение
склизкой рыбьей кожи к ладони. Он посмотрел в лицо женщине, та улыбнулась и подмигнула:
— Снизу передают. Просят вас больше не приходить. И не
пялиться в воду. Ваш взгляд раздражает.

Документы

Дёрдь Драгоман. Документы

Б

РЕННЕР по возможности избегал туристов. Он не
очень понимал, почему всем так интересна эта плотина, ведь подводный город все равно нельзя увидеть. Туристы в последнее время обнаглели и начали расставлять палатки прямо рядом с кемпингом и разводить костры где
попало, а иногда они пели и танцевали. Бреннер никак не мог
этого понять и как-то даже спросил доктора Чекича, зачем
они сюда ездят. Доктор Чекич сказал, что ради панорамных
видов и еще потому, что верят, что здесь можно встретить
призраков. Но появление самоубийц и он не мог объяснить,
только сказал, что их, наверное, притягивает большой водный массив за плотиной.

[138]
ИЛ 10/2021

Палатку Бреннер заметил еще с дороги: это была нейлоновая полусфера цикламенового цвета, которую поставили внизу,
у старого русла, между ракитами в середине поймы, которую
обычно затопляет в половодье. По радио уже несколько дней
обещали дожди, и Бреннер знал, что, если наверху откроют
шлюзы, палатка вместе с жильцами в одно мгновение бесследно
исчезнет из этого мира, как поселок по ту сторону дамбы. Он
спрыгнул с велосипеда, положил его на обочине, поднял с земли
большой камень и кинул его. И хотя у него болело плечо, цель
была достигнута. Камень, правда, попал не в центр палатки, как
он хотел, но все равно довольно громко шлепнулся, примяв палатку с одной стороны. Бреннер крикнул:
— Выходите, вы выбрали неподходящее место для лагеря!
Но в палатке никто не шевельнулся, только камень медленно скатился по ее стенке. Бреннер наклонился, поднял еще
один, более крупный, вздохнул и бросил его, а потом осторожно, цепляясь обеими руками, начал спускаться по склону.
Нога соскользнула только раз, когда пучок травы, за который он ухватился, выдернулся из земли вместе с корнями.
Бреннер ободрал локоть о кусок бетона, но не упал, вовремя
за что-то уцепившись. После этого он стал спускаться осторожнее. Сверху насыпь не казалась такой высокой. Он спускался долго, немного запыхался, но, когда добрался до палатки, дыхание восстановилось.
Цикламеновый нейлон на таком близком расстоянии почти светился. Бреннер протянул руку, положил на палатку ладонь. С нейлона взлетела стрекоза, но больше ничего не шелохнулось. Бреннер чувствовал, что тишина вокруг него
такая густая, будто бы он погрузился в непрозрачную серую
воду. Он вздохнул: даже не расстегивая молнию, он уже знал,
что увидит внутри.
Самоубийцы лежали на спальном мешке, и, насколько
можно было разглядеть в розовом рассветном свете, оба были
голыми. Бреннер осмотрелся и увидел, что они аккуратно сложили одежду у входа, рядом с ботинками и рюкзаками. Они лежали на боку, обняв друг друга, и светлые волосы девушки укрывали лица обоих. В открытой бутылке, стоявшей рядом с
парнем, еще осталась четверть палинки, коробка с лекарствами была нетронута. Они лежали с закрытыми глазами, но от
их тел исходил такой холод, что Бреннер точно знал: они не
спят. Он вздохнул и молча осмотрел их. Его взгляд остановился на стройных, длинных ногах девушки: ногти были покрыты красным лаком, одна нога была грязной, будто бы уже голышом она вставала на колено, чтобы что-то взять. Бреннер
попытался представить это движение и посмотрел туда, куда
могла потянуться девушка: из верхнего кармана одного из
рюкзаков выглядывали два потрепанных удостоверения лич-

ности, посеревшие края страниц немного расслоились и загнулись. Бреннер подумал, что нужно хотя бы их имена посмотреть и откуда они приехали, но потом передумал, встал и
застегнул молнию на палатке.
Длинные ветви ивовых кустов рубились тяжело, они были [139]
ИЛ 10/2021
влажными и упругими, приходилось перепиливать их ножом.
Зубристое лезвие ножа Бреннера постоянно соскальзывало с
луба, да и ткань палатки тоже поддавалась труднее, чем могло
показаться поначалу, но ему все же удалось утыкать смятую палатку ветками.
Он отложил нож, направился к насыпи, но вдруг остановился и, подняв глаза на склон, туда, где оставил велосипед,
увидел, что плотные облака уже потемнели. Он знал, что нужно спешить, потому что в любое мгновение может начаться
ливень. Перед тем как взбираться наверх, он еще раз обернулся — ветки хорошо скрывали палатку, но местами нейлон
все же проглядывал сквозь листья. Бреннер откашлялся и
сплюнул на землю.
— Не стоило ехать сюда только ради этого, — сказал он и
полез вверх по склону.

Лоден

Дёрдь Драгоман. Лоден

Б

РЕННЕР еще до поворота услышал голос доктора Чекича. Доктор не матерился, только кричал в отчаянии: говорю вам, вы можете подтереться своим разрешением
на съемки, здесь нельзя погружаться без специального допуска, а уж я точно не собираюсь никого допускать. Бреннер ясно представил испуганное, раскрасневшееся лицо доктора и
его покосившуюся от активной жестикуляции шляпу, из-под
которой выглядывают поредевшие волосы водянисто-серого
цвета. Бреннер нажал на педали, зная, что за поворотом дорога пойдет вниз и ехать станет легче.
Добравшись до поворота, он сразу увидел фургон, стоявший возле уходящей в воду дороги рядом с последним знаком
“обгон запрещен”. Выложенные вдоль дороги кислородные
баллоны блестели в рыжеватом свете солнца округлыми боками. Три человека окружили доктора Чекича — двое уже облачились в водолазные костюмы, на третьем были пока только
неопреновые штаны. Наверное, это был режиссер: его зеленое лоденовое пальто, накинутое на голые плечи, доставало
до земли. Он кричал и яростно тряс головой, доказывая, что
доктор Чекич должен понять: у них всего сутки, на которые
им одолжили софиты и подводные камеры, и доктор даже
представить не может, сколько мучений стоило собрать оборудование, и весь мир ждет этот документальный фильм, его

[140]
ИЛ 10/2021

покажут и в Швейцарии, и в Японии, и даже на Би-би-си заинтересовались затопленным городом, и сценарий их отлично
продуман — они спокойно проплывут, следуя за дорогой, снимая весь путь, и все это займет минут сорок, и нечего тут волноваться, все равно их никто не остановит.
Бреннер не слышал, что ответил на это доктор Чекич, а,
подъехав ближе, увидел, что режиссер толкнул доктора и сказал,
что его доводы никого не интересуют, тем более что, приди доктор на десять минут позже, вся группа была бы уже в воде, и потому пусть он отстанет от них. Доктор Чекич покачнулся, но не
упал, только махнул рукой и, ничего не говоря, посмотрел на
Бреннера. Бреннер как раз слезал с велосипеда.
— Спуститься-то вы можете, но оттуда не вернетесь, — сказал Бреннер.
Режиссер уже снял ботинки и натянул ласты:
— Ну хоть вы не нервируйте нас этими дурацкими историями про призраков. — Режиссер снял пальто и надел верхнюю часть неопренового костюма.
Бреннер пожал плечами:
— Дело ваше. Только потом не говорите, что мы не предупреждали.
Режиссер покачал головой и сплюнул на землю.
— Хорошо, вы предупредили, — ответил он, складывая
пальто.
Бреннер положил велосипед на землю и уставился на
большой водонепроницаемый софит.
— Очень красивое пальто, — сказал он. — Могли бы отдать
его мне.
Режиссер захохотал.
— Разбежался! — Он затолкал пальто в мешок к остальной
одежде, забросил мешок в кузов фургона, захлопнул дверь и
повернул ключ.
Остальные двое уже надели баллоны и маски, подняли софиты и встали у края воды. Режиссер открыл висящий на шее
водонепроницаемый футляр, сложил туда ключи от фургона
и тоже надел маску.
Доктор Чекич достал сигарету.
— Ну, прощайте, — сказал он и закурил.
Режиссер не обернулся, только показал доктору средний
палец, потом поднял на плечо камеру и неуверенными шагами пошел в воду. Оставшиеся двое включили софиты и отправились следом. Они быстро скрылись под водой. Какое-то
время еще виднелся свет софитов, потом только пузырьки нарушали ровную поверхность воды.
Доктор Чекич курил, глядя на воду, Бреннер выправлял
восьмерку на переднем колесе, зажав велосипед между коленями. В какой-то момент доктор Чекич выбросил сигарету.

— Взгляни, ты что-нибудь видишь? — спросил он.
Бреннер повернулся и посмотрел на воду: она была серой
и гладкой, словно зеркало.
— Пузырьков больше не видно.
[141]
Доктор Чекич кивнул.
ИЛ 10/2021
— Что ж, и эти там остались. — Он наклонился, поднял с обочины камень и бросил его в окно фургона со стороны водителя.
Завопила сигнализация, но доктора Чекича это не волновало, локтями он немного расчистил поверхность от рассыпавшегося, словно хрусталь, побелевшего безопасного стекла, ступил на хромированную подножку, пролез в окно,
повозился внутри. Когда он отошел от автомобиля, стеклянное крошево звонко скрипнуло под его ботинками.
— Я переключил на нейтральную, — сказал он, хлопая по
боку фургона. — Достанем тебе это пальто?
Бреннер отрицательно покачал головой.
— Пусть оставят себе, — сказал он, ушел за фургон, дождался доктора Чекича, и они дружно навалились на фургон. Машина сразу сдвинулась с места, постепенно уходя под воду.
Какое-то время еще слышался вой сигнализации, потом наступила тишина.

Исцеление

Дёрдь Драгоман. Исцеление

П

АРЕНЬ насквозь промок, он лежал в небольшой лужице на обочине, и издалека было видно, как он дрожит.
Когда Бреннер подъехал к нему на велосипеде, тот неуверенно поднялся на локтях, и из его плотного свитера полилась вода. Бреннер нажал на тормоз, остановился и повернулся к парню:
— Ваше счастье, что шерсть греет, даже когда мокрая. Иначе вы бы давно замерзли.
Парень попытался сесть, опираясь на ладони, и зубы его
так стучали от холода, что невозможно было понять, что он
говорит. Бреннер, не слезая с велосипеда, опустил одну ногу
на землю и наклонился к парню, приставив ладонь к уху. Парень снова подал голос:
— Я прыгнул с дамбы вниз головой, — сказал он, не переставая стучать зубами. — Я хотел умереть, — между его желтыми зубами виделись щели, а губы были почти фиолетовыми
от холода.
Бреннер кивнул и опустил руку
— А чего передумали? — спросил он.
Парень приподнялся, прижал руку к животу и стал откашливаться, на асфальт полилась плохо пахнущая вода.
— Вода очень холодная, — ответил он.

[142]
ИЛ 10/2021

Бреннер кивнул.
— Попробуйте встать, я помогу. — Он взял парня за руку,
дал ему ухватиться другой рукой за велосипед. Парень медленно приподнялся и, пошатываясь, встал.
Бреннер внимательно посмотрел на него: на пареньке были точно такие же шорты и гетры, какие обычно носят туристы. И такие же ботинки.
— Не понимаю, как вы вообще смогли выплыть в этой одежде. Хоть бы ботинки скинули.
Парень перевел взгляд на мокрый асфальт, потом уставился на свои ноги в ботинках, будто в первый раз их видел.
— Не знаю, — сказал он и, словно вспомнив что-то, поднял
одну руку, посмотрел на ладонь, тряхнул головой, поднял вторую руку, в которой тоже ничего не было, похлопал себя по
карманам шорт. На его лице отразилась растерянность. — Фотографии нет. Пропала.
Бреннер рассмеялся.
— Должно быть, девушка не очень-то красивая, раз без фото даже лица ее не можете вспомнить, — сказал он.
Парень протестующе вскинул голову.
— Она очень красивая. Очень-очень.
Бреннер носком сапога крутанул педаль велосипеда.
— Тем хуже. Значит, не любит вас, если позволила прыгнуть.
— Она не знала.
Педаль все еще крутилась, Бреннер наступил на приклеенный к ее ребру светоотражатель.
— Еще как знала, — сказал он. — Об этом всегда знают.
— А вам-то что? — простучал парень зубами. — Это не ваше
дело.
Бреннер снова улыбнулся.
— Может, вы вовсе и не из-за девушки прыгнули, — сказал
он. — А потому что хотели увидеть подводный город.
На это парень ничего не ответил, только поглядел куда-то
мимо Бреннера в сторону водохранилища.
Бреннер потянулся и схватил парня за свитер.
— Вы же слышали, что там под водой есть город? — спросил он.
Парень кивнул.
— Мне рассказывали.
Бреннер еще крепче ухватился за его свитер и потянул к
себе.
— Ну так что, видели что-нибудь? — Вода струилась по ворсинкам шерсти меж его пальцев.
Парень покачал головой и попытался шагнуть назад.

— Я помню только воду. Она была серая и ужасно холодная. И еще я видел всплывающие пузырьки и знал, что сейчас
они иссякнут, и тогда мне конец.
Бреннер схватил его второй рукой.
— Вы правда ничего не видели? Ни одной трубы, ни одно- [143]
ИЛ 10/2021
го телеграфного столба, ни одной крыши? И ни одного человека?
Парень на мгновение прикрыл глаза, будто пытаясь чтото вспомнить.
— Ничего не видел, только воду, — ответил он наконец.
Бреннер отпустил мокрый свитер и махнул рукой.
— Конечно, не видели, иначе вряд ли бы вы тут стояли. А
фотографию-то вы как там оставили? Не хотите вернуться за
ней?
Парень медленно покачал головой.
— Нет, — сказал он и улыбнулся. Бреннер выпрямился и
оперся одной рукой на руль.
— Значит, вы прыгнули не напрасно, по крайней мере, от
этой дурацкой любви исцелились. — Он тоже посмотрел в
сторону водохранилища. — Говорят, это даже хуже тоски по
родине. — Бреннер сплюнул и снова повернулся к парню. — Я
не могу посадить вас на велосипед: из-за встречного ветра вы
схватите пневмонию. Лучше будет, если вы возьметесь за багажник и попробуете бежать. Так вы сразу согреетесь. Я отвезу вас к доктору Чекичу, он даст вам палинки, и она приведет
вас в полный порядок. Ну как, хватит у вас сил?
Парень кивнул, поднялся и ухватился за край багажника.
Бреннер медленно закрутил педали.
— Он тут недалеко живет, меньше двух километров, — сказал он, обернувшись через плечо. Крутя педали, Бреннер
слышал, как ботинки парня хлюпают по асфальту позади велосипеда.

Из цикла “Медвежий жир ”

З

ЕВС осторожно припарковал автобус между елками. Заглушив мотор, он тут же услышал, как в задней части за
натянутым на железную решетку брезентом рыкают и
ворчат животные. Зевс пнул решетку.
— А ну заткнулись, чертовы твари, — громко сказал он не
столько животным, которые от голода и амфетамина все равно
не могли подолгу сидеть спокойно, а скорее для того, чтобы
разбудить, наконец, клиентов. Оба проспали последние кило-

Дёрдь Драгоман. Переправа

Переправа

[144]
ИЛ 10/2021

метров двести: мужчина — упав головой на колени женщины, а
женщина — привалившись частично к сиденью, обтянутому искусственной кожей, частично к боковой деревянной панели.
Зевс еще раз ударил по решетке: слышно было, как животные от жажды толкают туда-сюда эмалированные тазики по
клепаному металлическому полу. Зевс снова посмотрел на
клиентов: первым проснулся мужчина, невидящим взглядом
осмотрелся, потом, очевидно, начал вспоминать, где они, потому что положил руку женщине на плечо, потряс ее и что-то
тихо сказал. Это был довольно красивый и мелодичный язык,
Зевс не мог понять, какой именно. Это мог быть армянский
или гагаузский, но вообще-то его это не особенно интересовало. Женщина, конечно, сразу же сообразила, где она, и посмотрела сперва на большой промышленный морозильник,
водруженный в левом ряду сидений старенького “Икаруса”,
потом на Зевса.
— Мы уже на месте? — по-французски с акцентом, но довольно внятно спросила она.
Зевс кивнул.
— Пятьсот метров. Самое время заплатить вторую половину.
Женщина что-то сказала мужчине, тот полез в карман пиджака, достал конверт и протянул его Зевсу. Зевс взял деньги,
выдвинул один из ящиков холодильника, достал старую коробку из-под мороженого и протянул ее женщине.
— Разденьтесь догола и тщательно смажьте себя, — сказал
он, — а я пока пересчитаю деньги.
Женщина взяла коробку, что-то сказала мужчине и начала
раздеваться. Мужчина тоже снял рубашку и брюки, затем открыл коробку. Он посмотрел на желтую маслянистую мазь и
что-то спросил у женщины, после чего она, как была, голышом, повернулась к Зевсу.
— Что это? — спросила она. — Муж хочет знать.
Зевс отмахнулся:
— Ну как что, медвежий жир. Но больше никаких вопросов, мы ведь договорились, что никто ни о чем не спрашивает. Смажьте себя с головы до ног, и волосы тоже, и не обращайте внимания на вонь. Когда закончите, я тоже буду готов.
Зевс достал небольшую ультрафиолетовую лампу из железного ящика для денег возле сиденья водителя и по одной
стал разглаживать купюры, по очереди просвечивать их, а некоторые даже нюхать. Он заметил, что мужчина смотрит на
него.
— Что уставился? — проворчал он нарочно по-венгерски,
чтобы тот его не понял, и потом еще долго крутил и мял деньги в фиолетовом свете лампы. Тут ведь глаз да глаз нужен, а
если кто думает, что эти новые евро-купюры нельзя подде-

Дёрдь Драгоман. Переправа

лать, то не видели они отличной молдавской или корейской
работы. Эти там, в Брюсселе, до чего уж уверовали в свою
электронику, да и здесь на границе тоже вон что творят — повсюду лазерные датчики движения, инфракрасные камеры и
магнитные детекторы шагов. Говорят, что голландцы созда- [145]
ИЛ 10/2021
ли уже прототип собаки-робота, ей для того, чтобы взять след
по ДНК, даже молекулы будет достаточно, и сконструировали для ее гусениц сервоприводы, благодаря которым за шесть
десятых долей секунды собака-робот может бежать почти со
скоростью звука. Если их запустят в серийное производство,
возможно, придет конец его бизнесу. Уже и сейчас применяемый им метод мало кто может оплатить, за месяц от силы два
человека пересекают границу. То ли дело раньше, когда там
еще минные заграждения были, тогда ежедневно по сто-двести человек отправлялись в сторону границы, и, по крайней
мере, половине удавалось ее перейти, но ведь это в старые добрые времена, когда еще не было этих чертовых высоких технологий. Лицо Зевса скривила гримаса, он выключил уф-лампу, перевязал деньги резинкой и отложил их.
— Все точно, — сказал он по-французски, — это радует.
Он выдвинул самый большой ящик морозильной камеры,
достал две пары выстуженных резиновых сапог и два неопреновых плаща с капюшоном, один из которых отдал мужчине,
второй — женщине.
— Ну что ж, — сказал он, — наденьте это. Медвежий жир защитит вас от ледяной одежды, в худшем случае в паре мест кожа не больше, чем размером с ладонь, отшелушится, но зато
вас гарантированно не обнаружит тепловая камера, а если какая-то часть тепла пройдет через неопрен, его перекроет температура медвежьего тела.
Мужчина схватил одежду и невольно вскрикнул — холод
обжег ему ладони, потом он что-то спросил у женщины, и та
посмотрела на Зевса:
— В каком смысле перекроет температура медвежьего тела? — спросила она.
В ответ на это Зевс подошел к решетке и отдернул брезент.
— Поедете верхом на медведях, — сказал он, и сквозь решетку они увидели, как два бурых медведя громыхают тазами.
Зевс слышал, как его клиенты испуганно ловят воздух. — Да
вы одевайтесь, — сказал он, — не нужно бояться, медведи спокойные, я их выдрессировал, и это единственный безопасный способ, все, кто им воспользовался, успешно перебрались. Бурый медведь в ЕС находится под защитой, его нельзя
убивать, иначе гринписовцы с пограничников головы снимут, если кто вздумает стрелять. Медведь может спокойно
бродить где хочет, ему даже рады будут, если он перейдет границу, по крайней мере, генофонд освежится.

[146]
ИЛ 10/2021

Зевс замолчал и посмотрел на клиентов. Они неподвижно
стояли, уже одетые, от выстуженных плащей шел пар. Мужчина что-то сказал женщине, женщина не стала Зевсу переводить, а начала отвечать мужчине, похоже, они заспорили, потом женщина снова заговорила по-французски:
— Вы обещали другое.
Зевс улыбнулся.
— Ну что вы, я сказал, что переправлю вас через границу,
а это возможно либо так, либо никак, но если вас не устраивает, то тоже не беда, если хотите, подброшу вас до ближайшего города, но деньги вернуть, к сожалению, уже не могу. Решайте, советуйтесь, — он замолчал и стал смотреть на
медведей.
Мужчина что-то громко сказал, женщина в ответ закричала, но мужчина продолжал говорить свое, и тут женщина
вдруг ударила его по лицу, и тот мгновенно затих. Зевс обернулся на звук пощечины и увидел, как лицо мужчины начинает синеть, но скорее от холода, чем от удара. Женщина что-то
тихо сказала ему, мужчина кивнул.
— Хорошо, — сказала она Зевсу, — мы попробуем.
Зевс махнул рукой.
— Правильно, — сказал он, снова залез в холодильник и бросил им зеленый солдатский мешок, — можете упаковать все в
него, потом выходите. Я открою заднюю дверь, и мы войдем к
медведям. Главное — двигайтесь медленно, а когда сядете, сразу же крепко хватайтесь за ремни. Медведи двинутся, когда я
свистну, и пойдут на запах воды. По ту сторону границы есть
ручей, туда они сами знают дорогу. Как только доберетесь, они
тут же начнут пить, и тогда сразу слезайте с них, потому что
медведи на стимуляторах и довольно шустрые, не дай бог привезут вас обратно. Дальше идите вдоль ручья по течению до
первого моста, а оттуда выйдете на трассу. Сапоги можете оставить себе, а одежду сложите там, под мостом.
Зевс подождал, пока они упакуются, после чего все вышли
из автобуса, мужчина нес мешок, было темно, и грязь хлюпала у них под ногами. Мужчине сапоги были, видимо, велики,
он даже чуть не упал в них, но женщина схватила его за руку.
Зевс ослабил цепь и опустил рампу, сделанную из прибитого
к доскам скрипящего луженого кровельного железа, затем,
покрутив лебедку, открыл заднюю дверь автобуса. Он остановился в льющемся из клетки бледном свете, посмотрел на
клиентов, достал два конверта с документами и отдал им.
— С переходом границы проблем не предвидится, но будьте внимательны, в пятидесятикилометровой зоне у вас могут
спросить документы. С этими казахскими дипломатическими
паспортами вы далеко не уйдете, но на первое время они могут вам пригодиться. А если хотите, чтобы уж наверняка, луч-

ше всего сказать, что у вас СПИД, так вы автоматически получите статус беженца по болезни, но вирус для этого тоже нужен, и ваше счастье, что вы выбрали старого профессионала — за дополнительные двадцать процентов могу вам и с
этим помочь. — Тут он достал из кармана два подготовленных [147]
ИЛ 10/2021
шприца и предложил их женщине.
Та что-то сказала мужчине, и он решительно затряс головой.
— У нас больше нет денег, — сказала женщина.
Зевс пожал плечами и убрал шприцы.
— Ну что ж, как знаете, — сказал он, — тогда сейчас я открою клетку, и мы войдем к животным. Идите за мной осторожно, внутри я уже ничего говорить не буду и вам не советую, так что лучше простимся здесь: доброго вам пути,
счастливо добраться, удачи.

Цок-цок, лошадка!

Дёрдь Драгоман. Цок-цок, лошадка!

М

ЕДВЕДИ должны были вернуться еще часа два назад.
Зевс нервно расхаживал перед приваренной в задней
половине автобуса пустой клеткой. Временами он останавливался и, вскинув к глазам цифровой бинокль, всматривался в демаркационную зону, но, как ни настраивал электронику, ничего не видел.
Зевс не хотел думать о сыне и его женщине, о том, как они
занервничали, когда он сказал, что переправит их через границу верхом на медведях. А ведь он все разъяснил — и про
сенсоры, и про охраняющие границу дроны, и про собак-роботов, рассказал и о законе, защищающем диких животных, и
о неопрене, скрывающем температуру тела, но они никак не
могли успокоиться.
Он прижимал холодный бинокль к глазам, но в зоне ничего не было видно.
Он снова подумал о сыне, о том, почему они встретились
только пятнадцать лет спустя и встретились так, что даже не
было времени рассказать, от кого они бегут. А может, и лучше, что он ничего не знает. Надо бежать — значит надо. Он
вспомнил, как они осторожно входили в клетку, — медведи,
конечно же, забеспокоились, нервно топтались, и их когти
скрежетали по железным листам. Сначала забралась женщина: взявшись за неопреновую луку седла, она ловко вскочила
на спину медведя. Животное, ворча, вскинулось на задние лапы, и поначалу казалось, что сейчас сбросит ее, но потом медведь снова встал на четыре лапы и, нервно дыша, обернулся к
своему товарищу. Сын стоял рядом со вторым медведем, про-

[148]
ИЛ 10/2021

тягивал руку к луке и тут же отдергивал, снова протягивал и
отдергивал.
Зевс опустил бинокль, подумав, что уже тогда, когда почувствовал, что что-то идет не так, нужно было все отменить.
Даже сейчас у него перед глазами стоит лицо сына, как тот
глядит на раскрытую от жажды, часто дышащую морду медведя, на его огромные желтые зубы. Сын вздрогнул, когда Зевс
сказал, а ну, давай забирайся, это единственный способ перейти границу.
Он должен был отговорить их от перехода границы, попытаться спрятать их на свалке. Он вспомнил, что его охватили злость и раздражение, когда сын не мог даже шелохнуться
от страха. Какого черта он тогда пришел сюда? Но все же не
стоило ему доставать из примагниченного под автобусом футляра помповое ружье, не стоило заряжать его, не стоило наставлять его на сына, не стоило обращаться с ним, как с трусливым беженцем, не стоило считать до трех, чтобы он
вскочил в это чертово седло.
Зевс продолжал щелкать спектральным переключателем
на боку бинокля, думая о том, что за эти годы он столько людей переправил и столько раз у него было дурное предчувствие, и никогда, ни единого раза оно не оправдалось.
Он вспомнил, как спустил курок, как в самое последнее
мгновение вскинул ствол ружья, и дробь, пролетев над головой сына, разнесла подвешенный к потолку клетки лист
ДСП.
Потом все произошло очень быстро: сын двумя руками
схватился за луку как раз в тот момент, когда медведи рванули
к выходу. Медведь женщины первым достиг двери и с грохотом сбежал по сходням, медведь сына следовал по пятам, но
сын свесил ноги и сполз на бок животного. Когда медведь
пробегал мимо Зевса, Зевс успел только сунуть ружье сыну между ног, слегка подтолкнул его и сказал, как когда-то в детстве: “Цок-цок, лошадка!”. Сын на пару мгновений завис над
спиной медведя, но потом шлепнулся в седло. Они были уже
на границе зоны и неслись вдоль минного поля к дальним сторожевым башням.
Зевс снова посмотрел на часы, подумал, что больше ждать
нечего, и тут наконец увидел медведей. Они вернулись с пустыми седлами, и один из них как будто немного подволакивал
лапу.
Зевс почувствовал, как его охватила радость, и выскочил к
ним чуть ли не на границу зоны. Он завел их в клетку, поставил воду и дал успокоительного, смешанного с кукурузной
крупой и четвертинками яблок.
Звери набросились на еду, Зевс тем временем осторожно
расседлал их. У одного из них он заметил глубокий порез на

бедре. Крови не было, края пореза были черными и обожженными. Зевс так удивился, что невольно дотронулся до раны, запоздало осознавая, что зря это делает, что медведь может вскинуться и запросто отхватит ему руку, но медведь
даже не вздрогнул, будто и не почувствовал прикосновения. [149]
ИЛ 10/2021
Зевс достал из миски четвертинку яблока, сунул в рот и стал
жевать. Он знал, что успокоительное не может подействовать так быстро, но все же почувствовал, как тревожность его
покидает.
Он вспомнил лицо сына и подумал о том, что никому не
сможет рассказать о случившемся и что больше никогда его
не увидит.

Из цикла “Перезапуск системы ”
Превращение

Дёрдь Драгоман. Превращение

П

РОСНУВШИСЬ однажды утром после беспокойного сна,
Грегор Замза обнаружил, что он у себя в постели превратился в страшное насекомое. Услышав свисток побудки,
он тут же попытался встать с койки, точно зная, что у него есть
три минуты на то, чтобы заправить постель, и если спустя это
время, в соответствии с предписанием, вооруженные охранники заглянут в глазок, а Грегор не встретит их с идеально убранной постелью и по стойке “смирно”, то он не только лишится
завтрака, охранники ворвутся, начнут орать и избивать его, а
также запросто может выйти так, что его опять упекут в карцер.
Грегор ни в коем случае не хотел бы этого, он уже пробыл там
несколько недель, его приводили в ужас и капающая с потолка
вода, и чье-то рычание, и собачий лай, очевидно, записанные
на магнитофон.
Если предположить, что бледный свет лампочки, освещающей камеру, и темнота, сменяющая ее, соответствовали времени суток в мире за пределами безоконной камеры, Грегор уже
три дня, как был заключен в новую тихую одиночку. Про себя
Грегор искренне надеялся, что это перемена к лучшему, что это
серьезный шаг на пути к прояснению недоразумения, приведшего его к заключению. Легко может случиться, что если на следующем допросе он будет так же честен со своими дознавателями, то наконец-то завоюет их расположение, и они поймут, что
ошибались, поймут, что Грегор всего лишь страховой агент и абсолютно никак не связан с террористическими организациями.
Грегор часто представлял себе момент, когда его надзиратели
наконец-то признают, что он говорит правду, угостят сигаретой, обнимут, попросят прощения за причиненные во время за-

[150]
ИЛ 10/2021

ключения неудобства и заверят, что вскоре он снова увидит
свою семью. С тех пор как он попал в эту более просторную и более светлую камеру, в которой заполнял часы бодрствования, в
зависимости от настроения то бродя от стены к стене, то просто
стоя около нее, он все чаще представлял себе этот момент истины. Может быть, они не только попросят прощения, но даже
спросят его, что он думает о работе тюрьмы, ведь как людей любознательных их наверняка заинтересует, каким опытом смог
обогатиться такой честный, прилежный работник, как Грегор,
проведя в их учреждении недели и даже месяцы. Конечно, он не
стал бы жаловаться, не стал бы ни в чем упрекать их, не упоминал бы о тех часах, которые он провел, когда его приковали к холодному бетонному полу, и даже не стал бы говорить о невыносимой боли от ударов резиновыми дубинками по мошонке, о
других побоях, о страхе смерти, испытанном, когда его понарошку топили, ведь, очевидно, все это было им нужно, чтобы
убедиться в полной невиновности Грегора, — естественно, он
не стал бы им говорить ни о чем таком, не стал бы говорить и о
жутких мучениях, когда его пытали, пропуская через живот
электрический ток, о нет, он лишь попросил бы господ офицеров на прощание позволить ему обратить их внимание на неоспоримые преимущества долгосрочного договора о страховании
жизни при увеличении страховой суммы за счет инвестирования. Грегор был уверен, что хорошим поведением и усердием
ему удалось заслужить симпатию тюремщиков, и при всей своей
занятости перед тем, как с ним распрощаться, они обязательно
уделят ему время, достаточное для того, чтобы он смог хотя бы
одного из них убедить заключить с ним контракт.
Но как бы Грегор ни старался быстро вскочить с койки, ему
пришлось признать, что он только барахтается на своем выпуклом панцире, и сколько бы он ни пытался перевернуться на
ноги, у него ничего не получалось, и его бесчисленные тонкие
лапки, растущие из различных сегментов тела, лишь беспомощно сучат в воздухе. Прошло уже около минуты, и он знал,
что, даже если удастся перевернуться на живот, на заправку
кровати по всем правилам времени точно не хватит, а если он
не сможет надлежащим образом упаковать подушку в сложенное в прямоугольный треугольник одеяло, он не только нарушит правила, но и рискует потерять завоеванное, как он полагал, доверие дознавателей. Грегор был уверен, что если не
сегодня, то в ближайшее время обязательно случится решающий допрос, а значит, ему обязательно нужно встать и незамедлительно застелить постель.
В безнадежном барахтанье прошла еще минута, Грегор пока
не слышал приближающихся шагов надзирателей, но за три камеры отсюда уже открылась и закрылась заслонка глазка, а по
опыту Грегора это значило, что максимум через полминуты же-

Дёрдь Драгоман. Превращение

лезная заслонка поднимется и на двери его камеры. Грегора наполнила ужасом мысль, что бедные надзиратели увидят не только то, что он даже не приступил к заправке кровати, но и то, что
он, лежа на спине, все еще прохлаждается под одеялом. Он начал барахтаться еще активнее, и одеяло наконец-то скользнуло [151]
ИЛ 10/2021
на пол, и тут что-то подбросило его снизу — открылось одно из
надкрыльев, и теперь, когда вес одеяла не давил на него, он мог
приподняться. Крыло подтолкнуло тело вверх, и Грегор соскользнул с койки, да еще и перевернулся в воздухе, лапками
приземлившись на бетонный пол.
В воздухе он продолжал барахтаться и даже набрал скорость и потому, достигнув земли, так быстро скользнул под
койку, что, не успев обозреть свою камеру в этом новом и необычном ракурсе, снизу, вдруг обнаружил, что лежит у стены.
Оттуда, с пола, он ясно слышал шаги надзирателей, и, к его величайшему ужасу, они уже приближались к двери, а затем шаги смолкли. Грегор слышал, как открывается заслонка глазка,
и в страхе закричал, чтобы подождали, дали еще минуту, он
сейчас же заправит койку, но при этом он знал, что все, поздно, и он в отчаянии бросился на стену и увидел, как камера
неожиданно перевернулась, и прошло несколько мгновений,
прежде чем он понял, что случилось. Он не только ударился в
стену, но и взбежал по ней вверх, от самого пола до койки, но
ужас погнал его дальше. Он переполз на вмонтированную в
стену стальную пластину, служившую койкой, и в итоге повис
под ней вниз головой. Его лапки прилипли к железной пластине, это было не слишком приятное, свербящее ощущение,
как будто ему сильно жали туфли. Однако у Грегора не было
времени разбираться в своих ощущениях, он слышал, как надзиратель орет через глазок, чтобы Грегор немедленно встал
возле койки, и на это у него есть три секунды, не больше.
Грегор в ужасе закричал. Он кричал, что, конечно, конечно, он сейчас же встанет возле койки, и даже выкрикнул, как
положено, свой номер, но надзиратель не успокаивался. Он
несколько раз саданул дубинкой по двери камеры и разразился потоком брани. Грегор в растерянности подергал надкрыльями, которые шуршали словно сухие листья, отчего в
еще большем смятении прилип к низу койки и не только услышал, всем своим существом ощутил, как вдоль коридора
ритмично прогрохотали шаги. Он понял, что приближаются
новые надзиратели, а это значит, что будут открывать дверь
камеры. Он закричал: “Подождите, минутку”, но знал, что напрасно кричит, он слышал, как звякают замки и щеколды, и
вот дверь камеры уже открыта, надзиратели вбегают и орут:
“Руки за голову, лежать, не двигаться!”.
Грегор, естественно, не двигался, от ужаса он просто прилип к низу койки, каждым сегментом тела чувствуя холод ста-

[152]
ИЛ 10/2021

ли, он видел, как надзиратели с занесенными для удара дубинками и искрящими шокерами, влетают в камеру, озираются,
смотрят в углы, на койку, на выступающий из стены металлический унитаз без крышки. Один из них поднял с пола одеяло, второй сбросил с койки матрас, а еще один встал на колени и заглянул под кровать, подсветив себе ярким светом
фонарика с черной ручкой, но даже он не заметил вжавшегося в железную пластину, висящего вниз головой Грегора.
Охранники стояли посреди камеры, и Грегор слышал, что
они говорят. Один сказал, что Грегор сбежал, второй — что
это невозможно, физически невозможно, ведь стены камеры
сделаны из свинца, стали и бетона толщиной в девяносто сантиметров, и нет способа пройти сквозь них. Третий надзиратель ответил на это, что террористы на все способны, и самые подозрительные — это те, которые всегда тихие,
послушные и услужливые, и всегда делают вид, что и мухи не
обидят, хотя на самом деле хотят уничтожить весь мир, да-да,
такие на все способны, он и раньше догадывался, что этот заключенный как раз из таких, понял по его подозрительной
роже, что тот к чему-то готовится, и вот вам, пожалуйста,
умудрился-таки сбежать из секретной подземной тюрьмы, из
которой, как известно, сбежать невозможно.
Грегор в ужасе слушал слова надзирателей, и услышанное
так поразило его, что он ни пошевелиться, ни звука издать не
мог. Никогда, даже в самые тяжелые моменты допросов, он не
предполагал, что дознаватели могут быть так недоброжелательны. Он всегда думал, что удары предназначаются не ему лично,
что вода, вылитая на прижатую к лицу марлю, требовалась исключительно для того, чтобы пролить свет на правду.
Тем временем надзиратели заговорили о том, что если побег действительно удался, то будут серьезные последствия,
им это аукнется, их выгонят, а может, даже им придется предстать перед трибуналом, и если все это попадет в рапорт, последует проверка, а у проверки должен быть какой-то результат, поэтому придется на кого-то возложить ответственность.
Грегор, собрав все силы, пытался побороть страх и подать
голос, он хотел сказать, что и речи нет о побеге, все это просто недоразумение, чрезвычайно досадное недоразумение,
он вовсе не собирался прятаться от надзирателей, не пытался их обмануть и, что самое важное, ни в коем случае не хотел
причинять им какие-либо неудобства. И пусть поверят, что
для него эта ситуация тоже неприятна и непривычна, и ему
страшно стыдно, и он надеется, что совместными усилиями
им удастся найти какое-нибудь решение. С огромным трудом
он набрался смелости и наконец-то подал голос.
Надзиратели поначалу его даже не услышали, они спорили, кому идти докладывать о случившемся. Тот, кто наконец

его услышал, сказал, что это задача дежурного командира, а
дежурный командир считал, что докладывать должен старший по званию, а старший по званию сказал, что доложить
должен тот, кто первый заметил, что произошло. Грегор подал голос, как раз когда точки зрения старшего по званию и [153]
ИЛ 10/2021
дежурного стали сближаться, но надзиратели по понятным
причинам не обратили на него внимания, так что пришлось
Грегору заговорить еще громче и внятней.
На сей раз усилия его увенчались успехом, и надзиратели
наконец-то услышали его голос.
— Это что? — спросил один из них. — Что за звук?
Грегор постарался прибавить громкости, хотя он и так уже
орал, чуть ли не разрывая связки. Другой надзиратель в ответ
прокричал, что это голос какого-то животного, и идет откуда-то
из койки. Он ударил по стали дубинкой, потом пошарил ею под
кроватью. Первый удар Грегор почувствовал всеми внутренностями, все его лапки сразу отпустили металлическую пластину, а
второй вслепую пришелся по нему прямо в воздухе, попал по
надкрылью, из-за чего хитин с хрустом смялся. Грегор от сильного удара вылетел на середину камеры и почувствовал, как лимфа вытекает из его тела, видимо, внутри что-то сломалось. Он услышал, как надзиратели, вскрикивая, отступают назад. Один
взвыл: “О господи”, другой закричал, что “это она, эта тварь сожрала заключенного”. Грегор пытался протестовать, но увидел,
как в воздух одновременно поднялись три дубинки. Его последней мыслью было, что охранники решили отомстить за него, и
осознание этого наполнило его, пусть даже в самое последнее
мгновение, чувством глубокого удовлетворения.

Вмешательство

Дёрдь Драгоман. Вмешательство

П

РИВЕТСТВУЮ.
В первую очередь я хотел бы поблагодарить вас за доверие, за то, что вы выбрали меня и доверили мне свою
судьбу и свое будущее. Возможно, в данной ситуации вас мучают
сомнения, но не волнуйтесь, вы сделали правильный выбор.
Вероятно, поначалу вас напугало, что я нейрохирург-дилетант и буду оперировать вас с помощью бензопилы. И не рассказывайте мне, что вы не больны и ни на что не жалуетесь,
что вас сюда привезли случайно, по ошибке, вы не виноваты
в том, что родились здесь, и даже если когда-то болели, то уже
давно выздоровели и отлично себя чувствуете.
Все это пустые отговорки, я сказал бы даже, если бы мне
позволило воспитание, что это грязная ложь. Но я воспитанный человек, воспитанный, терпеливый, доброжелательный
и спокойный, меня мало что может вывести из себя.

[154]
ИЛ 10/2021

Вы можете говорить и кричать, но только все это напрасно, я не слепой и вижу, что вы лежите на больничной койке.
На той койке, которую мы специально держим для больных.
И где они обычно и лежат. Вы там лежите, значит, вы больны. Факт есть факт. И не надо говорить мне, что я привожу
ложные аргументы. Ведь аксиома не требует аргументации.
Мы же не круглые дураки, чтобы с этим спорить.
Очень прошу вас, не надо упрямо цепляться за навязчивую
мысль, что вы не больны. Как я уже сказал, на больничной
койке лежат больные. Вы лежите на больничной койке. Разве
не очевидно, что из этого следует? Я не хочу бесконечно повторять одно и то же.
Кричать бесполезно. Уверяю вас, вы не сможете вывести
меня из себя. Я вас понимаю, ваши реакции абсолютно естественны, даже если вы немного преувеличиваете опасность.
Когда появляется пила, все говорят, что не больны. Если не
больны, тогда вставайте. Вставайте и идите.
Ну что, не можете?
Из-за ремней? Ремни и цепи нужны, чтобы вы не причинили себе вреда. Это в ваших интересах. Представьте, что
было бы, если бы во время операции вы начали барахтаться
или дрыгать ногами, или, не дай бог, мотать туда-сюда головой. Об этом даже подумать страшно.
Нет-нет, ремни и цепи необходимы. В ваших интересах.
Даже не отрицайте, я ведь вижу, что если бы вы не были привязаны к кровати, то тут же вскочили бы и убежали. А я, значит, абсолютно напрасно стоял бы тут в полной готовности,
с вымытыми руками. Нет, об этом и речи быть не может, мое
время слишком дорого. Вы бы выбежали отсюда с диким криком, а потом носились бы по улице в пижаме, как какой-то
обезумевший бомж.
Ремни и цепи — символ доверия, они показывают, что мы
доверяем друг другу. Будь это не так, нас бы здесь не было, но
мы здесь, следовательно, все так. Поскольку вы попали ко мне,
очевидно, что вы меня выбрали, оказали мне доверие, и за это
я отвечу взаимным доверием, ничего не буду от вас утаивать и
еще перед началом операции скажу о некоторых деталях. Пилу,
например, изобрел я сам. На первый взгляд по ней этого не видно, она выглядит, как обычная бензопила, но если посмотрите
повнимательнее, тут же увидите революционное обновление —
я покрыл режущие поверхности эпоксидной смолой, смешанной с мельчайшими частицами обсидиана. Это очень экономичное и неординарное решение, этакий фантастический
фьюжн древности и современности. Без ложной скромности
могу сказать, что в этой пиле сливаются тысячелетние традиции и технологии космического века. Если захочу, могу с ее помощью даже пушинку разъять на шестьдесят четыре части, но

про пушинку я чисто символически сказал, не думайте, что я
имею обыкновение забавляться такой ерундой. Настоящий вызов — это, конечно, живая ткань. Поверьте, этой пилой, если захочу, я могу вырезать кружево на нейронах. Увидите, когда мы
[155]
закончим, ваш ум станет острым, как бритва.
ИЛ 10/2021
Вы говорите, хотели бы посмотреть поближе? С удовольствием подержали бы ее? Я согласен, инструмент действительно фантастически красив. Но, к сожалению, в руки вам я
его дать не могу, у вас нет необходимой квалификации. Вы тоже дилетант? Может быть, может быть, но этого недостаточно. Не все дилетанты одинаковы, некоторые более дилетантны, и истина заключается в том, что для этого утонченного
инструмента ваш уровень дилетантства недостаточен. Но даже если бы он был достаточен, я все равно не мог бы дать вам
этот инструмент в руки, потому что для этого пришлось бы
освободить вас от цепей и ремней. А это, как вы понимаете,
невозможно. Помните, мы договорились, что эти узы — символ доверия, поэтому если я их сниму, с моей стороны сие будет означать утрату доверия к вам, о чем нет и речи. Я вам
полностью доверяю.
Нет-нет, ремни нам нужны, особенно в нашем случае, когда мы не используем наркоз.
Очень прошу вас, не делайте вид, будто слышите это впервые. Мы же договорились не вникать во всякие мелочи, сконцентрируемся на сути. Мы будем максимально эффективны, а
это распространяется также и на затраты, все, что дешево, будем считать эффективным. Кстати, в мозгу нет рецепторов
боли, так что, даже если оперативное вмешательство будет
болезненным, по-настоящему вы все равно ничего не почувствуете. Так что прошу успокоиться, сделать глубокий вдох,
сейчас мы вас отвезем в операционную.
Главное — доверие, поэтому не стану говорить, что больно
не будет.

