II
2023

St. Petersburg
SYMPOSIUM
2023
INSTITUTE OF RUSSIAN LITERATURE
OF THE RUSSIAN ACADEMY OF SCIENCES
(PUSHKINSKIJ DOM)
(Nabokov aNd CoNtemporaries)
Annual Journal
II

Санкт-Петербург
SYMPOSIUM
2023
ИНСТИТУТ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
(ПУШКИНСКИЙ ДОМ)
РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК
Историко-литературный
альманах
II

© Авторы статей, 2022
© Институт русской литературы (Пушкинский Дом) РАН, 2023
© Издательство «Симпозиум», 2023
УДК 821.161.1.09
ББК 83.3(2-411.2)6
Н14
Набоков и современники. Историко-литературный альма-
нах / Отв. ред. О. Ю . Сконечная, Т. О. Пономарева, О. А. Дмит-
риенко.
—
СПб.: Symposium, ИРЛИ РАН, 2023. Вып. 2.
—
484 с., илл. —
https://doi.org/10.54015/o4143-0096-3612-q
ISBN 978-5-89091-583-2
Второй выпуск альманаха «Набоков и современники» составили
статьи и эссе, посвященные мировоззренческой и эстетической пробле-
матике, анализу отдельных произведений Набокова и взаимодействию
автора с другими художниками и традициями. В разделе публикаций
приводятся сведения о поступлении архива Набоковых в Пушкинский
Дом и историко-биографические материалы, касающиеся малоизучен-
ных эпизодов жизни писателя и его родственников. Представленные
работы подготовлены авторами из России, США, Израиля и Чехии.
Н14
На обложке:
В. В . Набоков на набережной Женевского озера, ок. 1970 г.
Редакционная коллегия:
В. Е. Багно, Б. Бойд, М. Вайскопф, М. Н. Виролайнен,
О. А . Дмитриенко, А. А . Долинин, В. Б. Полищук,
Т. О. Пономарева (председатель),
О. Ю . Сконечная, И. П. Смирнов
Ответственные редакторы:
О. Ю . Сконечная, Т. О. Пономарева, О. А. Дмитриенко
Рецензенты:
Е. Г. Трубецкова, Е. Б. Белодубровский

5
СОДЕРЖАНИЕ
От редколлегии ................................ 9
СТАТЬИ
I
Дж. У . Коннолли. РУССКИЕ «СУВЕНИРЫ»:
ИСКУССТВЕННОЕ И ПОДЛИННОЕ
В ИзОБРАЖЕНИИ РОССИИ У НАБОКОВА ........... 13
М. Вайскопф. ЭРОТИЧЕСКАя ТЕОфАНИя
И ЕЕ ДУАЛИСТИЧЕСКАя ПРОБЛЕМАТИКА
В ПРОзЕ НАБОКОВА-СИРИНА ................... 30
О. А. Дмитриенко. фЕНОМЕНОЛОгИя ЧУДА: ЖАНРОВЫЙ
КОД СРЕДНЕВЕКОВОЙ ХРИСТИАНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
И УХОД ОТ НЕгО В ПРОзЕ НАБОКОВА 1920–1930-х годов .. 77
II
В. Г . Тимофеев. ПИСЬМА К ВЕРЕ:
ЭПИСТОЛяРНАя ДИДАКТИКА ...................101
М. В. Прокофьев. В ПОИСКАХ АВТОРА, ИЛИ РЕШЕНИЕ
«ПАРАДОКСА ЛЖЕцА» В «ДАРЕ» В. НАБОКОВА .......117
О. Ю . Сконечная. О ВОзМОЖНОМ ПРОТОТИПЕ гЕРОя
“ULTIMA THULE”: зАгАДКА фАЛЬТЕРА .............135
А. А. Долинин. зНАКИ И СИМВОЛЫ
В «зНАКАХ И СИМВОЛАХ» НАБОКОВА .............166
О. Ю . Воронина. «я САМ НАзВАЛ ЭТО ОзЕРО...»: СЮЖЕТ
НЕВОЛИ И СПАСЕНИя В СТИХОТВОРЕНИИ В. НАБОКОВА
«СТРОКИ, НАПИСАННЫЕ В ОРЕгОНЕ» (1953) .........194
III
Р. Р. Горошкова. «БОРЬБА ДВУХ МИРОВ. ВСЕ ЭТО
НА фОНЕ СНЕгА». зАМЕТКИ О РОЖДЕСТВЕНСКИХ
РАССКАзАХ ВЛАДИМИРА НАБОКОВА. К ВОПРОСУ
О НАБОКОВЕ И ДИККЕНСЕ .....................225