“Д

ОБРОЕ утро, хорошего вам самочувствия”, — линзы
будят меня, частотой мигания имитируя светящее в
глаза яркое весеннее солнце. Наши ученые просчитали, что это помогает работнику просыпаться с улыбкой, даже
если спал он совсем немного. Я просыпаюсь с улыбкой и получаю тридцать очков патриотизма, о чем сигнализируют парящие у меня на сетчатке красно-золотые цифры. Спасибо за
труд, дорогие ученые, теперь даже не нужно произносить
вслух, достаточно только горлом издать какие-то звуки, и вот я
уже получаю в награду десять премиальных очков, цифры рас-

Дёрдь Драгоман. Перезапуск системы

Перезапуск системы

[156]
ИЛ 10/2021

крываются, и может выпасть что угодно — летний отпуск, выходной, или я могу выиграть купон на сладости. Внутри пусто,
к сожалению, я ничего не выиграл, но я благодарен за такую
возможность. Если бы я грубо выругался, или подскочившее
давление выдало бы стресс, я потерял бы премиальные очки, а
если бы я всерьез разозлился, то система сняла бы с меня еще
больше очков.
В те две минуты, которые занимает чистка зубов, я повторяю про себя имена и деяния героев и жертв революции, их
тоже достаточно обозначить какими-то звуками в горле, системе не мешает считывать даже ультразвук зубной щетки. Если за
две минуты перечислены все тридцать пять имен, и в перечне
их подвигов нет ошибок, то это дает сто очков. Вместе с уже накопленным этого почти достаточно для горячего душа.
Пока я все делаю правильно, похоже, что набираю очки на
душ. Я удовлетворенно киваю и, пока бреюсь, читаю высвечивающиеся на зеркале свежие производственные новости. И меня естественно переполняет радость от того, как эффективно
мы используем имеющиеся ресурсы. Наряду с новостями появляется свежая статья: сегодня празднуется день рождения Лехела Канахары, великого героя кибервойны, который, семьдесят
два часа подряд просидел на рабочей станции, зная, что это может повредить его моторные центры. Меня так увлекла эта история, что я даже не заметил, как выключилась бритва. Тихий
предупредительный сигнал возвращает меня в реальность: я
получаю заработанные во время чистки зубов поощрительные
очки. За то, что я так внимательно читал новости, мне разрешается удвоить имеющиеся очки, если я правильно отвечу на три
следующих вопроса. Я не раздумывая выпаливаю ответы на все
три вопроса: за последние два месяца эффективность охраняющих наши границы собак-роботов повысилась на сто шестьдесят семь процентов, наши работники в этом году занимались
спортом больше на двадцать девять целых и шесть десятых процентов, Лехел Канахара переправил через вражеский файрвол
больше сорока штаммов метавируса. Мои ответы безошибочны, и теперь мне с лихвой хватает очков на душ. Я открываю
складную дверь душевой кабины и перед тем, как войти, вижу
появившийся на экране вопрос, не хочу ли я все накопленные
за сегодняшний день очки поменять на четырехминутный горячий душ с функцией массажа?
Вот и настал мой час. Я не буду принимать душ, я отдам все
свои очки фонду памяти оборонительной войны.
Система с радостью оценивает мое патриотическое решение, все видимое пространство заливается золотым светом, и
я с вероятностью в один процент могу выиграть поощрительный душ. Но я отчаянно надеюсь не на это, а на то, чтобы отданных мной очков хватило, чтобы попасть на дневную доску

почета. Реальный шанс на это есть только в такое время, на
рассвете. Проходит микросекунда, и да — я попал туда, более
того, я седьмой, а это значит, что у меня есть возможность записать какое-нибудь ободряющее сообщение рядом с суммой
очков. Воспользуюсь ли я этой возможностью или позволю [157]
ИЛ 10/2021
системе самой выбрать одно из сообщений? Да, воспользуюсь, я хотел бы сказать что-то оригинальное. Открывается
текстовое окно, я могу говорить что угодно.
До этого этапа мне еще ни разу не удавалось дойти. Я выбираю голосовой ввод и резко, будто взлаивая перед первым слогом, трижды кряду выкрикиваю: “Перезапуск, перезапуск, перезапуск!” — и вижу, как поле ввода прокручивает список языков
и доходит до кхмерского. Да, именно этого я и хотел, это значит, что старая ошибка все еще не исправлена. Считывая следующий слог, система меняет язык обратно на венгерский, и на
месте слога остаются две светящиеся красным буквы: “ПЗ”. Это
значит, что все, идущее следом, система считает приказом.
“ПЗ, “СС”, перезапуск, сброс системы, из моего поля зрения в
одну секунду исчезает интерфейс, и система перезапускается.
У меня есть семь или восемь секунд, потом она снова включится, но будет уже поздно, и мне не нужно ничего решать, я
уже все решил. Я подхватываю с пола старый шлем, которым
полтора года назад, когда все это запланировал, заменил в
ванной мусорное ведро, надеваю его на голову, разбегаюсь и,
наклонив голову, врезаюсь в окно ванной, в котором стекло
не успели еще заменить на противоударный пластик. Удар отдается в шее и позвоночнике. Стекло трескается на три части, взрывается и высыпается наружу.
Я вываливаюсь в оконную раму, мне хотелось бы представить, как на мгновение я неподвижно зависаю в воздухе на
высоте тридцати этажей, но я знаю, что это не так. Я падаю,
в это время система перезапускается, предупреждения мелькают у меня на сетчатке, мышцы под кожей сводит, когда рецепторы кожи заставляют мои конечности беспорядочно
дергаться, очки жизни уходят в минус, система забирает мои
накопления, но все это меня уже не волнует, потому что еще
полсекунды я в ясном сознании, я чувствую, что все получилось, — я освободился.

Марио Сольдати
[158]
ИЛ 10/2021

Рассказы фельдфебеля
карабинеров
Перевод с итальянского Геннадия Федорова

Память

П

ОЗДНИМ вечером в понедельник в городке, где он
командует теперь ротой карабинеров при прокуратуре, мы сидели за ужином в траттории “За обе щеки” с
моим старым другом, земляком и однокашником фельдфебелем Джиджи Арнауди.
Как всегда во время наших встреч (а встречи, к сожалению, так редки!), разговор течет, касаясь по очереди всех
близких нам тем: родных, друзей, работы, политики, вина,
спорта... В этот раз, может из-за вечерней газеты с крупными
заголовками и фотографиями на первой полосе, оставленной каким-то клиентом на столике рядом, я принялся сетовать на постоянное и, по-видимому, безостановочное увеличение дорожных происшествий. Понятные сетования
доброго отца семейства и порядочного буржуа, сидящего в
провинциальной траттории. Но мне так приятно чувствовать
себя буржуа, когда я бываю в обществе друга Джиджи!
© Mario Soldati 1967
© Arnoldo Mondadori Editore 1967
© Геннадий Федоров. Перевод, 2021

Марио Сольдати. Память

Да, в конце концов, почему бы и не буржуа? На ум приходит
один неожиданный, а может, очевидный довод, наблюдение,
которым с Джиджи я, однако, не делюсь, держу при себе. Так
вот, разве в самых развитых странах западного мира, имею[159]
щих дело с впечатляющим феноменом неокапитализма, или, ИЛ 10/2021
лучше сказать, промышленного неофеодализма, есть какая-то
разница между пролетарием и буржуа? А фельдфебель карабинеров, оставаясь в первую очередь защитником порядка, разве
не сменил цвета своих знамен, а мы и не заметили как? Хоть бы
только государство не проиграло битву с крупными собственниками, а то беда. Но я оптимист. Надеюсь, найдется способ
справиться со всем этим. Равно как и придумают однажды какой-нибудь электронный механизм, предотвращающий столкновение машины с препятствием или с другой машиной.
Это я и говорю Джиджи. Но понимаю, что он думает о
чем-то ином. Может, даже и не слышит моих слов. Его строгие голубые глаза за очками в золотой оправе смотрят отвлеченно в одну точку между двумя черными бутылками “ВальТидоне”. Он почесывает свою светлую плешивую голову и
говорит:
— Кстати об автомобильных происшествиях, я не рассказывал тебе о случае, произошедшем со мной несколько лет
назад, я служил тогда еще в К.?
К. — большое селение у городка Полезине, где Джиджи
служил фельдфебелем и куда я ездил повидать его, — ах, каких
угрей мы там ели! Но об этом случае он мне не рассказывал.
По крайней мере, я такого не упомню.
Джиджи огляделся. Старые залы, отделенные один от другого аркадами со стройными колоннами, были пусты. Мрачный, голубоватый неон сиял на пустых скатертях. В темной
глубине зала дрожал, помигивая, серебристый квадрат телевизора, собираясь, казалось, потухнуть, как угасающее пламя
камина. Хозяин и двое сидящих перед ним клиентов дремали,
уткнувшись подбородками в грудь. Услышать нас они, конечно, не могли. На всякий случай Джиджи понизил голос:
— Дело было зимой. Холод стоял полярный, как сейчас. Землю покрывала твердая корка. Каналы скованы льдом. По такой
погоде, ты знаешь, естся, пьется и спится больше обычного.
Но, прошу понять меня правильно, когда позволяет Служба...
(Примечание для читателя: я написал “Служба” с большой
буквы не из каприза, а потому, что так Джиджи произносит
это слово, которое для него всегда было самым святым из
всех слов, включая не имеющие сегодня значения имена.)
— И поскольку в тот день Служба мне позволяла, я поел,
выпил, покурил и в пять пополудни еще спал во всю силу...

[160]
ИЛ 10/2021

(Еще одно примечание: во всю силу — так говорит Джиджи.
Его старомодные, точные и образные выражения принадлежат миру, который для нас уже мертв и забыт, а для него — нет.
Они, без сомнения, — следствие жизни, большей частью проведенной в селениях и местечках долины реки По. Только недавно Джиджи перевели в большой провинциальный город.
Но они также и следствие его профессии, потому что, когда
блюститель закона делает свое дело добросовестно, это всегда
оканчивается изоляцией от других людей, ведь нужно установить в вечно текущем времени идеальный час для установления справедливости, как бы накрыться стеклянным колпаком
обязательной профессиональной беспристрастности, отгородиться четкими формулировками протоколов и рапортов.)
— Я спал. Разбудил меня караульный: поступил срочный звонок с заправочной станции, что на дороге на Адрию, в нескольких километрах от нее обнаружили слетевшую с насыпи перевернутую машину. Есть следы крови, но в машине никого. По
документам выходит, что машина принадлежит... принадлежит... имя я не могу назвать даже тебе. Ну, в общем, это очень
известный в округе человек, которого я сам знал отлично, —
мелкий промышленник, владелец, между прочим, одного прекрасного спиртзавода. Возраст: сорок пять — пятьдесят. Умен,
образован, работяга и, вместе с тем, симпатичный человек, любитель хорошо пожить. Предан семье, двум мальчишкам еще
нежного возраста и жене, которую обожает. Болтают, что есть у
него один недостаток. Обрати внимание, болтают, потому что
мне неизвестно, чтобы он когда-либо давал повод для скандалов.
А когда нет скандала, для меня такой недостаток уже не недостаток, я откровенно говорю, для меня это, наоборот, доказательство жизненной силы, великодушия и других положительных
черт характера. Ему очень нравятся женщины.
Да, ну я и говорю по телефону тому, на заправке: если в машине или поблизости никого нет, это хороший знак, значит,
синьор... синьор такой-то, и называю ему имя промышленника, или кто там был за рулем его машины, ранен легко и попросил у кого-нибудь помощи, так что сейчас он, наверное, в больнице Адрии. Не успел я положить трубку, тот звонит опять.
Обнаружили труп. В сотне шагов от перевернутой машины.
Прямо посреди поля, за стоящими в ряд деревьями, которые
его и скрывали. Кто-то его уже опознал. Да, это труп промышленника. Я сказал, чтобы тело не трогали, взял с собой бригадира, вскочил в джип и через десять минут оказался на месте.
На выходе из участка у меня возникло инстинктивное желание
позвонить жене предпринимателя. Я и ее хорошо знал лично.
Но другое внутреннее чувство, сильнее первого, подсказало

Марио Сольдати. Память

мне сначала произвести осмотр места и увидеть все своими
глазами. И плохо было бы, если б я поступил иначе. Что ты хочешь, такова наша профессия. Иногда все зависит от осторожного, на первый взгляд незначительного решения.
[161]
На месте происшествия не нужно было быть экспертом, ИЛ 10/2021
чтобы понять, как все случилось. В том месте дорога была покрыта коркой льда. Виднелись следы торможения и скольжения до того места, откуда машина слетела с насыпи. Может, обгоняя грузовик или уклоняясь от мотоцикла... Водил машину
он хорошо, но был у него маленький грешок: любил быструю
езду. Машина из спортивных, с заглушенным двигателем. Да,
происшествие трагическое, но в нем не было ничего странного. Странным, даже очень странным было место, где обнаружили труп.
Следуя моим указаниям, погибшего не трогали. Он и правда находился в сотне шагов от машины. Лежал ничком на заледеневшей земле, на корнях ивы в длинном ряду деревьев, шедшем перпендикулярно дороге по направлению к каналу
ближайшей водоподъемной станции. Было ясно, что бедняга
пытался опереться рукой или обеими сразу о дерево, скользнул вперед и так, лежа лицом в землю, и испустил дух. Кончина, как потом установили врачи в Ровиго, произошла час или
полтора назад, не раньше. Вероятно, когда машина привлекла
внимание и собрала вокруг себя людей, он был еще жив в том
самом месте невдалеке от машины, и не исключено, что его
еще можно было спасти. Кто знает. Всякий раз мучаюсь, когда
думаю об этом. Не из-за загадки, потому что, к счастью, загадку мне удалось разгадать. А из-за достойной сожаления кончины, из-за его страданий в те последние минуты. Все-таки он
был молодец!
А загадка была такого рода: как так, зачем человек отошел
от машины, будучи тяжело раненным? Конечно же, не в поисках помощи, иначе он пошел бы по дороге, или, предположим, если не было сил подняться на насыпь, он должен был
двигаться вдоль нее, чтобы видеть дорогу и быть увиденным
теми, кто проезжал мимо. А следы крови на обледеневшей
земле ясно показывали, что он наискосок пересек поле, как
если бы его единственной целью было добраться до дерева.
Я молча рассматривал труп и не решался уйти или послать
кого-то позвонить и вызвать машину скорой помощи. Я хотел
понять.
Вдруг меня поразила одна деталь, которой до этого я не придавал никакого значения. Тело лежало повернутым не в сторону поля, как если бы человек упал на землю, идя от машины.
Нет, он лежал головой в сторону машины, будто бы упал, когда

[162]
ИЛ 10/2021

возвращался к ней. Более того, именно поэтому его и обнаружили так поздно. Собравшиеся возле перевернутой машины,
никого не найдя, осмотрели ближнюю местность, и, если бы тело лежало по эту сторону от ряда деревьев, они сразу увидели
бы его. В том месте поле ровное как стол. Конечно, могло также случиться, что он добрался до дерева, обошел его, может,
пытался опереться на него и в итоге упал головой к дороге. Но
зачем ему идти к деревьям и именно к этому дереву?
Я вернулся к машине и попробовал пройти тем же путем,
что и он, внимательно глядеть вперед перед собой, как должен был делать и он. Я неторопливо шагал, всматриваясь в
кровавые следы, и напрягал мысль так сильно, как только
мог. Необычным было то, что следы шли ровной линией.
Действительно, казалось, его целью было дерево.
Я шел очень медленно. Уже начинало смеркаться. Прошедший день выдался ясным и прозрачным, как всегда бывает в такой холод. Небо было уже не одного цвета, а смесью серого,
фиолетового и синего, и, чтобы описать его, мне пришлось бы
стать писателем, как ты. Ну, в конце концов, это не так важно.
А может, и важно, потому что, я думаю, именно глядя в небо и
забыв на минуту о том, что я — бедный фельдфебель карабинеров, к тому же при исполнении, и представляя на секунду, что
я еще и поэт или писатель, — может, именно поэтому обратил
я внимание на две квадратные башни водоподъемной станции
за ивами, чуть более светлые на фоне неба. Значит, сказал я себе, можно также допустить, что он хотел добраться до водоподъемной станции. Но зачем?
Тогда у меня промелькнула смутная мысль, или, вернее
сказать, личное чувство. Боюсь, я не могу доверить его тебе.
— Почему? — спросил я.
— Пока оставим это. В общем, это чувство оказалось решающим. Я вернулся к дереву, осмотрел почву вокруг, надеясь что-то найти, и увидел, что следы тянутся дальше. Следовательно, моя мысль была правильной. Он возвращался к
машине и упал у дерева.
Следы кончались у заборчика, примыкавшего к водоподъемной станции. Я посмотрел на канал. Вода в нем замерзла, и
где-то посередине на льду едва виднелся маленький черный
прямоугольник.
— Что это было?
— На таком расстоянии, в сумерках нельзя было понять,
что это такое. Нужно было угадать. Нужно было почувствовать. Нет... не смейся, так и есть. Я убежден, что, если бы
раньше у меня не появилось то чувство, о котором я говорил,
я не заметил бы маленький черный прямоугольник.

Кроме нескольких банкнот по десять тысяч лир, чековой
книжки и прав во внутреннем отделении бумажника была фотография. Я забрал ее. И никому ничего о ней не сказал. Я передал бумажник без фотографии в прокуратуру вместе с протоколом. Позже в таком же виде они отдали его жене.
— Это была фотография женщины?
— Я не порвал ее. Хорошо, что на карточке было посвящение с его именем и ее инициалами. Его звали Карло. Если бы
моя жена ее нашла, я бы все объяснил. Фотография до сих
пор у меня.
Он пощупал пиджак, огляделся вокруг. Телевизор был выключен. Столики траттории тонули в темноте, свет горел
только над нами. Неоновый круг в центре потолка испускал
свет как в церковном подземелье или в морге. Джиджи спокойно достал свой бумажник и вынул из него фотографию.
Его бледные, худые руки слегка дрожали. На безымянном
пальце сверкало обручальное кольцо.
На фотографии молодая, смуглая, красивая, хорошо сложенная женщина лежала, улыбаясь, под солнцем, растянувшись на каменном валуне на фоне моря, небес и скалистого,
дикого пейзажа, — на Капри? на Искье? Посвящение гласило:
Карло. Чтобы быть с тобой всегда, как ты — в моем сердце. Дж.
Август 1949.
— Давай уничтожим ее, — сказал я.
— Я тоже об этом подумал, — ответил Джиджи.
Двумя спичками мы подожгли фотографию в пепельнице.

Марио Сольдати. Память

— Но что это было, Джиджи?
— Может, сейчас ничего бы и не получилось. Но тогда я
был помоложе. Эх, прошло почти десять лет. А в нашем возрасте десять лет — это немало. Дело в том, что я был один.
[163]
Бригадир присматривал за трупом, остальные были с ним. Я ИЛ 10/2021
перелез через заборчик и оказался на берегу канала. Требовалась определенная смелость. Ничего не стоило поскользнуться, упасть на лед, пробить его и оказаться в воде. Утонуть не
утонешь, но купаться в такой холод точно не рекомендуется.
И потом, если бы я пробил лед, прощай бумажник...
— А, так это был бумажник?
— Разумеется. Он бросил его в канал не глядя, не думая, что
канал может быть затянут льдом. Как я его доставал — отдельный рассказ. Впервые я пожалел, что со мной нет сабли, которую когда-то носил на службе. Я стал ломать ветки, но они были или слишком гибкие, или короткие, или слишком сухие и
рассыпались на кусочки. Наконец, срезав перочинным ножом
целый куст и орудуя им как метлой, я достал бумажник.

[164]
ИЛ 10/2021

Долго молчали, потом я спросил:
— А то неожиданное, все решившее чувство, которое побудило тебя вернуться к дереву?
— Ладно, чего уж там... Я проделал весь путь от машины к
деревьям и старался поставить себя на его место, на место тяжело раненного человека, которому с минуты на минуту грозит смерть или, по крайней мере, потеря сознания. В общем... я подумал о личном. Пойми меня правильно, я никогда
не носил при себе документов, которые могли бы в подобном
случае скомпрометировать меня или огорчить мою жену или
детей. Только память сердца, да.
Он снял очки и стал медленно протирать их носовым
платком. Его строгие голубые глаза казались растерянными,
как у всех близоруких людей, когда они снимают очки. Однако в его растерянности мелькнула сокровенная нежность. Он
пробормотал:
— Я фельдфебель карабинеров. Но я еще и мужчина.

Прозрачное зеркало

—Е

ДВА получив телефонограмму из Луццары, я сразу
понял, что речь шла о нем. О человеке по имени
Анджело Каттарин. Родом из Падуи. Возраст — около сорока лет. Как ни странно, к ответственности не привлекался. И, невероятная вещь, имеет университетский диплом,
да-да, диплом филолога.
В ориентировках по управлению говорилось, что с некоторых пор в районе с определенной регулярностью совершались
кражи в табачных магазинах: исчезали целыми листами почтовые марки и другие ценные бумаги отнюдь не малой стоимости. В первое время владельцы табачных лавок, каждый самостоятельно и не беря в расчет других, обвиняли в пропаже
товара в результате... как бы это назвать? внутренних краж своих продавцов, у кого они были, или знакомых, которые под
тем или иным предлогом могли пройти в подсобку или за прилавок. Но проверки и расследования в этом направлении не дали результата. Все длилось до тех пор, пока я, видя как на мой
стол дождем сыплются заявления о кражах, и узнав о том, что
аналогичные заявления получают и мои коллеги в Кревалькоре, Ченто, Нонантоле, Мирандоле, Сан-Феличе-суль-Панаро,
не понял наконец очевидного: кражи были делом рук одного
залетного афериста или небольшой группы лиц. И если мы хотим поймать их, надо торопиться, потому что мошенник или
мошенники со дня на день должны сменить район деятельно-

— Арестовать его? — улыбался Джиджи, медленно кончиком
ножа снимая с первого кусочка печени жир. — Как же ты торопишься! Из тебя не вышло бы хорошего карабинера. Каттарин был мне почти друг. Я познакомился с ним в первые
дни после освобождения в Венеции, куда меня послали вместе с английским офицером из внешней разведки со специальным заданием. Каттарин работал тогда журналистом в
“Гадзеттино”, в отделе хроники. В Падуе у него была мать, пожилая вдова, она регулярно присылала ему немного денег. А
он... он спускал все на девочек, он с ума от них сходил, менял
подруг как перчатки, но всякий раз страдал, все кончалось

Марио Сольдати. Прозрачное зеркало

сти. Подозреваемые? Только один, о нем в длинной телефонограмме мне сообщил коллега из Луццары: по делу краж в табачных лавках обратить внимание на мужчину среднего возраста,
худого, смуглого, опрятного, одетого священником, вероятно,
[165]
таковым не являющегося. В Луццаре он побывал во всех трех ИЛ 10/2021
табачных лавках, заводил там разговоры, ничего не украл, но
вел себя странно. Моего коллегу в патруле известили, когда
священник, настоящий или мнимый, уже исчез — уехал на поезде, говорил кто-то видевший, как он шел к вокзалу; уехал на
машине автостопом, говорил кто-то другой, священника ведь
всегда подвезут.
Так вот, едва прочтя: “смуглый, высокий, худой, одетый
священником”, я сразу подумал о Каттарине. Это не мог быть
никто другой. Несколько дней назад я встретил его именно в
таком наряде в Новелларе под портиком большой площади, куда я приехал на джипе, чтобы собрать информацию. От Новеллары до Луццары прямой дороги нет, есть только проселочная
колея, но расстояние между ними меньше десяти километров.
Я шел под аркадой галереи, попадая то в тень, то на солнце, в гуще толпы — был базарный день, — но сразу узнал его с
расстояния больше пятидесяти шагов и даже в этом нелепом
одеянии.
— Он был в сутане? Тогда почему ты не арестовал его? —
нетерпеливо спросил я Джиджи.
Джиджи находился в Милане по делам службы и зашел ко
мне поздно вечером. Было самое время перекусить жаренной
в масле свиной печенью с черным перцем и лавровым листом,
которую мне присылает из Арчидоссо, что у горы Амиата, другой фельдфебель, но из финансовой гвардии и пенсионер, и
отведать белого вина “Кортезе”, которое Ренцо Бальбо присылает мне из Коссано. Оно лучше шампанского. Жаль, последняя бутылка. Хотя, в общем, всего нам хватило, чтобы перекусить и побеседовать.

[166]
ИЛ 10/2021

плохо. Получив немного денег от мамы или из газеты, он
влюблялся. Через два-три дня уже не мог угостить девушку даже чашкой кофе. Та сразу уходила, он впадал в отчаяние. Безумец, не желающий работать, но в общем хороший парень, в
этом, прав я или не прав, мне казалось, можно было быть уверенным. Поэтому, когда я увидел его в сутане... ты, конечно,
можешь посмеяться, но при всей абсурдности и учитывая,
что он был типом, каким я тебе его описал, я подумал, что он
действительно стал священником.
Я подошел. Он стоял, разглядывая открытки, развешанные
вокруг пилястра портика перед табачной лавкой. Наверное, в
толпе он не видел меня до последнего момента. И, признаюсь,
выражения его лица в те доли секунды оказалось достаточно,
чтобы все мое доверие к нему сразу пропало. Ужас в больших
черных глазах, бархатистых венецианских глазах, которые
увидели меня так близко и узнали, его обшаривающий все вокруг взгляд, как бы ищущий спасения. Но спасения не было,
ему поневоле пришлось ответить на мою улыбку, подойти и обнять меня.
— Что с тобой? — говорю я ему, указывая на сутану. — Ты с
ума сошел?
— Почему? — с широкой искренней улыбкой говорит он. —
А, ты это, наверное, из-за моей одежды? Ничего, не бери в голову... Это не так важно...
— Как? — говорю я ему. — Ты разве не знаешь, что сейчас
совершаешь преступление? Что нарушаешь закон?
— Я? И каким образом?
— Ну же, Каттарин... Ты же не священник. Что за шутка
такая?
— Но это не шутка, — говорит он, становясь серьезным. —
Я не священник...
— Я так и думал! Но тогда...
— И это сутана не священника, это сутана послушника
“третьего ордена”. Смотри.
На груди его черной сутаны была большая белая вышивка,
изображавшая сердце внутри тернового венка с крестом наверху. Он объяснил мне, что это отличительный знак монахов ордена Страстей Господних, у них есть второй орден для
монашек, и третий для светских братьев, исполнявших короткие обеты длительностью в один год, которые можно возобновлять; что он сам после крупной любовной неудачи принял на себя обет в надежде, что религиозная жизнь поможет
навсегда забыть создание, разбившее ему жизнь. Орден, к которому он принадлежал, располагался по ту сторону реки По,
в Казалетто, что близ Саббьонеты. Он помогал вести отчет-

Я собирался сделать это, клянусь тебе, но за текучкой дел забыл
провести необходимое расследование и узнать, не был ли документ ордена Страстей Господних фальшивым. А когда увидел
телефонограмму из Луццары, сомнений больше не осталось.
Грабителем табачных лавок, к сожалению, мог быть только он.
Я порылся в телефонном справочнике и не нашел в Казалетто,
что близ Саббьонеты, никакого монастыря. Он ловко использо-

Марио Сольдати. Прозрачное зеркало

ность в храме, немного работал в огороде, иногда по базарным дням его посылали собирать пожертвования в ближайшие крупные города, такие как Виадана, Гуасталла, Новеллара. В качестве доказательства он показал мне латунную
[167]
коробку для пожертвований, подвешенную к его кожаному ИЛ 10/2021
ремню.
История казалась правдоподобной, и он рассказал ее без
запинки. Значит, решил я, в ту первую секунду его охватил не
ужас, а стыд, оттого что я увидел его в облачении священника или послушника. В любом случае я был сильно озадачен. И
хотел все узнать до конца. Я сказал ему:
— Однако, дорогой мой... Это небезопасно для тебя — расхаживать в таком наряде.
— Почему же?
— Ну, не знаю, какой-нибудь глупый случай, у тебя потребуют документы...
— Да есть у меня документы! Хорош был бы я без документов. Смотри!
Он быстро расстегнул сутану на груди, достал огромный
черный бумажник, извлек из него свое выправленное по всей
форме удостоверение личности на имя доктора Анджело Каттарина и бумагу от ордена Страстей Господних, с другой фотографией Анджело, уже одетого в сутану ордена, и с пояснительным письмом, подписанным отцом-настоятелем. Я
сказал ему, что по закону этого мало.
— Но любой может меня проверить! — ответил он. — Достаточно позвонить в обитель в Казалетто! Понимаешь, не могу я завести новое удостоверение личности. Допустим, запрошу, мне его выдадут, но потом-то я снова стану свободным
гражданином. Я рассчитываю поехать в Рим!
— В Рим?! Вот так-так, и зачем?
— В Венеции я познакомился со знаменитым режиссером
Феллини. Он пообещал мне роль в своем фильме. Роль монаха. Вот заодно и обживаюсь в ней. Хотя монах будет, скорее
всего, не этого ордена...
— Тебе скорее пошло бы быть актером, чем церковником, — сказал я. Так, смеясь, мы разошлись.

[168]
ИЛ 10/2021

вал первое попавшееся название местности, намеренно не назвав монастырь. Так он посеял во мне сомнение, что я неточно
расслышал его название. В конце концов, наша встреча в Новелларе была очень короткой. Вновь все припомнив, я понял,
что он нервничал, может, ожидая сообщника, кто знает. Он не
пытался задержать меня разговором. И даже не спросил, где я
служу. Может, подумал, что фельдфебелем именно в Новелларе. В любом случае ему не пришло в голову, что я служу в Финале, потому что как раз на следующий день после получения телефонограммы его появление отметили в Пиластри, городке в
пяти минутах езды на джипе от моей казармы.
Я оказался молодцом. Я был уверен, что серийные кражи
нельзя совершать в одиночку. Должен быть сообщник. Из Пиластри мне позвонил бригадир и сообщил, что священник, приметы которого точно соответствуют приметам Каттарина, ожидает рейсового автобуса на Бондено. Он был один или делал вид,
что один. Ожидая тот же автобус, под июльским солнцем стояла
худая, светловолосая, довольно элегантная девушка в голубом, с
кожаной сумкой величиной почти с чемодан. Со священником
девушка не разговаривала и не подавала вида, что знакома с ним,
она походила на английскую или немецкую туристку, ожидающую рейсового автобуса, но именно это и было странным.
Бондено — богатый сельскохозяйственный городок. В табачной лавке на центральной улице ценных бумаг — на миллионы. Было два часа пополудни, самое жаркое и пустынное время.
Я приехал на джипе из Финале и привез с собой зеркало высотой восемьдесят и шириной пятьдесят сантиметров, которое
висело у нас в отделении, в одной из камер предварительного
заключения. Одно время у нас такие зеркала были модны: с одной стороны это обычное зеркало, а с другой, находясь в темноте, можно смотреть в него как в окно. Мы используем их, чтобы
узнать, что делает заключенный или задержанный, когда думает, что он один и никто его не видит.
Так вот, пошел я прямо в табачную лавку и сначала по-хорошему, а потом по-плохому убедил хозяина поставить зеркало
перед входом в подсобку, замаскировав его по бокам занавесью, лесенкой, шкафом и коробками. Только я успел устроиться в этом наблюдательном пункте, как появился мой Каттарин.
Как всегда, он был одет священником, но в сутану из более
легкой ткани, без вышитого сердца, на нем не было кожаного ремня и коробки для сбора пожертвований.
В общем, это был уже не послушник, а настоящий священник. И, надо сказать, новый костюм больше соответствовал
его манерам и разговору. Он сразу очень учтиво обратился к
владельцу лавки и, сам того не замечая, а может, стараясь вы-

Марио Сольдати. Прозрачное зеркало

глядеть естественно, заговорил на родном падуанском наречии: “Добрый день, день добрый, есть у вас записная книжка
в кожаном переплете?”
Прилавок был в форме буквы “L”, с одной стороны распо[169]
лагались монопольные товары, а дальше от моего наблюда- ИЛ 10/2021
тельного пункта — канцелярские принадлежности и прочее.
Ах, если б там был ты, Марио, или сам Феллини с кинокамерой! Великолепная сцена, клянусь! Разумеется, я проинструктировал табачника, наказал ему всячески угождать клиенту,
сохранять невозмутимость, что бы ни случилось, и не бояться, потому что в отношении физической силы священник
был самым безвредным человеком в мире, а в нужный момент
я все должен был взять на себя.
Чтобы поймать Каттарина с поличным, засада с зеркалом
была вовсе не обязательна. Достаточно было подождать его на
выходе и обыскать. Но, может, потому что я давно был с ним
знаком и, в сущности, считал его несчастным человеком, а не
преступником, я хотел своими глазами увидеть, как все произойдет, — а может, и поразвлечься за его счет. От этого мне немного совестно. Правда, именно благодаря тому, что я присутствовал на месте преступления, я смог потом на суде скрыто
поддержать линию защиты, которую в конце концов укрепила
и психиатрическая экспертиза: Каттарин совершил все приписываемые ему преступления, в том не было сомнений, но у него
было не все в порядке с головой.
Надо было видеть, с какой учтивостью, деликатностью, с
каким изяществом он вел разговор с табачником, разглядывая
записные книжки; говорил о погоде, о жаре, о летнем сезоне,
о природе и об урожае; постепенно, с поразительной ловкостью коснулся множества тем: политики, спорта, налогов, социальных проблем, вопросов религии и обычаев; постоянно
задавая вопросы, ему удавалось заставить табачника внимательно слушать себя, и, чтобы отвечать, тот сосредотачивался
и не обращал внимания на остальное, не присматривал за девушкой, вошедшей тем временем в лавку и купившей открытки
и почтовые марки. Девушка задержалась у прилавка, чтобы
надписать открытки, а табачник вернулся к священнику.
Элегантно одетая в голубое девушка с большой сумкой казалась настоящей иностранкой, очень изысканной особой. Я видел ее с расстояния чуть больше метра, она каждую секунду
смотрелась в зеркало, и у меня было такое впечатление, что
она внимательно смотрит на меня. Худощавая, с розовой кожей... крупный орлиный нос. Красавицей ее не назовешь, но
это была очень молодая и, в общем, свежая и привлекательная
девушка. У нее были голубые, с поволокой глаза. Светлые, глад-

[170]
ИЛ 10/2021

ко причесанные волосы. Впалая грудь. Длинные, худые руки,
тонкие запястья и ладони... я никогда не смогу забыть ее ладони. Таких я никогда не видел. Длинные, очень длинные, они
казались вдвое длиннее ладоней нормальной величины. И если б не их светло-розовый цвет, не тонкие, невероятно длинные пальцы, если б не ухоженные ногти, некрашеные, но тоже
светло-розовые и блестящие, то можно было бы сказать, что в
этих руках было что-то чудовищное.
И действительно, чудовищной была ловкость фокусника,
с какой она вытаскивала из папки листы почтовых марок. Табачник ничего не заметил, хотя и был настороже. Да и я с трудом уловил быстрое, как молния, движение, — все исчезло в
ее сумке, и девушка уже выходила из магазина. Но вышел изза зеркала также и я, и все закончилось должным образом.
На допросе Каттарин плакал. Говорил, что вернет все до последнего гроша каждому обворованному табачнику. Что это, в
сущности, был своего рода заем, который они с девушкой взяли у табачников. Что деньги были нужны им для поездки в Рим.
Да, для поездки в Рим, к Феллини, как он мне и говорил, но
сниматься в кино хотел не он сам, а его девушка, а чтобы прожить в Риме несколько месяцев, нужны средства. Она хорошая, говорил, плача, Каттарин, немка, бывшая танцовщица,
она любит его, и он любит ее, они твердо решили пожениться,
как только дела пойдут немного лучше. В Риме... А пока вели
двойную жизнь. Они обнаружили, что река По, разделяющая
провинции Кремону и Мантую с одной стороны и Реджо и Модену с другой, может помочь им. Мостов через реку немного,
оттого сообщение небыстрое и нечастое. Живущие на одном
берегу люди отличаются от живущих на другом. Поэтому они
действовали в городках и селениях на правом берегу реки По,
все делали, как я имел возможность наблюдать, организованно, заботились о том, чтобы никто не видел, как они разговаривают друг с другом, да и вообще не видел их вместе. Каждый
вечер встречались в гостинице какого-нибудь селения на левом берегу реки, где он, уже одетый в цивильное платье, представлялся командированным работником крупной книгоиздательской фирмы. Он ездил с двумя чемоданами, в одном из
которых лежали сутаны священника и послушника.
Она, едва достигшая совершеннолетия, уже поучаствовала у себя на родине в паре надувательств и краж, да и у нас за
ней числилось незакрытое уголовное дело.
Понятно, их обоих осудили. Ему дали меньший срок, приняв во внимание его психическое состояние. В Ногаре, что
между Сангуинетто и Мантуей, в гостиничном номере были

Горчичный бархат

З

АКОНЧИВ рассказ, Джиджи молча закурил сигарету. Я
сказал ему, что хорошо понимаю его кручину, но не угрызения совести.
— Видно, такова судьба, — сказал я, — сегодня или завтра,
тем или иным манером его все равно посадили бы в психушку.
— Это верно, — вздохнул Джиджи. — Не мог он жить в нашем обществе, слишком чувствительный. Но и противополож-

Марио Сольдати. Горчичный бархат

найдены все украденные ими ценности. Каттарин признался,
что до отъезда в Рим он собирался реализовать их, поехав в
Милан, но не имел ни малейшего представления, к кому там с
ними обратиться. Выяснилось, что все это время они жили
[171]
не за счет краденого, как думала полиция, а на небольшую ИЛ 10/2021
сумму, которую умершая несколько месяцев назад мама Каттарина оставила ему в наследство. Учитывая и это обстоятельство, приговор Каттарину вынесли не такой суровый.
Кроме длинных ладоней девушки еще одна подробность отпечаталась в моей памяти, когда я смотрел сквозь зеркало, —
блаженная, радостная, счастливая улыбка одетого священником Каттарина во время его долгого разговора с табачником.
Из-за напряженности момента, от страха, что, отведя взгляд,
табачник может застать его сообщницу врасплох, Каттарину
могло изменить его красноречие, хоть раз, но сбиться он мог.
Однако нет. Он оставался очень уверенным в себе. Был счастлив. И тогда я понял, что истинной целью всех его переодеваний, неизвестной ему самому, была не кража, не деньги и даже
не любовь к немочке, а удовольствие от обмана, лицедейства,
от представления себя другим человеком.
— Все преступники, — сказал я, — в сущности, они сумасшедшие.
— Может, и правда. Это утверждение старо как мир. И Ломброзо так говорил. Я же, напротив, думаю, что все люди немного сумасшедшие, все без исключения, даже честные и очень порядочные. Они становятся преступниками, когда их
сумасшествие в результате какого-то случая устремляется против закона и начинает вредить обществу. Другого отличия я не
вижу. Кто знает, если бы Каттарин занимался лицедейством,
может, он не сидел бы сейчас в неволе. Нашел бы законное
применение своим талантам. Знаешь, Марио, мне все-таки не
понять, как человек моей профессии может говорить, что занимается ею с энтузиазмом. С усердием — понимаю. Но потом,
поверь, всякий раз остается великая печаль.

[172]
ИЛ 10/2021

ное качество не гарантирует успеха. Мне приходилось иметь
дело с беднягами, которые были в высшей степени нечувствительными людьми, то есть имели все необходимые качества,
чтобы стать преступниками и не стали ими, несмотря на их добрую, вернее злую, к тому волю. Они оказались, как бы сказать,
воображаемыми преступниками, невинными или почти невинными обманщиками. Смешные случаи. Самый интересный
из тех, что приходят в голову, произошел, когда я был еще бригадиром... о, много, много лет тому назад, в разгар фашизма,
еще до создания “Рабочего авангарда”1.
Мы размещались в провинции Парма, в городке Медезано,
расположенном на шоссе, что тянется вдоль реки Таро от Эмилиевой дороги к Форново. В нашу провинцию входил и городок Сант-Андреа-Баньи с несколькими сотнями жителей с ноября по апрель, в остальные же месяцы их становилось, по
скромным подсчетам, в два раза больше. Гостиницы третьего
и четвертого класса с мая по октябрь были всегда переполнены. Здесь селились приехавшие на лечение в Сальсомаджоре и
желавшие сэкономить.
Самую маленькую из этих гостиниц — в разгар сезона она
была семейным пансионом, а в остальное время превращалась в остерию невысокого разряда, — я в обязательном порядке, независимо от сезона и погоды, посещал каждый день
в свободное от Службы время. Я заходил туда, даже если шел
дождь или снег, даже если дела Службы вынуждали меня часами мотаться на велосипеде по холмам Сальсо, Дзербини, Варано, Визиано, Пие-ди-Виа... я не мог прожить дня, не заглянув в остерию “Спорт” в Сант-Андреа-Баньи. Я появлялся в
заведении в разное время, не придерживаясь никакого установленного часа. Именно этого строго требовала Служба. Я
должен был следить, чтобы Габрио, сын хозяина, никуда не
удалялся из нашей местности. Если я не видел его в остерии
собственными глазами, его мать, отец или сестра говорили,
где его найти. И тогда я или верил им на свой страх и риск,
или же ехал лично искать его туда, где он находился, — за игрой ли в шары, в другой остерии, на рынке в Медезано, за городом или на термальных водах.
Габрио было чуть меньше тридцати лет, он был не женат.
Маленький, коренастый, прихрамывающий, сутулый человек
с упрямым, решительным лицом, крупным носом, пухлыми губами, густыми черными бровями и магнетическими глазами.

1. Возникшее в Милане ультралевое движение 1968—1978 гг. (Здесь и далее —
прим. перев.)

1. 1—6 августа 1922 г. — дни Всеобщей антифашистской стачки, когда рабочие Пармы оказали успешное сопротивление фашистским отрядам (сквадрам), пытавшимся ворваться в город.

Марио Сольдати. Горчичный бархат

Конечно же, очень умный и располагающий к себе. С ним случилось несчастье, когда он достиг совершеннолетия. В двадцать втором году во время известных пармских дней1 его арестовали за подрывные действия и посадили в тюрьму почти на
[173]
три года. Потом освободили и сослали в родные края как осу- ИЛ 10/2021
жденного политика с запрещением покидать местность, границы которой были ясно обозначены, если только не на работу, да и то ненадолго и по разовому пропуску. Пропуск имел
право выдать только мой фельдфебель.
Габрио так и остался антифашистом, об этом можно и не говорить. Он даже хвастался своими увечьями, говоря, что это последствия ранений, полученных в схватках со сквадристами.
Может, и не врал. Но и раньше он нормальной комплекцией не
отличался, потому что на армейскую службу призван не был как
“непригодный к военной службе из-за недостатков телосложения”. При мне, понятно, он осторожничал, следил за словами.
До тех пор, пока одним прекрасным вечером я не задержался в
заведении за игрой в карты; было уже за полночь, зима... и постепенно между нами возникло странное взаимопонимание. По каким-то признакам, которые было бы трудно назвать, да, в конце
концов, я их и не помню, тот дьявол понял, что мои политические взгляды не слишком отличались от его собственных. А я понял, что ему нравились женщины, и, следовательно, деньги,
чтобы их покупать, и, следовательно, работа, чтобы деньги зарабатывать, и все это нравилось ему бесконечно больше, чем не
нравился фашизм. Я понял, что политика не была, как я думал до
того вечера, смыслом всей его жизни. Политика нужна была ему
прежде всего для того, чтобы все думали, что хромота у него не
врожденная. Им владело только одно стремление, неотступное,
пугающее наваждение, не дававшее спать: получить иностранный паспорт для поездки во Францию. Он учился на шеф-повара, когда был еще мальчишкой. До двадцатилетнего возраста
проходил практику в одном из лучших отелей Сальсо. Он был
великолепным поваром и хотел любыми путями открыть ресторан где-нибудь на Лазурном берегу. И уже умудрился переправить туда через местное семейство, эмигрировавшее в Ниццу,
небольшой капиталец, который пригодится ему в первое время
вожделенной заграничной жизни. Но паспорт! Специальное на
этот счет распоряжение полиции запрещало выдачу ему паспорта, по крайней мере, до нового приказа, и то только при условии
многолетнего примерного поведения.

[174]
ИЛ 10/2021

Так вот, жизнь Габрио подчинялась единственной упорной
мысли: как преодолеть этот запрет? Он ничем не пренебрегал
для достижения цели, все остальное отходило на второй план.
Когда наступал летний сезон, он старался познакомиться со всеми людьми, которые, по его мнению, могли дать ему рекомендации, — людьми свободных профессий, чиновниками и прочими
служащими, приехавшими лечиться на воды из Пармы, Модены
или Болоньи. Но это всегда были люди скромных запросов, соответствующих местным условиям. Было ясно, ему самому в первую очередь, что его старания ни к чему не приведут.
Однажды в “Салюс”, то есть лучшую гостиницу Сант-Андреа,
прибыл молодой человек лет тридцати, светловолосый, длинный как жердь, в пенсне, в сопровождении двух старушек — матери и тетки. Говорили, что это вроде не кто иной, как (слух
разошелся по городку за несколько минут) секретарь самого
Арпинати.
В то время Арпинати еще не назначили на должность замминистра внутренних дел, из Дворца Аккурсио он правил тогда
всей провинцией как мэр Болоньи, как заместитель секретаря
партии и как местный деспот. Я не могу тебе сказать, какие механизмы задействовал и что предпринял Габрио. Но факт остается фактом, действовал он молниеносно, и через двадцать четыре часа после прибытия в Сант-Андреа “секретарь Арпинати”
был в заведении “Спорт” своим человеком, там же познакомился с ним и я.
Его звали Костантино Кукки, он представлялся доктором
права. Перелистывая книги регистрации постояльцев гостиниц, я случайно обнаружил, что был он всего лишь бухгалтером и студентом-задолжником, изучавшим коммерческие науки. Я сразу сказал об этом Габрио. Но это его, конечно же, не
обеспокоило. Какое имело значение самовольное присвоение
степени, когда Карлино каждый день только и говорил о докторе Кукки, который служил у Арпинати? Важным было лишь
то соображение, что малейшего знака согласия со стороны Арпинати было достаточно, чтобы Габрио получил свой паспорт.
На второй день мать и тетя Кукки переселились в
“Спорт”, где они могли проживать и питаться бесплатно,
сколько потребуется. Сам же Костантино Кукки должен был
спешно возвращаться в Болонью, где его, разумеется, ждала
служба. Он собирался уехать следующим утром первым же
рейсовым автобусом. Приглашенный самим Костантино поехать с ним, Габрио рассказал мне все вечером, умоляя, чтобы я, несмотря на поздний час, испросил для него у моего
фельдфебеля пропуск. Габрио, как я уже тебе говорил, был

симпатичным парнем. Мой фельдфебель, молодец, думал так
же. Утром в восемь Габрио пришел в участок получить свой
пропуск.

[175]
ИЛ 10/2021

Марио Сольдати. Горчичный бархат

Он не подвел, вернулся вечером. И рассказал, как было дело.
От Фиденцы до Болоньи они ехали в первом классе. И Кукки
сам заплатил за оба билета. В Болонье он заплатил также и за
такси. А зайдя во Дворец Аккурсио, они пошли по лестницам,
залам, коридорам, другим залам, мимо часовых, отвечали на
римские приветствия... и Габрио тоже взмахивал рукой, да, а
что, разве ради поездки за границу жалко взмахнуть рукой в
римском приветствии? Кукки, естественно, все там знали, и он
знал всех, он входил в разные двери, вначале зашел в три-четыре кабинета, всякий раз прося Габрио подождать снаружи, наконец, провел его в большой зал, украшенный лепниной и позолотой, полный ожидающих людей, стоявших группами и
разговаривавших вполголоса. По всему периметру тянулись
диваны, обтянутые бархатом горчичного цвета. В четырех стенах зала угадывались четыре величественные двери, богато
драпированные портьерами из бархата того же цвета. Склонившись к уху Габрио, Костантино триумфально прошептал,
что это — приемная для визитеров Арпинати. Он провел его в
угол, где не было людей, усадил на диван и предложил подождать там. Сам же он войдет в кабинет и постарается сейчас же
поговорить о паспорте, потом сразу выйдет и принесет, будем
надеяться, какую-нибудь добрую весть. Сказав это, он проскользнул в одну из четырех дверей.
Габрио запасся терпением и стал ждать. Его лишь немного беспокоили слова “какая-нибудь добрая весть”. Ему казалось, что более логичным, более вероятным было бы “да”
или, возможно, четкое “нет”. Но, по правде говоря, только
простое “да” вытекало из болтовни и велеречивых обещаний
Костантино, звучавших все три дня со времени их знакомства и до момента, когда он неожиданно ограничился выражением “какая-нибудь добрая весть”.
В любом случае ожидание оказалось бесконечно более
долгим, чем он думал. Пробило полдень, потом час, группы
ожидающих стали редеть. Габрио сидел там с десяти утра, он
проголодался, он думал, что, наверное, ему уже можно уйти,
что Кукки, наверное, забыл о нем, может, ушел через другую
дверь, кто знает! Но потом Габрио вспоминал о своем паспорте, зевал и решал подождать еще немного. Он внимательно смотрел на занавесь из горчичного бархата, как будто, глядя на нее, он мог силой внушения заставить Кукки выйти из
кабинета.

[176]
ИЛ 10/2021

И Кукки наконец вышел. Была почти половина второго.
Он вышел, тяжело дыша и улыбаясь, и подошел к Габрио.
— Дела складываются неплохо! — сказал он ему на ухо,
опять триумфальным шепотом.
Взял Габрио под руку и повел обедать в ресторан “Попугай”. А по дороге объяснил, прищелкивая пальцами, так мол
и так, в кабинете Арпинати такие люди...
— А мой паспорт? Ты смог поговорить о нем при всех этих
людях?
Они были уже на “ты”, сразу стали близкими друг другу
людьми.
— Конечно, — ответил Кукки.
— И что?
— Как — что, я же тебе сказал, сказал или нет? Дела складываются неплохо. Нужно, чтобы ты принес заявление, напечатанное на машинке, со всеми датами и тэ дэ и тэ дэ, со всеми
причинами и тэ дэ и тэ дэ, а в следующий раз я его ему отнесу... Сейчас, после разговора с Ним, могу сказать тебе, что дела складываются неплохо.
Заявление было передано во время второй поездки Габрио и
Кукки в Болонью, и во время второго долгого ожидания Габрио в приемной Дворца Аккурсио все произошло более или
менее так же, как в первый раз. Когда запыхавшийся Кукки
вышел, он вновь улыбался. Вновь прошептал в ухо Габрио обнадеживающую фразу. Только немного другую. Что-то наподобие: “Судя по тому, как Он взял в руки заявление, я могу заверить тебя, что мне не кажется, что Он не расположен
решительно вмешаться в твое дело для его решения в твою
пользу”.
Тем временем открылось, что у Кукки была жена и двое
детей. В то время они отдыхали на море, в Риччоне. Но поскольку лето было в самом начале, они скоро приехали в
Сант-Андреа и поселились в гостинице “Спорт”, где, по настоянию Габрио, уже изрядное время жили две обласканные
старушки.
Прошло лето, пришла осень. Габрио еще два или три раза
съездил с Кукки в Болонью, все время следуя одному и тому
же ритуалу, и с таким же результатом. Субботу и воскресенье
“доктор” Кукки регулярно проводил в Сант-Андреа. Таким образом, я получил возможность общаться с ним и узнать его
получше. Он был приветливым и разговорчивым, на таких,
как я, не слишком больших эрудитов, он производил впечатление образованного человека: говорил об истории, об искусстве, о литературе, о науке — словом, обо всем. Только нико-

1. Главной книгой итальянского мыслителя Чезаре Беккариа (1738—1794)
является трактат “О преступлениях и наказаниях” (1764).

Марио Сольдати. Горчичный бархат

гда не помнил точно названий местностей и произведений,
имен людей; так, всякий раз (делая это не намеренно, а спонтанно, просто потому, что считал его образованнее себя), когда я спрашивал его, желая уточнить что-то позабытое, на[177]
пример дату смерти Наполеона или название главной работы ИЛ 10/2021
Чезаре Беккариа, он отвечал сразу, не колеблясь, но, увы,
ошибаясь, как я мог констатировать, обратившись уже в
участке к новейшему словарю Мельци, принадлежавшему моему командиру. Странным было то, что ошибался он почти
всегда значительно. Наполеон, по его словам, умер на десять
или даже на двадцать лет раньше или позже истинной даты.
А Чезаре Беккариа написал “Мои воспоминания”1.
Он очень охотно говорил о гастрономии, и уж в этом он
вправду знал толк, как мне поначалу казалось. Казалось до тех
пор, пока однажды вечером, когда я возвращался в участок на
велосипеде с ефрейтором в Медезано, он не захотел проехать со мной, для чего взял велосипед у сестры Габрио. По
дороге, не знаю уж каким образом, разговор зашел о еде. В области Эмилия это одна из самых распространенных тем. Особенно во времена, когда темы политические под запретом.
Несколько месяцев назад, когда я только приехал в область, я
еще не знал, чем был этот благословенный “кулателло”, о котором я так много слышал. Не дав мне закончить вопрос, Кукки уже объяснял, что это “свиной окорок”. Ефрейтор, приехавший в Эмилию на несколько месяцев раньше меня, сумел
объяснить мне, что это грубая ошибка, по крайней мере для
Кукки, слывшего знатоком кухни.
Так вот, кулателло, ветчина, колбасы из Фелино и Варци,
головки пармезана, ломти “паллоне”, грибы из Берчето, форель из Таро, домашние пельмени — все эти дары начиная с
октября, когда семейство Кукки решило закончить летний
отдых, еженедельно отправлялись из Сант-Андреа и прибывали в дом Кукки в Болонье. Иногда эти подношения отвозил
сам Костантино, забирая их во время своих коротких визитов к Габрио: он хотел подбодрить беднягу, который еще упрямо надеялся — с оптимизмом, равным потраченной сумме.
Пришли Рождество и Новый год. Прошли и эти праздники с подношениями чрезвычайными, как и цель, ради которой они делались и отчего были не менее бесполезными. Габрио решил идти до конца. По прошествии стольких месяцев
и непрестанных заверений Кукки о своем паспорте он ниче-

[178]
ИЛ 10/2021

го нового так и не узнал. Он решил, как обычно, поехать со
своим другом в Болонью и, как обычно, дождаться его выхода из кабинета, но после выхода Кукки из-за горчичной портьеры с пустыми, как всегда, обещаниями, он скомандует ему,
да, скомандует “кругом марш!” и войдет вместе с ним в кабинет почтенного мэра, чтобы собственными ушами услышать
свой приговор. Вот к чему был готов отчаявшийся Габрио даже под угрозой ареста и нового тюремного заключения.
Кукки, должно быть, почувствовал, что чаша терпения Габрио переполнилась, потому что, войдя в тот раз к мэру, выходить, похоже, он не собирался. Положенное визиту время
уже давно истекло. Габрио остался один в пустой приемной.
Проходивший вдалеке швейцар спросил, кого он ждет.
— Доктора Кукки, — сказал Габрио.
Швейцар с поклоном удалился.
Габрио удивляло, и уже не в первый раз, что никто не входил и не выходил в дверь, в которой исчезал Кукки. Но Кукки
объяснил ему, что этой дверью пользуются только голова и
его секретарь, то есть сам Кукки.
Хорошо, пусть это неслыханное, серьезнейшее нарушение,
но он зайдет в кабинет, зайдет прямо в кабинет и предстанет
перед иерархом. Он встал и пошел. Почти бегом сделал несколько шагов, отделявших его от бархатной портьеры. Он
взялся за нее, отдернул... он отдернул портьеру, перед ним открылась стена! и забившийся в угол, как если бы у него еще была возможность спрятаться, его добрый друг Кукки.
Габрио потом рассказал мне, что его охватил неистовый,
неудержимый смех, — не гнев. Он разразился смехом и смеялся до колик. Держа поднятой портьеру, он смотрел на Кукки,
который сидел, свернувшись калачиком, и не шевелился. А
Габрио продолжал смеяться. Наконец Кукки попытался заговорить. Почти плача, он сказал:
— Я все тебе объясню... ты должен знать...
Но продолжить не смог, потому что именно начало объяснения показалось в тот момент Габрио самым смешным. Он
смеялся до изнеможения, смеялся так, что почувствовал себя
плохо. Но вдруг понял, что веселость скоро сойдет на нет и
его охватит гнев. “Зачем все это?” — сказал он себе. Отшвырнул горчичную портьеру и ушел, вернулся в Сант-Андреа и
больше не искал и никогда не видел Костантино Кукки.
Я по своей инициативе сделал запрос и через несколько
дней узнал, что секретарем у Арпинати служил другой Кукки,
однофамилец и далекий кузен Костантино Кукки. Костантино же просто имел свободный доступ в кабинеты Дворца Ак-

курсио, но не имел никакой должности, никаких обязанностей, и никто с ним не считался.
Что касается Габрио, с ним случилась болезнь, отчасти настоящая, отчасти мнимая, через месяц он получил от прие[179]
хавшего из Ночето врача рекомендации для длительного ле- ИЛ 10/2021
чения на Ривьере. С этим документом и положительной
характеристикой от моего фельдфебеля Габрио отправился в
Сан-Ремо, где остановился у родственников, естественно,
под наблюдением карабинеров. Но ему удалось перейти границу на моторной лодке. А сейчас в Каннах на Круазет он владеет “Габрио ди Габриэль”, одним из самых известных, посещаемых и элегантных заведений на Лазурном берегу. Больше
я его не видел. Говорят, он стал миллионером, но меня удивляет не это. Меня удивляет скорее то, что будущий миллионер в определенных обстоятельствах своей жизни оказался
таким доверчивым.
Костантино Кукки был широко известной в фашистских
кругах Болоньи личностью, все считали его симпатичным
парнем, хоть и бездельником, паразитом и неисправимым
лгуном. Еще при Арпинати он на несколько месяцев сел в
тюрьму за то, что подслушал за какой-то дверью или за какойто другой горчичной портьерой известия о каких-то таможенных мерах, которые должны были в течение двадцати четырех часов вызвать неизбежное колебание цен на бирже. С
этой новостью он бросился к своим друзьям: “На этом можно
заработать сколько хотите, можно разбогатеть!” Но никто
ему не поверил и не воспользовался информацией, как и он
сам, не имевший на это дело ни сольдо. Но о разглашении
проведали, и Кукки арестовали. Я представляю его розовое
лицо, лоб под волной светлых, мягких как шелк волос и недобрые детские глазки за овальным пенсне. Не знаю, как он
кончил, но маловероятно, чтобы ему выпало еще одно такое
прекрасное и такое даровое лето, как лето 1928 года в СантАндреа-Баньи.

Переперевод
[180]
ИЛ 10/2021

Педро Кальдерон
де ла Барка

Жизнь есть сон
Фрагменты драмы
Перевод с испанского и вступление Натальи Ванханен

Мученик без святости,
или Портрет принца Сегизмундо анфас и в профиль
Человеку, произошедшему из зверя, легко падать,
но трудно подниматься.
Академик И. П. П а в ло в
Ключевая фигура испанского театра Золотого века, главный представитель,
а точнее, создатель театра барокко — Кальдерон не слишком известен в нашей стране. Во всяком случае, до славы Шекспира и Лопе де Веги ему далеко. Не он тому виной: так вышло, и есть этому некоторые объяснения.
Один из самых плодовитых драматургов за всю историю европейской
литературы (120 комедий, 80 ауто и 20 интермедий), он сам составил в конце жизни список своих произведений, не тщеславия ради, а для того, что-

© Наталья Ванханен. Перевод, вступление, 2021
Полностью пьеса Кальдерона “Жизнь есть сон” в переводе Натальи
Ванханен выйдет в издательстве “Центр книги Рудомино”.

[181]
ИЛ 10/2021

Педро Кальдерон де ла Барка. Жизнь есть сон

бы ему перестали, наконец, приписывать работы других авторов. Не забудем, что комедией в те времена именовалась любая полнометражная пьеса, интермедией — короткое представление между актами или под занавес, а ауто сакраменталь — представление на религиозные темы.
Дон Педро Кальдерон де ла Барка (1600—1681) родился и прожил
жизнь в Мадриде — длинную жизнь, вместившую почти весь XVII век, блестящий, авантюрный, героический и зловещий, полный культурных и научных взлетов и глубочайших падений на самое дно пыточных подвалов инквизиции. Кальдерон был сыном своего столетия, рос и развивался вместе
с ним: был студентом, воином, поэтом и любимым драматургом короля Филиппа IV, директором королевского театра, священником, наконец. Его
пьесы издавались, но, случалось, что бывали и запрещены к печатанию,
причем надолго.
А главное — он был гением, мастером сценической интриги, виртуозом
поэтического слова.
И надо же такому случиться, что в России, вскоре после революции
1917 года, во время ревизии библиотек на предмет вредности или полезности для нового пролетарского государства хранящихся в них книг, трагический гуманист Кальдерон “попал под раздачу”: его объявили мракобесом и чуть ли ни пособником инквизиции. Это его-то, насмешника над
темнотой и суевериями, твердившего, что побеждает лишь тот, “кто доверяет свету, а не тьме”. Таким образом судьба Кальдерона в России была
предрешена на несколько десятилетий вперед. А ведь до революции его
ставили довольно активно, особенно в русской провинции.
“Жизнь есть сон”, возможно, вообще самая знаменитая пьеса испанского театра Золотого века и, без сомнения, самая прославленная драма
эпохи барокко. Даже те, кто никогда о ней не слышал, зачастую знают это
словосочетание.
Драма неоднократно переводилась. Самый известный перевод принадлежит К. Д. Бальмонту. Существуют также переводы Д. К. Петрова,
И. Ю. Тыняновой, М. А. Донского. Недавно в архивах обнаружен перевод
В. Я. Парнаха.
Мне хотелось сделать перевод легко читаемый, поэтичный и максимально близкий к строфике Кальдерона. Хотелось показать Кальдеронапоэта.
Признаюсь, вспомогательный глагол “есть” в русском названии драмы
мне как переводчику совсем не нравится. Я честно пыталась заменить его,
скажем, на “лишь”: “Жизнь лишь сон”. Почему-то не звучало. Может быть,
именно потому, что невозможно ничего поменять в формуле, давным-давно впечатанной в сознание.
Перед нами философская сказка, развернутая притча, а сюжет ее,
вкратце, таков.
Королю далекой, экзотической для испанцев Польши звезды предсказали рождение сына-тирана. Получив несколько реальных подтверждений того, что звезды не обманывают — смерть королевы от родов, затмение, зем-

[182]
ИЛ 10/2021

летрясение, пожар и вообще полный апокалипсис в момент рождения принца, — перепуганный король Басилио приказывает тайно увезти младенцапервенца из дворца: пусть растет и воспитывается в башне-темнице, вдали
от людей — так он не сможет навредить стране и ее королю. Время идет,
принц подрастает, король стареет. Других детей у него нет, и пора подумать,
кому же в ближайшем будущем передать корону. Есть, правда, племянница
Эстрелья и племянник Астольфо из московских земель... Что ж, можно пригласить и их. Но для начала король все-таки решает призвать ко двору законного сына в надежде, что звезды ошиблись и юноша вырос не злодеем.
И вот тут самое интересное! Король велит усыпить принца Сегизмундо
и доставить его ко двору спящим. Если все сложится хорошо и принца
можно будет оставить при себе, пусть впредь полагает, что тюрьма ему
только снилась, а реальная его жизнь — жизнь наследника престола. Если
же он проявит себя наихудшим образом, подтвердив прогнозы звезд, его
надлежит усыпить вторично и вновь отправить в тайную башню: пусть, проснувшись, верит, что дворец ему только снился, тихо живет отшельником и
не страдает от того, что потерял власть и богатства. У короля самые добрые
намерения, но, как часто бывает, действительность вносит в хитроумный
план непредвиденные поправки.
Итак, принц Сегизмундо — главный герой драмы. Как он поведет себя?
Будет ли достоин своего высокого назначения или пойдет на поводу у низменных инстинктов? Что ждет короля-звездочета и могучее королевство?
“Жизнь есть сон” не только притча об иллюзорности всего сущего, это
и пьеса о воспитании. Воспитании монарха, что чрезвычайно актуально в
кальдероновскую эпоху — ведь иного типа правления не существует. Как
часто заносчивость и простодушный дикарский эгоизм власть имущих приводит государства к краю бездны! Драма создана в 1635 году. Пройдет каких-то пять лет, и в соседней Англии вспыхнет гражданская война, а меньше чем через пятнадцать лет на площади перед Уайтхоллом будет
обезглавлен ровесник Кальдерона, английский король Карл I.

Переперевод

Добрее будьте к обступившим трон —
Пускай вы принц, но вдруг все это сон?! —

этими словами Клотальдо, воспитатель принца, напутствует своего подопечного.
Если мы взглянем на все происходящее глазами самого Сегизмундо, то
почувствуем себя в том жанре, который в современном искусстве получил
название “триллер”. Что происходит? Где правда? Почему одни и те же люди ведут себя совершенно по-разному и так непредсказуемо? Кто я, бедный узник или принц? Я — сумасшедший и у меня бред или кто-то нарочно сводит меня с ума? И если да, то зачем?
На все эти вопросы герой, как во всяком триллере, вынужден ответить
сам, и никто ему тут не поможет. А еще ему нужно выбрать, каким же ему
быть, то есть речь идет о самовоспитании, о становлении личности.

[183]
ИЛ 10/2021

Педро Кальдерон де ла Барка. Жизнь есть сон

Кальдерон не обольщается относительно врожденного благородства
человека: нет, человек не рождается венцом творения и воплощением добродетелей, как будет думать последующая эпоха Просвещения. Человек
рождается зверем, а человеком становится в процессе длительной шлифовки культурой, цивилизацией, в жестокой схватке с собственной несовершенной природой.
На приключения Сегизмундо можно посмотреть и как на некое житие,
хождение по мукам, преодоление искушений на пути — нет, не к совершенству, не к святости, а просто к самому себе — лучшему, заслужившему
право зваться человеком. Нет достойнее победы, чем победа над собой —
скажет принц под занавес.
Первое действие, пребывание Сегизмундо в неведении относительно
своего происхождения, в тюрьме посреди глухого леса, можно рассматривать как ад. Второе — пребывание во дворце — как рай, но мнимый, незаслуженный, а потому и недолговечный. Наконец — третье... А вот тут самое
интересное. Во дворце, в мнимом раю, принц проходит через все мыслимые
искушения: его искушают женщина, власть, вседозволенность. И что же? Он
не сопротивляется, он галопом летит “в поля порока”: готов на насилие, совершает убийство. В результате несчастный король-отец убеждается: звезды были правы, его сын настоящий злодей. Принца снова усыпляют и возвращают в заключение, теперь уже, как предполагается, навеки. И вот тут
начинается возрождение. В третьем действии принц проходит все стадии
развития — от куколки до бабочки — заново. Он вновь переживает ад
(тюрьму), чистилище (освобождение и сражение с войском короля, а главное — с собственными темными страстями) и, наконец, рай — возвращение
во дворец триумфатором, образцовым принцем, Человеком с большой буквы, мудрецом, способным на великодушие, прощение и самопожертвование.
Кальдерон знаменит своим поэтическим красноречием. Монологи в
его пьесах огромны и невероятно наполнены: образами, метафорами,
безднами и высотами. Это Цицерон стиха. Его герои — адвокаты своей
судьбы. Они способны привлечь наши сердца на свою сторону силой слова даже тогда, когда изначально мы им совсем не сочувствовали. В этом
смысле монологи Сегизмундо особенно интересны. Испанские исследователи отмечают, что они подобны колоннам, поддерживающим свод величественного здания. Порой Сегизмундо обращается к собеседникам, но
очень часто это внутренние монологи, разговор с самим собой.
В XVII веке в моду вошли тройные портреты: одно и то же лицо представлено и анфас, и в профиль, причем профиль дан и правый, и левый. Самыми известными, наверное, остаются тройной портрет Ришелье кисти Филиппа де Шампеня и тройной портрет казненного английского короля
Карла I кисти Ван Дейка. Оба произведения не самоцель: они были выполнены для отсылки скульпторам.
Мне показалось, что монологи Сегизмундо могут дать нам такой скульптурный, разносторонний портрет принца, а косвенно и некоторое представление обо всей пьесе, с ее многослойной философской проблематикой.

Итак, мы застаем юного Сегизмундо, облаченного в звериную
шкуру, в тюрьме, где он страстно жалуется на горькую участь невинного пленника.

[184]

Переперевод

ИЛ 10/2021

О горе мне! За что такая мука?
Может, небо скажет мне —
Годы медлило с ответом! —
Отчего зимой и летом
В этой дикой стороне
Я, при солнце и луне,
Так несчастен, что не светит
Мне надежда, путь иной
Не открыт передо мной?
Кто за боль мою ответит?
Бог, должно быть, шельму метит
Уж за то, что рождена
В этот грешный мир она!
Горько плачу и стенаю,
Но, убей меня, не знаю,
В чем она, моя вина?!
Ах, неужто на примете
Никого виновней нет?
Самый страшный грех на свете —
Грех рождения на свет.
Осужден на столько лет!
Разве я — как тут ни сетуй —
Всех виновней в жизни этой?
Лишь ко мне судьба глуха?
Я один помечен метой
Первородного греха?!
Птица в небе рождена,
Радость зрения и слуха.
Как цветной букетик пуха,
В вольном воздухе она!..
Но во мне — побольше духа!
Птицу манит высота,
Птица пеньем занята,
Бросив деток в чистом поле...
У меня — мечта о воле,
А свобода отнята!
Зверь рожден на склонах гор.
Как резцом, украсил шкуру
Звездных отсветов узор.
Исказил его натуру
С человеком вечный спор:

В острог к Сегизмундо случайно проникают Росаура и ее слуга Кларин, заблудившиеся в чаще. Росаура в мужском платье. Она
пришла в Польшу из Московии, чтобы отыскать своего неверного возлюбленного принца Астольфо. Сегизмундо принимает ее
за юношу, но что-то неудержимо влечет его к этому незнакомцу,
хотя он сам не понимает своих чувств.

Кто ты? К этим берегам
Чья волна тебя прибила?

[185]
ИЛ 10/2021

Педро Кальдерон де ла Барка. Жизнь есть сон

Власть людскую проклиная,
Низведенный до скота,
Зверь ярится от кнута!..
У меня судьба иная,
А свобода отнята!
Рождена на глубине
В скользких водорослях, в тине,
Рыба плещется в путине,
Стынет лодочкой на дне.
И, свободная вполне,
Век верна своим проказам,
Беззаботна и пуста,
Вдруг во тьму ныряет разом...
У меня яснее разум,
А свобода отнята!
Средь цветов ручей рожден,
Но не знает их имен.
Под листвой весенней, клейкой
Вьется он холодной змейкой,
Равнодушен, отчужден.
Всюду пышность, красота,
Но на новые места
Он стремится в безучастье...
У меня — избыток страсти,
А свобода отнята!
Гнев кипит и днем, и ночью.
Беззаконие воочью
Вижу. Как беду избыть?
Изорвать бы душу в клочья,
Сердце вдребезги разбить!
За тюремной крепкой дверью
В милосердие не верю:
“Мне отказано, — кричу, —
В чем не отказали зверю,
Птице, рыбе и ручью!”

[186]

Переперевод

ИЛ 10/2021

Здесь, увы, моя могила
С колыбелью пополам.
Голос твой меня смущает,
Отвращает и прельщает...
Я, наверное, смешон.
Отрешен и оглушен...
Что все это предвещает?
В башне с детства я. Большое
Это горе или нет —
Но провел здесь много лет.
Я мертвец с живой душою.
Я живой. Живой скелет!
Кто ты, странник? Что за чудо?
Изо всех людей покуда
Я видал лишь одного —
Стража склепа моего.
Он природу знал не худо!
Он — знаток мирских идей,
Всех премудростей гербарий.
Кто я? Вправду ли злодей?
Человек меж диких тварей,
Тварь лесная меж людей!
И хотя, покинут всеми,
Не терял я даром время —
Дух природы отследил:
Мне наукой — птичье племя
И полночный ход светил —
Все ж в мое уединенье
В это самое мгновенье
Радость ты один принес!
В сердце темное томленье,
Закипанье светлых слез...
Словно я в пылу горенья
Поражен водянкой зренья,
И себя не берегу:
Пью тебя, мое виденье,
А напиться не могу!
Погибая, торжествую,
Восхищенье взглядом пью —
Только тем и существую...
Точно воду пью живую,
Пусть на пагубу свою!
Небеса, умилосердьте
Пытку сердца и ума!
В этой странной круговерти

Вас не видеть — хуже смерти,
Ну а видеть — смерть сама!
А вот сцена появления Сегизмундо во дворце после долгого
глубокого сна, вызванного снотворным.

[187]
ИЛ 10/2021

Как видим, им руководят пока низменные инстинкты. Кругом
льстецы? Вот и прекрасно! Ведь я этого достоин! И воспитатель
Клотальдо, и король-отец, открывший принцу тайну его высокого происхождения, убеждают его быть благоразумным, не заноситься, ибо, кто знает — может, ему всего лишь снится сон о королевском величии?

Сплю и грежу наяву?
Разве снился день вчерашний?
Помню склеп под черной башней...
Во дворце теперь живу!
Это сон? Не может быть!
Спать и сгинуть втихомолку?
Ну уж нет! Отныне с толку

Педро Кальдерон де ла Барка. Жизнь есть сон

Что за сказочный Сезам?
Бал гремит, хлопочет челядь...
Можно многому поверить,
Но не собственным глазам!
Этот блеск и роскошь света,
И придворных толкотня...
Это все — вокруг меня?
Если так — то я ли это?!.
Я очнулся ото сна
На высоком царском ложе?!
Мне потворствуют вельможи?!
Сыплет золото казна?!
Дайте кто-нибудь ответ,
Что за царские чертоги?
Это явь? Но я-то, боги,
Сегизмундо или нет?
Погрузясь в глубокий сон
В черноте моей пещеры,
Как взлетел я в эти сферы,
Где сегодня пробужден?
Всё почтения полно.
Спины сами так и гнутся...
Обожаю лизоблюдство!
Будь, что будет — все равно!

[188]
ИЛ 10/2021

Королю меня не сбить!
Не столкнуть меня, пока
Я стою вплотную к трону.
У меня теперь корону
Не забрать исподтишка!
В сердце гордость и покой —
Я к великому причастен.
Отчего я был несчастен?
Я не знал, кто я такой!
Нынче знаю и навек
Этим знанием утешен:
Человек со зверем смешан —
Вот он — зверочеловек!
Принц пока не понял, что он еще и недочеловек. Ему кажется,
что главное — его высокое положение. Никто не оказывает сопротивления — чего ж еще желать! Дальше принц видит женщин.
Он видит их впервые.

Ничто меня не может поразить —
Весь этот блеск легко вообразить!
Но все же в мире чудо есть одно,
И в женщине оно воплощено.
Сферичен мир, могуч его разбег,
Вселенная, как шар, плывет над бездной,
Но если слепок мира человек,
То женщина — той сферы свод небесный.
Мужчина — соль земли, ее краса,
Но превосходят землю небеса.
Небесная у женщин красота.
А всех прекрасней, кажется, вон та!

Переперевод

“Вон та” — это Росаура. Она стала фрейлиной при дворе. В
красавице в роскошном женском платье принц не узнает недавно
забредшего к нему в тюрьму бедного странника. Он поет ей куртуазные дифирамбы не хуже любого придворного льстеца.

Ах, в садах благоуханных
Много есть цветов дурманных,
Но дурманит нас всерьез
Запах роз!
Что на свете с ним сравнится?
Роза — вечная царица.
В жилах горного отрога
Самоцветов ярких много,

Но влечет и манит нас
Лишь алмаз!
В громе звездного хорала
Лучезарных звезд немало,
Но в жару и холода —
Ярче всех одна звезда!
Солнцем ласково согреты
Кружат п небу планеты,
Только солнце, как и встарь —
Государь!
Эта заповедь строга:
Лучший худшим — не слуга!
Меж цветов, камней, светил —
Кто бы это допустил?
В сердце бешеная смута —
Не тебе служить кому-то!
Ты — звезда в полночный час,
Солнце, роза и алмаз!

[189]
ИЛ 10/2021

Что такое жизнь? Темны
Тени сумрачной страны,
Странных знаков вереница...
Жизнь лишь сон, который снится,
Но и сны — всего лишь сны.
Казалось бы, все закончилось, но нет! Часть народа не согласна с тем, что на троне вскоре окажется иноземец. В стране начинается гражданская война. Восставшие берут башню штурмом и
зовут на трон Сегизмундо, а он... отказывается.

Опять, опять настырный сон,
Кошмарный сон о безраздельной власти!

Педро Кальдерон де ла Барка. Жизнь есть сон

Что же дальше? А дальше красавица отказывает ему, и Сегизмундо звереет. Перед нами неуправляемый насильник и убийца.
Он выбрасывает в море с балкона не понравившегося ему придворного, а Росауру с трудом спасают от его посягательств. Король в отчаянии. Он велит вновь усыпить принца и отвезти его
назад, в тюрьму. Наследником трона станет племянник короля —
московский князь Астольфо. Тут надо заметить, что в драме чувствуются отголоски нашего Смутного времени, — отголоски, не
более.
Сегизмундо вновь пробуждается в тюрьме, на полу, в звериной шкуре. И тут, очень медленно, начинается его перерождение. Значит, жизнь только сон, размышляет принц. Так стоит ли
любить власть, богатство? Если все только сон — это глупо...

[190]

Переперевод

ИЛ 10/2021

Низвергнутый, я снова вознесен.
Манок судьбы опять звенит о счастье.
Нет, не пойду! Увольте! Не готов.
Я не желаю слышать этот зов!..
Опять поверить в суетный обман,
Величие, господство надо всеми,
Чтобы нахлынув, словно океан,
Все унесло безжалостное время?
Опять увидеть шумный балаган,
Фальшивый блеск, пустую пышность эту,
Чтоб налетевший с неба ураган
Все изломал и разметал по свету?
Опять мечтой лететь под облака,
Ловить виденья жадною рукою
И убедиться вновь, что власть хрупка
И снесена могучею рекою?
Ну нет! Теперь уж я не новичок,
Хотя по высшим правилам искусства
Закинули вы этот свой крючок,
Будя во мне угаснувшие чувства!
Ну нет, я не поддамся в этот раз:
Хоть во плоти вы пали на колени,
Ни голоса, ни тела нет у вас —
Ступайте прочь, безжизненные тени!
Все это сон! Я не желаю сна
О власти, о величии картинном!..
Вот помнится, когда придет весна,
Миндальные деревья по долинам
Вдруг зацветут и светятся, горят,
Но первый ветерок, дыханья легче,
Пройдет по ним, коснувшись всех подряд,
Задует, как мерцающие свечи.
Угаснут лепестки — на полчаса
Им призрачное выдано обличье...
К чему мне мимолетная краса,
Поддельное, фальшивое величье,
Присущее вельможе и царю, —
Их сошвырнут с напыщенного ложа
В ничтожество!.. Да что я говорю?!
Вы тоже тени! С вами будет то же!
И как бы кто бы ни был вознесен,
С великолепьем мнимым распростится:
Он тоже спит и, значит, видит сон.
Чего во сне нам только ни приснится!
Вы в верности клянетесь в унисон —

Я ваших бредней слушать не намерен!
Я твердо знаю: жизнь всего лишь сон.
Я только в этом полностью уверен!

Вот это, друг, ты здорово сказал!
Лишь пробный шар? И знаменье? Возможно!
Я помню тот великолепный зал...
Уснуть и видеть сны совсем несложно.
И если грёза будет хороша,
Уснем опять, уснем, моя душа!
Пусть снова нам предстанут наважденья,
Но осторожней с ними будем мы,
И если к яви выплывем из тьмы,
Пускай приятным будет пробужденье!
Пусть лучшие нам явит времена
И не пошлет отчаянья и боли!
И если время жизни — время сна,
Изменим сон великой силой воли.
Всесилие дается нам взаймы —
В урочный час его лишимся мы,
Вернув владельцу истинному... Смело
Поднимем меч! За дело — так за дело!
Всех присягнувших мне благодарю!
Корону чужестранцу не уступим!
Вручиться иноземному царю?
Нет! Ни за что! Свободу кровью купим!
Что б ни было — во сне иль наяву —
Трубите “к бою”, и долой Москву!
Отца к стопам повергну — проучу
За обращенье с сыном, как со зверем...
Но вдруг проснусь я раньше? Умолчу
О замыслах... Пока судьбе поверим,
И будь что будет, как придет пора!..
Дальше звучит некий боевой марш Сегизмундо: Цезарь переходит Рубикон.

В путь, Фортуна, к царской славе!
В первый путь, в последний путь!
Если сон, не надо яви.

[191]
ИЛ 10/2021

Педро Кальдерон де ла Барка. Жизнь есть сон

Однако бунтари настаивают. Один солдат уверяет, что судьба
всегда стучится в дверь дважды. Первый приход Сегизмундо к
власти был лишь пробным шаром, теперь игра идет всерьез. Сегизмундо колеблется и решается.

[192]
ИЛ 10/2021

Если явь — про сон забудь.
Никогда не устареет
То, что, кажется, старо:
Мой девиз высоко реет:
“И во сне твори добро!”
Если жизнь во сне пригубим,
Пусть проснемся в светлый час —
Те, кого во сне полюбим,
Пусть с любовью встретят нас!
Как видим, принц уже стал отчасти другим. Урок смирения
пошел ему на пользу. Помогли и слова воспитателя Клотальдо:
“И во сне твори добро!” Звериное начало тем не менее сдается далеко не сразу.

Когда бы Рим в расцвете славных дней
Услышал поступь армии моей,
Он плечи бы расправил в этот час
И криками восторга встретил нас;
И гордости исполнился бы он,
Увидев зверя во главе колонн,
Ведущего в атаку воевод,
Дыханьем прожигая небосвод!
Но сдержим прыть, размах урежем крыл —
Вдруг это сон волной меня накрыл?
Вдруг снится мне победная краса,
И только морок — эти голоса?
Вдруг все — виденье, призрак и мираж?
Чем больше взял — тем более отдашь:
Чем выше вознесут тебя мечты,
Тем тягостней паденье с высоты!

Переперевод

А вот и ключевая сцена перерождения Сегизмундо — точнее,
его воскрешения, пробуждения к новой жизни. Росаура, его любовь и страсть, вновь в его власти, в его военном лагере, и он делает свой нелегкий выбор в пользу чести и великодушия, не без
метаний и колебаний, разумеется.

Если, душу растревожа,
Вижу свет иных владений,
Оборви, великий Боже,
Вереницу сновидений!
Совладай с моей бедою —
Что тут в силах изменить я! —
Бесконечной чередою

[193]
ИЛ 10/2021

Педро Кальдерон де ла Барка. Жизнь есть сон

В снах сменяются событья!
Сколько чудного, чудного —
Быль и небыль ходят в паре!
Как туман развеять снова?
Не блуждать в ночном кошмаре?
Шаток трон, величье ломко.
А тюрьма? — во сне приснилась?
Как же эта незнакомка
Знает все — скажи на милость?
Пусть сомненье неуместно,
(Я доныне в сонных далях),
Но откуда ей известно
Все как есть в таких деталях?
Значит, все не сон, и въяве
Я обманут сновиденьем?
Жизнь — лишь сон? Но мы не вправе
В сон рядить, что было бденьем!
Значит, в мире так похожи
Сон и явь неотличимо,
Что они одно и то же?
И как дым — проходят мимо...
Правда трудится впустую,
Верить ей давно забыли!
Ну а небыль зачастую
Предстает в обличье были.
Схож портрет с оригиналом.
Где лицо? И где личина?
В этом мире небывалом
Что чему первопричина?
Власть, величье, в небе тая,
Меж теней, лишенных плоти,
Улетают, точно стая...
Не поймать ли их в полете?
Сон — не сон, что мне за дело,
Раз решил ко мне явиться?
Потянись за счастьем смело
И успеешь насладиться!
Этот миг — он твой по праву,
О Росаура, не так ли?
Примем почести и славу
И в приснившемся спектакле!
Вот — волшебное созданье,
Красота и совершенство.
Кто сказал — во сне, в мечтанье
Недействительно блаженство?!

[194]

Переперевод

ИЛ 10/2021

Сон — так сон: протянем руку
И получим, что посмеем!
Примем радость, ибо муку
Мы всегда принять успеем!
Ты с доверьем и мольбою
Вся в слезах вокруг кружила...
Что с того?.. Одной тобою
Слишком долго сердце жило!
Ты — моя! Но я в сомненье!..
Достиженье небольшое —
Настигая привиденье,
Вечной жертвовать душою.
Вновь поверить в призрак смутный,
С явью вовсе раздружиться,
И за краткий рай минутный
Рая вечного лишиться?
Кто из тех, в ком сердце билось,
Попрекая время злое,
Не воскликнул: “Ты мне снилось,
Упоение былое?!”
Наслажденье — передышка,
Вспышка жизни в мире тлена.
Пеплом огненная вспышка
Осыпается мгновенно!
Морок, ложное обличье,
Сон обманный выбираю?
Лучше вечное величье
И блаженство в кущах рая!
Для него душа открыта...
Нет, Росаура, не трону!
Подарю тебе защиту
Раньше, чем себе — корону.
Как судьба ни повернется,
Здесь, на этом Рубиконе,
Наше дело — благородство,
Не разбой, не беззаконье.
Но соблазн велик, однако...
Так уйдем же прочь быстрее!
Скоро первая атака,
Скоро грянет батарея.
Сбор трубите! Кончен отдых!
Придавить врага пятой,
Прежде чем в зеленых водах
День потонет золотой!

И наконец Сегизмундо-победитель вступает во дворец. Все
ждут унижения и казни короля, ведь это и предрекали звезды. Но
нет. Перед нами сцена возвращения блудного сына, очень, кстати, популярная в живописи кальдероновской эпохи. Помудревший принц произносит свою блестящую тронную речь.

[195]

Польский край необозримый —
Все в форпостах рубежи —
Польский двор неповторимый,
Родовитые мужи.
В триумфальный час победный,
В небывало грозный час,
К вам взывает принц наследный
Во дворце собравший вас!
Лишь богам принадлежали
В те и эти времена,
Неба синие скрижали,
Золотые письмена.
Тонкой вязи паутина
Утром тает без следа.
Ночи звездная картина
Не обманет никогда:
Ваши судьбы подытожит
И предскажет долгий век...
Но обманываться может,
Глядя в небо, человек!
Мой отец, исполнен знанья,
Изучив на склоне дня
Эти звездные посланья,
Сделал зверя из меня.
Будь ты кротким от рожденья,
Что не каждому дано,
От такого обхожденья
Станешь зверем все равно!
Тюрьмы нравам не помогут
Что за дикость, видит Бог!
И кого исправить могут
То колодки, то острог?
Только звездам в небе веря,
Поседела голова.
Если ты боишься зверя,
Для чего ты будишь льва?
Ждешь от неба приговора
И намерен мир сберечь?
Значит, глупо без разбора

Педро Кальдерон де ла Барка. Жизнь есть сон

ИЛ 10/2021

[196]

Переперевод

ИЛ 10/2021

Обнажать уснувший меч.
Сам с собою в вечном споре!
Жизни собственной не жаль?
Если ты боишься моря,
Для чего стремишься в даль,
Где, насупясь, исподлобья,
Из хрустально-белой мглы,
Как гигантские надгробья,
Смотрят пенные валы?
Благородное собранье,
Если ясно не вполне,
Поясню иносказанье:
Речь, конечно, обо мне.
Море — тайное терзанье,
В ножнах меч — сокрытый гнев,
И как будто в наказанье
Нрав жестокий — спящий лев.
Жизнь терпения просила,
Пониманья, может быть...
Подавление и сила
Могут только навредить.
Чем исправить злую долю,
Предсказания поправ?
Призовите мудрость, волю,
Осторожный, кроткий нрав.
Предсказаньям страшным веря,
Торопливо, на ходу,
Не пытайтесь, точно зверя,
В клетку вытеснить беду.
С ней не сладить заточеньем:
Укротителя губя,
Зверь с большим ожесточеньем
После выкажет себя!
Мой отец боялся мига —
Гневный сын из тьмы возник!
Завершается интрига:
Вот он, этот страшный миг!
Польский двор, и зал старинный,
И сияющий чертог,
Королевские седины
На земле у самых ног!
Все сбывается до боли,
Что светила предрекли!
Не уйти от высшей воли
Бедным жителям земли!

Мой отец, умен и гибок,
В белоснежной седине,
Не избег людских ошибок,
Как же их не делать мне!..
Не на смерть и не на муку
Между верными людьми,
Встань, отец мой, дай мне руку,
Сына блудного прими!
Посредине мирозданья,
Как назначено судьбой,
Я за все твои страданья
На коленях пред тобой!
....................................................
Нет к минувшему возврата,
Только что тому виной?
Я не тот, что был когда-то,
Ибо сон — учитель мой.
Не навек царям порфира,
Не надежен пышный трон,
И проходит слава мира
Быстротечнее, чем сон!
Ну как вновь в тюрьме, в позоре
Пробужусь я в царстве тьмы?..
Но покуда все мы в сборе,
Со смиреньем просим мы
В благосклонном этом зале,
Завершая наш рассказ:
Если что не так сказали,
От души простите нас!