Набоков и cовремеННики
Е. Д. Толстая. «НАШ ПЕгАС ПЕг»:
НАБОКОВ СВЕРгАЕТ ТУРгЕНЕВА .................238
С. Я. Сендерович, Е. М. Шварц. МУРАВЬИНЫЕ КРЫЛЬя
СМУРОВА: КУзМИН В зЕРКАЛАХ
НАБОКОВСКОгО БАЛАгАНА ....................254
В. Б . Полищук. ТЕМНЫЕ АЛЛЕИ АНТИТЕРРЫ: БУНИНСКИЕ
МОТИВЫ В РОМАНЕ В. НАБОКОВА «АДА» .......... 275
АРХИВНЫЕ МАТЕРИАЛЫ,
ИСТОРИКО-БИОгРАфИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИя,
ПУБЛИКАцИИ
Л. Д . Зародова, Е.С . Левшина. МАТЕРИАЛЫ В.В . НАБОКОВА
И ЕгО РОДСТВЕННИКОВ В РУКОПИСНОМ ОТДЕЛЕ
ПУШКИНСКОгО ДОМА. УКАЗАТЕЛь ..............303
Л. Д. Зародова, Д.С . Красильникова, Е.С. Левшина.
ОТЕц И СЫН НАБОКОВЫ: «ВСТРЕЧА» АРХИВОВ
НА БЕРЕгАХ НЕВЫ. ТОПОГРАфИЯ ВыСТАВКИ .......313
А. Устинов. «БРАТЬя КРУгЛОгО СТОЛА»,
ИЛИ ПОЭТ В. СИРИН В «РУССКОМ БЕРЛИНЕ» ........ 342
Т. О . Пономарева. НЕОЖИДАННЫЙ КОРРЕСПОНДЕНТ:
Из ПЕРЕПИСКИ НАБОКОВА С СОВРЕМЕННИКАМИ ....405
Р. Волкова. зАВЕщАНИЕ ВАСИЛИя ИВАНОВИЧА
РУКАВИШНИКОВА ...........................412
С. Е. Бородина, С.П . Бородин. НАБОКОВЫ
И РУССКАя АКцИя ПОМОщИ ...................439
Д. И. Сергеев. “A MASTER OF THE SUNSET”:
ТАИНСТВЕННЫЙ «МИСТЕР КУММИНгС» ........... 453
ЭССЕ
М. В. Ефимов. АДАМОВИЧ — 130 ....................461
Указатель имен ................................. 467
Требования к статьям, присылаемым в альманах ......... 478