[197]
ИЛ 10/2021

Реверсивное движение.
Путешествия американцев
в первой трети XX века
[198]
ИЛ 10/2021

Составление, перевод с английского и вступление
Даши Сиротинской (Кузиной)

Американский травелог
Понятие “реверсивное движение” знакомо всем автомобилистам, а также
многим их родственникам и друзьям. Иногда — не слишком часто — среди дорог попадаются необычные: по ним можно ехать как в ту, так и в другую сторону, в зависимости от того, какое решение примет регулировщик.
Такие дороги называются дорогами с реверсивным движением.
Атлантический океан, пролегающий между Евразией и Америками, тоже
представляется мне своего рода дорогой с реверсивным движением. Когда-то
давным-давно, в эпоху Великих географических открытий и позже, по этой дороге ехали (плыли) в основном “туда”: первопоселенцы, миссионеры, предприниматели, авантюристы. Все они писали об этом какие-то тексты: кто-то просто
воспоминания, кто-то, с фантазией побогаче, сочинял литературные мистификации, кто-то считал своим долгом запечатлеть собственные наблюдения в научных трудах или практических руководствах по освоению неизведанного континента. Так зародилась американская литература — из путешествия. Энергия
того движения, той способности снова и снова приспосабливаться к новым
местам и обстоятельствам сохранилась в этой литературе (и в национальном
характере) навсегда, и до сих пор путешествие, единоборство личности и огромного неосвоенного пространства — одна из важнейших, природных тем
американского искусства. Потом, в XIX веке, “регулировщик” начал потихоньку
переключать направления полос. И к началу XX века по нашей дороге с реверсивным движением уже вовсю ехали/плыли — “сюда”.
Для американцев первой трети XX века путешествие в Европу или Африку, в Россию или в Азию, по Южной Америке или, что тоже следует учитывать, по собственной Америке Северной — в любом случае предприятие,
обладающее особым смыслом. Вопрос о культурной и национальной идентичности американцев не терял своей актуальности почти со времени основания первых поселений. Но к концу XIX века их положение в мире изменилось, и уже с позиций потенциального мирового лидера Америке
нужно было обязательно понять, что она такое, в чем ее уникальность. И
вот американцы отправляются во все уголки планеты, чтобы ответить на
этот вопрос. Особенно он, понятное дело, интересует писателей, которые
бились над ним еще тогда, когда остальным он даже не приходил в голову.

© Даша Сиротинская (Кузина). Составление, перевод, вступление,
2021

[199]
ИЛ 10/2021

Даша Сиротинская (Кузина). Американский травелог

Все, что нужно решить, решится на страницах литературы путешествий —
как и в прошлый раз, когда создавалась эта страна.
Можно сказать, что у этой подборки есть целых два сюжета. Во-первых,
географический: перед вами своего рода американский атлас мира, ну по
крайней мере — контурная карта. Именно в выбранную мной эпоху в Америке появляется множество авторов, которые по-настоящему много и разнообразно путешествуют, описывая все виденное: это Дос Пассос, Лэнгстон
Хьюз, Ричард Халлибертон, Хемингуэй, Клод Маккей и многие другие. Кое-кто
из них вошел в эту подборку. А если соединить хотя бы десять таких писателей-путешественников, то из их травелогов сложится настоящий глобус, на
который мы сможем нанести все части света, все континенты, какими их видели американские писатели той эпохи, — и в отраженном свете саму Америку, какой она становилась в их глазах благодаря этим впечатлениям.
А во-вторых, такая подборка может явиться своего рода хроникой идей,
владевших умами в те годы. Вот мы оказываемся в точке старта — в самой
Америке, которую в начале века американцы начинают открывать для себя
заново, уже как туристы. У нас два противоположных взгляда на эту страну:
того же Драйзера, которого приводит в восторг ее молодая индустриальная
мощь, и Генри Джеймса, называющего промышленные города “уродливыми
жирными пятнами, расползающимися по карте” и способного восхищаться
родиной только тогда, когда в ней появляется музейная прелесть наподобие
европейской. Вот он, главный спор американцев во все времена! Но ведь европейская прелесть теперь многим кажется сомнительной; вот, например,
Теодор Драйзер, в сорок лет впервые отправившийся за океан, набрасывает
портрет лондонской проститутки — довольно-таки мрачный очерк, в духе
Диккенса и Достоевского. Да, есть те, кто ни в Америке, ни в Европе не ощущают себя как дома — подает голос Клод Маккей, один из центральных деятелей Гарлемского Ренессанса, явления, благодаря которому Америка во
многом и открывает для себя секрет собственной идентичности: многоголосье, поликультурность. Сам Маккей, уроженец Ямайки, всюду чужой, по-настоящему “своим” чувствует себя только на родине предков, в Африке. В поисках подлинно справедливого общества побывал он и в Советской России,
о чем много и подробно рассказывается в отечественном литературоведении. А вот Юджин Лайонс как журналист жил в Советской России по долгу
службы, и очень точно подмечал как прелесть этой страны, так и наметившиеся в ней зловещие тенденции. При этом пишет он весело, хлестко, прямодушно — чего не скажешь о предыдущих мрачноватых и порой чересчур
велеречивых ораторах. На смену иронически настроенному Лайонсу приходит искренне преданный идеям коммунизма Уолдо Фрэнк, рассуждающий о
свободе и рабстве на другом конце земли, в своей любимой Южной Америке. Между Южной Америкой и Северной, в Мексике, Дос Пассос (он пережил
сложную смену взглядов — от радикальных до консервативных — и в 1934
году был еще в середине этого пути) пытается разглядеть, какой след оставила недавняя Мексиканская революция в сердцах и мыслях простых местных жителей. И, наконец, под занавес появляется Лэнгстон Хьюз, веселый

[200]
ИЛ 10/2021

бродяга, умеющий найти общий язык абсолютно со всеми — что с неграми,
что с белыми, что с европейцами, что с русскими; эдакий герой плутовского
романа на современный лад, со смехом выходящий из любых передряг и
превращающий себя в героя собственных баек. Не правда ли, характерный
срез — что идейный, что литературный!
Жизнь в те годы так пышно расцветает путешествиями и приключениями, что простая автобиография зачастую оказывается увлекательнее, поучительнее и ярче любого романного вымысла. Существует даже точка зрения, согласно которой жанр путешествия всегда был эдакой параллельной
формой развития романа, его братом, его двойником. Путешествие — это
роман, героями которого являемся мы сами; альтернативная форма литературы, промежуточная фаза между литературой и жизнью. Неудивительно, что интерес к жанру путешествия возник сравнительно недавно — как
раз после открытий постмодернизма, размывшего границы, в том числе и
литературные, между этими двумя сферами.
В современных пандемийных условиях, когда все описанные в этой
подборке места — Аргентина, Марокко, Лондон, Конго, Индиана и т. д. —
вот-вот снова превратятся в некие условные конструкты, существующие
лишь в нашем воображении и никак не достижимые в реальности, нам эта
размытость только на руку. Никто нам не помешает уподобиться Паганелю
и “путешествовать в кресле” — тем более что на дороге с реверсивным
движением, именуемой фантазией, каждый сам себе регулировщик.

Реверсивное движение. Путешествия американцев в первой трети ХХ века

Д аш а С и р о ти нс к ая ( К у з и на)

Генри Джеймс

Генри Джеймс (Henry James, 1843—1916) — автор произведений как
малой, так и большой прозы, самые известные из которых — новеллы
“Поворот винта” и “Дэзи Миллер” и романы “Американец”, “Женский портрет” и “Крылья голубки”. Одной из основных тем Джеймса является американский национальный характер в момент его
столкновения с миром Старого Света. Очерк “Конкорд” взят из
книги “Американские зарисовки” (“The American Scene”, 1907).

Конкорд
Я сразу почувствовал, лишь немного поразмыслив над тем,
как это поточнее выразить, а затем отбросив всякие сомнения, что Конкорд, штат Массачусетс, если не считать трех-четырех крупнейших наших городов, столь явственно не таков,
как все, или, иными словами, столь уютно угнездился в собственной узенькой складке плаща истории, как не удавалось это

[201]
ИЛ 10/2021

Генри Джеймс. Конкорд

больше ни одному американскому городу. Вы будто бы слышите его жалобный голос, он говорит с вами, как женщина:
“Ну скажи, разве я похожа на другие города такого же размера?” Эта застенчивость так идет к деревенской прелести Конкорда, освещенного мягким осенним солнцем, — она сама
подскажет вам, в каком тоне ответить или, даже можно сказать, — признаться в любви.
“Ах, моя радость, какое значение имеют города того же
размера, если среди городов того же размера тебе так легко,
так естественно быть первой красавицей; подумай лучше о городах, — о множестве городов! — которые больше тебя в пятьдесят раз и которым еще расти и расти до того, чтобы получить хоть капельку твоей весомости, твоего характера,
живости твоей манеры и сладости речей, духовного обаяния
твоих принципов, твоей милой, доброй готовности слушать и
понимать, словом, всего, что есть ты. Размер? Да что тебе до
этого, величайшее из маленьких местечек Америки, которое
могут превзойти, в моем представлении, разве что Нью-Йорк,
да Чикаго, да Бостон; вся страна — счастливица, которой повезло, что у нее есть ты с твоей единственной и неповторимой удачливой судьбой, ведь если б не было тебя, куда нам, не
ведающим ни мира в душе, ни устремлений в сердце, было бы
податься за тем тайным знанием, которое открыто тебе? Страна эта колоссальна, а ты — лишь крохотное пятнышко на подоле ее одеяния, и все же нигде здесь нет ничего подобного
тебе, ибо на тебя мы можем взирать с благодушием, невооруженным глазом, а между тем по карте, как жирные пятна,
расползаются огромные ощетинившиеся области, так называемые населенные пункты, которые никогда в жизни не понравятся нашим глазам, никогда не смогут приковать к себе
наше зрение: взгляд скользит мимо, делая вид, что этих пятен
попросту нет. То, что ты так разительно на них непохожа, я
не назвал бы твоей величайшей заслугой; скорее всего, дело,
как я уже говорил, в твоей удачливости, в благосклонности
судьбы — это дар полудюжины счастливых оборотов колеса в
твою пользу. В земной карьере полудюжина таких оборотов —
недурной почин, а твоя заслуга в том, что, признавая это, ты
не пускаешь полученного состояния на ветер. В этом твое счастье, более того, в этом твое обаяние. Хвала небесам, и то и
другое дано тебе от природы, и в этом моем суждении нет места снисходительности. Это то, чего по всей стране пытаются
добиться другие, большие города, — которые в сравнении с тобой ничто — и, как следует из сказанного, тщетно. Твоя удача
в том, что тебе это не нужно: твое, и это видно по тебе до сих
пор, было создано для тебя — и тебе оставалось лишь с благо-

[202]

Реверсивное движение. Путешествия американцев в первой трети ХХ века

ИЛ 10/2021

дарностью принять дар. И ты его сохранила, а ведь не каждый
на это способен! Ты сохранила свой облик, сохранила характер, сохранила самый свой дух. Величавые деревья с еще большей заботой склоняют ветви над твоими владениями, охраняя их своим заветным соседством; и ты навела здесь свои
порядки, установила свой тон и свой образ, и они стали сокровищами, которых у тебя теперь не отнять. Покажите мне другие места в Америке (где хоть что-нибудь такое да имелось), у
которых не было отнято лучшее — или не будет отнято в скорейшем времени. Есть старый Салем, есть старый Ньюпорт,
которые я собираюсь навестить по дороге и которые, как мне
доводилось слышать, еще, если угодно, относительно нетронуты, но у них никогда не было того, что было у тебя, и они
лишь украшают мою небольшую повесть о твоем превосходстве. Нет, я не желаю смотреть на тебя сверху вниз, но единственная твоя вина — в том, что ты делаешься только лучше, я
имею в виду, остаешься такой же, какой была, — а это единственный род улучшения, который не вызывает сомнений”.
Таково было течение теплого потока восхищения и раздумий, которым вновь посещенный Конкорд заливал поля подготовленной чувствительности, и я ощущал, что вполне точно
выразил свое к нему отношение, вопрошая, какой еще американский городок мог бы сравниться с ним. Я покривил душой,
быть может, только тогда, когда говорил о “видимости невооруженному глазу” на широких просторах масштаба; правда состоит в том, что, пожалуй, половиной этого впечатления Конкорд обязан своей известности и что сама эта известность в
данном случае и есть — увеличительное стекло. Я сам помню,
каким он явился мне воскресным ноябрьским утром, прохладным и солнечным, как нельзя более к нему идущим, когда я
шел со станции под вязовым сводом, все так же просвечивающим разве что из снисхождения: догадались бы вы или нет о
том, что здесь происходило во времена былые, если бы не
могли обернуться назад, в прошлое, и хоть наскоро в этом разобраться? Обладали бы все эти чудотворные составляющие
прошлого — старинное маленькое Сражение при Конкорде, и
Эмерсон, и Готорн, и Торо, со всеми прочими деталями исторической одухотворенности, со всеми прочими именами,
имеющими отношение к замысловатому мерцанию трансцендентализма, вплоть до последних и самых безжизненных его
ответвлений, — обладали бы даже эти значительные величины для вас силой долговечности, если бы вы не замечали их в
знаках, в робких, неясных призраках, в которые они, в лучшем случае, превратились? Праздны, впрочем, такие вопросы, когда, по случаю восхитительного дня, все возникает пе-

[203]
ИЛ 10/2021

Генри Джеймс. Конкорд

ред вами в безошибочном порядке и именно таким образом,
каким должно; каждая струна звенит так, как если бы для всего мира вольный новоанглийский город (и под словом “вольный” я подразумеваю все, кроме взаимоотношений предметов
и мест) был лирой в руках Аполлона. Аполлон был воплощением духа античного благочестия — принимаясь за свою музыку, он оглядывался, умолкал, припоминал, и, конечно же, были видения и отблески прошлого, которые увлекали его
дольше остальных.
Восседающее перед вами с умиротворенным видом, будто
бы демонстрирующее безмятежную задушевность в своем отношении к пилигримам и готовность принимать их почтение
как должное, местечко это имеет вид серьезной, чинной новоанглийской матроны “старой школы”, вдовы какого-нибудь
известного, великого человека, владеющей правом и на его
имущество, и на память о нем, и на доходы с них живущей; пускай сама она не испытывает склонности ни к сплетням, ни к
журналистике, но становится и разговорчивой, и веселой, и
современной, когда заходит речь о том выдающемся обществе, которое собиралось в ее доме в прошлом. Со своей боевой
позиции, из кресла с высокой спинкой, развернутого к окну,
она руководит большей частью прибытий и прощаний, и поднимает мудрый взгляд от вязанья, по-прежнему не видя для
своей партии никаких помех, — да и в самом деле, нет причин
предполагать возможность таких помех, разве что мы заметим, как иссякает даль временной перспективы, как это всегда
представляется сознанию под тяжестью прожитых лет. Прежде я был знаком с одной весьма занимательной дамой преклонного возраста, которая в молодости водила дружбу с
представителями “литературных кругов”, ныне уже считающимися классиками; в конце жизни она частенько говаривала:
“А вы слышали, Чарли Лэм поставил пьесу в Друри-Лейн”,
или: “Знаете, Билл Хэзлитт совсем потерял голову от такой
странной особы...”. Все, что она говорила, в точности соответствовало истине, и одна только смерть обходила стороной ее
мир: я не помню, чтоб она хоть раз упоминала о кончине Байрона или Скотта — а ведь ей по силам было бы превратить эти
события в факт современности. Если кто-то болел, она безупречно воздерживалась от расспросов об этом человеке —
хворей она не одобряла, и таким образом вокруг нее, рядом с
ней было множество интереснейших, но, к собственному несчастью, нездоровых людей, существование которых она годами виртуозно игнорировала. Отзвук той же тихой поступи
человека, который, как и моя приятельница, повернул назад,
слышится мне в голосе старого Конкорда, шагающего прочь,

[204]

Реверсивное движение. Путешествия американцев в первой трети ХХ века

ИЛ 10/2021

к началу своей летописи, и я не побоюсь сказать, что именно
в самых священных его уголках я, положа руку на сердце, улавливал в ветре готовность прошедшего времени преобразиться в настоящее. “А вы слыхали, у наших ребят с людьми короля тут недавно вышло одно дельце”, — в это прозрачное
воскресное утро, здесь, где так мало что изменилось, и река все
та же, и мост, а главное — сама природа, самый дух этого места так убежденно об этом свидетельствуют, никого не удивило
бы, что эта фраза звучит как болтовня о последних новостях.
За эти годы я позабыл, с какой ошеломительной ясностью
говорит с вами это великое место, — да, речь его кажется нам
старомодной, хоть мы еще и не во всем отклонились от курса
той эпохи, но ясность ее поражает теперь даже сильней. Снова оказаться здесь было все равно что, впервые глянув на эти
идеи искоса, вполвзгляда, вдруг приблизиться к их полному
пониманию; глядеть поверх голов представителей “американского Веймара” в тот самый решающий час, когда им с такой отчетливостью явились основы их философии. Сражение при Конкорде было осью, вокруг которой должно было
сделать оборот великое будущее, или лучше было бы сравнить его с большим, крепким, добротно вбитым в стену гвоздем, на котором теперь висит, как мы видим, этот великолепный групповой портрет. Прекрасны лица родившихся здесь
Эмерсона, Торо и Готорна, и прочих, которых они оставляют немного в тени, но прекрасны они во многом потому, что
старинный славный эпизод, разыгравшийся в здешней долине, подготовил их появление. Его важность раз и навсегда задала высочайшую планку, и в самом деле казалось: она так высока, что даже вопреки тому, что семя литературы так походя
посеяла в здешнюю землю чужая рука, — все же плебейское
слово никогда не могло бы прозвучать в этом воздухе. Подолгу не бывая здесь, я в погоне за поспешностью ощущений неминуемо позволяю этим высоким идеям растрачивать себя
впустую, но здесь они мгновенно возвращаются ко мне со сладостным дыханием реки, под лучами осеннего солнца подобной всем американским рекам, которые вы видели или еще
только увидите, и сразу же даются мне в руки. “О, расскажи
мне о своем впечатлении, когда осознаешь, что я делаю для
того, чтобы оно было таким; так наклонись же ко мне поближе...” — кажется, говорят они с нами.
Я наклонялся к реке Конкорд так долго, как только мог, и
вспоминал, какие точные, проницательные слова Торо, Готорн и сам Эмерсон находили для описания этого полноводного, неспешного, сонного, подобного лугу потока, в каждом движении которого, в том, как вливается он в изгибы берегов,

[205]
ИЛ 10/2021

Генри Джеймс. Конкорд

сквозит сходство с тучным и благожелательным человеком,
ничуть не скрывающим своего нежелания вступать в разговор
и просто проскальзывающим мимо, якобы вас не заметив. Река наблюдала за тем сражением и по-прежнему невозмутимо
рассказывает о нем, не ускоряя течения своих слов, и катит
волны сквозь леса, сады и поля с мурлыканьем ласковой кошки, которая трется о мебель и о ноги хозяев. Но толком не поддается описанию, как мне думается, и никогда не перестанет
быть невыразимым пронзительное выражение всего пейзажа,
открывающегося здесь, у моста, где задерживается путник: это
оттиск растворенной в нем могучей силы, которая спустя все
эти годы (а может быть, именно потому, что их прошло так
много) так несказанно трогает сердце. Все эти памятные “объекты” — камень на могиле трех английских солдат, одухотворенный образ молодого американского фермера с ружьем в руках, изваянный м-ром Даниэлем Френчем и так сокровенно
перекликающийся со Старой усадьбой неподалеку, составившей увлекательную тему для пера Готорна, — все это говорит с
сердцем, несомненно, в самом нежном тоне, на который способна официальная история, и каким-то образом до сих пор оставляет неизменной утонченную печаль всего невысказанного. Она кроется слишком глубоко, как бывает это всюду, где
земля несет на себе бремя простого и решительного поступка,
напряженного и непроизвольного, предназначенного определить исход событий, определить будущее и стать в наших глазах бессмертным. Ибо мы вчитываемся в эту главу не так старательно, как могли бы, до тех пор пока этот приглушенный
голос не донесется до нас, — и тогда мы чувствуем всю боль и
всю иронию этого едва слышного рассказа о доле павших защитников. Мы знаем, какие чувства двигали ими, но куда лучше, кажется, мы знаем другое чувство, которого они не испытывали и испытывать не могли и которое лежит в основе
владения нашим роскошным наследством, — оно появляется,
когда наши глаза стремятся встретиться над бездной с их глазами; то, что почти заставляет нас стыдиться, когда мы видим
столь большую, колоссальную ценность в том, что они предложили нам, смутно понимая собственный дар. Великая сделка,
которую они заключили для нас, была совершена ценой того
немногого, что у них было, — и собранные здесь деревенские,
домашние вещицы тоже были их даром; это блестящее превосходство поражает воображение того, кто тоскует над ними, сокрушаясь, что столь несоразмерной ценой обрел столько блага. Было бы это деликатно, было бы пристойно — если
представить себе на минуту — просить вооруженных фермеров, простой, бесхитростный народец сделать нам столь чрез-

[206]

Реверсивное движение. Путешествия американцев в первой трети ХХ века

ИЛ 10/2021

мерный подарок, почти не осознавая его ценность? Все это,
пожалуй, попросту самый горький из плодов, которые приносят нам жертвенный труд и бескорыстная боль наших предков.
Конечно, минитмен на мосту, как тогда верили, более чем корыстен — но то корысть того же хитроумного толка, как то затаенное, выжидающее чувство, с которым мы позволяем поймать нас на приманку еврею в сумрачной лавке.
Рассуждая подобным образом, и пусть даже предметом
этих рассуждений явится что-то другое, говорящий впадает в
патетическую и мелочную чудаковатость, и как груб и непритязателен, как покорен и, более всего, унижен сохранившийся в уголках и местечках, в скарбе и утвари дух этих старосовременных предметов — современников деяний нашей расы;
низводящий все наше прошлое, все наши летописи до одного
только дюйма их жизни и заставляющего нас, склонившихся
над грубыми реликвиями величия, над убогими жилищами и
гнездами, вопросить: а мы-то сами от каких варваров и пигмеев произошли? В Шотландии и Англии вы найдете облупленные, почерневшие памятники ранней монархии, но мелькают там и скромные обиталища другого величия, которые
поражают совершенством его неприметного мрачного звучания; у них тоже есть корысть, чтобы наше бытие их приняло,
из любопытства ли, из стремления к роскоши раздумий ли, за
реалистичность или за романтику, и с которыми глубинная
безыскусность Конкорда, этого кратковременного хранителя
драмы нашей нации, так созвучна. Мы помним короткую, но
трудную историю дома Шекспира в Стратфорде, мы помним
убогий чулан в Эдинбургском замке, где появился на свет король Шотландии Яков VI, и другую темную лачугу — Холируд,
где “сидела” Мария Стюарт и где был убит Риччо. Признаюсь,
здесь, в Конкорде, эти воспоминания не к месту; казалось бы,
Старая усадьба, возле которой мы недавно останавливались и
о несколько акров земли которой трется по-кошачьи неторопливая река, должна была бы потрясать смущенным отсутствием тех самых мхов, которые развесила на ней легкая рука
Готорна, и все-таки она высится за своими воротами, подобная всем на свете сморщившимся памятникам старины. Но к
этому я должен поспешить добавить, что гораздо больше поражен я был тем, как эти места паломничества сопротивляются давлению памяти, чем тем, как трогает нас их судьба. В
действительности они ничтожны — они, в сущности, совершенно бесполезны для того, кто хочет увидеть вживую дом,
где Готорн коротал остаток своих дней, возвратившись из
Италии Мириам и Донателло. Так же, как и повсюду, этот
кроткий памятник знай себе наживается на том, что нечто

[207]
ИЛ 10/2021

Генри Джеймс. Конкорд

неуловимое в его атмосфере обостряет наши чувства, вызывает в нас почтительность, он неопределенно отмахивается
от любых попыток сомневающегося приступить к нему поближе, — и это ко всеобщему благу.
И странно, и причудливо, что теперь только эти соглядатайские тропинки и ведут нас по пути приобщения к глубокомыслию Конкордской школы, — допускаю, что выразить нам
это не под силу; или, точнее, было бы странно, если б не проходила через всю жизнь Эмерсона неизбежная и абсолютная
связь с этим местом. Мы можем с улыбкой говорить о том, что
“примазываемся” к Веймару, но признаюсь, что со своей стороны я в гораздо большей степени доволен, чем не доволен нашими великолепными двойниками, “в американской валюте”,
Гёте и Шиллера. Монеток во второй раз получилось ничуть не
меньше, чем в первый, и если Гёте — золото, а Шиллер — серебро, я нахожу (и при этом я совершенно чужд предрассудков
касательно металлических сплавов) точно такое же соотношение между Эмерсоном и Торо. Я обращаюсь к книгам Эмерсона за тем же, за чем обращаюсь к сочинениям Гёте: я желаю
ощущать движение огромного интеллектуального пространства, потока, тут и там срывающегося со скалы, наполненной до
краев хрустальной чаши, мудрости и творчества, “Поэзии и
правды”; и что бы ни побудило меня открыть Торо (а никаких
особенных причин мне для этого не требуется) — его я открываю чаще, чем Шиллера. К нам возвращается ощущение, что
редкостный гений Эмерсона, сделавший его для людей внимательных первым и поистине редкостным воплощением духа
Америки, запечатленным в словах, не смог бы довольствоваться карьерой в этом восхитительном краю, среди лесов и озер,
в среде столь типично и, что важнее всего, столь увлекательно
однородной, не обретя готовности сообщить ей нечто неизгладимое. На протяжении всей долгой жизни его окружал собственный самодостаточный, конкретный, непосредственный
мир, и это давало ему силы так отчетливо видеть жизнь; мы
знаем, что половину своих образов он черпал из круговорота
ее сезонов, из игры ее закономерностей. Не говорю о другой
половине, которая появилась в его сознании из каких-то других источников. Как удивительно до сих пор видеть эти вещи
и явления в форме тех же образов, которые кружатся в воздухе, словно птицы, что темным облаком на закате возвращаются в свои гнезда. Если вы достигли “времени жизни”, то тем самым вняли хотя бы одной из его проповедей; пока я был там,
ни один красновато-коричневый лист не падал передо мной
без эмерсоновской “капли, в которой отражается весь мир”.

Теодор Драйзер
[208]
ИЛ 10/2021

Теодор Драйзер (Theodore Dreiser, 1871—1945) — писатель, журналист,
общественный деятель, автор романов “Сестра Керри”, “Американская трагедия” и др. Автор трех книг о путешествиях: “Путешественник в сорок лет” (“Traveller at Forty”, 1913), “Каникулы индианца”
(“A Hoosier Holiday”, 1916) и “Драйзер смотрит на Россию” (“Dreiser
Looks at Russia”, 1928). Последняя книга издана на русском языке дважды — в 1933 году (фрагменты) и в 1988 году. В 2018 году опубликован
“Русский дневник” Драйзера. В подборку вошли отрывки из первых
двух травелогов писателя.

Реверсивное движение. Путешествия американцев в первой трети ХХ века

Американский городок
...Как видно, все пришли к выводу, что для путешествий не сыскать страны менее интересной, чем Америка; она, дескать, и
близко не столь интересна, как Европа, Азия или Африка; покуда речь идет о патине, “памяти веков” и древних заброшенных
монументах, они совершенно правы. Но меня ничуть не меньше влечет другая фаза жизни — юность великой страны. Америка, несмотря на все свои сотни с лишком лет, по-прежнему
дитя, в лучшем случае — неоперившийся юнец, гордый, сумасбродный, тощий как жердь. Америке столько еще предстоит
сделать, чтобы по праву называться освоенной, исторически
полноценной землей, и все же если говорить о людях или даже
об архитектуре — я бы не сказал, что ей так уж далеко до Европы. В смысле технической обустроенности Европа по сравнению с нами несмышленый младенец. Покажите мне заграничную страну, где вы смогли бы проехать на междугороднем
трамвае такое же расстояние, как от Нью-Йорка до Чикаго, или
государство, по размеру сопоставимое с Огайо или Индианой —
не говоря уж о том, чтоб с обоими этими штатами вместе взятыми, — пронизанное сетью комфортабельных дорог, проложенных так, чтобы можно было путешествовать по ним куда угодно, чуть ли не в любое время дня и ночи. Где как не в Америке
вы можете наугад зайти в любую из наших удобнейших телефонных будок и позвонить в любой город, даже если он за три
тысячи миль от вас; или сесть в поезд любого направления и в
любое время и знать, что он без пересадок доставит вас за тысячу миль или дальше; или проехать, вот как мы, две тысячи миль
по цветущей, плодородной земле, минуя превосходные фермы
и сельскохозяйственную технику, где все дышит здоровым процветанием — и даже, можно сказать, обескураживает изобилием? Ибо стоило нам пересечь эту страну, как она явилась мне чу-

[209]
ИЛ 10/2021

Теодор Драйзер. Американский городок

десно плодородной, полной просторных и удобных жилищ,
энергичных, открытых и даже не чуждых остроумия людей —
по-настоящему счастливых людей. Думается мне, это чего-то да
стоит — и посмотреть на это стоит.
В Европе я редко находил в сельской жизни такое благополучие, а в людях — такой живой ум и внутреннюю свободу. В
Англии, например, крестьяне столь неповоротливы, тупы, унылы. Но Уилкс-Барре обладает подлинным очарованием. Все
улицы вокруг центральной площади наводнены процветающими лавочками. Здания — новые, исполненные солидности, повсюду небоскребы — эти неизменные символы чисто американской расчетливой амбициозности, — такие же, скажем, как
соборы, которые так любили громоздить церковники двенадцатого и тринадцатого веков. В Средние века флорентийские,
венецианские и европейские шишки все как один клепали себе
замки, дворцы и всяческие отели-де-виль — так и современные
американцы все строят и строят свои высоченные здания. Мы
от них без ума. Нам они кажутся воплощением нашей силы и
власти. Как смотрели флорентийцы, венецианцы, пизанцы и
генуэзцы на свои покосившиеся башни и колокольни, так и мы
глядим на эти небоскребы. Когда Америка состарится и ее оставят нынешние энергия и жизненный голод, и сюда, где некогда
мы так жадно жили и строили, придет раса каких-нибудь чужаков или вырожденцев, — тогда, быть может, кто-то из этих пришельцев будет бродить здесь, среди руин, и вздыхать: “О да.
Американцы были великим народом. Их города невероятны.
Эти развалившиеся замшелые небоскребы, эти разрушенные
публичные библиотеки, эти пошедшие трещинами почтовые
отделения, здания мэрий, полицейские участки!” <...>
Факторивилл, как выяснилось утром, был как раз из тех
крохотных местечек, какие бывают так занимательны для человека, уставшего от столичной жизни, своей величайшей
простотой и царящим в них духом мира и покоя. Восседая в
халате на удобных деревянных качелях, я видел, что это просто-напросто скопление белых домиков с большими лужайками или двориками; кругом настоящий цветник и в нем — пара
лавчонок. Аптекарь доктор А. Б. Фитч (мне видна была надпись на окне) подметал тротуар перед своим заведением. Я понял, что это сам доктор А. Б. Фитч, по его торжественному хозяйственному виду, пальто из альпаки и основательности, с
какой взращивал он свои густые седые бакенбарды. Он был
без шляпы, в безмятежном расположении духа. Я почти слышал его голос: “Скажи маме, Энни, чтобы принимала это лекарство по чайной ложке каждые три часа, поняла?”

[210]

Реверсивное движение. Путешествия американцев в первой трети ХХ века

ИЛ 10/2021

Дальше по улице Х. Б. Вендель, торговец скобяными изделиями, выставил на продажу маленькую красно-зеленую газонокосилку и несколько цинковых ведер, в которые можно собирать что угодно, хоть дождевую воду, хоть мусор. Всем этим
он намеревался приманивать покупателей. Хоть час был ранний, горожане уже показались на улицах; пара рабочих направлялись в какую-то даль, на фабрику не в Факторивилле; женщина в полосатой шляпе стояла на углу своего белого домика и
вела смотр цветам; босоногий мальчуган пинал перед собой комья влажной пыли. Это напомнило мне время, когда я был
юношей и жил в таком же городке; я вставал спозаранку и смотрел, как мама перебирает утренние, набухшие от росы цветы.
В Факторивилле я собирался на некоторое время задержаться.
Только вот Фрэнклину, неугомонной душе, это было не по
нутру. Он прожил в маленьком городке и на ферме большую
часть жизни и, в отличие от меня, страны никогда не покидал. Я сидел на балконе, покачиваясь и предаваясь ленивым
раздумьям, а он был в комнате и старательно брился — я это
решил предоставить какому-нибудь городскому цирюльнику.
Наконец он вышел ко мне и сел.
— Разве не чудо эта страна! — сказал я. — А этот городок!
Глянь на старика доктора Фитча, или на того бакалейщика,
что раскладывает товары по полкам.
— Ага, — откликнулся Фрэнклин. — Точь-в-точь наш Кармел. Жизни особой нет, как есть болото. И торговля соответствующая. Индианаполис, конечно, теперь так близко подобрался, что туда на трамвае можно доехать, а это сильно
меняет дело.
В ту же минуту он пустился рассказывать забавные истории
о кармельских персонажах — слишком дурацкие или слишком
непристойные, чтобы приводить их здесь. Мне запомнилась
только одна, про каких-то деревенщин, которым пришлось подыскивать себе новое место для сборищ, потому что старый
трактир снесли. Когда Фрэнклин повстречал их там однажды,
то вполне невинно заметил: “Ну, дух-то у этого местечка не
тот”, и тогда селянин ему возразил: “Почему же, тот самый —
надо только окно на задний двор открыть”.
Оборот тоже брился в комнате и, услышав, как я воспеваю
прелести деревенской жизни (и окна, и двери были открыты), вставил:
— Да все отлично, только поживи-ка здесь подольше — тогда посмотрим, как оно тебе понравится. И кстати! Люди-то в
деревне точно такие же, как везде.
Временами у Оборота делалось такое странное выражение лица, как будто ему вдруг стало больно или даже страшно,

[211]
ИЛ 10/2021

Теодор Драйзер. Американский городок

словно облако проносилось над ландшафтом, или что-то в
этом роде, и тогда меня тянуло положить ему руку на плечо и
сказать: “Ну, ну!”. Иногда я задавался вопросом, часто ли ему
случалось голодать, оставаться без работы, терпеть обман и
злобу. Он, бывало, казался таким несчастным.
— Да знаю я, знаю, — весело отозвался я. — Но эти коровы,
и деревья, и маленькие цветники, и фермеры на сенокосе, и...
— Хм! — вот все, что он соизволил ответить, не прекращая
бритья. Фрэнклин, со всей своей терпимостью к причудам и
сантиментам, не снизошел до комментариев. Меня не удостоили даже улыбкой. Он смотрел на аптеку, на лавку скобяных изделий и на старика в бесформенном, мешковатом костюме, ковылявшего по тротуару с палкой.
— Я и сам люблю эту страну, — промолвил он наконец. —
Но вот только зарабатывать на жизнь фермерством — увольте.
Я не мог не думать о тех временах, когда мы (я имею в виду часть нашей семьи) жили в таких вот городках и мальчиком я о стольком мечтал, столького жаждал. Мимо проходили
длинные поезда! Люди ехали в Чикаго, или Терре-Хот, или
Индианаполис! Места вроде города Бразил в Индиане, убогого шахтерского поселка с тремя или четырьмя тысячами населения, казались какими-то волшебными странами. Весь
мир был там, снаружи, и я, сидя на крыльце — на переднем
или на заднем, — или на траве, или под деревом, совсем-совсем один, только и знал, что мечтать и гадать. Когда я выйду
в мир? Куда отправлюсь? Чем буду заниматься? Что повидаю?
И иногда при мысли, что ни отца, ни матери со мной больше
нет — мама, наверное, тогда уже умерла, — а сестер и братьев
разбросало по всему миру, при этой мысли — признаюсь в
этом, а печаль даже теперь почти та же, что тогда, — комок
набухал у меня в горле, и я готов был расплакаться.
Сентиментален?
Да уж!
Вскоре нас позвали завтракать в милую, по-домашнему
уютную столовую, какими иногда могут похвастаться деревенские гостиницы, — столовую неописуемой бесхитростности и топорности. Здесь все было до того перемешано — старенькая пожелтевшая фабричная мебель, цветные
литографии, черно-белые литографии, мухобойки, пять
штук солонок, английский умывальник и бог знает что еще, —
что это очаровывало. Да, там было чисто и к тому же приятно — очень даже, — это место было похоже на столь многих из
наших целомудренных, честных, так сладкозвучно поющих
псалмы баптистов и методистов. Отец и мать, хозяева гости-

[212]

Реверсивное движение. Путешествия американцев в первой трети ХХ века

ИЛ 10/2021

ницы, завтракали здесь же, за одним столом. Светловолосенькая приглашенная девица, официантка ничуть не ниже классом, чем далай-лама, прислуживала за столом. Путешественники поедали свою яичницу с жареным окороком или
бифштекс с жареной картошкой — у одного или двоих такой
завтрак явно был в заводе — и пили невообразимый кофе или
чай.
Мои дорогие, неотесанные, упертые мечтатели-американцы! Как я люблю их! И необъятные просторы от Атлантики
до Тихого океана, собирающие их в тесный круг, и все их надежды! Как они поднимаются по утрам, как спешат, как бегут
за солнцем! Там они строят виадук, тут возводят великую дорогу, еще дальше — вспахивают поля или сеют зерно, и лица
их озарены вечной, тщетной надеждой на счастье. Посмотрите, как благоговейно блюдут они свою лавку, благоговейно содержат деревенскую гостиницу, благоговейно косят траву,
благоговейно заключают выгодные сделки и думают: если
много молиться, перенесешься на небеса — дорогие мои! — а
меж ними блуждают дурные люди, бездельники, которые жуют табак, ругаются, а вечером в субботу отправляются в город, непотребствуют там и швыряются деньгами!
Дорогая, дорогая, любимая земля янки — “ты моя страна”, — когда я думаю о тебе и обо всех твоих бедах, о твоих
мечтах, о твоей храбрости и твоей вере, я готов плакать над
тобой, заламывая руки.
А вы, вы, великие умники, подстрекатели к предательству,
сочинители бесчестных налогов, устроители невыносимого
бремени — берегитесь! Эти простые души, мои соотечественники, что поют бесхитростные песни в детском неведении и
умиротворении и лелеют сладостные мечты о жизни, и любви, и надежде. Не будите их! Не дайте им заподозрить, не позволяйте даже глазком подсмотреть ваши трюки и уловки,
благодаря которым вы ими помыкаете, околпачиваете их и
грабите; не дайте им узнать, что их вера — ничто, их надежда — ничто, их любовь — ничто, — или увидите костры гнева...
<...>
Покинув Факторивилл, мы двинулись по местности столь
прекрасной, что вскоре я всем сердцем пожалел, что прошлой ночью мы пустились в дорогу в темноте. Мы прокладывали себе путь по просторной долине, насколько я мог судить, не менее зеленой, чем долина Саскуэханны, между
высоких холмов, по земле, полностью отданной под молочные фермы. Холмы выглядели так, будто по колено утонули в
густой, сочной траве. Повсюду показывались группы чернобелых голштинских коров. Некоторые холмы в шахматном

[213]
ИЛ 10/2021

Теодор Драйзер. Американский городок

порядке перемежались полями с зерном, сеном или гречихой, а кое-где — раскидистыми густыми рощами. Посреди
иных фермерских палисадников располагалось возвышение,
на котором стоял бидон из-под молока, или два, или три; время от времени показывалась местная сыроварня, где все молоко с окрестных ферм сбивали в масло, а потом масло упаковывали и развозили по лавкам. Фабричных поселков было
немного, многие скорее давали приют летним отпускникам —
или только вступали на свой промышленный путь. Девушки и
женщины на крылечках читали или шили. Шахтерский край
остался далеко позади.
Что за день! Пейзаж то и дело меняется — и как он чудесен! Тр-р-р-р-р-р, и мы спускаемся по странице вниз; крутой
холм, а у его подножия железнодорожные пути (без сомнения, те самые, о которых нас предупреждали), а там, вдали —
холмы еще выше, они хранят эту долину, за многие мили отсюда видна дорога, похожая на белую нитку.
Тр-р-р-р-р-р, и вот мы проезжаем двор зажиточной фермы, озаренный сполохами цветов, женщина шьет у окна, еще
несколько болтают у порога с соседкой. Тр-р-р-р-р-р, а вот мы
вписываемся в крутой поворот и въезжаем на железный мост,
стонущий и шаткий, под мостом — бурливая речка, а прямо
перед глазами — старая мельница или скотный двор, где галдят птицы и скотина. Я только успел задуматься: “А что, если
мост под нами сломается и мы рухнем в поток?” — как тр-р-рр-р-р, и вот уже передо мной небольшой завод или литейный
цех с высокими дымовыми трубами, а позади — ладненький
городок, чистый, толковый, трудолюбивый. Видите — никаких традиций, никаких обычаев. Ни памятников, ни соборов,
ни роскошных отелей, ни исторических мест, встречи с которыми ждешь с таким волнением; но тр-р-р-р-р-р, и вот мы уже
на окраине этого городка, а за ним виднеются зеленые поля,
от промышленных потертостей и рубцов не осталось ни следа — одно лишь синее небо и бескрайние зеленые равнины,
росчерк нескольких птиц в вышине и фермер, снимающий
урожай большим серпом. Тр-р-р-р-р, как же быстро пролетают мили, подумать только!
И вот тр-р-р-р-р-р (вот уж неутомимые штуковины эти моторы, ничего не скажешь) — перед нами озеро, оно только
виднеется за высокими и прямыми стволами деревьев, серебряная вспышка и чуть поодаль серое льдохранилище, а вот
тр-р-р-р-р-р плотная зеленая лесная стена, такая густая и темная, и из-за нее изливаются самые сладкие, самые полнокровные, самые бодрящие запахи; в ее глубины ныряет взгляд, дабы постичь прохладу и темноту теней и, быть может, даже

[214]

Реверсивное движение. Путешествия американцев в первой трети ХХ века

ИЛ 10/2021

самую глубокую тень, даже зеленую черноту; а вот тр-р-р-р-р-р
выстроились в линию у ручья маленькие белые домики, и
мальчишка зарывается пальцами ног, топчется в теплой золотой пыли, — о счастливое мальчишество! — а вот тр-р-р-р-р-р —
но только стоит ли продолжать? Все было прекрасно. Все было необыкновенно. Все было подобно песне — но — тр-р-р-рр — и вот перед нами очередной великолепный широко раскинувшийся пейзаж, и Фрэнклин хочет его зарисовать. У
него есть большой блокнот с какой-то особенной пористой
белой бумагой; в нем он работает, а когда рисунок готов, то
вырывает лист и перекладывает на хранение в удобную папку. Оборот уже начал смиряться с тем, что добраться до Индианы так быстро, как ему хотелось, никак не получится.
— Черт-те что! — услышал я ненароком, как раз когда он
возился с моторным маслом. — Не останавливались бы каждые пару минут, уже бы давным-давно были в Индиане. Дайте
мне мало-мальски приличную дорогу и этот старенький мотор, который шустренько подъедает мили, не хуже прочих...
Но когда у тебя на борту два психа, которые поминутно орут
“Ух ты!” и вскакивают с места, или выпрыгивают на дорогу,
или и то и другое разом, и верещат: “Ну ты только посмотри,
как тебе это, а? Ну разве не красота?!” — как тут быть? Эдак никакой шофер никуда не доберется, знаете ли.

Лилли, дитя улицы
Как-то раз вечером, когда время уже подошло к ужину, я стоял
на Пикадилли и разглядывал ярко освещенные витрины. То,
как в Лондоне выставляется галантерея, все эти золотые и серебряные завитушки, чрезвычайно меня занимает. Моросило,
а у меня не было зонта; впрочем, в Лондоне на такие вещи быстро перестаешь обращать внимание. Я вышел на Риджентстрит и остановился под фонарем — поглядеть, как хлынет по
домам толпа клерков, мужчин и женщин, мальчиков и девочек.
И вот я шел под дождем и думал: “Где бы поужинать? Надо
бы прикинуть...” Я бродил по Нью-Бонд-стрит, вполглаза поглядывал на темные магазины и, когда шел обратно по Пикадилли, увидел двух девушек: они прошли мимо под ручку. Одна
из них взглянула на меня через плечо и улыбнулась. Она была
не крупная и не миниатюрная, одета простенько. Симпатичная на английский пресный манер, с большими, чересчур уж
невинными глазами. Девушки помедлили перед витриной, я
остановился рядом и взглянул на улыбнувшуюся девушку; тогда
она подалась в мою сторону, и я заговорил с ней.

[215]
ИЛ 10/2021

Теодор Драйзер. Лилли, дитя улицы

— А не хотиите попрообовать нас обеих? — спросила она с
этим милым и странным валлийским акцентом. Голос у нее
был нежный, а глаза голубые и властно-нерешительные, как у
всякой неискушенной девушки. “Эта девица не вульгарная и
не очерствевшая”, — сказал я самому себе. Полагаю, мы всякой догадкой о женском характере так и норовим возгордиться. Я тогда, пожалуй, был горд собой.
— Нет, — ответил я почти сразу. — Не сегодня. Но пойдемка мы с тобой куда-нибудь поужинаем.
— А подруужке моей шиллинг не дадиите?
— Ни в коем случае, — сказал я. — Только ты.
Вечер был дождливый, знобкий и унылый, так что, если подумать, это мне полагалось полкроны. Вторая, девица с худеньким
бледным личиком, исчезла, и я повернулся к своей спутнице.
— Ну, — сказал я. — Что будем делать?
Было около восьми, и меня интересовало, куда бы я мог отправиться поужинать с подобной девицей. Наряд ее мог бы служить образчиком искусства, именуемого лоскутным шитьем. На
ней был костюм из синей саржи, затертый до блеска. Дешевоепредешевое боа из перьев и шляпа самого трагического вида.
Но на щечках играл тот самый, английский, чудесный яблочный румянец, а глаза — в самом деле, глаза ее были подлинным
триумфом природы: нежная, глубокая синева и не слишком
твердая решимость обороняться.
“Бедняжка, гонимая ветром душа, — думал я, глядя на
нее. — Жизнь твоя ничтожна. Бессмысленная, бессовестная
тварь (и я имел в виду самое мягкое из значений этого слова).
Какое промозглое будущее ждет тебя”.
На вид ей можно было дать лет девятнадцать.
— Давай-ка поглядим. Ты уже ужинала? — спросил я.
— Нет, сэр.
— Где тут хороший ресторан? Так чтоб не слишком фешенебельный, сама понимаешь.
— Ну вот, здесь “На углу у Л.”.
— Отлично, где именно? Сама ты там бываешь?
— Да, довольно часто. Мне кажется, там очень мило.
— Что ж, пойдем туда, — сказал я. — Впрочем, пожалуй, не
сразу. Где то место, куда ты водишь своих приятелей?
— На Грейт-Титчфилд-стрит.
— Это меблирашка или гостиница?
— Это квартира, сэр, моя квартира. Мадам позволяет мне
приводить туда своих друзей. Но если хотите, можем пойти в
гостиницу. Может, так оно и лучше.
Я понял, что у нее вызывает сомнения, как мне понравится ее квартира.

[216]

Реверсивное движение. Путешествия американцев в первой трети ХХ века

ИЛ 10/2021

— А где тут гостиница? Там прилично?
— Вполне, вполне, сэр, не так чтоб совсем худо.
Я улыбнулся. Она держала над головой маленький зонтик.
— Давай-ка поймаем такси и дадим деру от этого ливня.
Я поднял руку и кликнул таксиста. Мы сели; шофер, судя
по всему, понимал, что у нас уличная интрижка, но виду не
подавал. Лондонские таксисты, как и лондонские полицейские — образец вежливости. И девушка была вежливой, любезной. Я сравнивал ее с бродвейскими и американскими товарками — этими грубыми, циничными зверушками. У
англичанок, от проститутки до королевы, есть врожденное
чутье — как честно играть в социальные отношения, как жить
самому и давать жить другим. Я говорю это со всей искренностью и чувством глубокого почтения к народу, у которого такие порядки. Им и следовало бы господствовать повсюду —
по праву учтивости. Но увы, боюсь, напористый торопыгаамериканец, который в гробу видал и учтивость, и все прочие
способы тратить время попусту, все тут перекроит по-своему.
В такси я к ней не притрагивался, хоть она и елозила вокруг, желая добросовестно исполнить свою роль: строчку за
строчкой, сцену за сценой.
— Далеко еще? — спросил я небрежно.
— Не очень, совсем чуточку.
— Сколько полагается таксисту?
— Восемь-десять пенсов, сэр, не больше.
И вдруг:
— Сэр, вам нравятся девушки? — спросила она с прелестной старомодностью, охваченная таким человеческим стремлением нравиться в заданных обстоятельствах.
— Нет, — предусмотрительно солгал я.
Она посмотрела на меня растерянно и, мне подумалось, в
некотором благоговейном ужасе. Я был диковинной рыбиной, неведомо как заплывшей в ее сети.
— Коли так, то и я вам, видать, не нравлюсь?
— Да я бы так не сказал. Откуда мне знать? Я вижу тебя в
первый раз в жизни. Глаза у тебя очень красивые, это точно, — таков был мой довольно-таки банальный ответ.
— Дуумаете? — она посмотрела на меня искоса, испытующе.
— Откуда ты родом? — спросил я.
— Я валлийка.
— Я так и думал, что не англичанка. Выговор у тебя мягче.
Такси резко затормозило, и мы вышли. Перед нами было
обветшалого вида строение с какой-то то ли кофейней, то ли
не кофейней на первом этаже; помещение было разделено на
закутки тонкими, плохонькими деревянными перегородка-

[217]
ИЛ 10/2021

Теодор Драйзер. Лилли, дитя улицы

ми. Женщина, вышедшая поменять мне полсоверена — заплатить шоферу, — оказалась француженкой, опрятной и миниатюрной. Она была милая и оживленная, и поведение ее вмиг
меня успокоило. Не похоже было, чтоб она задумывала меня
обчистить, и, когда чуть позже мы уходили, я уже имел основания в этом убедиться.
— Сюда, — сказала моя уличная подружка. — Пойдем сюда.
И я проследовал за ней по лестнице, крытой тонким ковром, — два пролета, и вот мы в крохотной затрапезной комнатке.
— Не так ведь чтоб совсем худо? — спросила она с ноткой
гордости в голосе.
— Не так, вовсе даже не так.
— Будьте добры, заплатите за комнату.
Хозяйка шла за нами следом и теперь стояла рядом.
Я поинтересовался, сколько с меня, и выяснилось, что
пять шиллингов — вполне себе необременительно.
Когда хозяйка ушла, девушка заперла дверь и принялась
снимать жакет и шляпку. Она стояла передо мной и смотрела
то ли с вызовом, то ли в раздумье. У нее была стройная, изящная, потрепанная фигурка, и, когда она с легкой бравадой положила руку на бедро и улыбнулась мне, в этом неожиданно
мелькнуло что-то трогательное. Я стоял возле каминной решетки, все было готово, чтобы развести очаг. Девушка застыла рядом, глазея на меня и явно недоумевая. У нее родилось
подозрение, что я здесь вовсе не за тем, за чем положено.
Взгляд ее, столь необычайно нежный и синий, уже немного
раздражал меня. Я подметил, что волосы у нее каштановые,
но спутанные и нечистые, неухоженные. Эти злосчастные
созданьица понятия не имеют об искусстве жить или очаровывать. В жизни они жалкие пешки, шелуха красоты, навечно
лишь шелуха.
— Садись, пожалуйста, — сказал я.
Она послушалась, как ребенок.
— Итак, ты валлийка. Из какой же части Уэльса ты приехала?
Прозвучало какое-то диковинное название.
— А кто твои родители? Бедняки, надо думать.
— Воовсе нет, — осадила она меня с этим своим чудным деревенским акцентом. — Мой отец бакалейщик. У него аж три
лавки.
— Вот уж не верю, — насмешливо сказал я. — Вы, женщины, горазды приврать. Не верю, и все.
Жестоко, но я хотел, если сумею, забраться подальше
обычного вранья, которым отделываются подобные девицы.
— Почему? — ее чистый взгляд встретился с моим.

[218]

Реверсивное движение. Путешествия американцев в первой трети ХХ века

ИЛ 10/2021

— А потому! Ты мне не кажешься похожей на дочку человека с тремя бакалейными лавками. Будь так, твой отец был бы
зажиточным человеком. А ты ведешь в Лондоне такую
жизнь — и ждешь, что я тебе поверю?
Она неуверенно ощетинилась, без злобы.
— Хотите верьте, хотите нет, — сказала она угрюмо. — А
все так и есть.
— Скажи, — проговорил я. — Много ты зарабатываешь
этим делом?
— О, когда больше, когда меньше. Я не каждый день выхожу. Знаете, я выхожу, только когда мне нужно. Подцепишь
джентльмена, он хорошо заплатит — и сиди себе, пока деньги
не кончатся, иной раз подолгу можно не выходить. Я не
очень-то это люблю.
— А хорошо заплатит — это сколько, по-твоему?
— Ой, ну мало ли. Однажды мне дали целых шесть фунтов.
— И это неправда, — сказал я. — Ты сама знаешь, что неправда. Ты говоришь так, только чтобы произвести на меня
впечатление.
Девушка покраснела.
— Это правда. Так же верно, как то, что я сижу перед вами.
Это было не в этой же самой комнате, но в этом доме. Он был
богатый американец. Из Нью-Йорка. У всех американцев
деньги водятся. И он был в стельку.
— Да, деньги у американцев водятся, — улыбнулся я саркастически. — Только американцы не болтаются где ни попадя,
транжиря их вот так на тебе подобных. Ты столько не стоишь.
Она смотрела на меня, но в глазах ее не было ярости.
— Все равно это правда, — сказала она кротко. — Вы не любите женщин, да?
— Не очень.
— Вы женоненавистник, вот вы кто. Мне такие попадались.
— Не женоненавистник, нет. Просто женщины меня не
очень-то занимают.
Она была сбита с толку, огорошена. Я начал раскаиваться
в своем хамском поведении и с горя разжег камин (цена —
один шиллинг). Мы подставили к нему кресла, и я забросал ее
вопросами. Она рассказала мне о полицейском правиле, согласно которому женщине можно идти с мужчиной, не опасаясь быть арестованной, только в том случае, если он заговорил с ней первым, и о том, как велико число женщин,
вовлеченных в этот бизнес. Я узнал, что на Пикадилли лучше
всего “ловится” после часу ночи, а на Лестер-сквер и в ее ок-

[219]
ИЛ 10/2021

Теодор Драйзер. Лилли, дитя улицы

рестностях — между семью и одиннадцатью вечера. Есть еще
одно место в Ист-Энде, я не запомнил точно где, там ловятся
еврейские бедняки и тому подобный сброд, но они — это просто ужас смертный, заверила она меня. Заработаешь три шиллинга — считай повезло, и до чего же они жалкие существа,
тамошние шлюхи! Я еще подумал — что это должны быть за
девушки, раз даже она смотрит на них свысока!
Потом почему-то — может, потому, что разговор принял
такой дружеский оборот, — маленькая валлийка решила: как
знать, может, я и не такой бука, каким казался. Жизнь научила ее никогда не выпускать из головы: а сколько она сможет
выжать из мужчины поверх стандартной таксы; где выйдет
чуть больше чем ничего, а где — экстраординарная сумма, от
каких получаются дорогие платья и драгоценности (в соответствии с ее собственными представлениями об их стоимости). Старо как мир. Да к тому же и другие женщины рассказывали ей о своих свершениях. Тот, кто хоть немного знаком
с уличными женщинами, знает, до чего это распространенная практика. И вот уже она выкладывает мне дежурную историю о человеке, который ее подобрал, проводил до комнаты
и предложил фунт, хотя подразумевалась сумма в три-четыре
фунта или даже больше. Вышло из этого, если верить ей, конечно, нечто ужасающее для этого мужчины. Она закатила
грандиозный скандал, побила на полке у него над головой какие-то горшки и поставила на уши весь дом. Трюк курам на
смех. Мужчина из трусоватых, слыша такое и будучи, возможно, новичком или нечастым гостем в мире подобных похождений, пугается скандала. Многие робеют сторговаться с женщиной заблаговременно: запашок жестокости и греха
начинает слишком уж бить в ноздри; в конце концов, для
среднестатистического мужчины в этих бесцветных связях
таится некоторая доля романтики, даже если женщина ничего подобного не испытывает. Для большинства женщин все
это — набившая оскомину, печальная, тошнотворная и неумолимая тягомотина, а мужчины — шуты, кобели, кретины, от
которых им, как правило, ни приятности, ни интереса. Стоит им завидеть малейшую возможность обвести одного из
них вокруг пальца, напугать его, ограбить или обмануть —
они не пренебрегут никаким фокусом, никакой хитростью.
Моя девушка, Лилли Э., училась этому, должно быть, у сотни
опытнейших уличных советчиц. Я знаю, потому что позже
она рассказала мне и о приемчиках своих товарок.
Но я продолжу.
— Тогда он положил на стол соверен, и я с ним пошла, —
сказала она.

[220]

Реверсивное движение. Путешествия американцев в первой трети ХХ века

ИЛ 10/2021

Я улыбнулся, не столько с насмешкой, сколько позабавленный. История с ней никак не вязалась. Это было неприкрытое вранье.
— Не было такого, — откликнулся я. — Ты мне рассказываешь какую-то допотопную профессиональную байку. А правда
в том, что ты, глупая маленькая лгунья, надумала до того запугать меня своими россказнями, чтоб я отстегнул тебе два или
три фунта. Избавь себя от хлопот. Делать я этого не собираюсь.
Я именно что собирался дать ей два или три, если не пройдет настроение, но сейчас ей это знать было ни к чему.
У моей маленькой валлийки окончательно ушла почва изпод ног. Это было ясно по ее беспомощному, такому милому
взгляду. Что-то в моем высокомерном поведении плохо сказывалось на ее выдержке и присутствии духа. Я поднял на
смех ее шитые белыми нитками выдумки и разбранил очевидные враки.
— Такого мужчины, как я, у тебя еще не было, — предположил я.
— Мужчины! Я и не желаю знать о них ничего нового, —
откликнулась она с нежданной яростью. — Я по горло ими сыта, всей этой оравой! Если бы я только могла выкарабкаться — я бы это сделала. Глаза бы мои больше не видели ни одного мужчины!
Я не сомневался в искренности этой вспышки. Но прикинулся, что не верю ей.
— Это правда! — настаивала она с мрачным видом.
— Ты так говоришь, но это просто слова. Если б хотела выкарабкаться, то выкарабкалась бы. Почему не устроишься куда-нибудь? Ты могла бы работать.
— У меня нет профессии в руках, а для учебы я слишком
стара.
— Что за глупости! Тебе не больше девятнадцати и ты могла бы заниматься чем угодно. Но нет же. Ты ничем не лучше
остальных. Ты идешь самым легким путем. Давай, — сказал я
уже мягче. — Одевайся и пошли отсюда.
Ни слова не обронив, она послушно натянула жакет и
свою замызганную шляпу, и мы двинулись к двери.
— Слушай, — сказал я. — Я не хотел быть злым. Бог свидетель, я последний, кто вправе бросать в тебя камень. Мы все
в этом мире погрязли в такой гадкой неразберихе, и ты, и я,
и все остальные. Ты не понимаешь, о чем я говорю, и ладно.
А теперь давай найдем хороший тихий ресторанчик, где сможем не торопясь, со вкусом поужинать, как пара друзей, которым прорву всего надо обсудить.

Теодор Драйзер. Лилли, дитя улицы

В мгновение ока ее охватило оживление. Видимость моего намерения обращаться с ней как с леди была, по ее представлениям, высшей степенью экстравагантности.
— Ну и забавный же вы, — ответила она со смехом. — Ужас[221]
но забавный.
ИЛ 10/2021
И я увидел, что впервые за долгое, уж наверное долгое
время в ее грязном мире мелькнул слабый отблеск романтики.
Мы вышли, и видя, как разительно переменилось мое поведение, она спросила:
— А вы не купите мне пачку сигарет? У меня мелочи нет.
— Конечно, — ответил я, и мы завернули в табачную лавку.
Оттуда мы взяли такси до какого-то ресторана, который она,
по всей видимости, сочла достаточно роскошным, а потом и
из ресторана — но я расскажу обо всем подробно.
— Скажи, — заговорил я после того, как она сделала заказ и
для себя, и для меня. — Ты сказала, что родом из Уэльса. Назови-ка типичный шахтерский городок из тех, что поближе к
Лондону; какое-нибудь место, где действительно царят бедность и тяжкий труд.
— Ну, в наших местах довольно-таки скверно, — решилась
она, и прежнее непроизносимое название прозвучало
вновь. — У нас людям не на что жить.
Жаль, вы не слышите этого ни на что не похожего подмурлыкиванья — ее акцента.
— И далеко это?
Она сказала, сколько ехать от Лондона и сколько шиллингов берут за проезд. Думаю, это, самое большее, три часа.
— И в Кардиффе тоже скверно, — добавила она. — Там
много шахт. И даже очень глубоких. И люди там бедные.
— А ты сама хоть раз бывала в шахте?
— Да, сэр.
Ее вежливость вызвала у меня улыбку — и войдя в ту комнату в доме свиданий, и покидая ее, она помогла мне снять и надеть пальто, ни дать ни взять прислуга.
Я кое-что разузнал от нее об Уэльсе, о тамошней жизни
впроголодь, а потом мы вернулись к Лондону. Сколько на
самом деле зарабатывает среднестатистическая уличная
девка? Я хотел знать. Она сказать не могла — тут уж по-честному.
— Кто-то больше, кто-то меньше. У меня вот не очень хорошо получается, — призналась она. — Много заработать не
могу. Я не умею заставить мужчину раскошелиться.
— Знаю, что не умеешь, — сказал я с искренним сочувствием. — Бесстыдства в тебе маловато. И эти твои глаза, взгляд у

[222]

Реверсивное движение. Путешествия американцев в первой трети ХХ века

ИЛ 10/2021

тебя такой нежный. Не надо тебе это, Лилли. Ты слишком
хороша. Тебе бы найти другую работу, как бы это ни было тяжело.
Она не ответила: решила не обращать внимания на мою
мелочную философскую озабоченность тем, о чем я не имел
ни малейшего понятия.
Мы поговорили о разных типах девушек. Некоторые и
впрямь красотки, другие нет. Есть у кого действительно хорошие фигуры, сказала она, да вы и сами знаете. Другие сложены просто ужасно, и тут все зависит от их наглости и сноровки: удастся ли развести на деньги мужчин — недовольных
мужчин. Есть постоянные точки ловли, Пикадилли вот — лучшее место, единственное прибыльное место для девиц ее типа, и все веселые дома, какие тут есть, существуют с ведома
полиции.
— Да, но этого не может быть, — сказал я. — Весь лондонский разврат не может быть сосредоточен на одном-единственном пятачке. Ресторан, в котором мы сидим — просторное, но дешевое заведение, — тоже вполне себе злачное
место, сказала она. — Должны же быть еще какие-то. Не могут же набиваться сюда все без исключения женщины, которые этим занимаются! Так куда же они деваются в таком
случае?
— Есть еще одно место неподалеку от Чипсайда.
Выяснилось, что существуют определенные точки, бары и
якобы рестораны, где девушке позволяется появиться и
ждать, покуда какой-нибудь мужчина не заведет с ней разговор. Ждать можно по двадцать минут за один присест, и, если
никто так и не заговорит с тобой, изволь подняться и отправиться восвояси — но еще через двадцать минут можно вернуться и снова попытать счастья; это означает, что придется
купить себе еще выпить. А между тем мест таких полно, и все
они забиты девицами.
— Ты отвезешь меня к этой чипсайдской точке, — предложил я. — А потом я куплю тебе еще сигарет и коробку конфет.
И заплачу за все время.
Она подумала было о своей товарке по ловле, с которой
обещала встретиться в одиннадцать, но в конце концов согласилась. Товарка отправилась на все четыре стороны.
За обедом мы болтали о мужчинах и о женских типажах,
которые им нравятся. Англичане, полагала она, обычно предпочитают француженок, а американцы — англичанок, но высший шик — походить на американку и говорить с тем же выговором, что американка, потому что американки — самые
популярные девушки из всех.

[223]
ИЛ 10/2021

Теодор Драйзер. Лилли, дитя улицы

— И американцам, и английским джентльменам, — она сама произвела эту странную классификацию, — нравятся американские девушки. Меня иногда принимают за американку, — доверительно сообщила она мне. — И еще моя шляпка
похожа на американскую.
Кстати, так оно и было. Это убогое хвастовство заставило
меня усмехнуться.
— И чем же им так по душе американские девушки?
— О, американка умнее. И она быстро ходит. И лучше себя
держит. Вот что говорили мне мужчины.
— И тебе удается их надуть?
— Да.
— Это должно быть интересно. Я хочу послушать, как ты
подражаешь американкам. Как ты это делаешь?
Она зажевала губами, готовясь разыграть спектакль.
— Окей, видно, мне уже пора, — начала она.
Имитация выходила у нее не слишком хорошо.
— Все американцы говорят “окей”, — напомнила она мне.
— А еще что? — спросил я.
— Еще — “да ладно”, — ей явно больше ничего не приходило в голову. — Научите меня еще чему-нибудь. Я знала и другие слова, но позабыла.
Полчаса учил я ее американскому сленгу. У нее был такой
заинтересованный и прилежный вид, пока я засеивал ее губки
и нехитрую память этими дурацкими американскими фразочками, что, признаюсь, было для меня большим удовольствием.
Она явно не сомневалась, что все это повысит ее рыночную
стоимость. Так что в некотором роде я был соучастником порока и подстрекателем к нему. Бедняжка Лилли Э.! Совсем
скоро она падет безвозвратно.
В одиннадцать часов мы отправились туда, где, как она
сказала, собираются подобные женщины, и тогда я увидел,
что собой представляет потайной мир лондонского разврата.
Потом мне говорили, что я видел вещи вполне характерные.
Моя девчушка отвела меня в точку на углу, совсем рядом с
рестораном, который мы только что покинули, я бы сказал,
это было кварталах в двух. Точка была на втором этаже; поднимаешься по широкой лестнице и оказываешься в комнате,
комната круглая, а по центру как раз эта самая лестница. Слева — бар с четырьмя-пятью хорошенькими барменшами, и небольшая комнатка, заполненная мужчинами и женщинами.
Женщины, а вернее девушки — ибо всем им было, я бы сказал, от семнадцати до двадцати шести, — были, что называется, “ничего”, но вот только бойкости американских сестер им
недоставало.

[224]

Реверсивное движение. Путешествия американцев в первой трети ХХ века

ИЛ 10/2021

Столы, за которыми они сидели, были расставлены вдоль
стен, и они выпивали — исключительно ради того, чтоб им
позволили здесь находиться. Мужчины приходили и уходили, и девушки тоже приходили и уходили. То по одиночке. То
парами. Туда-сюда сновали официанты, и, как мне показалось, местный этикет требовал, чтобы женщины заказывали
портвейн, уж не знаю, почему, на вкус это была омерзительная дрянь, будто сваренная из каких-то химикатов, и я отказался к ней даже притронуться. Мне показали местных сыщиков; девушек, которые работают в парах; низших существ на
свете — мужчин, торгующих женщинами. Я узнал, что ровно в
половине первого ночи Лондон закрывает все свои рестораны, бары, пивнушки и тому подобные заведения, и тогда всех
этих женщин выставляют прочь.
— Видели бы вы Пикадилли около часу ночи, — сказала
моя проводница парой часов раньше, и теперь я понял. Их
просто-напросто выкуривают на Пикадилли из всех углов.
Должен признать, обстановка там была довольно гнетущая. В комнате было вполне оживленно, но как же мало души
в подобной жизни. Все равно что перемешать солому с опилками в надежде, что в них зародится энергия, чувство жизненного роста и свежести, которым полнится стебель или
древесный ствол. Я бы сказал, что это мир умерших идеалов
или, вернее, мир, где у идеала никогда не было шанса народиться. Эти женщины — настоящие хищные птицы: холодные, уставшие, разочарованные, злобные, тупые, быть может, даже печальные; мужчины — жертвы плотских страстей,
неспособные понять, до чего велики усталость и отвращение
женщин, силящихся их удовлетворить. Ни у тех, ни у других
нет ясного понимания жизни; между ними — ни намека на
нежность или романтику. Ни тени утонченности, какая есть
в соблазнении, в мерцании миражей. Скорее это непристойный, грубый торг, в котором ведут свои грязные партии грабеж, брань и горькие взаимные обвинения. Я не знаю ничего
более страшного, не знаю отзвука духовной смерти более отчетливого и более горького суждения о жизни, о любви, о
юности и о надежде, нежели изможденный, лицемерный, базарный оклик уличной девки: “Привет, дорогуша!”.
Оттуда мы пошли по другим точкам, не таким хорошим,
как объяснила Лилли.
Что за убогий мир. Я и не пытаюсь дать ему толкование.
Положение женщины или мужчины, которыми движет
страсть, куда как завиднее. А остальные — так ли уж они виноваты? Обстоятельства играют во всем этом огромную роль.
Да, я считаю, что это страшная, разверстая адская бездна, и

[225]
ИЛ 10/2021

Теодор Драйзер. Лилли, дитя улицы

все же я знаю, разговорами тут не поможешь. По моему суждению, жизнь не меняется. Мир стар. Люди делятся на классы, но страсти везде те же. Мы считаем, что этот жалкий мир
худший из всех потому только, что он жалок. Но так ли это?
Не в том ли дело, что у нас попросту разные привычки? По
мне, так именно в этом.
Я купил своей девчушке коробку конфет, поймал такси,
отвез ее домой — в ее обшарпанную комнатушку — и распрощался с ней. Она была очень весела. С тех пор как мы выбрались из того закутка со съемными комнатами, она немало заработала. Кошелек у нее раздобрел на три фунта. Ее мнением
поинтересовались, ее совет приняли во внимание, ей позволили сделать заказ в ресторане. Я постарался дать понять,
что испытываю к ней по чуть-чуть и жалости, и восхищения.
Стоя под дождем у ее порога, я сказал, что, быть может, о чемнибудь из этого однажды напишу в книге. Она сказала:
— Пришлите мне экземпляр вашей книги. Я ведь в ней буду?
— Будешь.
— Пришлите, ладно?
— Если только адрес не поменяется.
— О, не поменяется. Я не так уж часто переезжаю.
Бедная валлийская бродяжка! Я подумал: а долго ли, долго
ли “не поменяется адрес”, прежде чем она падет пред зловещими тенями, что притаились на ее тоскливом пути — пути
страдания, сожаления, смерти?

Клод Маккей
[226]
ИЛ 10/2021

Клод Маккей (Claude McKay, 1889—1948) — поэт и писатель родом с
Ямайки, активный деятель Гарлемского ренессанса. В России известны романы Маккея — “Банджо” и “Домой, в Гарлем”. Значительную
часть жизни Маккей провел в путешествиях, жил в Лондоне и Париже, в 1922—1923 годах был приглашен в СССР для участия в IV
конгрессе Коминтерна. В подборку вошла глава “When a Negro Goes
Native” о путешествии Маккея по городам Северной Африки из книги “Вдали от дома” (“A Long Way From Home”. New York: Lee Furman
1937).

Реверсивное движение. Путешествия американцев в первой трети ХХ века

Когда негр за своего
В Марселе в сенегальском баре я прикидывал, как мне устроить себе выходные где-нибудь в Африке. Один знакомый сенегалец мне сказал: “Если бы у меня водились деньги, я бы
рванул прямехонько в Париж, уж там-то не заскучаешь”. А я
ему ответил, что в Париж меня не тянет, а тянет в Африку.
Раз уж я недостаточно большой и белый, нечего мне ввязываться в охоту на крупную дичь — лучше уж буду идти по следу
в одиночку.
Моряк с Мартиники, только что с парохода из Касабланки, заверил меня, что Африка хороша, а лучше всего в Африке — Марокко. Он побывал во всех крупных африканских
портах, но лучше Марокко не видал. Там он и жил. Сказал:
“Если собираешься в Африку, поезжай в Марокко”.
— А как там гаремы? — спросил я.
— У меня есть, приедешь — покажу, — рассмеялся он.
Мартиниканец говорил по-арабски, по-сенегальски, пофранцузски, по-испански и вдобавок знал несколько слов поанглийски. Мореходствовал он с четырнадцати лет и за это
время повидал все моря на свете. Он осел в Касабланке, где,
по его словам, у него было две жены. Никаких учебников он в
глаза не видал, но был преисполнен житейской мудрости всевозможного толка. Видом своим он напоминал дружелюбную
гориллу.
И все-таки вместо Марокко я отправился в Барселону на пару со своим приятелем, боксером-сенегальцем, которому там
предстоял бой. Барселона до такой степени поглотила мое зрение и мои переживания, что, когда мой боксер собрался возвращаться в Марсель, выше моих сил оказалось покинуть ее.
Величественное зрелище спортивного духа испанцев пленило
меня, и я заделался настоящим aficionado Испании. До того

[227]
ИЛ 10/2021

Клод Маккей. Когда негр за своего

мне не доводилось бывать среди белых, которые являли бы собой столь восхитительный пример спортивной беспристрастности, да еще в такой величавой манере. Будь то боксерский
поединок между черным и белым, или схватка человека и зверя на арене, или футбольный матч между испанцами и заезжей
командой, — испанцев всегда больше всего интересует совершенство спортивной техники; они всем сердцем за то, чтобы
победил достойнейший. В погоне за испанским спортивным
духом я ходил по народным театрам, где можно посмотреть на
фламенко и услышать андалузские мелодии. Ни в одной стране
мира не видел я публики, которая так взыскательно требовала
бы от артиста показать лучшее, на что он способен, так поносила бы дурное выступление и так щедро рукоплескала бы безупречному.
Я рассчитывал провести в Барселоне дня три, а они превратились в три месяца испанской жизни. И как-то вечером,
прохаживаясь по увеселительным местечкам изумительного
Баррио-Чино в компании одного негра-мусульманина, отрекомендовавшегося наследным принцем Занзибара, я снова
повстречал моряка из Мартиники. Он как раз доставил в Барселону груз из Марокко, и опять стал зазывать меня к себе.
Я пробыл в Испании достаточно долго, чтобы распознать,
как много в ее нраве африканского. А потому повторное приглашение в Марокко заинтересовало меня даже больше первого.
Занзибарский принц пожелал продолжить изучение Европы и
европейцев, и нам пришлось расстаться. Наконец я прибыл в
Касабланку. В тот день, когда мартиниканец привез меня в свой
дом в туземном квартале, какие-то гвинейские колдуны (или гуинаэи, как их зовут марокканцы) вершили там магический ритуал. Меня сразу же поразила мысль: ведь они выглядят и ведут
себя точно так же, как иные ямайские крестьяне, без остатка отдающиеся празднеству танцевально-песенной оргии, известной
как миализм. Разве что одеваются иначе.
Гуинаэи изгоняли нечистую силу из больной женщины, и
танцевали, и кружились как сущие дьяволы. В мавританском
дворике мужчины и мальчики сидели по кругу на корточках, а
женщины и девочки, с белыми хайками на головах, глядели
сверху, устроившись на низеньких плоских крышах полуразвалившихся лачуг. Музыка производилась лютней и большим турецким барабаном и была подобна раскатам грома во чреве
земли. Я смотрел, как они выплясывают нечто наподобие примитивной румбы, бьются головами о столбы и в неистовстве
срывают с себя одежду. Но до конца я не досидел и само изгнание дьявола не увидел, потому что меня напугала танцующая
женщина, которая, совсем обезумев, бросилась на меня. Заго-

[228]

Реверсивное движение. Путешествия американцев в первой трети ХХ века

ИЛ 10/2021

ворили, что я чужак, незваный дух, что я мешаю свершиться
магии. А посему мне пришлось удалиться.
Эти гуинаэи — настоящие черные. Это единственное сообщество чистокровных негров в Марокко. Мужчины женятся
на черных, женщины выходят замуж за черных; кроме того,
больше здесь нет ни единой религиозной общины, куда могли
бы входить и женщины. Если ты не чистокровный черный, то
в числе гуинаэев тебе не бывать. Они убеждены, что в строгом
соблюдении этого правила — залог могущества гуинаэйской
магии. Их обряды поклонения идолам — родом из Западной
Африки и передаются из поколения в поколение. Они занимают особую нишу в общественной жизни Марокко. Когда понадобится изгнать бесов, к ним обращаются и беднейшие, и богатейшие семьи. Нередко им покровительствуют знатные
шарифские дома, и даже султаны советуются с ними.
Когда я заглянул за занавеску, выяснилось, что не такое уж
и горячее местечко этот гарем моего мартиниканца. Была это
просто вытянутая просторная комната, разделенная шторой
на две, и в комнате — две женщины, из которых одна годилась
ему в матери, а другая была молодая, коричневая и пышнотелая. Мы все вместе пили чай: мартиниканец заявил, что не
видит проку прятать своих жен от мужчин. А между тем приятели-мужчины, допущенные в его гарем, все были либо сенегальцы, либо солдаты из Французской Вест-Индии, но никак
не мавры. В этом квартале он был единственным, кто мог позволить себе двух женщин. Это объяснялось тем, что, как гражданин Франции, он считался тут европейским рабочим, а потому получал от сорока до пятидесяти франков в день —
примерно вшестеро больше, чем платили за ту же самую работу местному. Таким образом, чернокожий моряк и в самом деле жил в Африке “по-белому”.
Некоторое время я наслаждался мартинико-марокканским
гостеприимством. Но потом, чувствуя, какая в Касабланке, в
сущности, давяще-европейская атмосфера, отбыл в Рабат.
Рабат-Сале оказался восхитительно несхож с Касабланкой.
Здесь народная жизнь — высокое дерево с могучими корнями и
раскидистой кроной, а европейская часть города казалась садом, прелестным, тщательно ухоженным и искусственным. В
Шелле я посетил могилу Черного Султана, который, согласно
местной легенде, был величайшим из правителей Марокко,
объединил под своей властью всю Северную Африку, покорил
Испанию и возвел грандиозные монументы — Хиральду в Севилье, Кутубию в Марракеше и минарет Хасана в Рабате.
Я довольно надолго задержался в Рабате, чтобы закончить
“Банджо”. Какие-то марокканские студенты сказали мне: “В

[229]
ИЛ 10/2021

Клод Маккей. Когда негр за своего

Фесе ты найдешь сердце Марокко. Это наша столица. Не побывал в Фесе — считай, не видал Марокко”.
Фес действительно открыл мне сердце Марокко — и даже
больше. В Москве на меня напечатали карикатуру — как я
мчусь на ковре-самолете над африканскими джунглями, чтобы узреть чудо Советов. В Фесе я будто бы все время гулял по
такому волшебному ковру. Мозаика рынков и базаров с незнакомыми орнаментами, украшающими выставленные на продажу изделия, походила на восточную сказку. Через Фес проник я в Марокко по-настоящему. До сих пор я был лишь
зрителем. Но жители Феса буквально втащили меня внутрь.
Здесь, в жилище одного из местных, я впервые отведал национальной еды — кус-куса, и это первое приглашение оказалось предвестьем множества других.
Меня приглашали на роскошные свадебные торжества —
угощаться кус-кусом из одного блюда с величавыми старыми
“тюрбанами”, пить a la menthe в прохладных садах, пылко
танцевать фламенко в укромных комнатках в fondouk и в
мирском раю Мулая Абдаллы.
Мулай Абдалла — весьма примечательный квартал, где развлекается фесская молодежь. Это обособленный, обнесенный стеной городок со своими магазинами, своей полицией
и своими музыкантами. Молодые женщины, облаченные в
просторные и богато убранные цветами одеяния, которые
удерживаются на теле чрезвычайно широкими вышитыми
поясами, сидят на корточках с достоинством королев и расхаживают по этой своей резиденции, угощая томящихся от любовного восторга молодых людей мятным чаем и остроумными репликами. Мне думалось: сам того не ведая, этот древний
африканский город стал хранителем чаши Эроса, не оскудевшей еще ароматом цветка древнегреческих страстей.
Мне нравится марокканская мозаика, неизменно красивая
и яркая, словно она — воплощение призматического сознания местных жителей. Но нигде нет такой ошеломительной,
такой расточительно великолепной мозаики, как в Фесе. Испанские мозаики интересны, но они не кажутся такими же теплыми, полнозвучными, светящимися, как марокканские.
Марокканские мозаики ударяли мне в голову, как редкое вино. Взволнованный, опьяненный, очарованный жителями Феса, обаятельным и гостеприимным обращением, я стал здесь
совсем своим, местным. Меня приобщили к обычаям непритязательной туземной жизни. Я съехал из своего дорогого отеля
и переправил вещи в место поскромнее. Но вот уж не скажешь,
что я и впрямь там жил. Ибо дни свои я без остатка посвящал
охоте на сокровища города и его окрестностей; я шел по следу

[230]

Реверсивное движение. Путешествия американцев в первой трети ХХ века

ИЛ 10/2021

крестьян, несших в город свои дары; подмечал, как ведутся
торги между азиатами и африканцами; внимал разноцветью акцентов рыночных сказителей. А вечером меня всегда ожидало
какое-нибудь развлечение: свадьба, пиршество, приглашение в
fondouk, где юноша мог позволить потанцевать своей хорошенькой фатьме, предмету своих неискушенных ухаживаний,
или Мулай Абдалла. Мне никогда не приедалась игра местных
музыкантов, в марокканских кафе исполнявших африканские
вариации восточных мелодий.
Впервые в жизни я почувствовал, что полностью освободился от своего “цветного” сознания. Я испытывал чувство,
которое, должно быть, сродни физическому довольству тупого животного в окружении сородичей, что живут в согласии с
инстинктом, одними ощущениями, ни о чем не задумываясь.
Но вдруг был вынужден снова столкнуться лицом к лицу с настырной Европой, которой лишь бы только захомутать всех и
заставить ходить по струнке.
Однажды на рынке чауш (так называют мальчиков на побегушках, кого наняли из местных) из британского консульства
привязался ко мне с вопросом, американец ли я. Я отвечал, что
родился в Вест-Индии и жил в Соединенных Штатах, и что я
американец, хоть и британский подданный, а вообще предпочитаю думать о себе как об интернационалисте. Чауш говорит,
мол, он не понимает, что такое интернационалист. Я отвечаю
со смехом, что интернационалист — это плохой националист.
Он заявляет очень серьезно: “Здешние мавры зовут вас американцем, а если вы британец, вам необходимо прийти в консульство и зарегистрироваться”. Меня изрядно позабавила его
серьезность, подкрепленная этим особенным африканским
достоинством, которое так впечатляет в марокканцах: оно сразу бросилось в глаза, стоило мне просто шутки ради назваться
интернационалистом; я даже не задумался о том, какие радикалистские глубины можно в ней обнаружить. Но я тогда еще не
знал, что в Марокко все (и туземцы, и европейцы) ищут скрытые значения в простейших фразах. Туземцы воображают (и
не без оснований), что все европейцы шпионят в пользу собственных стран и во всем исходят из враждебных местным умыслов, а европейские колонисты относятся с недоверием и раздражением к тем приезжим, кто слишком уж близко и
дружески сходится с туземцами. Я видел местную французскую
газету, встопорщившую все пушки своей язвительности против какого-то европейца, который начал носить феску. Меня
самого бессознательно тянуло ко всему туземному, потому что
я чувствовал, что и телом и душой я ближе к местным. Я не пошел регистрироваться в консульство. Я решил, что довольно

[231]
ИЛ 10/2021

Клод Маккей. Когда негр за своего

того, чтобы мой паспорт был в идеальном порядке. Я неукоснительно следую официальным правилам, когда дело касается
всех этих паспортов, удостоверений личности, виз и т. д., и
притом, в какое бы странное место ни отправился, привык
рассчитывать на то, что лучший из паспортов — моя собственная персона. Не то чтобы путешественник из меня такой уж образцовый! Я, как и все, влипал во всякие пустяковые неприятности. Но никогда не требовал особенного к себе отношения,
не просил, как иностранец, о помощи; просто подчинялся местным властям и выходил на свет, когда требовалось.
С неделю я в своем отеле не появлялся. Как-то утром отправился туда переодеться — а всю ночь напролет танцевал и музицировал на лютне вместе с какими-то андалузскими песнярами. В отеле меня дожидался инспектор французской полиции.
Он пришел задолго до меня. Попросил показать ему паспорт и
другие документы. Что я и сделал. Он просмотрел бумаги и заявил, что я должен отправиться вместе с ним в британское консульство. Мне стало интересно, что я такого мог натворить. Я
просто весело проводил время, не ввязывался ни в какие проблемы. Разве что купил немного вина для своих друзей-туземцев — самим им нельзя было покупать вино, разве что из-под
полы. Потом я вспомнил предупреждения чауша и задумался,
не из-за моего ли отказа регистрироваться весь сыр-бор. Я
спросил у французского инспектора, в чем меня обвиняют. Он
ответил, что я все услышу в британском консульстве.
Итак, я отправился в логово льва. Едва я вошел, консул уже
победоносно приветствовал меня: “Я так и знал, что вы здесь!”
Можно подумать, в Марокко я от чего-то или от кого-то прятался. Предъявленное мне обвинение состояло в том, что я бросил
гостиницу и ночевал в домах туземцев. Я и вообразить не мог,
что требуется запрашивать специальное разрешение на ночлег
в домах людей, которые сами по собственной воле меня пригласили, — заявил я; я полагал, что с тех пор, как достиг совершеннолетия, обладаю полным правом спать где мне заблагорассудится. Стоя перед консулом (он не снизошел даже до
формальной любезности предложить мне стул), я потешался
над его отвратительной розовой лысой головой, похожей на
голову белого сарыча. Его лицо в розоватых прожилках покраснело, и было забавно наблюдать за выражением гнева на кошачьей мордочке этого маленького французского чиновника.
“Надо бы его выслать”, — обратился он к остальным. Я отвечал,
что с охотой подчинюсь этому требованию в том случае, если
против меня есть конкретное обвинение, но раз он сказал, что
дело в туземцах — так пусть позовут туземца, чтобы тот мог
предъявить мне свои претензии. Чинуши обменялись смущен-

[232]

Реверсивное движение. Путешествия американцев в первой трети ХХ века

ИЛ 10/2021

ными взглядами. Консул сказал, что до него дошли слухи — мол,
я пропагандирую радикалистские идеи. Я предложил им разыскать моих знакомых — никто из них не сможет засвидетельствовать, что я что бы то ни было пропагандировал. Консул сказал, что после революции в России колониальным жителям то
и дело докучают своими призывами агенты большевиков. Я отвечал, что не являюсь агентом большевиков. В конце концов
мне было позволено откланяться.
Эта касавшаяся меня одного неурядица открыла мне глаза на
потаенную социальную напряженность в Марокко и на предрасположенность к промахам здешней смешанной власти. Я был настолько поглощен живописной и экзотической стороной местной жизни, что пребывал в неведении до тех самых пор, пока
власти не наступили мне на больную мозоль. Мне открылось,
что, пускай протекторат над Марокко установили французы,
многие здешние жители все равно подчиняются другим европейским игрокам, в основном Великобритании, Испании и Италии.
Британцы обладают уникальными привилегиями в рамках режима капитуляций. Британским подданным, независимо от того,
рождены они в Британии, натурализованы или пребывают под
защитой государства, нечего бояться арестов или судебных разбирательств в местных судах. Если британский подданный чтото натворил, он должен предстать перед британским консулом.
Иные проныры частенько этим пользуются, так что нет ничего удивительного в том, что французские власти пребывают в
раздражении. Этим же объясняется то, как насыщена здешняя
атмосфера духом мелкого интриганства. “Привилегированным”
местным можно то, чего нельзя пребывающим в ведении французов подданным Султана. Например, они могут безнаказанно
покупать и распивать спиртное. А подданные Султана, в согласии со старинным местным законом, не могут. Потому они пьют
исподтишка, а презренные европейские бутлегеры заливают им
в глотки самую гнусную дрянь, какую можно себе вообразить.
Молодые марокканцы в большинстве своем терпят из-за этого
самые жалкие мучения — malaise. Они вечно скулят: “Вот бы я
был американец или как те, другие”. А спросите почему — услышите ответ: “Тогда бы я был волен, как настоящий мужчина, выпивать в баре наравне с европейцами и алжирцами”.
Эта malaise — сродни тому поветрию, которым обернулся
сухой закон и которое столь пагубно воздействует на дух американской молодежи.
История с консульством испортила мне мои туземные каникулы. Я вспомнил о Европе, о наихудших из лет, проведенных
мной в Лондоне. Мне вспомнилось, с какими трудностями я
столкнулся, когда ходил на занятия в Британский музей и пытал-

[233]
ИЛ 10/2021

Клод Маккей. Когда негр за своего

ся снять жилье в том же квартале. Вывески надрывались: “Сдаются комнаты”, но стоило мне обратиться по адресу, как обнаруживалось, что все комнаты уже сданы. Но когда я снова проходил
той же улицей, то видел, что вывески никуда не делись. Меня
одолели подозрения. Я попросил своих английских друзей из
Международного клуба разузнать, что к чему. Они выяснили:
комнаты действительно сдаются. И вот они приводят меня с собой и пытаются снять комнату для меня, а им в ответ из раза в
раз: негров здесь никто видеть не желает. Потом я покинул свой
лондонский отель и снял комнату у итальянской семьи, а позже —
у немецкой. А ближе всего к Британскому музею я жил, когда нашел жилье у французской семьи на Грейт-Портленд-стрит.
Этот лондонский черный бойкот вселил в меня чувство беспомощности и уязвимости. Ведь Англия — не то что Америка, где
от предрассудков можно по крайней мере укрыться в Черном
поясе. Мне пришлось осознать, что Лондон — холодный белый
город, и английская культура здесь грозна и могущественна, как
айсберг. Этот город был возведен во имя английских надобностей; нет никаких сомнений, что англичанам он кажется совершенно восхитительным. Лондон строился не для того, чтобы тут
снимали комнаты негры. Как же я был счастлив, когда смог выбраться оттуда и вернуться в негритянские края Америки.
И даже теперь в Африке мне пришлось давать отпор этому призраку, белому террору, который ни на шаг не отстает
от черных. Никуда не скрыться от белого пса Цивилизации.
Покинув Фес, я отправился далеко на юг, в Марракеш, жаркий город равнин, диких и необъятных. Мой сенегалец в Марселе часто упоминал, что в прошлом Марракеш был огромным
караван-сараем для путников, странствовавших между Западной и Северной Африкой, а потому мне во что бы то ни стало
следует повидать этот необычайный город, заложенный сенегальским завоевателем. Марракеш взволновал меня. Он был
похож на многолюдный вест-индский пикник с развевающимися флагами и множеством босоногих черных ребятишек, отплясывающих под туш барабанов, скрипок и дудочек.
По пути в Марокко на пароме какие-то европейцы весьма
остроумно пытались меня убедить в том, что Марокко — не негритянская страна. Европейцы, которые сами разделены на ревнивые грызущиеся друг с другом группки, использовали всю
свою науку для того, чтобы провести между людьми границы
столь четкие, чтобы в конечном счете было практически невозможно установить, какой же белый может считаться подлинно
белым, а какой негр — настоящим негром. Я обнаружил, что более трех четвертей жителей Марракеша — негроиды. Здесь
встречались контрасты, удивительные до невероятности. Город

[234]
ИЛ 10/2021

казался огромной колыбелью, в которой дремало дитя эксперимента — союза цивилизованной жизни и жизни первобытной.
Пропеченные солнцем, эбеновые суданцы и неотесанные коричневые берберы из Атласа встречались и смешивались здесь
с утонченными, образованными, искушенными в ремеслах горожанами-маврами с севера. Марракеш казался самым счастливым городом во всем французском протекторате. Казалось, люди здесь куда более довольны жизнью, нежели в Фесе, хотя в
большинстве своем они беднее. Но нищета в жарком климате —
это вам не то, что нищета в промозглом краю. Я вряд ли злоупотреблю поэтичностью, если скажу: в Марракеше солнце, что пылает так жарко, но без губительной злобы, будто бы поглощает
все уродство и всю печаль нищеты почти без остатка.