7
CONTENTS
Editors’ Note .................................. 9
PAPERS
I
Julian W. Connolly. ARTIFICE AND AUTHENTICITY
IN NABOKOV’S DEPICTIONS OF RUSSIA ............. 13
Michael Weisskopf. EROTIC THEOPHANY AND
ITS DUALISTIC PROBLEMS IN NABOKOV-SIRIN’S PROSE .. 30
Olga A. Dmitrienko. PHENOMENOLOGY OF THE MIRACLE:
GENRE CODE OF MEDIEVAL CHRISTIAN LITERATURE
IN NABOKOV’S PROSE OF THE 1920–1930s .......... 77
II
Valery G. Timofeev. LETTERS TO VERA.
EPISTOLARY EDUCATION .......................101
Max V. Prokofiev. IN SEARCH OF AN AUTHOR:
HOW THE LIAR’S PARADOX IS SOLVED
IN NABOKOV’S “THE GIFT” ...................... 117
Olga Yu. Skonechnaya. ABOUT A POSSIBLE PROTOTYPE
OF THE HERO OF “ULTIMA THULE”:
THE FALTER’S MYSTERY ..........................135
Alexander A. Dolinin. SIGNS AND SYMBOLS IN “SIGNS
AND SYMBOLS” BY NABOKOV......................166
Olga Yu. Voronina. ‘I HAVE NAMED THE LAKE MYSELF...’:
THE NARRATIVE OF CAPTIVITY AND ESCAPE
IN NABOKOV’S 1953 POEM “LINES WRITTEN IN OREGON” ..194
III
Renata R. Goroshkova. ‘STRUGGLE BETWEEN TWO DIFFERENT
WORLDS. ALL AGAINST A SNOWY BACKGROUND’.
SOME NOTES ON NABOKOV’S CHRISTMAS STORIES.
THE ISSUE OF NABOKOV AND DICKENS .............225

Helena D. Tolstoy. ‘OUR PEGASUS IS PIEBALD’:
NABOKOV’S DETHRONING OF TURGENEV .............238
Savely Y. Senderovich, Elena M. Shvarts. ANT WINGS
OF SMUROV. KUZMIN IN THE MIRRORS
OF NABOKOV’S FAIRGROUND BOOTH ................254
Vera B. Polishchuk. DARK ALLEYS OF ANTITERRA:
BUNIN’S MOTIVES IN NABOKOV’S “ADA” .............275
ARCHIVAL MATERIALS,
HISTORICAL AND BIOGRAPHICAL RESEARCH,
PUBLICATIONS
Ludmila D. Zarodova, Ekaterina S. Levshina.
V.V . NABOKOV’S AND HIS RELATIVES’ MATERIALS
IN MANUSCRIPT DIVISION OF PUSHKINSKIJ DOM. INDEX ..303
Ludmila D. Zarodova, Daria S. Krasilnikova,
Ekaterina S. Levshina. FATHER AND SON NABOKOV:
“MEETING” OF ARCHIVES ON THE BANKS
OF THE NEVA. TOPOGRAPHY OF THE EXHIBITION .....313
Andrei Ustinov. “BROTHERS OF THE ROUND TABLE”,
OR POET V. SIRIN IN “RUSSIAN BERLIN” ..............342
Tatiana O. Ponomareva. AN ACCIDENTAL CORRESPONDENT:
FROM NABOKOV’S CORRESPONDENCE
WITH HIS CONTEMPORARIES ......................405
Rusina Volkova. THE WILL OF VASILY IVANOVICH
RUKAVISHNIKOV ................................412
Svetlana E. Borodina, Sergey P. Borodin. THE NABOKOVS
AND THE RUSSIAN AID ACTION ....................439
Danila I. Sergeyev. “A MASTER OF THE SUNSET”:
MYSTERIOUS “MR. CUMMINGS” ....................453
ESSAYS
Mikhail V. Efimov. ADAMOVICH — 130 ................461
Index ........................................ 467
Requirements for Submissions ....................... 478
Набоков и cовремеННики

От редколлегии
Настоящий выпуск альманаха «Набоков и современники» от-
крывается разделом статей, условно разделенным на три части.
Первую составляют материалы наиболее общего содержания,
связанные с мировоззренческой и эстетической проблематикой,
во второй представлены исследования, сосредоточенные на ана-
лизе одного текста (или в случае писем — корпуса текстов)
Набокова, третья посвящена рассмотрению взаимодействий ав-
тора с другими художниками, школами и традициями. Во второй
и третьей части статьи располагаются в порядке, соответствую-
щем хронологии набоковского творчества.
В следующем разделе помещены сведения о поступлении ар-
хива Набоковых в Пушкинский Дом, историко-биографические
материалы и публикации.
Альманах завершает эссе о набоковском современнике и ли-
тературном недруге георгии Адамовиче.