Реверсивное движение. Путешествия американцев в первой трети ХХ века

Юджин Лайонс
Юджин Лайонс (Eugene Lyons, 1898—1985) — писатель и журналист
русско-еврейского происхождения. В 1928—1934 годах жил в Москве,
работал корреспондентом “United Press International”. Известен травелогом “Командировка в утопию” (“Assignment in Utopia”, 1937); в
подборку вошли фрагменты из этой книги из глав “По России”, “Мы
переезжаем в особняк”, “Локомотивы едут в Среднюю Азию”.

По России
Летом, по традиции, пробивает час великого исхода из городов в глубинку. Еще задолго до того, как наступит московское
быстротечное и пыльное лето, все разговоры уже только об одном — о дачах (так называются загородные дома). Еще снег не
успеет сойти с земли, а наиболее предусмотрительные из москвичей уже отправляются по окрестным деревням арендовать у
крестьян комнаты или домики. К июню вагоны уже ломятся от
всяческого домашнего скарба и с громыханьем устремляются в
деревенскую глушь. Крестьяне, сдающие жилье в симпатичных местечках, зарабатывают на дачниках лучше, чем на возделывании пашен. Сами они переезжают в какие-нибудь лачуги
или ютятся со своими семействами на чердаках без окон без
дверей для того только, чтоб освободить комнатку прибыльным пришлецам.

Copyright 2020 by Copyright Clearance Center, Inc. (CCC). All rights reserved.

[235]
ИЛ 10/2021

Юджин Лайонс. По России

Тем, кто бывал летом в Нью-Йорке, летний сезон был бы
не страшен даже на экваторе. Русское лето, как нам предстояло обнаружить впоследствии, куда как милосерднее. Однако
повальная и неистовая лихорадка в преддверии ежегодной
эвакуации заставила и нас сломя голову броситься на поиски
дачи. Билли обследовала пригороды и вернулась с печальными известиями о постигшем нас крахе. Загаженную, вонючую
избу, которую крестьянская семья делила со скотиной, можно было снять только за сумму, превышающую все сбережения на нашем банковском счету, — вероятно, такие цены были заломлены из желания тонко польстить иностранцам,
которые, конечно же, все без исключения сказочно богаты.
Все приличные места уже давно были захвачены чиновниками, растратчиками, гэпэушниками, официальными лицами и
прочими людьми, не дрогнувшими перед такими расценками. В конце концов Билли и Джини присоединились к семьям двух сотрудников Министерства иностранных дел и на все
лето укатили на балтийское побережье под Ригу, я же остался
один на один со всеми ужасами лета.
На деле не такие уж это оказались и ужасы. Великий исход,
как выяснилось, — не столько необходимость, сколько условность. Я побывал на дачах у своих русских и зарубежных друзей, выучился игре в городки (это русская версия кеглей) и купался голым в Москве-реке, среди озер и ручьев, где гнездятся
дачники. Мне открылось очарование сельской местности в
этих краях: леса из стройных серебристых берез или угрюмых
сосен, холмистые луга с нежнейшей зеленью травы, появляющиеся из ниоткуда речушки, в которых вовсю мылятся и купаются мужчины и женщины, — и граница между мужской и женской зонами чисто воображаемая. Я собирал чернику и
ежевику в лесах, устланных сосновыми иголками, лесах, сумрачных и убаюкивающих, как готические соборы.
Для крестьян, с которыми я свел знакомство, иностранец — настоящее маленькое чудо, предмет неиссякаемого любопытства. Они засыпали меня вопросами об американских
крестьянах и американских небоскребах — сдается мне, отчасти потехи ради послушать, как я, едва ворочая языком, говорю по-русски. Мои ботинки, мои брюки, мои очки в роговой оправе — все иностранное вызывает восторженное
кудахтанье. Даже крестьянам, живущим на окраинах российской столицы, внешний, заграничный мир представляется
волшебной страной на обратной стороне луны.
Будь то в городе или в деревне, летние ночи оказывались
волшебными интерлюдиями между поздними закатами и ранними восходами, и продолжались они по два, от силы по три ча-

[236]
ИЛ 10/2021

са. Возвращаясь с посиделок в гостинице или у кого-нибудь в
гостях в два-три часа утра, я видел, как тонко вырисовывается
опустевший город на фоне пурпурной зари, а между тем западное небо оставалось еще голубовато-серым, усыпанным затухающими звездами. Пурпурное становилось розовым, пока я
шагал домой нарочно самой длинной дорогой и наблюдал за
тем, как первые лучи обводят синие купола золотой каймой.
Эти ранние московские рассветы обладают для меня особым
очарованием, и, когда я оглядываюсь назад, они представляются мне какой-то полузабытой грезой. Может быть, дело в том,
как мало это походило на шумные дни, забитые встречами, проблемами, лозунгами, и потому-то эти передышки казались такими причудливо драгоценными. Когда оттенки утренних красок
просеивались сквозь сито ночи, Москва казалась зачарованным
местом, а ее повседневная жизнь замирала.

Реверсивное движение. Путешествия американцев в первой трети ХХ века

Мы переезжаем в особняк
У Билли было несколько ролей в советских фильмах. У нее
имелся небольшой голливудский опыт, и чрезвычайно увлекли
ее как сходства, так и различия двух киноиндустрий. “Звездная”
система тут не одобрялась; настоящими “примадоннами” на
“фабрике кино” считались режиссеры — Эйзенштейн, Пудовкин, Преображенская и прочие. Над картиной, с которой в Голливуде разобрались бы за пару месяцев, в Москве корпели год
или того больше. Фантастические гонорары, утопленные в полу ванны во вкусе Мэри Пикфорд, сборы в миллионы долларов — все эти голливудские штучки — здесь были никому не известны, но сила обаяния киноэкрана действовала на русских
ничуть не меньше, чем на американцев. Студии наводняли честолюбивые юноши и девушки, неутомимые газетчики спали и
видели, как спастись написанием сценариев, девицы, мечтающие пробиться в мир кино, вели охоту на третьих помощников
и вторых операторов.
Наши знакомства в мире литературной Москвы ширились
день ото дня. Пильняк, Замятин, Никулин, Лидин, Катаев,
его брат Петров и неразлучный соавтор Петрова Илья Ильф,
и множество других в политическом смысле достаточно стойких, чтобы решиться на дружбу с иностранцами.
Мои репортажи для “Variety” были как нельзя более ко двору в связи с растущим интересом американцев к русскому кино.
Раболепное почтение, которое сформировалось в американском обществе по отношению к советскому кинематографу,
было основано в значительной мере на еще досталинских кар-

[237]
ИЛ 10/2021

Юджин Лайонс. Мы переезжаем в особняк

тинах, по сути глубоко обособленных — таких как “Потемкин”,
“Конец Санкт-Петербурга”, “Мать” Горького, “Буря над Азией”, “Октябрь” и так далее. Нью-Йорку достаются от СССР
только сливки с пленочного урожая. Он и не подозревает, насколько тупым и механистичным, насколько унылым и скучным может быть среднестатистический русский фильм. На экране — а также и на сцене, и в литературе — всеобязательными
стали пропагандистские нравоучения, тракторы и заводы в качестве главных героев и пятилетка в качестве единственно
возможной и законной страсти. Единственными заслуживающими уважения темами считались — если перефразировать
формулу Джорджа М. Коэна “Мама, я и флаг”, — Пятилетка,
Сталин и знамя революции.
Невероятно героическому коммунисту всегда противостоит
невероятно злодейский контрреволюционер, и в заключительной сцене он непременно терпит поражение, а на заднем плане
встает красное солнце революции — встает в самом непосредственном, картонном смысле, и торжествующая ударная бригада
победоносно разворачивает алое знамя. Когда-то давным-давно, в тридевятом царстве, в тридесятом государстве девять русских историй из десяти заканчивались самоубийством; автор
так густо опутывал своих героев перипетиями и безнадежными
сомнениями, что в результате ему, дабы наконец опустить занавес, оставалось только подобрать герою из многообразных способов самоуничтожения наиболее подходящий. Теперь Россия
так же горячо привержена политико-экономическому счастливому финалу, как “Saturday Evening Post” — счастливому финалу
романтическому. Сталинская Россия покончила со всем таинственным, неопределенным, рыхлым и болезненным. Здесь послали к черту славянский фатализм, “русскую душу” и сентиментальный любовно-морковный вздор.
Если же любовная тема в фильме все-таки наличествует,
кончается это или посмешищем, или откровенной гадостью.
Как только на сцене или на экране обходительный директор
фабрики или инженер принимается подбивать клинья к чьейнибудь жене или заводит медоточивые речи с хорошенькой
машинисткой, — советская публика уже знает: вот он, злодей!
Была такая картина, которая не лезла вообще ни в какие ворота, — “Настоящая жизнь” производства “Белгоскино”. Героиня — комсомолка, посвятившая себя “пятилетке в четыре года”.
Каждый раз, когда процент товаропроизводства на фабрике
растет, лицо ее сияет гордостью. Потом является змей-искуситель в обличье симпатичного журналиста Саши и протягивает
ей яблоко любви; Ева-Соня пала жертвой соблазна; ухаживаниями и обманом работящую девушку заманили в сети позорного

[238]

Реверсивное движение. Путешествия американцев в первой трети ХХ века

ИЛ 10/2021

семейного счастья. Покуда Ева-Соня варит Саше кашу, ее место
у станка пустует. Подробности ее страшного падения слишком
печальны, чтобы о них поведать. Достаточно сказать, что молодоженов все глубже засасывает в трясину домашнего блаженства, а между тем процент товаропроизводства падает, падает, и
вот уже сама пятилетка пошатнулась на своих позициях! Неизвестно, как далеко могла бы зайти эта трагедия, если бы не своевременное вмешательство цензора и сценариста. Над самою
бездной своего сытого, ко всему глухого буржуазного брака Соня осознает весь ужас своей ошибки. Когда она возвращается к
станку под осанну сотрудников по цеху и нестройные рулады тапера, повсюду развеваются красные флаги — а процент товаропроизводства взмывает под небеса, как бобовый стебель сказочного Джека.
Что там потом произошло с Сашей, я не помню, но не сомневаюсь: нечто достаточно радикальное, чтобы исцелить его
от пристрастия морочить головы честным работящим девушкам губительными образами семейного счастья.
Чтобы изъявить всю глубину своей лояльности, Московский
Художественный театр поставил спектакль по произведению
Владимира Киршона о коллективизации под названием “Хлеб”.
На самом деле это была передовица “Правды”, написанная в виде диалога, но таково мастерство труппы театра Станиславского, что им удалось сделать из этого волнующую пьесу — вопреки
даже тому, что персонажи, как видно, тоже вышли из-под фабричного станка. Как и всегда, сценическому коммунисту в делах
сердечных разгуляться особенно не дают. Недостойный коммунист Раевский уводит жену у высокоморального коммуниста
Михайлова, но публика не сомневается: невелика потеря. Раевский, только что из Берлина, в отутюженных брюках и с начищенным до блеска чемоданом, предлагает ветренице Ольге все
то, чего она так жаждала: любезности, поцелуи, плейбойское
кривлянье. Но подобные донжуанские триумфы — для троцкистов вроде Раевского и подобных им трухлявых доходяг старого
мира, а вот сильные, несгибаемые строители мира нового, такие как Михайлов, тем временем громят подлых кулаков и плечом к плечу маршируют в будущее, распевая Интернационал.
Долг всегда торжествует над романтическими нюнями и чем бы
то ни было еще — так гласит советская мораль, которая отныне
заменила собой все прочие развлечения.
Даже эта самая мораль нередко принимала облик увлекательного фильма, спектакля или романа. Но в большинстве
своем тракторы так же идиотски однообразны, как напомаженные голливудские адонисы. Советских зрителей тошнило
от поклонения машинам. Спрос на американские и немецкие

фильмы был исступленный, даже если речь шла о моргающей
и трескучей бульварщине самого древнего разлива. Я только
раз видел в России массовый бунт, и это было в кинотеатре. Вечерняя программа началась с кинохроники: показали заводы,
электростанции и ударные бригады. Потом запустили картину
под названием “Весна”. Название сулило, что нам поведают историю о людях; может быть даже, — чем черт не шутит? — где
весна, там и любовь... Обнадеженная публика устроилась поудобнее. Но на экране не появилось ни единого живого человеческого существа. Под весной, как выяснилось, подразумевался сезон открытия заводов и формирования колхозов; это
был экстаз поршней, шестерней, молотков и заводских ремней, с точки зрения операторской работы восхитительных, но
по-человечески несколько бессодержательных. Половина зала
разошлась по домам, выкрикивая проклятия. Другая половина
осталась, чтобы освистать киноэкран кто во что горазд.

[239]
ИЛ 10/2021

Локомотивы едут в Среднюю Азию

Однажды с Московского вокзала в далекую Среднюю Азию
отправился поезд, битком набитый довольно-таки пестрой
публикой, — ехали к месту официального открытия Турксиба — Туркестано-Сибирской магистрали. Пассажиры делились на две дивизии: советских граждан и иностранцев, и
внутри каждой имелись особые подразделения. Иностранцев
придирчиво рассортировали на коммунистов и неверных.
Среди русских было несколько небритых “ударников” с мозолистыми ручищами, важничающие чиновники с портфелями — символами их высокого общественного положения, — а
также умеренное количество годившейся к случаю интеллигенции: репортеры, прозаики, драматурги.
Если подумать, то была уменьшенная копия советского
мира и его капиталистического окружения. Пределы этого
мира символизировали здесь, с одной стороны, Катаяма, почтенный японский коммунист в изгнании, чья напряженная
невозмутимость делала его похожим на восточного священнослужителя, а с другой — представитель нашего буржуазного
крыла, маленький японский дипломат, корректный, словно
портной, вежливый и приветливый, таскавший с собой бинокль и фотоаппарат почти такого же размера, как он сам.
Изысканно обставленный, укомплектованный всяческой вся-

Юджин Лайонс. Локомотивы едут в Среднюю Азию

1

[240]

Реверсивное движение. Путешествия американцев в первой трети ХХ века

ИЛ 10/2021

чиной вагон-ресторан удовлетворял прихоти гостей-капиталистов, а в куда более скромной закусочной угощались вполне себе спартанскими блюдами гости-пролетарии.
Два лагеря смешивались редко, хотя как русских, так и иностранцев частенько застукивали на полпути. И в самом деле,
положение иных советских писателей было непростое: с их избалованностью в еде, с их привычками к беседе, в том числе с
женщинами, они, конечно, испытывали непреодолимое влечение к буржуазным краям этого мира на колесах, а между тем
политически были на стороне ударников. Трудно было позавидовать и судьбе некоторых громкоголосых левых писателей из
иностранцев, которые были вынуждены мириться с опостылевшим комфортом, в то время как с точки зрения идеологии
они всей душою были там, на четыре-пять вагонов позади, с
пролетарскими героями. Были даже прискорбные случаи политических мезальянсов.
Больше трех недель все эти люди ели, спали и упивались политическими разногласиями и крепкими напитками, флиртовали и тщились выпустить пар — и все в заточении этого в высшей степени особого поезда, так же наглухо отрезанного от
остального мира, как отрезан от него корабль посреди океана.
Время от времени они всей гурьбой вываливались на берег в
сухопутных гаванях Алма-Аты и Ташкента, Самарканда и Бухары, не говоря о десятках станций помельче. Но в конце концов
всегда возвращались на поезд, к его запутанному социальному
устройству. Классовая борьба, внутриклассовая борьба — все
как на ладони, живая модель, передвижная выставка!
Тандем советских юмористов, Илья Ильф и Евгений Петров, вывели это путешествие в веселых, хлестких главах своего
романа “Золотой теленок”. Материал сам шел к ним в руки.
Американские журналисты в вечной жажде “историй” и интервью. Борис Смоляр из еврейского телеграфного агентства в
вечной жажде евреев — и он, кстати, всегда евреев отыскивал,
что в Алма-Ате, что в Бухаре, что в какой-нибудь деревне посреди пустыни. Рыцарские турниры за внимание незамужних американок. Заводские рабочие с отвисшей челюстью наблюдают
за ужимками играющих в удивительный покер, распивающих
пиво, фотографирующихся незнакомцев, одетых как на поле
для игры в гольф. На борту оказался экземпляр “Любовника леди Чаттерлей”; сначала он был новехонький, а к концу путешествия истрепался донельзя, и все вагоны по очереди (в зависимости от того, где именно он циркулировал в данный момент)
наполнялись романтической атмосферой.
У некоторых супружеских пар были собственные купе. Чары Билли и семиструнная гитара, в особенности в сочетании с

[241]
ИЛ 10/2021

Юджин Лайонс. Локомотивы едут в Среднюю Азию

изрядными запасами копченой ветчины и прочих консервированных роскошеств превратили наше купе в дальнем конце
журналистского вагона в центр всеобщего притяжения, уступающий в своей неотразимости разве что вагону-ресторану.
Многие советские газетчики не устояли перед искушением выпить с нами на брудершафт, что сильно подорвало боевой дух
классовой борьбы. Наименее благоразумные из советских литераторов тоже ушли на идеологические каникулы и почти все
время проводили в буржуазном вагоне-ресторане, в этом львином логове, и волочились за хорошенькими классовыми врагинями.
Возмездие не заставило себя ждать. У пролетарского крыла
была, конечно, своя стенгазета — эдакая сводка внутрипоездных дел. Вскоре она ощетинилась всевозможными шпильками
в адрес бродячих литераторов. “Как видно, общество рабочих
недостаточно хорошо для некоторых наших ‘великих писателей’, — вот к чему все это сводилось. — Им больше по вкусу ростбиф и надушенные дамы из иностранных вагонов. А мы возьмем и им назло выполним-таки пятилетку в четыре года! Да
здравствует Турксиб! Да здравствует Сталин!”
И великие писатели мгновенно протрезвели: они узнали голоса своих повелителей. В спешке принялись они устраивать
литературные вечера в пролетарской закусочной, читали ударникам вслух отрывки из своих книг, напускали на себя восхищение, выслушивая топорные сочинения юных рабочих, метящих в литераторы, и дополняли стенгазету добродушными
памфлетами на иностранных корреспондентов. Весь остаток
пути они не упускали случая изъявить свою преданность нашим пролетарским товарищам по путешествию и показать тем
самым, на чьей они стороне в этих классовых (между первым и
третьим) войнах.
Кое-кто из левых иностранцев тоже тратил немало времени
на заигрывания с ударниками. Стремление к успеху в обществе
в зависимости от самого общества может принимать всевозможные формы, но неизменно остается источником веселья
для незаинтересованного стороннего наблюдателя. Пухленькая американка, только что вернувшаяся с вечеринки в вагоне
третьего класса, сияла от восторга, как какая-нибудь миссис
Джонс после обеда у Асторбилтов: хвала небесам, ее “приняли”!
Еще прежде, чем купола Оренбурга, этого последнего форпоста Европы, отцвели на западном небосклоне, Азия, древняя
и загадочная, уже явила нам себя. По обе стороны от нас к горизонтам, закругленным, будто на просторах океана, расстилались иссохшие степи Казахстана. Под тяжелой поклажей изможденно ковыляли косматые верблюды. Иногда их вереница

[242]

Реверсивное движение. Путешествия американцев в первой трети ХХ века

ИЛ 10/2021

тянулась по самой кромке горизонта, и силуэты вырисовывались на фоне неба. Показывалась одинокая юрта — круглое,
крытое войлоком жилище кочевников Средней Азии — или небольшая стайка юрт, издали похожая на поросль грибов. Или
всадник, пряча глаза в тени остроконечной меховой шапки,
без интереса наблюдал за нами, оставляя без ответа наши приветствия.
На этих выжженных равнинах с редкой щетиной полыни,
площадью своей превышающих половину всей Европы, ютятся малочисленные обитатели — меньше двух человек на квадратную милю. Их верблюды и выносливые маленькие лошадки
пасутся среди пустыни, довольствуясь сорняками, и дают людям кумыс (кобылье молоко), конину и верблюжатину — тем
здесь и кормятся.
На редких жалких полустанках, по виду заброшенных, над
подносами с сушеной рыбой или дряблыми овощами сидят
неулыбчивые люди; темнолицые казахи, прищурившись, неподвижно сидят на корточках возле стен или перил — плосколицые, бездеятельные существа.
Азиатский мир жары, пыли и вечного, неизбывного монотонного гудения дикой пустыни. Наш поезд, набитый европейцами и американцами, энергичными, любопытными, нетерпеливыми, — он был Западом, а они, эти молчаливые, опаленные
солнцем люди, медлительные и ко всему равнодушные, — они
были Востоком. В этом азиатском мире мы были непрошеными гостями. Даже ленивые мухи казались задумчивыми, азиатскими, сбитыми с толку нашей лихорадочной суетой.
Около двух дней мы тряслись вдоль этих бесплодных равнин со скоростью примерно двадцать миль в час, и от равнин
мерцающими волнами поднималось тепло. Изредка местность
расцветала зеленью оазиса, но куда чаще выцветала до желтизны настоящей пустыни. В дне езды от Оренбурга мы увидали
проблеск фосфоресцирующего Аральского моря, берега его на
целые мили вглубь материка были пронизаны соляными прожилками. На следующий день на станции Арыс, что к северу от
Ташкента, Восток предстал перед нами во всем своем пыльном,
зловонном однообразии, во всей своей ностальгической прелести. Здесь, на этом железнодорожном узле, население пестрое; русские и коренные жители — казахи, узбеки, киргизы, —
и все они смешались в толпе, что приветствовала на перроне
наш увешанный флагами поезд. Но колоритные азиаты в наших глазах совершенно затмили русских. Их смуглые лица под
меховыми шапками или тюрбанами, их длинные, богато окрашенные одеяния или приталенные, узкие казахские кафтаны —
все это навеивало воспоминания о библейских преданиях и о

сказках “Тысячи и одной ночи”; то были Нои, Авраамы и Аладдины из детских книжек с картинками.
Впрочем, заботили их сейчас вопросы куда как более современные. Они рассказывали о коллективизации: как здешние
жестокие тираны — русские и из местных — втискивают всех в
коллективные хозяйства, как ужасно не хватает еды. Повсюду
прошел слух, будто вот-вот приедет из Москвы правительство, и
изо дня в день эти люди ждали нашего прибытия, так и лопаясь
от вопросов, жалоб и подробнейших прошений, предназначенных Сталину и Калинину. Выбранные представители громогласно требовали немедленной аудиенции с Лениным и Троцким.
Каково же было их недоверие и разочарование, когда им объяснили, что перед ними никакое не правительство, а делегация из
представителей разных стран, которые прибыли поглядеть на
новую железную дорогу, проложенную на древней земле.
Во время других остановок повторялась та же история.
Среднюю Азию, которой при царе позволяли следовать собственным первобытным путем, жестоко сотрясали нововведения большевиков. Женщин учили разводить костры из хиджабов и покрывал, а детей (ныне комсомольцев) — глумиться
над традициями отцов. Хуже того, их стада и земли были конфискованы, а сами они превратились в работников на земле,
которой когда-то владели. Именно здесь для создания колхозов использовалась, по выражению самого Сталина, “военная
сила”, именно здесь чиновники лишали частных землевладельцев доступа к драгоценной воде для орошения почвы.
Чем севернее мы продвигались, тем зеленее становились
окрестности, и очень скоро на горизонте в глубокую синеву
небосвода вонзились серебряные пики гор.

[243]
ИЛ 10/2021

В конце концов 28 апреля 1930 года северная и южная части
Туркестано-Сибирской железной дороги сомкнулись, и те,
кто видел смычку собственными глазами, не забудут этого никогда. Избитое противопоставление Запада и Востока, первобытной жизни и современной науки больше не казалось банальностью: в тот день оно приняло форму грандиозного
зрелища эпического размаха и поучительности.
Местечко под названием Айнабулак отныне не было просто
каким-то названием в картографической пустоте, обделенным
даже таким признаком существования, как железнодорожная
станция. Когда в 1927 году на противоположных концах началось строительство, никто не мог бы предугадать, в какой именно точке встретятся рельсы. Но более эффектные декорации

Юджин Лайонс. Локомотивы едут в Среднюю Азию

2

[244]

Реверсивное движение. Путешествия американцев в первой трети ХХ века

ИЛ 10/2021

для этого события едва ли сумел бы подобрать даже великий театральный режиссер. Горы со всех сторон охватывали местность естественным амфитеатром. Сбоку от рельсов возвели
огромную трибуну, и она была битком забита делегациями со
всех уголков советской земли; транспаранты и флаги, которыми была обмотана трибуна, провозглашали наступление в Средней Азии новой жизни. По другую сторону от рельсов на некрутом склоне столпилось видимо-невидимо казахских конников;
эти мужчины с непроницаемыми, загадочными лицами сидели
не шелохнувшись на своих скакунах, как если бы человек и конь
были единым целым; их подбитые мехом приталенные кафтаны расширялись книзу, и из-под распахнутых пол видны были
цветные халаты и шаровары. Были с ними и казашки, несколько сотен, почти все с младенцами на закорках; они робко глазели из-под тюрбанов высотою почти в фут.
В это самое утро спозаранок соединили две последние шпалы железной дороги, забив в них серебряный костыль. Русские, казахи и иностранные представители присовокупили к
этой церемонии по несколько взмахов молотком, а затем локомотив, ополоумевший от духоподъемных выкриков и хлопанья флагов, с пыхтением по этому месту протопал.
Потом началось заседание. Пять часов кряду тысячи людей корячились на жестких скамейках и верхом, покуда партийцы и люди из правительства на всяческих языках прославляли железную дорогу и власть Советов. Репродукторы
доносили их голоса даже до тех, кто стоял совсем далеко. Над
головами кружил аэроплан. Солнце поднялось выше и жарило нещадно, но никто не шевелился — только чтобы похлопать очередной речи или какому-нибудь работнику, кого награждали орденом Трудового Красного Знамени за усердие
на стройке.
Даже мы, привычные и к локомотивам, и к громкоговорителям, и к аэропланам, были взбудоражены этим зрелищем.
Что говорить об этих казахах, явившихся из степей и с холмов! Позже некоторые из них несмело заглянули к нам в вагон-ресторан и были попросту поражены, совершенно подетски, когда увидели собственные отражения в зеркале.
Локомотивы и аэропланы — людям, никогда не видавшим
зеркала!
Из всех исполинских предприятий пятилетки Турксиб
был завершен первым. Работа шла в спешке: старались, чтобы церемония смычки совпала с первомайскими праздниками и новостями об этой “победе на фронте индустриализации” можно было поразить как можно больше людей, когда
они соберутся на весенние демонстрации. И пускай то, что

опередил всех именно Турксиб, было случайностью, случайность эта имела свой подтекст. В своем многотрудном порыве к индустриализации Россия опиралась на технические достижения Запада, но лицо ее при этом было обращено к
[245]
Востоку. <...>
ИЛ 10/2021

Уолдо Фрэнк
Уолдо Фрэнк (Waldo Frank, 1889—1967) — писатель и журналист,
первый президент Лиги американских писателей, близкой к Компартии США, главный редактор “левого” журнала The New
Republic. В 1932 году Фрэнк посетил Россию и написал книгу “Русская заря” ("Dawn in Russia"). Фрэнк также автор нескольких книг
об Испании и Южной Америке, в том числе “Путешествия по Южной Америке” (“South American Journey”, 1944), в подборку вошли главы из этой книги, посвященные Аргентине.

При всей своей громоздкой монотонности как поражает Аргентина многообразием человеческих типов! Сами подумайте:
тут вам и Санта-Фе, и Кордова, и Сантьяго-дель-Эстеро — и все
это на клочке земли всего в несколько сотен миль площадью.
Чем западнее от предместий Буэнос-Айреса, тем менее
плодородной становится пампа. В Гобьерно-де-ла-Пампа и
Сан-Луисе это уже скудная почва; тут вам не то что на востоке
или в Уругвае, где какие-нибудь бык и корова, предоставленные самим себе, в мгновение ока превращаются в миллионное поголовье. Знаменитые Сьеррас-де-Кордова, расположенные к западу от города, — продолжение неподатливого
юга, скомканная пампа. Горы, прекрасные и ко всему безразличные, поднимаются над равниной практически под прямым углом. Их склоны и тупоносые вершины почти голые,
если не считать снега. Долин нет. Низины заросли терновником. Потоки извиваются лениво, и на берегах растут ивы.
Но не неласковой земле, а ласковому солнцу и ласковому
воздуху отданы во владение эти деревни, эти побеленные одноэтажные дома, крытые соломой. Животные и девушки,
многие из которых прехорошенькие, делят жизнь с тихими,
немногословными мужчинами. Замкнутый, вросший в самое
себя народ. С искаженными представлениями о добродетели.

Уолдо Фрэнк. Аргентина инков

Аргентина инков

[246]

Реверсивное движение. Путешествия американцев в первой трети ХХ века

ИЛ 10/2021

Здесь, в краю скомканной пампы, одним из самых распространенных преступлений является сожительство отцов и дочерей. Кордовский судья говорил мне, что только в его суд
поступает около пятидесяти подобных дел в год. А о скольких
еще попросту никому не известно?
Поросшие колючками пустоши на окраине города хранят
другие секреты. Приятели повели меня сквозь этот узловатый
ощетинившийся лес поглядеть на дом одного из самых замечательных из ныне живущих графиков. В доме, просторном и распахнутом холодному воздуху, обитает сумасшедший, который
сам построил себе уединенную мастерскую в форме огромной
бутылки из-под шампанского и подземную келью, порог которой охраняет гигантская гипсовая лягушка. Подозреваю, что
арендная плата благодаря всем этим диковинам изрядно снизилась, так что этот художник, один из немногих первоклассных
художников Америки, вполне может позволить себе такое жилье. Этот молодой аргентинец, Маурисио Ласански, — истинный наследник Дюрера и Рембрандта; не по духу, а в том, как
беспощадно его кропотливое стремление к совершенству. Его
работы, очень современные, не без влияния сюрреализма, обладают глубинной “американскостью”. И в этом кроется загадка. В фигурах Ласански, выписанных с такой болью, в его лицах, черты которых заострены неразрешимыми вопросами,
есть глубокая родственная связь со скульптурами прокаженного мулата, бразильца Алейжадинью. Разгадку следует искать не
в педантичном сопоставлении техник и влияний, а в невероятной, бьющей через край мощи духа. Дух способен сделать
братьями людей, еще менее близких друг к другу по эпохе, стране и крови, чем негр-бразилец восемнадцатого века и еврей-аргентинец века двадцатого.
Аргентинские Анды, эта западная стена Патагонии (Неукен, Рио-Негро, Чубут, Санта-Крус), раскидывают перед туристами ледники, озера и ошеломительные вершины, великолепие которых затмевает блеск Альп. Ясное дело,
находится все это дальше от больших городов, чем Кордова.
Но не одной только доступностью объясняется предпочтение, которое аргентинцы отдают скомканной кордовской
пампе. Нежность очертаний этих холмов, то, как они кротко
соприкасаются друг с другом, весь этот ландшафт для аргентинца — образ самой его родины. То, что мы любим, есть слепок с нас самих — слепок, возможно, даже более точный, честный и свободный от примесей, чем оригинал.
Сантьяго-дель-Эстеро с его неизменной минусовой температурой по Цельсию обогрел меня, как будто я вернулся домой. Снова передо мной базар с этой его индейской породистостью, милые крестьянки, что сидят на корточках между
корзин с фруктами и бобами. Снова передо мной благородней-

[247]
ИЛ 10/2021

Уолдо Фрэнк. Аргентина инков

ший, совершенно сумасшедший Эмилио Вагнер, археолог, не
исключено, что великий; он посвятил всю свою жизнь изучению доинкской культуры, которую, желая окрестить ее как-нибудь позвучнее, зовет чако-сантьягуэнской. Я рассматривал его
недавние драгоценные находки — керамические изделия, ювелирные украшения, предметы домашнего убранства; видел,
как много на них изображений женщин со змеями и символов
птиц, по форме и духу практически идентичных тому, что обнаруживаем на предметах из древней Трои, из Египта или Мехико. Д-р Вагнер в связи с этим абсолютно убежден в существовании некой универсальной цивилизации — наверное, это ему
навеялось рассказами об Атлантиде, — с Африкой на востоке и
Америками на западе. Впрочем, объяснение может быть и в
том, что человеческая психология тоже универсальна, и люди,
никогда в жизни не видавшие друг друга, вполне могут выражать свои мысли и чувства в одинаковых рисунках. Как бы то
ни было, здесь же я воссоединился с моим другом Бернардо Каналом Фейхо, одним из тех редких аргентинских мужчин, которые по богатству характера и духовной глубине не отстают
от лучших из аргентинских женщин. Юрист, писатель, социолог и культуролог, Канал Фейхо ни за какие коврижки не соглашается жить в столице. У него роман с миром Сантьяго; если
такой человек, как он, покинет эти места, то в них уже не будут
так безоглядно влюбляться.
Империя инков, а говоря правильнее — Тауантинсуйу (инками звалась правящая династия), раскинулась до самой Сантьяго-дель-Эстеро и насадила здесь свой официальный
язык — кечуа, эту своеобразную латынь империи, что некогда
поглощала нынешние Перу, Боливию, Эквадор...
Инки, словно римские цезари, перекраивали культуры на
свой лад и пересаживали с места на место, а сами создавали
мало. Если не брать в расчет язык, который до сих пор слышится в здешних лесах, в речах крестьян и их песнях, все индейское в Сантьяго — родом из доинкских времен.
В городе индейский дух ощущается явственно. Мужчины
спасаются от холода не плащами, а шалями и пончо. Я почти
готов вообразить себя в Боливии или Перу, но это все из-за
того мягкого, обволакивающего чувства, которое вызывает
пампа. Здешние и тукуманские женщины, в особенности красивые, напоминают мне о Египте... о египетских скульптурах.
Сантьяго, город с населением всего в семьдесят пять тысяч, живет собственной, вполне зрелой культурной жизнью
(публика реагировала на мою лекцию ничуть не менее живо,
чем это было в лучших аудиториях на юге). Раньше провинция была богатой; здесь обосновались четыре городка, расположенных так, чтобы служить опорой всему сельскому хозяйству региона. (Это край деревьев квебрахо, древесина

[248]

Реверсивное движение. Путешествия американцев в первой трети ХХ века

ИЛ 10/2021

которых столь крепкая, что об нее ломается топор: quebrahacha.) В 1870-х годах проложенная англичанами железная дорога, нацеленная на сахарные плантации Тукумана на севере,
прорезала провинцию насквозь, но обходила стороной эти
четыре города, подобные органам, без которых не может
жить тело. Юноши покинули родные места, девушки нанялись в поезда прислугой. Провинция потеряла свою экономическую целостность, воцарилась прискорбная бедность. Большинство приезжих, которых я встречал в Тукумане и которые
пахали, как Джоуды, были из Сантьяго. Таких работников поэтически прозвали golondrinas — ласточками.
Спасло провинцию какое-то особое духовное ядро, и, когда
эта сущность подает голос, становится ясно, что исток у нее отчасти индейский. Вопреки экономической разрухе, Сантьягодель-Эстеро сохраняет изможденную, кроткую цельность.
Я чувствую ее в картинах Рамона Гомеса Корнета, в этой
простой и сдержанной портретной живописи, необыкновенно проницательной, тронутой тем самым пафосом, полной
той самой энергии, которые почти испарились во времена
экономических и природных засух. Но лучшее воплощение
этой цельности — проникновенный хорал la vidala, благородная печаль которого наполняет всякую комнату, где собираются обитатели Сантьяго. Композиционно такие хоралы близки
григорианским песнопениям, а язык обыкновенно — кечуа; эстетическая сущность же его — дитя Аргентины и Сантьяго.
После лекции Канал Фейхо устроил небольшую вечеринку с танцами. Зумба, чакарера, гато, палито, видала.
Особенность здешних танцев в том, как четко разделены в
них мужская и женская партии. Женщина, снисходительная, в
плавном кружении, никогда не двигается слишком много.
Изящный взмах платком, скромное поигрывание складками
юбки, один осторожный шажок, другой — вот и все ее движения. Мужчина же яростно, чуть не падая, мечется взад-вперед,
его ноги заходятся в галопе, за ним не уследить — он будто
конь, необузданный, нетерпеливый. Я видел трех прекрасных
девушек, все они вели свою символическую партию. Одна была хрупкая, а в другой так и кипела жизненная сила, энергия.
Но все они глубоко погружены в свою культуру, которая с такой нежностью их формирует. И когда они послушны ей — их
красота становится совершенной.
Мы, североамериканцы, и есть настоящие дикари. Мы, с
этой нашей неспособностью дать чему бы то ни было объяснение, как есть первобытные люди. А эти мальчики и девочки из
Сантьяго уже в конце пути, они законченны, они совершенны.
Их красота сродни животному здоровью. Точно так же совершенна породистая лошадь. Но я не забываю о том, что Сантьяго — дом также и для Канала Фейхо и для Рамона Корнета.

***

[249]
ИЛ 10/2021

Уолдо Фрэнк. Аргентина инков

Эти-то два друга составили мне компанию, когда я отправился
на машине к западной границе провинции. Мы проехали по неприветливому краю квебрахо, рожковых деревьев, огромных
кактусов, среди которых не было двух похожих. Мы миновали
компанию golondrinas, направлявшихся на заработки в Тукуман (о ту пору как раз началась zafra, рубка сахарного тростника; на полях и мельницах кипела работа). Лошади и мулы везли
женщин, детей и скарб; мужчины шли пешком. Изредка можно
было увидеть расхлябанную телегу, со скрипом тащившуюся по
колее, со сваленными в ней стульями, плитками, свертками.
Бернардо рассказывал мне истории об индейцах, знакомил меня с премудростью этой суровой земли. Особенно мне понравилась старая испанская поговорка о квербахо и о женщинах:
“Quebracho de punta, y mujer de espaldas metale cargo!” (“Под
чем переломится квебрахо — то вынесет женская спина!”). Надобно быть поэтом, чтоб взяться это перевести.
Мы пересекли границу Тукумана, проехав по высокому мосту над подсыхающей рекой. Я попрощался со своими друзьями
из Сантьяго и пересел в другую машину, на которой из Тукумана приехала небольшая делегация, чтобы меня встретить.
Сантьяго-дель-Эстеро по-прежнему в моем сердце. Когда я
увижу его снова? Мне представляется дикая пустошь: квебрахо,
рожковые деревья, мескито вдали; жесткая трава, кактусы, запах ощетинившейся, напряженной земли, притерпевшейся к
солнцу. И прямо передо мной — девушка: непокорные черные
волосы, темно-серые глаза на круглом лице, таком же красновато-коричневом, как земля. Тело под грязной, нецелой сорочкой, как натянутая струна, полно музыкой и сладостью — сладостью земли, цветением земли...
Но вот уже кругом расстилаются тукуманские золотистые
плантации сахарного тростника: теплое жидкое золото под зимней голубизной небес, в оправе редких серых и зеленоватых деревьев. Мельницы вырастают из золота и зелени, а в окрестных
полях — жмущиеся друг к другу домишки из необожженного кирпича и суглинка: рабочие поселки. Это точка отсчета, прародина, самая окраина заснеженных горных цепей: Сьерра-де-Аконкиха, долина Кальчаки, что тянется до Катамарки, а на севере
доходит до Сальты и самой Кордильера-Реаль. А за ними — зловещая, невыразимо прекрасная пустыня Атакама... Я сосредоточенно прищуриваюсь и снова закрываю глаза. Я вижу рубщиков
тростника, peladores de cana. Мрачный народ; этой сладкой земли им не досталось ни крошки. Они живут в холоде и неприкаянности, в вечной сутолоке, изнуренные, кромешно невежественные во всем, что касается простейших человеческих прав,
которыми обладают и они. Горемычное племя, и несчастьям их
нет конца. Одна капля простой человеческой доброты, этой жи-

[250]
ИЛ 10/2021

вой воды, — и их чувства, их сознание расцвели бы, как те поля,
на которых они трудятся. В Сан-Мигель-де-Тукумане я вижу будто бы другую расу: у тех есть одежда, дома, пища. Силы их зрения не достает разглядеть этих обездоленных, которых отделяет от них всего миля. И тем тоже их не видать... Как будто
столица находится на другой планете. Среди горожан несколько
тысяч студентов. Они-то видят или нет пятьдесят тысяч
peladores, golondrinas, что живут с ними бок о бок на протяжении трех самых холодных месяцев в году?
Я верю, что только когда люди столичной расы... студенты, простые горожане увидят по-настоящему этих, других,
признают их и полюбят, — это будет подлинным рождением
Аргентины. <...>

Реверсивное движение. Путешествия американцев в первой трети ХХ века

Джон Дос Пассос
Джон Дос Пассос (John Dos Passos, 1896—1970) — писатель португальского происхождения, некоторыми критиками причисляемый к “потерянному поколению”. В молодости придерживался радикально социалистических идей, в конце жизни, после нескольких
поездок в Советскую Россию, участия в работе Комиссии Дьюи и
эпизода с казнью Хосе Роблеса во время Гражданской войны в
Испании, полностью разочаровался в этих идеях и занял консервативные позиции. Дос Пассос — автор трилогии “США” и романа
“Манхэттен”. Большую часть жизни провел в путешествиях. В
подборку вошли отрывки из книги “Во всех краях” (“In All Countries”,
1934), посвященные Мексике.

Страна великих вулканов
Вот они, Орисаба, Попокатепетль и Истаксиуатль, три высоких вулкана, в ночи белые, на закате розовые, поддерживают
ломкую синеву безбурного неба. Один только Попокатепетль
затягивается вечной сигарой и, стряхивая пепел, грязнит серостью снег на своих отвесных склонах. К северу от вулканов
раскидываются заключенные в кольцо равнины, усеянные,
сколько хватает взгляда, шахматной россыпью агав, — это высокогорная долина Анауак, сердце Мексики.

© Estate of John Dos Passos Copyright owner is Lucy Dos Passos Coggin

[251]
ИЛ 10/2021

Джон Дос Пассос. Страна великих вулканов

Под хрупким холодным небом ли, под неизменным солнцем — Мехико раскидывает сети своих улиц, зеленых, утопающих в цветении скверов, низеньких сводов из красного кирпича
и покосившихся то так, то эдак башен грязноватых колониальных зданий. На улицах — старики в очках, юные девушки, старухи в шалях, босоногие дети, продающие лотерейные билеты, засахаренные кактусы и бататы, жвачку чиклетс, сигареты,
лотерейные билеты, жвачку, билеты, жвачку. Лавочники — гальего, каталонцы, евреи, немцы, французы — качают головами над
утренними газетами. Для деловых людей время никудышное:
упадок и застой. В кондитерской Санборна, в аптеке, в универмаге — этой цитадели всей Янкиландии — американские путешественники беседуют о том, как из рук вон плохи дела: что ни день,
пугают друг друга новыми революциями, а под конец неизменно
прикладывают к своим ушибленным надеждам целебный бальзам: “Ну в конце-то концов мы возьмем это дело в свои руки”.
Журналисты выпивают в баре Реджиса и толкуют о могуществе Эндрю Меллона, время от времени фыркая — нет-нет
да и засвербят в носу сера и дым, которыми брызжет американское посольство в сторону всего мексиканского, от тако и
до трудового кодекса.
По улице шаркает индеец в стертых сандалиях — держатся
на честном слове, — безмолвный незапоминающийся человек в
белесых лохмотьях, сгорбившийся под своей ношей — ящиком,
который крепится к специальному ремню, охватывающему голову носильщика. Он идет, уставившись себе под ноги, он не
произносит ни слова. Политиканы всех цветов кожи проезжают мимо на розовых лимузинах, пурпурных родстерах, скоростных авто с монограммами.
“В Мексике мрут не столько от пуль, сколько от тяжких забот”, — сказал мне кто-то.
Гляньте на карту — вы увидите, как воронка Северной Америки засасывает Мексику через узкий носик и прямо в раструб;
как навалилась на нее Янкиландия всем весом, подмяла под себя. Точно у По с колодцем и маятником: нажим с севера все
растет, растет. И молчаливый шаркающий индеец сгибается
все ниже под тяжестью многовековой эксплуатации.
“Мексика — это пирамида, — сказали мне. — Пирамида, по
которой молотят сваебойной машиной. Вершина пирамиды —
Кальес, он достаточно крепок, чтобы выдержать любой удар,
но под ним — политики и генералы, кто-то работает, кто-то пустословит, извивающееся месиво. А вот ниже кладка снова
прочная: это больше миллиона организованных рабочих, Мексиканская региональная рабочая конфедерация, МРРК. И в самом низу — батрак, уставившийся себе под ноги”.

[252]

Реверсивное движение. Путешествия американцев в первой трети ХХ века

ИЛ 10/2021

Открытые церкви. До сих пор можно видеть, как крестьяне,
презрев боль, через весь храм волочатся на коленях к Святой
Марии Спасительнице. В Гуадалупе-Идальго какой-то мальчишка увидел Лик на стволе дерева, и улицу смогла расчистить только вызванная кем-то пожарная охрана. В потайных комнатушках верующим за колоссальные деньги незаконно скармливают
всякие таинства и мессы. В холмах, что окружают долину, полно весельчаков, готовых ограбить вас и перерезать вам горло с
гимном “Славься, Царь Христос” на устах. Говорят, колонские
кабальеро платят им по два с половиной песо в день, да еще они
могут забирать всю скотину, какую отнимут у крестьян. Повсюду во имя распятия и кубышки для пожертвований восстают
Спасители. Был такой маркиз Пиньятелли, последний потомок
Кортеса, фашист и любитель дуэлей; поговаривали, будто он в
Оахаке кинул боевой клич Ave Maria Purissima, правда, потом
выяснилось, что он уехал в Никарагуа, и за ним при этом тянулся длинный хвост поддельных чеков. Или еще неукротимый архиепископ Гвадалахарский, который, по слухам, скрывается в
дебрях Халиско. Или некто Капистран Гарса, подлинный титан
божьей доблести, — попрошайничает у американских капиталистов и Рыцарей Колумба и расклеивает агитки по каким-то
техасским захолустьям... <...>
Десять миллионов мексиканских крестьян и рабочих, разобщенных, сбитых с толку политиканским гвалтом, спят на полу на соломенных циновках, съедают за день тортилью-другую
и ложку чили, чтобы заглушить привкус сырой кукурузы, — они
там, на своих полях, пытаются выстоять против католической
церкви, против двух одержимых нефтью шаек, на которые раскололся мир, против кровавого колосса Севера, чья сокрушительная долларовая мощь просто не поддается воображению.
Так на чьей же ты стороне — на стороне доллара, этого
всемогущего божества, или на стороне молчаливого смуглого
человека (у него вши; он пьет слишком много пульке, когда
удается его раздобыть; в любой момент его может ни с того
ни с сего свести судорогой свирепой жестокости), этого Иоанна Безземельного, уставившегося себе под ноги?
***

Солнце жарко и бело ложится на запыленный рынок, на небольшие квадратные навесы, в голубой тени которых индианки,
одутловатые, словно гранитные идолы, сидят на корточках перед небольшими горками перца, или апельсинов, или луковиц.
От куска свинины, что варится в огромном котле на пороге столовой, идет тяжелый запах жира. На этот кисловато-невзрачный неприятный запах накладывается доносящийся изнутри го-

[253]
ИЛ 10/2021

Джон Дос Пассос. Страна великих вулканов

лос старика, поющего под гитару. Он поет корридо “Призрак
Сапаты”. Когда люди слышат название песни, прекращаются
все разговоры. На коричневых лицах, на желтых лицах под огромными соломенными шляпами, сдвинутыми на затылок, не
дрогнет ни единый мускул. Это Морелос, вотчина Сапаты.
Это Яутепек; синие, белые и розовые, облепленные лиловыми пятнами улицы блуждают среди лоснящихся горбатых
мангровых деревьев. Большие дома или сожжены, или превращаются в руины. Овец держат в залах старинных асьенд,
куры и индюки сторожко шныряют по плитам заброшенных
дворов, в конторах, где раньше сидели надзиратели и подсчитывали, сколько батраки задолжали землевладельцам, обосновались утки. На площади, где все прогуливаются вечерами,
не увидишь заграничного платья: мужчины в белых хлопковых костюмах, похожих на пижамы, и широкополых веревочных шляпах, на девушках — темные шали и пышные юбки.
Как-то раз днем я поднялся на холм. У подножия креста сидели двое мужчин. Мы вместе курили и смотрели на равнину
и на огромную гряду красноватых зубчатых вершин на той ее
стороне, особенно высоких на северо-востоке, у дымящегося
темного пика Попокатепетля. Толстяк указал мне на церкви и
брошенные сахарные заводы.
— Видите, сеньор, — сказал он. — Там, где квадрат зеленый —
значит, посадили тростник, а где бурый — там, значит, нет. А по
старым временам все было сплошь зеленое. Взгляните на эти
амбары, на мельницы, где мололи тростник. У нас их тут было
восемнадцать, да еще несколько сахарных заводов. А теперь все
простаивает. Рабочих у нас нет, чтобы столкнуть это дело с
мертвой точки. Станки все заржавели. Но тогда всей страной
ворочали одиннадцать человек, почти сплошь испанцы, гачупины, ну может только один или двое гринго...
— И что, разве без них вам не лучше?
— Quien sabe, senor? (Кто знает, сеньор?)
Толстяк носил потрепанный костюм цвета хаки и пушистые
усы с меланхолично свисавшими кончиками. Обращался он
главным образом к своему приятелю, жилистому индейцу с кожей медно-красного оттенка и редкими черточками усов в уголках рта; тот сидел на корточках, улыбался и ничего не говорил.
Толстяк был пожелтее и ораторствовал с удовольствием.
— Эрнан Кортес был выдающийся, мудрый человек — знаете, какие они, эти древние, великий завоеватель, — продолжал
он густым, лоснящимся голосом. — Добравшись до Морелос,
он основал здесь первую церковь и первую сахарную мельницу, вот прямо где Тлальтенанго, неподалеку от Куэрнаваки.
Как знать, может, ему виднее было, что делать.

[254]
ИЛ 10/2021

Маленький индеец слегка коснулся рукой моего колена, а
потом указал на город, сияющий среди сумеречных мангровых деревьев.
— Во времена сапатистов тут что ни день, то бойня, но
ведь теперь все ушли — и священники, и земельные хозяева, и
посредники, и бандитов не осталось ни в холмах, ни в городах; мы ведь теперь объединились.
— Объединились, чтоб с голоду пухнуть, — откликнулся толстяк. — Губернатор Куэрнаваки — sinverguenza (“мерзавец”,
исп.), кооперативщики — мерзавцы, и следующая революция
будет против мерзавцев.
Маленький индеец с почтением взирал на своего толстого
друга, улыбался и ничего не говорил.

Реверсивное движение. Путешествия американцев в первой трети ХХ века

Лэнгстон Хьюз
Лэнгстон Хьюз (Langston Hughes, 1902—1967) — поэт и писатель,
один из наиболее ярких деятелей Гарлемского ренессанса. Прославился
новаторской, “джазовой” поэзией и сатирическими произведениями,
в том числе автобиографического характера. В 1932 году был приглашен в СССР в качестве сценариста пропагандистского фильма о
жизни негров в Америке “Черное и белое”. Воспоминания о России вошли в книгу “Поброжу и расскажу” (“I Wonder as I Wander”, 1956), отрывки из которой включены в нашу подборку. Другой известной автобиографической книгой Хьюза является “Большая вода” (“The Big
Sea”, 1940); в подборку вошли также фрагменты из африканских,
американских, итальянских и испанских глав этой книги.

Сценарий на русском и Первомай
В Москве нас разместили в “Гранд-отеле”, это в одном квартале от Кремля — самый центр столицы. Там были огромные номера с невероятных размеров кроватями еще царских времен,
тяжелыми портьерами и коврами, в которых утопала нога. В
большой темной столовой было полно еды: котлеты, капуста,
икра, иногда блюда из птицы — но в целом без разносолов.
Почти все постояльцы “Гранда” были, по всей видимости, какие-то высокопоставленные русские — политики или руково-

Copyright 2020 by Copyright Clearance Center, Inc. (CCC). All rights reserved.

[255]
ИЛ 10/2021

Лэнгстон Хьюз. Сценарий на русском и Первомай

дители заводов, которые въезжали на день-два, а потом исчезали, — ни с кем из них мы так и не познакомились. Путешественники, которые в те времена приезжали в Россию, почти
все останавливались в “Новой Москве” или в “Национале”.
Время от времени в “Метрополь” вселялись какие-нибудь американцы, но вообще этот аристократический старый отель,
казалось, предназначался для важных политических гостей из
других стран, не из США, а также для артистов балета и прелестных, но чрезвычайно загадочных девиц, о которых говорили, будто они работают на секретные службы. Во всяком
случае, “Метрополь” был единственным московским отелем,
где в баре можно было увидеть девушку. И единственным, где
имелся джазовый оркестр и хорошенькие женщины, с которыми можно было потанцевать.
— Все как на подбор шпионки, — сказал кто-то из наших:
он пришел к заключению, что в “Метрополе” мило, но дороговато. — Шпионки, да к тому же и ловить там нечего.
— Шпионки, не шпионки, а для меня так очень даже годятся, — отвечали им. — Для меня и для танцев!
— Я выучил одну линди-хопу, — заявил кто-то из ребят на
второй день нашего пребывания в городе. — Так она уже меня
вчистую перетанцовывает. С танцами у здешних шпионов все
в полном порядке!
Я так и не понял, что это были за молоденькие русские
красотки в “Метрополе”. Это совершенно точно не были проститутки, как это обычно бывает с такими барными цыпочками в других европейских городах. Проституток в России было очень немного, потому что женщины работали наравне со
всеми. Да и вообще, русские полагали, что проституция — это
“не по-советски”, то есть, попросту говоря, плохо. Фраза “не
по-советски” доносилась с каждого угла. Если кого-то слишком бесцеремонно толкали в спину при входе в автобус или
трамвай, к обидчику оборачивались и говорили: “Гражданин,
это не по-советски!” Если два человека на улице накидывались друг на друга с кулаками, полицейский кричал им: “А ну
стой! Не по-советски!” Если ребенок вырывал у другого из
рук конфету, мать бранила его: “Это не по-советски”. Любая
грубость или дурной поступок характеризовались как “не советские”, то есть, говоря иначе, недостойные советского гражданина. Я побывал во многих крупных городах мира, и, по
моим наблюдениям, именно москвичи, как никто, вежливы
по отношению к незнакомцам. Но, может быть, объяснялось
это тем, что мы негры, а дело Скоттсборо было в то время на
первых полосах газет во всем мире, а уж в России тем более, — вот люди и старались проявлять к нам радушие. Ока-

[256]
ИЛ 10/2021

жись в переполненном трамвае — и девять из десяти, что какой-нибудь русский скажет: “Negrochanskj tovarish — товарищ
негр, присаживайтесь!”
В уличных очередях за газетами, папиросами или прохладительными напитками нередко говорили: “Пропустите товарища негра!” А если начнете отказываться, будут настаивать:
“Прошу вас! Гостей вперед”. Казалось, простые граждане ощущают себя официальными лицами, хозяевами Москвы.

Реверсивное движение. Путешествия американцев в первой трети ХХ века

***

“Oni sedit” — “он сидит”, так выражаются русские, когда говорят о ком-то, кого держат под стражей в политической полиции, ОГПУ. За год, проведенный в СССР, я не познакомился
ни с кем, кто “сидел бы”, кроме одного московского студентапоэта. Раз или два в начале весны он заглядывал ко мне почитать свои стихи на школьном английском. Потом месяц-другой я его не видел, и, когда осведомился, куда он подевался,
мне ответили: oni sedit.
— Почему? — спросил я.
Ответ последовал маловразумительный. Я так понял, что
это было как-то связано с его буржуазным происхождением.
Через несколько лет после моего отъезда из Средней Азии
председатель Совета народных комиссаров Узбекистана Фейсулла Ходжаев, c которым я познакомился в Ташкенте, был
арестован и предан суду как предатель: его обвинили в ведении переговоров с британцами через афганскую границу.
Мой московский редактор Карл Радек исчез во время поздней
чистки. А Сергея Третьякова из “Рычи, Китай” расстреляли в
1938 году, “ликвидировали”, как говорят в России. В СССР политиков не просто лишали должности — очень часто вместе с
должностью лишали и жизни. <...>
Над головой гудели самолеты, на улицах играли оркестры, развевались флаги.
Полногласный, радостный рычащий крик красноармейцев зарождался в первых рядах взводов и становился все громче по мере того, как взводы объединялись друг с другом, пока
наконец вся Москва не заполнилась, чудилось, раскатами могучего баритона, человечьим грохотом, равного которому по
нарастающей мощи ритма я никогда раньше не слышал.
Американцы, прожившие в Москве несколько лет и не раз
видевшие празднование 7 ноября и 1 мая, рассказывали мне,
что практически неизменно кто-нибудь дает маху прямо у
Сталина под носом. Например, за год до того, как я сам побывал на параде, самый огромный из всех огромных советских
танков, участвовавших в шествии, сломался непосредствен-

[257]
ИЛ 10/2021

Лэнгстон Хьюз. Сценарий на русском и Первомай

но перед ленинским мавзолеем. Ревущий бронированный
танк с величайшим грохотом и треском вылетел на Красную
площадь, пушки завертелись, а затем он заклекотал, забулькал и заглох — прямо на глазах у Сталина! Всем остальным
участникам парада пришлось ошиваться вокруг агонизирующего танка, покуда несколько танков поменьше куда-то его не
оттащили. Эмма была убеждена, что командир этого танка
“сел” до конца своих дней.
На первомайском параде, который видел я, произошло то
же самое, только с другим образцом военной техники. Все газеты трезвонили о том, что Красная армия будет показывать
модернизированное полевое оружие — гладкоствольные пушки, способные стрелять на большие расстояния. Когда распорядитель парада желает выделить что-то особо, все остальные
участники на время останавливаются у входа на площадь. И
вот, покуда прочие части замерли в ожидании, на площадь, запряженная четырьмя красивыми белыми лошадьми, с прямым как стрела возничим на лафете, выехала самая длинная,
гладкая и серебристая пушка, какую я видел за всю свою
жизнь, и выглядела она так, будто выстрел ее покрывает многие километры, да к тому же с молниеносной скоростью. Когда этот величественный образец полевой артиллерии приблизился к диктаторам Советского Союза, возничий уселся
еще прямее. Рядом с мавзолеем, кажется, даже лошади почуяли, что проходят мимо Сталина, Калинина и Молотова, — уверенно и горделиво вышагивали они, пересекая площадь. Но
только без пушки! Прямо на глазах у великих сановников пушка открепилась от лафета, на котором ехал возничий, и нос
орудия, повисшего на двух колесах, рухнул на булыжники. А
величавый солдат ехал себе дальше, ни о чем не подозревая,
покуда полевое орудие валялось позабыто-позаброшено у него
за спиной, прямо посреди площади. Всхлипы и крики ужаса,
раздававшиеся в толпе, солдат принял за приветственные возгласы, и Красную площадь он покинул так и не обернувшись —
и без пушки.
“Oni sedit, — сказала Эмма, когда услышала об этом. — Можешь не сомневаться, он уже в тюрьме”.
Вскоре из-за кремлевских ворот привели лошадей и с позором утащили неприкаянную пушку, а парад тем временем
продолжался. Москвичей эта история изрядно повеселила. А
вот повеселила ли она Сталина — не знаю.
Впрочем, мне кажется, что кремлевские владыки тоже посмеялись над этим конфузом — почти у всех русских, с которыми я имел дело, прекрасное чувство юмора. Они, конечно же,
рассказывают огромное множество анекдотов о самих себе и

[258]

Реверсивное движение. Путешествия американцев в первой трети ХХ века

ИЛ 10/2021

о советском государстве. У русских евреев масса шуток про
Троцкого — расскажи их кто другой, они звучали бы не только
антисоветски, но и антисемитски. А что до кремлевских владык, которые смотрели первомайский парад, стоя на вершине
ленинского мавзолея, то есть такая жутковатая присказка:
“Когда тем, кто смотрят парады с ленинской могилы, придет
время самим ложиться в гроб, то будут им чудненькие похороны с автокатафалками и целыми километрами лимузинов; чиновникам помельче достанутся простые катафалки, запряженные лошадьми, а скорбящие поплетутся за ними пешком;
ну а если ты простой рабочий — дуй на кладбище и закапывайся сам, как знаешь”.
У советских граждан, так же как и у американских негров,
чувство юмора мрачноватое. Помню, после расовых забастовок в Детройте в какой-то цветной газете была карикатура:
один мальчишка показывает другому охотничьи трофеи в кабинете отца. На стене висят головы лося, медведя, льва, буйвола, оленя. И среди всех этих прелестных сокровищ — голова
негра. “А этого, — говорит мальчик, — папа добыл в Детройте!”
В мою московскую весну ходил анекдот про делегацию,
посланную из Кремля в какую-то горную кавказскую деревушку где-то у черта на рогах, у них там вообще не двигалось дело
с пятилеткой и ничего не работало. Московской делегации
надлежало мирными методами склонить селян к социализму.
И вот приезжают комиссары, селяне встречают их с распростертыми объятиями и говорят: “Напрасно вы говорите, что
у нас тут ничего не работает. Пойдемте-ка на площадь!” Приводят они комиссаров на свою сельскую лужайку, а там прямо
посередине возвышается старинный воинский трофей —
пушка времен Крымской войны. Селяне и говорят: “Глядите,
вот это — работает!” Бабах! И комиссары стерты с лица земли! А когда новость дошла до Кремля, Сталин сказал: “Этих
тупых ослов и стоило ликвидировать!” Так село наградили
орденом Красного Знамени. <...>
Из-за того, что мужчины и женщины, занятые в тяжелой
промышленности, имели преимущественное право на театральные билеты, на чеховские пьесы во МХАТе попасть было почти невозможно, и среди интеллигенции ходила такая
поговорка: “Только рабочим можно смотреть на то, как страдают интеллигенты”.
А одна из моих любимых шуток — про писателя, который
как раз в ту весну, а была она дождливая, отправился в универмаг купить себе пару калош. Он выбрал калоши подходящего размера и фасона, затем преодолел все положенные испытания: подошел к продавцу, вырвал из книжки талон,

оплатил покупку, потом вернул талон на прилавок вместе с
чеком — и тогда только ему выдали уже завернутые калоши.
И когда он пришел домой, то выяснилось, что обе калоши —
на левую ногу.
И писатель воскликнул: “Ничего себе мы забрали влево!”

[259]
ИЛ 10/2021

На следующий же день после того, как мы покинули ньюйоркскую гавань, моряки взялись за уборку. Всю дрянь, весь
мусор, который скопился в порту, сбросили в океан, и прозрачная сине-зеленая вода приняла и мусор, и помои, но не
утратила своей чистоты. Это одно из многих чудес моря — то,
что тысячи кораблей ежедневно испражняются в него своей
трюмной водой и отбросами, а оно никогда не становится
грязным.
Скоро наше судно заблистало и засветилось; медь была вычищена, палубы надраены, перегородки выкрашены. И команда тоже выглядела отдохнувшей и чистой — все наконец
отоспались после ночных гулянок в нью-йоркском порту.
Солнце светило ярко, дул свежий ветер, брызги были соленые
и холодные, волны — белопенные, а воздух играл в легких, как
тоник. И отныне целых семь месяцев, что остались нам до Африки, никто мог не бояться остаться без еды, или без крова,
или без работы, или без смысла жизни.
Путешествие оказалось солнечным и безбурным. Мы миновали Азоры, Канары и, наконец, добрались до Африки. До
длинной песчаной береговой линии, искрящейся на солнце.
Пальмы до небес. Реки пачкают кромку океана мутной водой
своих глинистых дельт. Люди черны и прекрасны, как ночь.
Обнаженные, острые груди женщин на рынках. Пульсирующие мускулы мужчин, занимающихся погрузкой пальмового
масла, какао-бобов и красного дерева на корабли из мира белых людей, ради которого было здесь и наше судно — увезти в
этот мир сокровища Африки. Мы привозили орудия, консервы и голливудское кино. Мы увозили богатства земли, и на
борт их грузили человеческие руки.
За труд мы платили очень мало. Немногим больше — за товар. Белый верховодит Африкой. Что вещами, что жизнями —
всем он распоряжается, по большому счету, как пожелает.
Урожай земли — для Европы и Америки. Урожай людей — для
европейских колониальных армий. И африканцы сбиты с толку и смиренны. Они слушают миссионеров и гнутся в три погибели перед Господом, но еще ниже они склоняются перед

Лэнгстон Хьюз. Африка

Африка

[260]

Реверсивное движение. Путешествия американцев в первой трети ХХ века

ИЛ 10/2021

торгашами с кнутами и пистолетами, которых защищают белые законы, придуманные европейцами для черных колоний.
В ту пору, в 1923м, имя Маркуса Гарви было известно каждому встречному и поперечному по всему западноафриканскому побережью. И африканцы отнюдь не потешались над Маркусом Гарви, как многие в Нью-Йорке. Они надеялись, что все
слышанное ими о нем правдиво, что он действительно мог бы
объединить черный мир, освободить и возвысить Африку.
Они не осознавали чудовищной сложности колониальной
проблемы. Они знали только, что по Африке разгуливает белый человек и что он сидит у них на шее, очень тяжелый и абсолютно безжалостный. И они жаждали выдворить его прочь.
— В Америке у нас почти те же самые проблемы, — говорил я африканцам. — Особенно на Юге. Я ведь тоже негр.
Но они только смеялись надо мной, трясли головами и говорили:
— Ты белый! Ты белый!
Африка была единственным местом на земле, где меня называли белым. Они глядели на мою медно-коричневую кожу
и прямые черные волосы — как у моей индейской бабки, разве что чуть-чуть вьющиеся, — и говорили: “Ты белый”.
Один человек из племени кру, из Либерии, работавший у
нас на корабле, видел много американских негров и много
знал об Америке; он все мне растолковал.
— Здесь, на западном побережье, — сказал он, — не слишком много цветных, то есть полукровок, и эти цветные в
большинстве своем приезжают сюда как миссионеры: чтобы
учить нас чему-то, для них ведь как дважды два, что сами мы
ничего не знаем. Или это клерки и работники колониальных
администраций, которые заявляются из Вест-Индии, чтобы
насаждать тут законы белых людей. Потому-то африканцы
всех их зовут белыми.
— Но я-то не белый, — говорю я.
— Но и не черный, — просто ответил он. — Тут есть человек одного со мной цвета, — и он показал на буфетчика
Джорджа, который принялся громко возмущаться.
— Нечего в меня тыкать, — заявил Джордж. — Я из Лексингтона, штат Кентукки. И африканской крови во мне нет,
ну вот ни единой капельки.
— Ты черный, — сказал кру.
— Ну хочешь, я волосы себе расчешу на пробор, — говорит
Джордж. — Это тебе не ворс негритянский чесать.
По правде говоря, Джордж выбривал себе на голове пробор еженедельно, поскольку от расчески ему в этом деле проку не было. Кру об этом прекрасно знал, так что они оба гром-

ко расхохотались, ведь физиономия у Джорджа была африканская, как сама Африка. <...>

Иногда жизнь — спелый плод, вкус которого слишком восхитителен для человека. Полная луна повисла над Буруту, и то
была ночь в дельте реки Нигер.
Мы шли по тихим улочкам туземного городишки, Том Пэ,
один из кру с нашего корабля, и я. Не было ни тротуаров, ни
фонарей. Только широкие поросшие травой улицы, крытые
соломой хижины и склонившаяся к самой земле полная луна.
Темные фигуры людей с обнаженными плечами, с одними
только тканевыми повязками на бедрах, босоногих, то и дело
возникали рядом, и шаги были беззвучны на травянистой дороге, и голоса были мягкими, как лунный свет. В некоторых
домах из-за открытых дверей мерцали очаги. Женщины, занятые готовкой, мелькали внутри. Высокие деревья манго отбрасывали на дорогу узорчатые пурпурные тени. Ветра не было. Только луна.
— Как тихо, — сказал я Пэ.
— Правда, — откликнулся он. — Но они скоро будут делать
джуджу.
— Сегодня?! Где? — вскричал я. — Я хочу пойти.
Пэ затряс головой, но махнул рукой в сторону окраины городка, туда, где стеной возвышался лес.
— Христианину нет польза от джуджу, — сказал Пэ вежливо. — Танец омали не хорошо для христианина.
— Но я хочу посмотреть, — настаивал я.
— Нет! — воскликнул Пэ. — Белый человек никогда не идти
смотреть джуджу. Он навредить тебе. Он слишком страшный!
Белый человек никогда не идти.
— Но я не белый, — спорил я. — Я бы...
— Но ты и не черный, — нетерпеливо возразил Пэ. Пришлось мне отказаться от затеи поглядеть на джуджу.
Мы были званы в дом торговца Нагари. Дом был чуть побольше других домов в селении. В нем было две или три небольших комнатки. Мы сидели на полу в первой из них, и из-за
порога внутрь лился лунный свет. Большой зеленый попугай
дремал на деревянном кольце, подвешенном к потолку.
Нагари был пожилой магометанин, весь закутанный в
просторное длинное одеяние. В молодости он, должно быть,
был рослым и сильным мужчиной. Было какое-то медлительное достоинство в его смуглом старом лице и гордой осанке.

[261]
ИЛ 10/2021

Лэнгстон Хьюз. Луна в Буруту

Луна в Буруту

[262]

Реверсивное движение. Путешествия американцев в первой трети ХХ века

ИЛ 10/2021

Нагари позвал жену. Она вошла, красивая мулатка, намного моложе Нагари. Ее тело было облачено в одежды из дорогой ткани приглушенно-красного цвета. Она не говорила поанглийски, зато улыбалась. Нагари послал ее за двумя
свечами и стулом; стул она предложила мне. Потом он велел
ей принести три тяжелых ларца, и она поставила их перед
ним. Он раскрыл два из них и показал нам нигерийские статуэтки, выполненные в технике “битой меди”. Их выковали
умелые руки; женщины из дальних деревень облачили их в
одежды, сшитые из шкур диких животных и мягких белых
перьев, найденных в пышущих опасностью лесах буша.
Третий ларец Нагари отпер ржавым ключом. Внутри хранилось целое состояние из слоновой кости. Огромные тяжелые браслеты, какие женщины начинают носить после замужества; твердые бивни, шелковистые на ощупь и белые, как
молоко; маленькие фигурки и крошечные барельефы, вырезанные с причудливым искусством, и один большой белый бивень с выточенными по кругу обезьянками и свернувшимися в
кольцо змейками. Нагари не предлагал мне купить что бы то
ни было из этих вещей. Казалось, ему было довольно моего
удивления и восхищения. Он рассказывал мне о своих путешествиях вверх по реке в Уори и вниз — в Лагос. Он вручил мне
целый ворох перьев. Когда я уходил, он распростер руки и проговорил: “Да пребудет с тобой Господь”.
Когда мы покинули дом Нагари, луна уже поднялась в небе. Теперь она была не так велика, но стала еще ярче. Я никогда не видал такой яркой луны.
Мы свернули в узкий проулок, в котором было чуть более
оживленно. Какие-то мужчины ходили по нему взад-вперед.
— Здесь живут девушки, — объяснил Пэ.
Ночные женщины стояли у низких дверных проемов, волосы у них были натерты маслом, а ногти подкрашены хной.
В золотом свете они казались ночными цветами, отдающими
луне всю свою красоту. Яркие ткани обволакивали их стройные тела; они поджидали любовников и в нерушимом молчании взирали на прохожих. Они просто тихо стояли и ждали.
На пороге одной из хижин трое белых моряков с британского судна торговались с какой-то старухой. За ее спиной, перепуганная и пристыженная, стояла маленькая девочка, про которую было сказано, что она девственница. Цена — четыре фунта.
Моряки настаивали, чтобы цену снизили. У них нет таких больших денег.
Мы перешли пересохшее русло ручья. Вдалеке пели барабаны омали, танца джуджу. Их мерные звуки неслись над топями к
подножию леса. В эту ночь туземцы танцевали со своими богами.

Мы повернули к докам и пошли по дороге вдоль реки. Мы
видели сотни маленьких плавучих домов; при каждом имелся
свой фонарь, водруженный на тонкий шест, и фонари покачивались над местами стоянки. Длинные плоские пароходы
Нигера были пришвартованы на середине реки. Река спокойно катила свои волны под луной.
Мы пришли к докам, где стояли на якоре большие корабли из мира белых людей — американский корабль, бельгийское грузовое судно и английский пароход. Высокие, сумрачные, зловещие корабли, высоко выступавшие над водой.
“Люди с этих кораблей, — говорят туземцы, — эти белые
сильные люди, они приходят за нашим пальмовым маслом и
нашей слоновой костью, за эбеновым деревом и красным,
они приходят покупать наших женщин и подкупать наших вождей...”
Я взобрался по веревочной лестнице на “Малон”. Издалека, с самого предела ясности, от самого леса доносилось до
меня пение барабанов омали, танца джуджу. Луна в вышине
была подобна золотому спелому плоду, вкус которого для человека слишком сладок.
Я долго не мог уснуть.

[263]
ИЛ 10/2021

В одном из портов Конго я купил обезьянку. Я расплатился за
нее тремя шиллингами, застиранной рубашкой и парой ботинок. Но стоило мне тронуть своего нового приятеля пальцем,
как он принимался кусаться. Это была крупная рыжая обезьяна, совершенно дикая, прямиком из буша. У меня ушла прорва времени на то, чтобы его приручить, но в конце концов,
многие недели спустя, кусаться он бросил. Он даже полюбил
меня, и с тех пор его никогда не оставляло желание болтаться на моей шее или спать у меня на руках. Как раз в это время,
несмотря на всю его привязанность, привычка кусаться вернулась; если раньше он норовил вцепиться в меня, когда я
брал его на руки, то теперь — стоило мне его отпустить.
В результате, когда мне приходила пора заступать на работу, а ему — возвращаться в клетку, он приходил в совершенное неистовство. Он трещал и бранился как полоумный. Потом, когда я исчезал из поля его зрения, переходил к
рыданиям. Я прозвал его Джокко и задумал дома подарить
своему братишке Киту. Но теперь мне кажется, лучше б я сам
изображал в Америке его ужимки — потому что с ним вышла
история.

Лэнгстон Хьюз. Джокко

Джокко

[264]

Реверсивное движение. Путешествия американцев в первой трети ХХ века

ИЛ 10/2021

Даже на корабле — не говорю уж о суше — от мартышек были сплошные неприятности. Их у нас было штук двадцать. У
каждого матроса была обезьянка или попугай, а один кочегар
чуть было не купил бабуина, да только ему запретил капитан.
Мы соорудили на палубе большую клетку для обезьян и
кормили их объедками со своего стола. Снеди у них было
хоть отбавляй, потому что, когда матросам приходился не по
вкусу обед, они, вместо того чтобы выбросить еду за борт,
скармливали ее обезьянам. После чего к коку-китайцу посылали Рамона, и тот грозил ему: мол, если сей же час не даст
нам пожрать чего-нибудь съедобного, то не миновать ему кровавой гибели. Даже обезьянам, присовокуплялось в конце, не
сгодилась бы такая стряпня.
Но обезьянам все годилось: они проглатывали все подряд,
от похлебки до пирожного с кремом, и прямо-таки расцветали
на глазах. Наши обезьяны стали толстыми и игривыми. И все
шло как по маслу, пока однажды утром, вскоре после того как
мы покинули Африку, не начался небольшой шторм: корабль
заходил ходуном и по палубе начали перекатываться волны.
Одна высокая волна ударила прямо в обезьянью клетку, выбила гвозди из пазов, перевернула ее, и обезьяны высыпались наружу мечущейся, скачущей и расползающейся во все стороны
толпой: они верещали среди брызг, в конце концов пронеслись по всему судну от носа до кормы, как стая белок-летяг.
Кто-то взгромоздился на мачту, пребывая в твердом убеждении, что это пальма. Обезьяны помельче вступили в переговоры по радио и повисли в поднебесье, зацепившись хвостами за тонкие провода. Другие захватили салон и
выдворили оттуда визжащих миссионеров, которые в этот
час как раз предавались утренней молитве. Еще у каких-то макак оказались поистине доблестные сердца, и они взяли
штурмом капитанский кубрик, пока сам капитан занимался
инспекцией трюмов. Они произвели опустошительный набег
на его письменный стол, развеяли по ветру важные документы, растащили карандаши и унесли с собой на верхушки мачт
часть корабельных записей. Они действовали быстро и были
неуловимы, как ветер.
Когда капитан их увидал, то побагровел так, что едва мог
вымолвить слово. Если б на борту не было пассажиров, сказал
капитан, то он пристрелил бы каждую из этих резвящихся на
ветерке паршивок как собаку, к какой бы мачте, к какому бы
тросу она ни прицепилась. Он пригрозил, что урежет жалованье всем владельцам обезьян. Он дал команде час на то, чтобы запихать обезьян обратно в клетку — или побросать их
всех в море.

Но на то, чтобы загнать их в клетку, ушло два дня. За это
время две из них потонули, а еще одна угодила в рулевой механизм, который стер ее в порошок. Другую мы нашли в ванне в
миссионерской каюте, еще одну — в пустом, но еще не остывшем котле в камбузе. В итоге отловить всех все равно не удалось. Нет, они забавлялись и играли на ветерке и прыгали с
мачты на мачту до тех пор, пока полностью не утолили свою
жажду свободы. И только тогда голод загнал их обратно в клетку, где славное угощение из бананов, хлеба и мясных обрезков,
а еще блюдечки с липкой сгущенкой соблазнили их оседлой
жизнью. Только тогда мы собрали их всех. А мой Джокко сдался одним из последних. Но в конце концов и он, ворча, прыгнул ко мне на руки и с жадностью сжевал черносливину. <...>

[265]
ИЛ 10/2021

На следующий день я отправился в зоомагазин забрать Джокко. Он был очень рад мне — затрещал и завизжал, стоило
только переступить порог. Но владельцы магазина вручили
мне чек на тридцать долларов! Я остолбенел. С большой учтивостью они разъяснили мне, что Джокко относится к очень
редкому виду обезьян и потому нуждается в особом уходе. Ему
требуется специальная диета, сказали они, из индийского риса, молока и фруктов. Когда я возразил, что на корабле он
жрал все что ни попадя, они заявили, что этого просто не может быть, поскольку “все что ни попадя” никак не может
прийтись по вкусу такой редкой обезьяне. Словом, они предлагали мне тридцатку. А у меня в карманах было считай совсем пусто.
Я усадил Джокко в небольшую черную сумку с парой круглых отверстий для воздуха по бокам. В сумке ему нисколько
не понравилось, и всю дорогу к станции он скулил, взвизгивал и лягался. Я опасался, что проводник услышит его вопли
и вышвырнет Джокко из поезда. Носильщик уже сказал мне,
что обезьян перевозить можно только в клетках, а клетки у
меня не было. Но в поезде все вроде бы шло гладко. Домой я
должен был приехать около двух часов ночи. Я собрался было поспать сидя и из того, что Джокко помалкивал, делал вывод, что он тоже вздремнул.
Но тут приключилась беда. Явился проводник и сказал,
что все пассажиры сидячего вагона в Вашингтоне должны
сделать пересадку.
— Какую еще пересадку? — спросил я.
— После Вашингтона останутся только пульмановские вагоны, — говорит он. — Следующий поезд на Мак-Киспорт будет утром.

Лэнгстон Хьюз. Джокко

***

[266]

Реверсивное движение. Путешествия американцев в первой трети ХХ века

ИЛ 10/2021

Я остолбенел уже второй раз за день. Ребята, у которых я
покупал билеты в Нью-Йорке, ничего мне про это не сказали,
и у меня не было денег ни на то, чтобы отвоевать себе пульмановское место, ни на то, чтобы снять номер в Вашингтоне.
По правде говоря, у меня и доллара бы не наскреблось; я возвращался домой без гроша, если не считать Дузы и Джокко! Я
так и слышал мамин голос: “Ты только мартышку и привез,
малыш?”
Но я хотел доставить Джокко домой как можно скорее. Я
боялся, что ночь, проведенная в Вашингтоне, вероятнее всего
в промозглом зале ожидания на станции, закончится для него
пневмонией. Мне надо было измыслить способ добраться до
Мак-Киспорта этим же поездом, в пульмановском вагоне.
Я заговорил с одним из проводников и попытался продать
ему кое-какие африканские сувениры из тех, что нашлись у
меня в сумке: тапочки из носорожьей шкуры или поднос из
кованой меди. Но он всем этим не соблазнился. Он не верил,
что вещи настоящие, и не верил, что я в самом деле был в Африке. Он ни минуты не сомневался, что я какой-то школяр,
который пытается наставить ему нос.
Через полчаса поезд прибыл в Вашингтон; сидячие вагоны отсоединили, а пульмановские подсоединили. Я выскочил
на перрон и спросил у полисмена, где находится ближайший
ломбард. Расспрашивать полисмена о ломбардах было серьезной ошибкой. Но я был так возбужден, мне даже в голову не
пришло, что он может меня арестовать. Он внимательно оглядел меня с ног до головы, но на мне был новый костюм и,
как видно, я не производил впечатления подозрительного типа. Наконец он медленно проговорил:
— Ближайший ломбард, юноша, находится в Виргинии. У
нас в округе Колумбия нет ломбардов.
Итак, эта надежда рухнула! Место в пульмановском вагоне
до Мак-Киспорта стоило три доллара, а у меня было восемьдесят центов. И мы с Джокко оба проголодались. Я вернулся к
красным фуражкам на станции. Я разглагольствовал об Африке и вытаскивал из сумки свои медные подносы, негритянские бусы и пунцовые тапочки, но нет покупателей — нет и
трех долларов. Наконец, когда оставалось всего десять минут
до отправления и Джокко уже принялся елозить в сумке и канючить, меня осенило. К моему новому костюму прилагалось
две пары брюк. Это был очень симпатичный костюм из голубой саржи, и вторые брюки я еще ни разу не надевал. Я достал брюки из чемодана и предложил их красным фуражкам за
два с половиной доллара. И красные фуражки их купили. Даже не переложив деньги в карман, я помчался покупать пуль-

[267]
ИЛ 10/2021

Лэнгстон Хьюз. Джокко

мановское место в салон-вагон. Я успел на поезд в ту самую
минуту, когда он начал отходить от платформы.
Я положил сумку с Джокко под сиденье в надежде на то,
что он поутихнет и что громыхание поезда заглушит его хныканье. В эту осеннюю ночь было чертовски холодно, и я от души жалел бедного африканского зверька. Я снял пальто и укутал им сумку. Проходивший мимо проводник с подозрением
принюхался, но в конце концов пробил мне билет и удалился.
Я слишком много времени провел вместе с Джокко и не осознавал, что на близком расстоянии от него несет, как от целого зоопарка, — а сейчас, после того как он провел в тесной черной сумке целый день, и того хуже. Не знаю уж, что просилось
на ум проводнику всякий раз, когда он проходил мимо меня,
принюхиваясь и поглядывая под сиденье. Полагаю, он думал,
что запах исходит от меня, а я делал вид, что сплю. (Но чувствовал себя не в своей тарелке.)
Я был рад оказаться дома. Хоть я никогда и не бывал в МакКиспорте, я называл это место домом, потому что сюда переехала моя мать. Все они встречали меня на станции — мама, отчим
и мой братишка Кит. Но Джокко я им не показывал до тех пор,
пока мы не добрались до дома; правда, они его, уж конечно, учуяли. Я ни разу о нем не упомянул. Но дома я открыл сумку, и Джокко выпрыгнул наружу, оглушительный, как сами джунгли.
Мама издала вопль ужаса. Отчим замер в изумлении. Кит дал
деру. Джокко прыгнул мне на руки, и мама посадила нас обоих
под замок на всю ночь. Они боялись, что обезьяна вырвется и
нападет на них.
Здоровенная рыжая обезьяна — надо думать, тем, кто не
был знаком с Джокко, он и должен был казаться свирепым чудовищем. Но брат, которому тогда было около одиннадцати,
был в восторге от подарка. Джокко так прикипел к нему, что
прыгал Киту на руки, прижимался к нему и мог сидеть так целый день напролет. Но стоило брату попытаться освободиться
от Джокко, как тот принимался вопить, брыкаться и кусаться.
В общем, стоило Джокко добраться до Кита, и брату приходилось держать его до тех самых пор, покуда домой не приходил
я и не освобождал его из-под ига блаженствующей обезьяны.
В воскресенье около десяти утра, когда мы с мамой уехали
в Питтсбург, Кит взял мартышку с собой на прогулку. В шесть
часов вечера того же дня Джокко по-прежнему сидел у него на
плечах — весь день мой братишка безуспешно пытался опустить его на пол.
Мама ненавидела Джокко, и тот, зная, что она его боится,
дразнился: кусал маму за юбку, прыгал у нее за спиной и дергал за завязки фартука до тех пор, пока они не распускались.