СТАТЬИ
I

13
DOI: 10.54015/e1584-3344-7754-w
Джулиан У. Коннолли
РУССКИЕ «СУВЕНИРЫ»:
ИСКУССТВЕННОЕ И ПОДЛИННОЕ
В ИЗОБРАЖЕНИИ РОССИИ
У НАБОКОВА1
1
© 2022 Джулиан У. Коннолли
Виргинский университет
Шарлотсвилл, США
Дата подачи статьи: 7 декабря 2022 г.
Аннотация: В статье анализируются последовательные по-
пытки Набокова разрушить популярные (и ошибочные) пред-
ставления о России и общепринятые образы как дореволюцион-
ной, так и послереволюционной России, а также способствовать
более глубокому пониманию страны, которую он помнил с дет-
ства. Статья сосредоточена на трех аспектах темы и обрисовы-
вает три модуса письма, напрямую связанные с каждым аспектом.
Ключевые слова: изображение России, память, политика
СССР, ностальгия, русская эмиграция.
Информация об авторе: Джулиан У. Коннолли — почет-
ный профессор славянских языков и литератур Виргинского
университета. PO Box 400783, Charlottesville, VA 22904-4783.
E-mail: julian.connolly@gmail.com .
1 Перевод Веры Полищук.

14
Julian W. Connolly
ARTIFICE AND AUTHENTICITY
IN NABOKOV’S DEPICTIONS OF RUSSIA
© 2022 Julian W. Connolly
University of Virginia
Charlottesville, USA
Received: December 7, 2022
Abstract: This paper analyzes Nabokov’s consistent attempt to
dismantle popular (mis)conceptions and conventional images of
Russia in both its pre- and post-revolutionary states and to promote
a deep appreciation of the land he remembered from his youth.
The paper focuses on three aspects of the topic and identifies three
modes of writing broadly associated with each facet.
Keywords: depiction of Russia, memory, politics of the Soviet
Union, nostalgia, Russian émigré community.
Information about author: Julian W. Connolly — Professor
Emeritus of Slavic Languages and Literatures at the University
of Virginia. PO Box 400783, Charlottesville, VA 22904-4783.
E-mail: julian.connolly@gmail.com .
Любовь Владимира Набокова к стране, в которой он родился
и которую вынужден был оставить в юности, столь же отчетли-
ва и постоянна, как и другие тематические направления в его
творчестве. Однако писатель не идеализировал покинутую роди-
ну, и его изображения России (страны как его прошлого, так и
настоящего) — это отдельная сложная составляющая набоков-
ского мира. Понятно, что, учитывая свое положение эмигранта,
Набоков не стал бы хвалить как советский режим, отменивший
прежний общественный строй, так и скромные шаги к либераль-
ной демократии, предпринятые в первые два десятилетия двад-
цатого века. Однако и слепой преданности Российской империи
писатель не высказывал. В самом деле, на протяжении всего

15
творческого пути Набоков изо всех сил старался искоренять и
исправлять популярные заблуждения и общепринятые представ-
ления о России (как дореволюционной, так и послереволюцион-
ной) и содействовать более глубокому пониманию страны, зна-
комой и памятной ему с юности.
Из произведений Набокова отчетливо явствует: он был убеж-
ден, что господствующие мнения как о дореволюционной, так
и о послереволюционной России на поверку часто оказывались
неточными и вовсе ошибочными. В отличие от искусственных и
избитых стереотипов, которые, с точки зрения Набокова, всег-
да пленяли воображение широких кругов общества (особенно
в США), подлинная Россия, которую он бережно хранил в па-
мяти и жаждал увековечить, была глубоко личной, основан-
ной преимущественно на эмоциональных впечатлениях и по-
чти полностью лишенной любых политических подтекстов или
фальшивых псевдонародных мотивов. Чтобы обрисовать кон-
туры этой темы, я буду опираться на весь спектр творчества
Набокова, от мемуаров и переписки до художественной прозы
и поэзии.
По своей сути моя статья посвящена трем аспектам темы и
обрисовывает три модуса письма, напрямую связанные с каждым
аспектом. Первый аспект — это попытка Набокова развенчать
характерные для запада тенденции к восхвалению и даже идеа-
лизации советского режима, того самого государства, которое он
называл «неизменной черной бездной угнетения и террора»2. Для
этой цели Набоков чаще всего использовал дидактический модус.
Второй аспект — это стремление разоблачить то, что он считал
фальшивыми представлениями о «Старой России»: «ритуалы
“vodka-drinking” и иные замшелые национальные обряды»
[10, c. 67]. В самом деле, Набоков, с его тонкой чувствительно-
стью к “poshlost” (пошлости), в своих изображениях популярных
воззрений о России, судя по всему, сумел предвосхитить рас-
суждения Бодрийяра о замене подлинного мира симулякрами.
Применительно к этому аспекту Набоков предпочитал метод
сатиры. Третий аспект — это воссоздание России его детства,
картин, богатых детальными описаниями материального мира,
2 Nabokov and Wilson [16, p. 223]. Перевод В. Полищук.
Дж. У . Коннолли. русские «сувеНиры»: искусствеННое и подлиННое

16
Статьи. I
визуальными, вкусовыми и ароматическими подробностями
(от «уютно хрустевш[его] снег[а]» до «на самом дне солнечной
зелени» в «Память, говори» [11, c. 394, 432])3.
Стоит отметить, что, реконструируя сцены своей юности, На-
боков прекрасно осознавал, что его памяти помогает воображение,
однако этот симулякр, его симулякр, был основан на восприя-
тии личном, конкретном и точном. И это для него была «настоя-
щая» Россия, единственная Россия, имевшая значение. Приме-
нительно к этому аспекту Набоков избрал преимущественно
лирический модус письма. Анализируя набоковскую трактовку
России, я покажу, насколько всеобъемлюще писатель предпо-
читал подлинное — условному, а конкретное — шаблонам.
НАБОКОВ КАК ПРОСВЕТИТЕЛь
Начнем с Набокова дидактического. Писатель неоднократно
заявлял о своем «равнодушии» к политике и общественным проб-
лемам. Например, в предисловии к роману «Под знаком неза-
коннорожденных» он заявил: «Политика и экономика, атомные
бомбы, примитивные и абстрактные формы искусства, Восток
целиком, признаки “оттепели” в Советской России, Будущее
Человечества и так далее оставляют меня в высшей степени без-
различным» [9, с. 196]. В предисловии к англоязычному перево-
ду «Соглядатая» читаем сходное заявление: «...меня никогда не
занимали социальные вопросы» [4, c. 50]. Тем не менее, несмотря
на эти утверждения, неприязнь Набокова к переменам, которые
советский режим обрушил на Россию его юности, отчетливо
просматривается на всех этапах его творчества: начиная с от-
дельных строк в таких рассказах, как «Бритва» («Его большую,
благородную, великолепную отчизну какой-то скучный шут по-
губил ради красного словца, — и это он простить не мог»
[5, c. 528]) и «Посещение музея» («Это была не Россия моей
3 Поскольку тексты мемуаров “Speak, Memory” и «Другие берега» отличают-
ся между собой, цитаты приводятся по англоязычному варианту в переводе
С. Ильина.