[268]
ИЛ 10/2021

Время от времени он залезал в мамину корзинку с шитьем и
набивал пасть пуговицами и наперстками. Туда же он запихивал граммофонные иголки и принимался просто забавы ради
плеваться ими во все стороны. <...>
Несколько дней спустя я вернулся в Нью-Йорк.
Через неделю мама отдала Джокко в питтсбургский зоомагазин. В первом же письме, которое я получил из дома, говорилось, что уж теперь-то он не дергает ее за завязки, эта африканская сволочь! Но мне было жаль Джокко. Это был
лучший питомец за всю мою жизнь. Он обнимал меня за шею.
И плакал всякий раз, когда я уходил из дома. <...>

Реверсивное движение. Путешествия американцев в первой трети ХХ века

Италия
В июле, когда дела шли совсем плохо, администраторы “Grand
Due” приняли решение закрыть кафе до сентября; по-новому
его декорировать, нанять новый персонал и поразмыслить,
как им восстановить свой статус de luxe. Вечером накануне закрытия Ромео спросил меня, как я собираюсь провести время
до осеннего возвращения к работе.
— Думаю, просто останусь в Париже.
— Почему бы тебе не поехать в Италию вместе со мной и
Луиджи? Мы едем домой на каникулы. Сможешь остановиться у меня.
— А почем билет на поезд? — спросил я.
Оказалось, цена на билет в третий класс была совсем не
велика. Я сумел отложить несколько сотен франков и потому
решил ехать с ними. Я очень хотел побывать в Италии, особенно в Венеции, где, как мне доводилось читать, все улицы
сплошь из воды. Луиджи был из Турина, так что день-два мы
провели там, вместе с его родителями. А потом отправились
в Дезенцано, где жил Ромео.
Дезенцано — весьма древнее поселение на берегу озера
Гарда; в этом краю умер Ф’Аннунцио. Не деревня, а сущая открытка, и озеро такое голубое, что в любой другой стране оно
могло бы быть только нарисованным — никак не настоящим.
Сама деревня начиналась рыбацким портом и, мягко поднимаясь по склону холма, переходила в цветущие луга, пересеченные древним акведуком, собиравшим воду с гор. На рыбацких лодках — красные паруса, и оранжевые, и коричневые
паруса, плавно вздымающиеся в потоках воздуха, когда береговой ветер гонит к причалу лодки с их серебристым уловом.
Девушки были темноволосы и очень хороши собой. У Ромео оказалась хорошенькая подружка; она жила рядом с пор-

[269]
ИЛ 10/2021

Лэнгстон Хьюз. Италия

том и имела от него ребенка. Но мать Ромео, аристократка,
жила на самой вершине холма в просторном, старинном каменном доме на мощеной площади, напротив церкви и неподалеку от единственного в городе кинотеатра, где кино показывали только по воскресеньям, после того как пропоют
“Ангел Господень”.
Мы приехали в воскресенье вечером, как раз когда вся деревня отправилась в кино. У Ромео дома никого не было, и ключей у него не оказалось, так что мы оставили багаж у дверей и
тоже пошли в кино. Это был один из тех кинотеатров, где экран
располагается рядом с дверью, так что входя, вы видите лица
зрителей. Когда мы вошли, прожекторы были выключены:
пленку как раз меняли. Внутри было полно людей, но стоило
нам войти, как вся толпа повскакивала на ноги и ринулась к дверям. Скоро нас окружила кричащая, толкающаяся людская масса. Я не понимал, что они говорят, ведь они, само собой, говорили по-итальянски, а я не знаю итальянского. Нас с Ромео
вынесло на улицу, и вокруг столпились охваченные любопытством мужчины, женщины и дети, правда, настроенные вполне
дружелюбно. Наконец мать Ромео пробилась к нему через толпу и обхватила сына за шею. Я решил, что все жители деревни —
друзья Ромео; но почему вдруг они висли у меня на рукаве и
трясли меня за руку, почему целая ватага мужчин и мальчишек
тянула и толкала меня во все стороны, покуда наконец мы не
очутились посреди винного погреба и передо мной не выставили дюжину здоровенных бокалов с вином, — все это мне было
совершенно невдомек.
Позже вечером Ромео объяснил мне, что в Дезенцано, насколько ему известно, никогда не бывало негров, так что нечего удивляться тому, что каждому хотелось посмотреть на
меня поближе, прикоснуться ко мне и угостить бокалом vino
nero — “черного вина”. Ромео сказал, что все они и впрямь
его друзья, но едва ли целый кинотеатр высыпал бы на улицу
во время замены катушки, если бы с ним не было меня, негра.
Они бы вполне удовольствовались тем, что прокричали бы
приветствия со своих мест, за исключением, конечно, его закадычных друзей — те бы не преминули броситься вниз по
проходу, заключить его в объятия и пару раз ласково хлопнуть по спине.
Целую неделю я был городской достопримечательностью и
общим гостем. Выяснилось, что самый темнокожий человек,
которого когда бы то ни было видели в Дезенцано — ист-индиец, который был здесь проездом много лет назад. Впрочем, любопытство было доброжелательным, а гостеприимство — бесхитростным и исполненным благодушия.

[270]
ИЛ 10/2021

Мужчины брали меня с собой в местные портовые кабаки
и потчевали вином, или на танцы под луной на песчаном берегу озера, или на пикники в древних оливковых рощах, где
имел обыкновение прогуливаться Виргилий. Мальчишки
охотно одалживали мне велосипеды, и я катался под ярким
солнцем по мощеной холмистой дороге, которая вела к другим деревням, рассыпанным по всему берегу. <...>
На обратном пути — ехали через всю Италию в переполненном вагоне третьего класса — я заснул. Деньги и паспорт я
запихнул поглубже во внутренний карман пальто и приколол
булавкой — так бабушка приучила меня хранить ценные вещи, когда сажала меня, еще мальчика, на поезд в Лоуренсе, я
ехал навестить маму в Топеку или в Канзас-Сити. Так что во
время путешествий я всегда держал под рукой спасительную
булавку. Словом, я ехал в поезде и погрузился в глубокий, беспробудный сон. А когда проснулся, и заветная булавка, и паспорт, и деньги исчезли! Кто-то оторвал у меня карман.

Реверсивное движение. Путешествия американцев в первой трети ХХ века

Бродяга
После ограбления у меня осталось всего несколько лир — они
уцелели, потому что лежали в кармане брюк. Я сошел с поезда
в Генуе. Без паспорта и без единого гроша я не мог вернуться
во Францию. А потому отправился в американское консульство. Консул был очень мил, пребывал в самом безоблачном настроении и сказал, что сделать для меня ничего не может, разве что, коль скоро я моряк, запишет меня на корабль: вот и
заработаю на дорогу домой — если только меня пожелают нанять. В американском консульстве не располагают средствами, чтобы помогать оказавшимся на мели американцам.
— Хорошего дня! — попрощался он со мной.
Тогда я пошел в альберго пополаре — городскую ночлежку — и за две лиры в ночь заполучил себе койку. Это было
большое современное здание, в несколько этажей, с чистыми
комнатами с проволочными перегородками, и каждая кровать значилась под своим номером. Правила здесь были установлены самые удивительные. Если денег у тебя вообще нет,
то тебе дозволяется оставаться тут десять дней и ночевать на
койке. Если по истечении этого срока ни денег, ни пристанища у тебя по-прежнему нет, то можно спать еще десять ночей,
но только уже на цементном полу в подвале. А уж только после этого полагается платить те самые две лиры в ночь — или
выметаться на все четыре стороны. Мне выметаться не пришлось, потому что я нашел подработку и раз в несколько дней

[271]
ИЛ 10/2021

Лэнгстон Хьюз. Бродяга

подменял одного моряка, когда тому хотелось хорошенько
покутить на берегу.
Одна беда была с альберго пополаре — там нельзя было находиться в дневное время. Ночлежка открывалась в четыре пополудни для регистрации, и спать можно было до семи утра. Таким
образом, проводя большую часть времени на берегу, я ежедневно насквозь пропитывался свежим воздухом, дождем и солнечным светом. Я заделался бродягой с генуэзского пляжа — моряком без лодки и без мало-мальски надежного источника дохода.
Время от времени меня одолевал голод и большую часть
времени — чертовская тревога. Я подумывал рвануть автостопом до Турина или в Дезенцано, но не сомневался, что Ромео
и Луиджи уже вернулись в Париж. И даже если нет, они уже
были ко мне так добры, что было бы неблагодарностью с моей стороны ожидать от них или от их семей, что они продолжат печься обо мне и дальше. Да и как они могли помочь мне
получить новый паспорт, если для этого требовалось десять
долларов, море времени и целый ворох документов?
Я думал: вот найду работу и тогда смогу на какое-то время
остаться в Италии. Но в Генуе работы не хватало даже итальянцам, не говоря уж обо мне, и к тому же я никого здесь не
знал. Единственным знакомым мне именем, связанным с Италией, было имя Гордона Крега, о котором я читал, что он живет и работает во Флоренции. Разумеется, мне безумно хотелось увидеть Флоренцию, так что я подумал, может, мне
дойти дотуда пешком и предложить Гордону Крегу свои услуги, например в качестве повара, вдруг он любит цыпленка помэрилендски, которого меня научил готовить Брюс. Но на
той же неделе, когда мне пришла в голову эта идея, в Генуе начало лить как из ведра, так что никуда я пешком не пошел.
Тем временем у меня были все шансы помереть с голоду. В
Генуе я был такой голодный, как больше никогда за всю свою
жизнь (хуже было только много лет спустя в Мадриде, во время
Мировой войны). Иногда я был голоден до такой степени, что
мог остановиться возле витрины булочной или продовольственного магазина и пуститься в размышления, как бы мне стащить что-нибудь поесть и не угодить при этом за решетку. Но на
воровство не достало у меня ни наглости, ни нужды: всякий раз,
когда становилось совсем невтерпеж, что-нибудь да подворачивалось, и в конце концов с голоду я не помер. Прежде всего, мне
посчастливилось найти эту дурацкую работу в порту, а во-вторых, вскоре я познакомился и свел дружбу с компанией находчивых парней, которые за свою жизнь успели пообретаться на
пляжах очень многих стран и знали, как разжиться аж несколькими лирами в день.

[272]

Реверсивное движение. Путешествия американцев в первой трети ХХ века

ИЛ 10/2021

В ту осень в генуэзской гавани нас было с полдюжины —
тех, кто говорил по-английски: два белых американца и я, один
шотландец, один британец или что-то вроде, и один гигантский вест-индский негр, высоченный и широченный, и притом кромешно черный. Парень из Вест-Индии представлялся
боксером и зарабатывал по меньшей мере несколько лир, позволяя итальянским бойцам, гораздо мельче и слабее, чем он
сам, мутузить себя под рев толпы, славящей доблестную Италию. Не сомневаюсь, что он сейчас настоящий богач, этот
негр; быть может, теперь он называется эфиопом и по-прежнему собирает все шишки.
Мы, остальные, не имели возможности выдавать себя за кого бы то ни было, кроме как за обыкновенных проходимцев,
каковыми мы и являлись. Но был среди нас один техасец, обладавший недюжинной премудростью в теории и практике бродяжничества. Завидев компанию туристов, американцев или
англичан, он бухался на скамейку на набережной с видом самого разнесчастного смертного под луной. Глаза его наполнялись слезами, рот раззявливался. Туристы останавливались полюбоваться панорамой генуэзской гавани, а он тем временем
внимательно прислушивался к их голосам и выговору. И вот
стоило туристам пройти мимо техасца Кенни, как он вскакивал с места и, задыхаясь, припускал за ними с криками:
— Вы случаем не из Вермонта?
Или из Канзаса? Или из Уэльса? Или из Австралии? Или
еще откуда-нибудь — откуда, он догадывался по выговору. И
очень часто попадал в самую точку. У него была поистине чудесная способность различать всяческие акценты, не говоря
уж о том, каким великим актерским даром наградила его природа.
Если они отвечали “да”, Кенни говорил:
— И я тоже. Я из Новой Англии. И вы только взгляните на
меня, ребята! Парень из Вермонта, без гроша, здесь, в этой
Богом забытой стране макаронников! И хоть бы один корабль отплывал в наши края!
Иногда туристы давали ему столько, что потом мы могли
безбедно жить целую неделю.
Шотландец в нашей труппе разыгрывал почти столь же
блистательный трюк. Почти — потому что на его счет, наверное, люди все-таки иногда начинали подозревать неладное.
Когда шел дождь, шотландец снимал пальто и отдавал его на
хранение мне или кому-нибудь еще. Затем он выискивал компанию туристов, спешащих где-нибудь укрыться, и во имя белого человека, очутившегося в темной стране накануне зимы,
просил дать ему денег на покупку поношенного плаща или

[273]
ИЛ 10/2021

Лэнгстон Хьюз. Бродяга

хоть чего-нибудь, что защитило бы его от пронизывающего
мистраля.
А если день наоборот был солнечный, то при приближении туристов шотландец снимал ботинки и прятал их в тени
дерева или под брошенной кем-нибудь газетой. И пускался в
уверения, что кто-то стащил у него ботинки, пока он спал на
скамейке, прямо с ног снял; теперь итальянцы потешаются
над ним, а вот англичане или американцы — люди, у которых
порядочность в крови, — уж конечно, помогут ему купить новую пару. Жертвы, как правило, так и поступали, и иногда дело доходило даже до полукроны или чека на доллар.
Унизительное, раболепное попрошайничество было ниже их достоинства — что Кенни, что шотландца. Они всегда
разыгрывали спектакль. И ни один из этих парней, насколько я знаю, не пытался промышлять воровством. Говорят,
итальянские полицейские склонны к душевной чуткости еще
меньше, чем любые другие.
Кое-кто из бродяг обхаживал грудастых торговок или портовых буфетчиц. Один из американцев жил с проституткой, на
которую потратил весь свой заработок в ту самую ночь, когда
корабль снялся с места раньше времени, — и, получается, товарищи бросили этого американца в ее постели совсем одного.
Теперь девица отплачивала ему тем, что предоставляла место,
где поспать и поесть.
Мы вшестером разношерстной шайкой слонялись по берегу дни напролет. И что бы нам ни перепадало, мы все делили
поровну. Но когда дело шло к закату, все разбредались кто куда. Иные не оставляли попыток пробраться на какое-нибудь
судно и поужинать с командой. Громадина-негр подыскивал какое-нибудь итальянское кафе или кабачок для фермеров, где
случайный крестьянин угощал его ужином просто за возможность на него потаращиться и подергать за мочалку на голове.
Я же обычно ел спагетти с соусом и спагетти с маслом, спагетти с морепродуктами и спагетти с томатной пастой, или
спагетти с чем угодно еще, что там добавляют в спагетти
итальянцы, или просто спагетти без всего, в маленьком ресторанчике с видом на море, где одна дымящаяся, полная пасты тарелка, стоила очень недорого, — с булочкой и бутылкой
красного вина в придачу. А потом отправлялся в свою ночлежку и заваливался спать.
Но как-то вечером меня пронзила сводящая с ума мечта о
куске мяса. Я умирал от желания съесть хоть один сытный,
плотный, жесткий, ничем даже отдаленно не напоминающий
спагетти кусок мяса. Я не ел мяса с тех пор, как много недель
назад уехал из Венеции. (Да, далековато меня теперь занесло

[274]

Реверсивное движение. Путешествия американцев в первой трети ХХ века

ИЛ 10/2021

от тамошних музеев.) Итак, я просмотрел список мясных
блюд в меню и не смог прочесть ни единого слова. Я не знал,
что означают итальянские слова, но знал: это мясо! Так что я
ткнул пальцем в слово, рядом с которым значилась цена три
лиры, и кивнул официантке.
Пожалуйста, поскорей! Мясо! Наконец-то мясо! Мой рот
наполнился слюной.
Когда блюдо явилось, я почувствовал его запах еще издали. Это была печенка. Да еще какая! В маленьких итальянских ресторанах не бывает морозильных камер. Это означает, что итальянцы имеют обыкновение есть мясо, уже когда
оно достигнет преклонного возраста и обзаведется душком.
Во всяком случае, у этого конкретного куска печени возраст
был самый что ни на есть преклонный. Более чем. Но я был
голоден, и я не знал ни как попросить что-нибудь другое, ни
как потребовать назад деньги, ни как закатить скандал; я не
мог позволить себе остаться без ужина и просадить в никуда
свои три лиры тоже не мог — короче говоря, я съел эту печенку, каждый ее трепыхающийся кусочек, и смыл в желудок
красным вином. А потом пошел в ночлежку спать.
В ту ночь в Генуе было землетрясение. Город ходил ходуном, и все высыпали на улицы. Альберго пополаре оглашалась
криками. Вопли повскакивавших с кроватей мужчин, натягивающих на себя одежду, разбудили меня, и я почувствовал, что
здание трясет. Но я проснулся больным! И чем сильнее раскачивалась ночлежка, тем хуже мне становилось. И дело было не
в землетрясении, не в страхе. Дело было в печенке! Я ощущал
во рту ее вкус, и это был вкус тысячелетней древности. Я чувствовал, как она варится в моем желудке. Я ощущал в своем дыхании вонь ее более чем сомнительной свежести.
Какой-то немец из тех, что разъезжают по всей Европе на
школьных автобусах с узелками на плечах, подошел к моей
раскладушке и уставился на распластанного меня. Он потряс
меня за плечо и говорит:
— Фставай! Земля провалифается фниз!
Я говорю:
— Пускай проваливается куда угодно! Мне плохо.
Тогда немец вместе со всеми выскочил наружу и оставил
меня в покое.
Меня действительно мало заботило, что происходит с
землей, потому что я был уверен, что в любом случае умру. Но
долго землетрясение не продлилось. В скором времени все
вернулись и разлеглись по койкам. А я лежал больной еще два
дня, и по утрам, когда нас выставляли из альберго пополаре,
едва мог доползти до скамейки в парке.

[275]
ИЛ 10/2021

Лэнгстон Хьюз. Бродяга

В этом-то парке я написал статью о своей поездке в Африку и послал ее в “Кризис” с просьбой заплатить мне за нее двадцать долларов; я пояснил, что оказался в Италии без средств
и живу впроголодь, но постараюсь не дать дуба до тех пор, пока не придут деньги. Еще ни разу не было такого, чтобы я просил “Кризис” за что бы то ни было мне заплатить — я на такое
даже никогда и не рассчитывал. Теперь же я отчаянно надеялся, что статья им понравится.
Беда не приходит одна. Спустя несколько дней после моего выздоровления на нашу портовую шестерку напали чернорубашечники: дело было в том, что они увидали, как неподалеку от гавани мы хохочем над клоуном на цирковой афише.
Фашисты возомнили, что мы потешаемся над наклеенным
рядом посланием Муссолини.
Через пару дней после этого меня наняли покрасить полуразвалившийся баркас, стоявший на якоре поодаль от пристаней, на глубине. Хозяева хотели, чтоб я покрасил борта
под кормой — задача, которая требует сноровки в обращении
с малярным помостом. Я понятия не имел, как поднимать или
опускать малярный помост, и плавать не умел тоже. Но какойто добряк-матрос опустил для меня помост и подвязал тросы.
Так я висел битый день над водой, не двигаясь с места, и красил одни и те же шесть футов кормы, не смея ни подняться,
ни опуститься: я боялся, что при малейшем движении и доска, и банка с краской, и я сам немедленно рухнем в море.
Скоро я утомился от Генуи вконец — мне очень хотелось
убраться оттуда подальше. Но американский расовый барьер
даже здесь растянул головоломные сети предрассудков. За те
недели, что я провел в порту, в гавань заходило несколько
американских кораблей, и белые ребята нанимались на них
один за другим. Но негра в команду брать никак не хотели.
Мне следовало дождаться корабля со смешанной командой
или с цветными стюардами и только там попытать счастья.
Наконец такое судно явилось, и капитан согласился взять меня без жалованья — платой за работу должно было стать возвращение в Нью-Йорк. Боцман велел мне обстругивать и красить доски вместе с другими матросами.
Я рад был распрощаться с Генуей. <...>
В Валенсии капитан позволил команде раскошелиться, и
все отправились на берег. Поскольку я отрабатывал свой проезд, у меня не было ни пенни, но на борту оказался один цветной парень по кличке Борода, он предложил мне составить
ему компанию и вместе посмотреть город. От порта мы поехали на трамвае, и я во все глаза глядел в окно сквозь сгущающиеся сумерки — боялся что-нибудь пропустить. “Вален-

[276]

Реверсивное движение. Путешествия американцев в первой трети ХХ века

ИЛ 10/2021

сийские рассказы” Бласко Ибаньеса пришли мне на ум, и я,
должно быть, искал взглядом его маленькую цветочницу.
Борода хотел поглядеть представление в городском саду,
где щелкали кастаньеты и весело пели гитарные струны. Мы
пошли туда и пили сладкое желтое вино, пока девушки в сверкающих бисером платьях и красных юбках чеканно стучали
каблучками, кружились и вскрикивали, покачивая бедрами в
такт гитарному перезвону.
Старый испанец в черном костюме подошел к нашему столику и спросил, не желают ли джентльмены выпить вина в таком месте, где толпы нет, а девушек сколько угодно. Мы последовали за ним. Неторопливо шли мы по узким петляющим
улицам Валенсии, под высокими арками, проходили мимо
высоких решетчатых ворот, за которыми виднелись цветущие патио, укрытые серебряными тенями луны.
Звон колокольчика возвестил полночь. Я сказал:
— Может, нам лучше двинуться обратно на корабль?
— Ya no hay tranvias, — проговорил старик.
Трамваи уже не ходят! До порта было несколько миль. Борода говорит:
— Если сейчас заночуем у девиц, утром встанем пораньше
и поедем.
— О’кей, — говорю я.
Но мы не встали пораньше. В доме, где мы остались на
ночь, в девять утра все еще спали. Наконец явилась мадам и
постучала в нашу дверь: “Ку-ку! Поднимайтесь, морячки! Уже
поздно”.
“Уже поздно” — это не то слово! Для моряков, которым надо возвращаться на корабль, было дьявольски поздно! Девушки напоили нас черным кофе и в глубокой встревоженности
проводили до дверей, тараторя указания. До трамвая пришлось тащиться целую вечность. Потом мы никак не могли
понять, на какой садиться, и в конце концов решили дойти
пешком до центра. Мы выпили густого шоколаду с булочками
в кофейне напротив цветочного рынка, и, зачерпывая тяжелой ложкой свой густой, как каша, шоколад, я продолжал думать об ибанесовской истории про маленькую цветочницу.
Борода говорит — теперь уже спешить нет смысла. Ему и
так урежут жалованье. А что до меня, так мне ничего не урежут, потому что мне ничего и не платят. Так что на корабль
мы вернулись около полудня, и то только чтоб поесть. <...>
Когда мы проплывали по Гибралтару, мне было видно
только огни — стояла темная безлунная ночь. Я был так близко к Африке — и сочинил стихи об Англии, что всматривается в лик темного континента, — но потерял листок с записью,

и оно так никогда и не было опубликовано, мое стихотворение о Гибралтаре.
Во время перехода через Атлантику я постирал помощнику капитана рубашку, и он дал мне за это двадцать пять центов. Давненько я не видал американских денег! Рано утром 24
ноября мы пришвартовались на оконечности острова Манхэттен, и я взял из этих денег пять центов и на метро поехал
в Гарлем.
Десять месяцев назад я отправился в Париж с семью долларами в кармане. Я побывал во Франции, в Италии и Испании. И после этого средиземноморского гранд-тура вернулся
домой с двадцатью пятью центами. Выходило, что моя первая европейская поездка обошлась мне в шесть долларов
семьдесят пять центов!
В Гарлеме я купил пачку сигарет, и у меня еще остался целый пятицентовик.

[277]
ИЛ 10/2021

Ничего смешного
[278]

Александр Эстис

ИЛ 10/2021

Как не написать роман
Миниатюра
Перевод с немецкого Елены Вишняковой

Чтобы не написать роман, прежде всего требуется живая
фантазия. Человек, которому не достает воображения, легко
поддается мысли непременно сочинить роман. Это понятно — романы пишут многие. Бессчетны пособия о том, как написать роман, но ни в одном нет наставлений, как от этого
воздержаться. Ведь здесь нет проторенного пути. Ты предоставлен сам себе, брошен на произвол судьбы за письменный
стол, один на один с чистым листом бумаги, который так и соблазняет приняться за роман. Прятками под столом делу уже
не поможешь; тут нужно действовать с умом. Нужно мыслить.
Создавались многотомные монографии, полноценные философские школы с одной лишь целью — уклониться от написания романов. Сколько интересов и профессий изобрели люди, не пожелавшие стать романистами! Для отказа от
литературного ремесла необходимо мышление куда более
разностороннее, чем для занятия им: стоит лишь сравнить

© Alexander Estis, 2021
© Елена Вишнякова. Перевод, 2021
Публикуется с любезного разрешения автора.

[279]
ИЛ 10/2021

Александр Эстис. Как не написать роман

многообразие затей тех, кто роман сочинить не стремился, с
банальными идеями людей, вознамерившихся написать роман.
И потом, каковы они, эти романы: как жалки, как скучны,
многословны и однообразны; и напротив, как многочисленны вариации виртуозно ненаписанных романов!
Да и по сроку понятно, какой труд тяжелее: пусть даже
долгие годы уходят на то, чтобы завершить роман, — для того, чтобы никакого романа не написать, нужна целая жизнь.
Здесь понадобится изрядная выдержка и непоколебимая решимость. Словом, не обойтись без усердной работы, а подчас
и изнурительной борьбы. Некоторые готовы пуститься в любую крайность — брести по пескам Востока, блуждать в антарктических льдах, покорить горные пики, рисковать жизнью, отправиться на войну или, пуще того, слагать стихи:
амфибрахические, сапфические, гекзаметрические, александрийские героические; сочинять поэтическую прозу, палиндромы, притчи, парадоксы — лишь бы только не романы! Для
этого нужна железная воля. Мало того, нужны удача и талант;
и тогда выпадают такие дни и часы, когда чувствуешь в себе
особенное расположение — ты истинный гений воздержания, не допускаешь о романе и мысли.

Таге Даниельссон
[280]
ИЛ 10/2021

Сага о справедливой Гудрун
Перевод со шведского Марины Семченковой

Ничего смешного

Ж

ИЛА однажды девушка, которой не повезло встретить правильную справедливую любовь, и поэтому
на разводы она смотрела спокойно. А как по-другому? Ведь то, что происходило в жизни Гудрун, а именно так
звали девушку, иначе как диким кошмаром просто и не назовешь.
Да посудите сами. В городе Темпо, где Гудрун жила себе
тихо и работала продавщицей — девушка торговала предметами домашней утвари из пластмассы, — встретила она как-то
инженера Епу и вскоре вышла за него замуж. Детей у них пока не было, и они оба как сумасшедшие вкалывали на работе
с утра до вечера. Замужество это не принесло Гудрун никакой
радости — наоборот, ежедневно она только и делала, что досадовала на вопиющую несправедливость брака. Как жена
она, Гудрун, должна была покупать продукты и готовить обед,
а также все время следить за порядком в доме и за одеждой.
Именно она должна была пришивать, если потребуется, пуговицы к пиджаку мужа и готовить для него по вечерам кофе,
когда он, развалясь на диване, неотрывно смотрел телевизор.
А потом еще и красиво подавать ему чашечку этого божест-

© Danielsson, Tage, 1964
© Марина Семченкова. Перевод, 2021

Шло время, и вот однажды к прилавку, за которым стояла Гудрун, приблизился парень с приятной внешностью и сказал,
что хотел бы купить биде. Причем произнес он это так робко
и так смущенно посмотрел на Гудрун, что она невольно прониклась к нему симпатией. А когда на следующий день этот парень пришел снова и купил сущий пустячок — пластмассовую
подставку для двух зубных щеток, — Гудрун сразу поняла символическое значение покупки. Вскоре выяснилось, что таки
да, она и в самом деле не ошиблась: молодые люди влюбились
друг в друга. Гудрун и Альбин, а именно так звали парня, стали
встречаться по вечерам, причем все чаще и чаще. Оба они уже
не могли подолгу не видеть друг друга, и в один прекрасный
момент влюбленные пришли к выводу, что лучше всего им было бы пожениться. Однако тут Гудрун со всей строгостью сразу же заявила Альбину, что в браке она не потерпит несправедливости ни в чем и пусть уж он заранее знает об этом. В их
совместной жизни все должно решаться по справедливости!
Альбин охотно согласился с нею, так как человеком был добросердечным, покладистым.
И вот наконец настал тот торжественный миг, когда Гудрун
и Альбин, стоя перед мэром города, произнесли свое “да” —
причем произнесли одновременно, поскольку Гудрун вряд ли
пережила бы, если кто-то из них сказал бы это слово раньше.
Нарядный Альбин держал в руках точно такой же букет цветов, что и Гудрун.
Когда молодожены вернулись домой — квартира их состояла из трех комнат и принадлежала Гудрун, — новоиспе-

[281]
ИЛ 10/2021

Таге Даниельссон. Сага о справедливой Гудрун

венно благоухающего напитка. Да, все это должна была делать именно она! Но разве у нее не такая же напряженная работа, разве не стоит она целый день за прилавком, боясь отлучиться хотя бы на минутку?! “Где же тут справедливость?” —
задалась однажды назревшим вопросом Гудрун и спросила об
этом Епу напрямую. Он, конечно, ответил. Однако она и слушать не хотела доводы мужа: мол, он тоже весь день возится
на работе с предохранителями, а потом с машиной — моет ее,
чистит, покупает запчасти. Ничего, ну абсолютно ничего об
этом Гудрун и слышать, и знать не хотела!..
Итак, все вскоре закончилось разводом, который, к счастью, прошел для обоих супругов безболезненно, поскольку
они еще не успели сильно привязаться к дому и друг к другу. Тогда-то Гудрун и решила для себя, что уж если когда-нибудь она
и вздумает повторно выходить замуж, то сразу же потребует у
будущего мужа согласия на то, чтобы все у них в совместной
жизни было организовано по справедливости, правильно.

[282]

Ничего смешного

ИЛ 10/2021

ченная супруга вручила своему суженому длинный-предлинный список, составленный ею заранее. В нем значилось следующее:
“Глажение одной рубашки соответствует уборке двух кроватей;
приготовление одной чашки вечернего ТВ-кофе соответствует мытью посуды после обеда двух персон;
пришивка одной пуговицы соответствует починке вышедшей из строя розетки;
одно кормление грудью возможного ребенка соответствует стирке двух испачканных пеленок;
храп, вызвавший пробуждение супруга (или супруги), соответствует праву пострадавшего (или пострадавшей) первым (-ой) читать утреннюю газету;
покупка продуктов к обеду соответствует уборке с помощью пылесоса одной комнаты и прихожей;
подрубка одной простыни соответствует разовому выносу
мусора;
стирка одной пары чулок (или носков) соответствует разовому опустошению пепельниц во всей квартире”...
Эти и еще многие другие указания перечислялись в списке
Гудрун.
— Теперь, Альбин, — сопроводила она написанное устным
замечанием, — мы будем жить согласно пунктам этого списка.
И нам надо постараться следовать им неукоснительно, поскольку это, так сказать, альфа и омега нашего брачного союза.
— Да-да, конечно, ведь главное любить друг друга, — кивнул Альбин и замолчал. Добавить ему было нечего: он всегда
соглашался с Гудрун.
Вот так и жили долгое время супруги: съедали две картофелины на обед, добавляли по субботам в вечерний кофе четыре капельки коньячку на двоих и любили после этого друг
друга так справедливо и правильно, насколько это было возможно в кромешной тьме ночи.
Однажды Гудрун сказала:
— Альбин, мне кажется, что я беременна.
— Должно быть, и я тоже, — по привычке кивнул Альбин.
Но, как вы понимаете, ребенка родила только Гудрун.
С появлением на свет малыша стало очень трудно устанавливать во всем справедливость. Да, Альбин, конечно, стирал
по две испачканных пеленки, в то время как Гудрун кормила
грудью ненаглядного отпрыска, однако это не решало всех
проблем: ведь в доме, где родился ребенок, всегда полно работы, она поджидает вас на каждом шагу. Альбин даже взял
отпуск: что-то подсказывало ему, что в интересах установле-

ния полной справедливости ему следует поступить именно
так. В противном случае он не сможет действовать с Гудрун
наравне. Когда ребенок, проснувшись ночью, начинал кричать, его родители продирали глаза и бросали озабоченный
взгляд на график дежурства, висевший над кроваткой. По нечетным числам малыша обязан был успокаивать Альбин, по
четным — Гудрун. Если же в месяце насчитывался тридцать
один день, последняя ночь делилась между отцом и матерью
следующим образом: Альбин должен был вставать в случае необходимости в промежутке от двух до четырех часов, Гудрун — от четырех до шести; через раз они менялись — всё по
справедливости.
И так, благодаря невероятной покладистости Альбина и
его кротости дела в семье шли без помех и лишнего нытья.
Малыш быстро подрастал и начал уже пробовать говорить.
Причем тут он показал себя необычайно умным и справедливым ребенком, его первым словом, которое он пролепетал,
было “маппа”, а вторым — “памма”. Как-то раз, собравшись с
духом, Альбин сказал Гудрун:
— Думаю, было бы неплохо, если бы у нашего мальчика
появилась сестричка.
— Не понимаю, в чем же дело? И почему ты так на меня уставился? — спросила Гудрун в полном недоумении. — Очередь
за тобой.
Однако Альбин, увы, оказался не готовым к такому повороту событий.
И снова Гудрун стоит у прилавка, и снова ждет встречи с мужчиной, у которого было бы высоко развито чувство справедливости.

[283]
ИЛ 10/2021

Авторы номера
[284]
ИЛ 10/2021

Мэв Бинчи
Maeve Binchy
[1939—2012]. Ирландская журналистка и прозаик. Лауреат премий
Джейкоба [1978], Британской литературной
[1999], литературной
WH Smith [2001], Ирландского ПЕН-клуба
[2007], Ирландской литературной [2010, 2012].
Обладатель награды Люди года [2000].

Дёрдь Драгоман
Gynrgy Dragomаn
[р. 1973]. Венгерский
писатель. Лауреат литературных премий имени Шандора Броди
[2003], Тибора Дери
[2005], Шандора Мараи [2006], Аттилы Йожефа [2007], премии
Венгерского союза организаций по защите
авторских прав Артисюс [2007].

Вячеслав
Тимофеевич
Середа
[р. 1951]. Литературовед и переводчик. Лауреат премий Инолит
[2003—2004], ИЛлюминатор [2008], Мастер
[2015]. Награжден почетными знаками Millenium, Pro Cultura Hungarica и др.

Автор романов Эхо [Echoes, 1985], Серебряная свадьба [Silver Wedding, 1988], Круг друзей [Circle of Friends,
1990], Хрустальное озеро [The Glass Lake, 1994] и др.;
сборника рассказов Дублинцы [Dublin People,
1993] и др., новелл Строители [The Builders, 2002],
Стар Салливан [Star Sullivan, 2006] и др.
Перевод романа Лилобус [The Lilac Bus] выполнен по изданию Лилобус: рассказы [The Lilac Bus:
Stories. New York: Dell Publishing,1992].

Автор книг Книга разрушения [A pusztytаs knnyve,
2002], Костер [Mаglya, 2014], Львиный хор
[Oroszlаnkоrus, 2014], Лёд [Jеg, 2019], Кулинарная
книга. Записки о готовке и еде [Fpzpsknnyv. [rаsok
fpzеsrpl еs evеsrpl, 2020], пьесы Калоши [Kalucsni,
2018]. В ИЛ публиковались главы из его романа
Белый король [2008, № 7].
Публикуемые рассказы взяты из сборника Перезапуск системы. Истории освобождения [Rendszerwjra. Szabadulаstnrtеnetek. Budapest: Magvetp, 2018].

Автор статей о современной венгерской литературе и истории Венгрии. Редактор и составитель
сборника эссе Венгры и Европа, сборника стихов
А. Йожефа На ветке пустоты и др. В его переводах издавались романы П. Эстерхази, П. Зилахи,
Л. Грендела, повести Д. Круди, П. Надаша, эссе
И. Кертеса, пьесы Д. Шпиро, Г. Сёча и др. В ИЛ
в его переводе печатались фрагменты романов
П. Эстерхази Harmonia с–lestis [2002, № 10] и Исправленное издание. Приложение к роману
“Harmonia с–lestis” [2003, № 11], романа Лимпопо, или Дневник барышни-страусихи [2012, № 3],
новеллы и эссе [1992, № 4; 1995, № 6; 1996, № 7;
1997, № 8] Г. Сёча, нобелевская лекция И. Кертеса [2004, № 5], эссе П. Надаша Собственная
смерть [2010, № 3], фрагменты книги Л. Краснохоркаи Мир идет [2017, № 5] и др.

Марио
Сольдати
Mario Soldati
[1906—1999]. Итальянский прозаик, журналист, сценарист, кинорежиссер. Обладатель
Гран-при Каннского фестиваля [1959], лауреат
литературных премий
Стрега [1954], Багутта [1976], ВиареджоВерсилия [1987], Кампьелло [1970] и др.

Педро
Кальдерон де ла
Барка
Pedro Calderоn
de la Barca
[1600—1681]. Испанский драматург и поэт,
чьи произведения считаются одним из высших достижений испанской литературы
золотого века.

Автор романов Америка, первая любовь [America
primo amore, 1935], Письма с Капри [Le lettere da
Capri, 1954], Исповедь [La confessione, 1955], Зеленый пиджак [La giacca verde, 1950], Два города [Le
due citt`, 1964], Изумруд [Lo smeraldo, 1974], Американская жена [La sposa americana, 1977] и др.,
сборников рассказов Салмакида [Salmace, 1929],
Истории призраков [Storie de spettri, 1962], 55 новелл на зиму [55 novelle per l’inverno, 1971], 44 новеллы на лето [44 novelle per l’estate, 1979] и др., путевых очерков Извне (хроника путешествий)
[Fuori (cronache di viaggio), 1968], дневников Кривое зеркало. Дневники 1965—1971 [Lo specchio
inclinato. Diario 1965—1971, 1975] и др.
Перевод рассказов выполнен по изданию Рассказы фельдфебеля карабинеров [I racconti del
maresciallo. Milano: Arnoldo Mondadori
Editore, 1968].
Автор пьес Стойкий принц [El pryncipe constante,
1629], Дама-приведение [La dama duende, 1629],
Поклонение кресту [La devociоn de la Cruz, 1634],
Врач своей чести [El mеdico de su honra, 1635], Волшебный маг [El mаgico prodigioso, 1635], Чистилище святого Патрика [El purgatorio de San Patricio,
1643], Саламейский алькальд [El alcalde de
Zalamea, ок. 1645], Великий театр мира [El gran
teatro del mundo, 1649], В тихом омуте... [Guаrdate
del agua mansa, 1649] и др. По-русски вышли Сочинения Кальдерона в переводе К. Д. Бальмонта.
Вып. 1—3. [1900, 1902, 1912], Пьесы в 2-х тт.
[1961], Драмы в 2-х книгах [1989].
Перевод фрагментов пьесы выполнен по
изданию Жизнь есть сон [La vida es sue…o.
Madrid: Cаtedra, 2011].

Наталья
Юрьевна
Ванханен

Автор книг стихов Дневной месяц [1991], Далекие
ласточки [1995], Зима империи [1998], Ангел дураков [2012]. В ее переводе публиковались стихи
испанских и латиноамериканских поэтов
Х. Манрике, Г. А. Беккера, А. Мачадо, Х. Р. Хименеса, Ф. Гарсиа Лорки, Х. Гильена, Л. Сернуды, Р. Дарио, Г. Мистраль, Х. Лесамы Лимы,
А. Сторни и др., а также драмы П. Кальдерона.
Неоднократно печаталась в ИЛ.

Дарья
Дмитриевна
Сиротинская

В ее переводе опубликован роман Германа Мелвилла Марди и путешествие туда [2020], а также
сопроводительные тексты для выставки Лейденской коллекции в ГМИИ имени А. С. Пушкина
[2018]. В ИЛ в ее переводе опубликованы очерки

Поэт, переводчик с испанского, эссеист. Лауреат премии Инолиттл
[2000], Мастер [2016],
обладатель почетного диплома критики зоИЛ
[2010], кавалер ордена
Габриэлы Мистраль [Чили, 2002], испанского ордена Гражданских заслуг
[2018], ордена Абхазии
Честь и слава [2019].

[Кузина]
Филолог, переводчик.

[285]
ИЛ 10/2021

К. Джейми и А. Боннета и интервью с ними
[2018, № 10], отрывки из романа Германа Мелвилла Марди и путешествие туда [2019, № 7],
рассказы Д. Кольера [2020, № 7]. Постоянная ведущая рубрики Книги вразнос. Что у нас переводят. И как.

[286]
ИЛ 10/2021

Александр
Эстис
Alexander Estis
[р. 1986]. Немецкий и
швейцарский прозаик,
поэт, публицист, доцент
филологии университеа
г. Цюриха, член Швейцарского союза писателей. Лауреат премии памяти Рольфа Боссерта
[2020] и др., стипендиат
фонда Лидии Эйманн
[2020—2021] и др.

Таге
Даниэльссон
Tage Danielsson
[1928—1985]. Шведский
прозаик, поэт, кинорежиссер, сценарист, актер, почетный доктор
Линчёпингского университета [c 1980]. Лауреат шведской кинопремии Золотой жук за лучшую режиссуру [1972],
за лучший фильм [1976,
1978].

Автор сборников эпиграмм Замечания о культурном мире [Stellungnahmen zum Kulturbetrieb, 2019],
поэзии и поэтической прозы Слова русского
[Sprtche des Russen, 2019], малой прозы Настольный словарь русской души [Handwnrterbuch der
russischen Seele, 2021], колонок в Новой Цюрихской
газете, Бернской газете, Франкфуртском обозрении
и др. На русском языке публикуются его колонки
в Независимой газете в переводе Елены Вишняковой.
Публикуемый текст Как не написать роман
[Keinen Roman schreiben] взят из журнала Sinn und
Form [2021, 1/73].
Автор сборников Избранные стихотворения
1967—1967 [Samlade dikter 1967—1967, 1967], Избранная проза (из шести книг) [Bokbok (urval frcn
sex bncker), 1975] и др.; режиссер фильмов Рони,
дочь разбойника [Ronja Rnvardotter, 1984], Приключения Пикассо [Picassos bventyr, 1978] и др.
Публикуемый рассказ Сага о справедливой Гудрун
[Sagan om den rbttvisa Gudrun] взят из сборника
Саги для детей старше 18 лет [Sagor fnr barn nver
18 cr. Stockholm: Wahlstrnm & Widstrand, 1964].

Пе ре во дчи ки

Оль га Пав лов на
Си ро тен ко
Переводчик с английского,
итальянского, французского, ирландского языков.

Ев ге ния
Вла ди ми ров на
Вол но ва
Переводчик с венгерского,
стипендиат института имени Балашши по программе
художественного перевода
[2017—2018].

В ее переводе публиковался роман Энн Донован Папа-будда [главы Джимми, 2005], книга Дуги Бримсона Все о футболе для настоящих мужиков [2007 ] и др.
В ИЛ публикуется впервые.
В ИЛ публикуется впервые.

Ген на дий
Ни ко лае вич
Фе до ров
[р. 1946]. Переводчик с
итальянского языка. Лауреат премии Ars translationis
журнала Всесвiт [Киев,
2014].

Еле на Виш ня ко ва

В его переводе опубликован роман М. Сольдати Америка,
первая любовь. В ИЛ в его переводе напечатан роман
К. Малапарте Шкура [2005, № 5], рассказы К. Бойто [2014,
№ 3], рассказы, эссе [2013, № 6; 2020, № 9] и повесть СанДжорджо в доме Брокки К. Э. Гадды [2021, № 8].

ИЛ 10/2021

В ИЛ публикуется впервые.

Переводчик с немецкого и
английского языков. Победитель конкурса начинающих переводчиков им.
Э. Л. Линецкой Института
Русской литературы [Пушкинский дом] РАН в 2017 г.,
номинация Немецкий язык,
поэзия.

Ма ри на
Ти мо фе ев на
Сем чен ко ва
Переводчик со шведского,
литературный редактор. Работала в издательствах Прогресс, Радуга, Старт.

[287]

В ИЛ публикуется впервые.

[11] 2021
РОМАН ЩЕПАНА ТВАРДОХА “МОРФИЙ” / СТИХИ ЖУЖИ РАКОВСКИ / ФРАГМЕНТ КНИГИ
ДЖОЙС КЭРОЛ ОУТС “САГА О БЕЛЬФЛЁРАХ” / ЙОРГОС СЕФЕРИС В РУБРИКЕ
“НОБЕЛЕВСКАЯ ПРЕМИЯ” / ПИСАТЕЛЬ ПУТЕШЕСТВУЕТ: ЭССЕ СЕРГЕЯ ГАНДЛЕВСКОГО
“ГОРЫ” / НОВЕЛЛЫ ТОМАСА КОРСГОРА В РУБРИКЕ “НИЧЕГО СМЕШНОГО” И ДР.

В оформлении обложки
использован фрагмент
картины испанского
художника
Антонио
де Переда-и-Сальгадо
[1611—1678]
Сон рыцаря [1650].

Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.
Старший корректор,
секретарьреферент
Ксения Жолудева.
Компьютерный набор
Надежда Родина.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.

Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.
Менеджер по правам
Мильда Соколова.

Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
125315, г. Москва, Ленинградский просп., д. 68,
стр. 24 (фактический, почтовый); м. “Аэропорт”.
Телефон: (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru

Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в книжном магазине “Фаланстер” (ул. Тверская, д. 17);
в киоске “Лингвистика” (ВГБИЛ им. М. И. Рудомино,
Николоямская ул., д. 1);
в Санкт-Петербурге:
в книжном магазине "Все свободны" (ул. Некрасова,
д. 23);
в книжном магазине “Книжные мастерские” (Каменноостровский пр., д. 10; наб. реки Фонтанки, д. 15);
в киоске “Книжные мастерские” (наб. реки Фонтанки,
д. 49А, 3-й этаж, новая сцена Александринского
театра);
в книжном магазине “Подписные издания” (Литейный
просп., д.57);
в интернет-магазине “Лабиринт”
(http://www.labirint.ru)
в интернет-магазине “Ozon”
(https://www.ozon.ru)
Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Наш блог:
http://obzor-inolit.livejournal.com

Журнал выходит
один раз в месяц.
Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.

Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77-63040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
23.09.21
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.-изд. л. 24.
Заказ № 9588.
Тираж 1900 экз.

Отпечатано в
ПАО “Можайский
полиграфический комбинат”.
143200, Россия, г. Можайск,
ул. Мира, 93.
Сайт: www.oaompk.ru
Тел.: (495) 745-84-28;
(49638) 20-685.
Присланные рукописи не
возвращаются и не
рецензируются.