17
памяти, а всамделишная, сегодняшняя, заказанная мне, безна-
дежно рабская и безнадежно родная» [8, c. 406]) — и кончая
более пространными высказываниями в письмах, мемуарах, ин-
тервью. Совершенно ясно, что именно из этой неприязни про-
росли набоковские описания авторитарных государств в романах
«Приглашение на казнь» и «Под знаком незаконнорожденных»,
и она же проступает в запоминающихся сценах в романах «Пнин»
и «Смотри на арлекинов!».
я полагаю, что в высказываниях по этому вопросу Набоков
преследовал три основные цели: во-первых, дать понять, особенно
либеральной западной аудитории, что советский режим был в
высшей степени отвратительным и пагубным; во-вторых, подчерк-
нуть, что и задним числом восхвалять имперскую монархию —
также опасное заблуждение; и, в-третьих, донести до читателей,
что в русской истории был период, когда силы демократического
либерализма доблестно пытались заявить о себе. По каждому из
этих пунктов достаточно привести несколько примеров.
Из всех трех целей Набоков, что неудивительно, наиболее
внятно высказывал презрение именно к советскому режиму и
его апологетам: подтверждение этому находим уже в студенче-
ской речи, которую он произнес в дискуссионном клубе «Сорока
и пень» Тринити-колледжа в ноябре 1919 года. Как записано в
протоколе клуба, «Мистер Набокофф выступал исходя из лично-
го знания большевизма, который он назвал отвратительной бо-
лезнью. Ленин — сумасшедший, остальные — негодяи. Он при-
вел пример с роялем, который делили среди нескольких
претендентов, — аналогия с судом Соломона. Он рекомендовал
Англии оказать незамедлительную помощь Деникину и Колчаку
и не вести никаких дел с большевиками»4. Как позже вспоминал
Набоков, в этот же период он вместе с семьей безуспешно пы-
тался разубедить герберта Уэллса и его сына, смотревших на
Советскую Россию сквозь розовые очки. В «Память, говори» он
пишет: «Но теперь не было ни речей, ни банкетов, ни даже игры
4 цит. по: Бойд Б. [1, с. 201]. Как позже вспоминал сам Набоков, эта речь
была основана на лекции-эссе, подготовленной его отцом и прочитанной в
Королевском колледже в Лондоне в январе 1920 г. [См.: 11, c. 469]. гавриэль
Шапиро подробно описывает этот случай в своей книге об отношениях На-
бокова с отцом [17, p. 61–62].
Дж. У . Коннолли. русские «сувеНиры»: искусствеННое и подлиННое

18
Статьи. I
в файвс с Уэльсом, которого оказалось невозможным убедить,
что большевизм представляет собой лишь брутальную, закончен-
ную разновидность варварского гнета, — саму по себе такую же
древнюю, как пески пустынь, — а вовсе не привлекательно новый
эксперимент, за который его принимали столь многие иностран-
ные наблюдатели» [11, c. 535].
Во время учебы в Тринити-колледже Набоков поспорил с сы-
ном Уэллса, Джорджем: тот смотрел на жизнь при большевиках
оптимистично. В письме к матери Набоков вспоминает, как ста-
рался переубедить Уэллса-младшего и обрисовать ему подлинное
положение дел: «<...> я говорю ему: “Да ведь людей-то сколько
погибло, сколько душ людских искалечено, уничтожено. Красо-
та-то вся ушла из жизни. Вишневые сады вырублены...” Сын
Уэллса ответил слабым возражением: “А казаки? А погромы
кишиневские?”» Набоков подытоживает свой отзыв об Уэлл-
се-младшем и свою аргументацию лаконичным восклицанием:
«Болван!» [1, c. 213].
В «Память, говори» Набоков подробно описывает, как без-
успешно пытался рассказать другому кембриджскому знакомому
о том, какова, с его точки зрения, истинная природа советского
режима, и спрашивал его, чем можно оправдать «зверский тер-
рор, установленный Лениным, пыточные застенки, забрызганные
кровью стены» [11, c. 542]. В этом эпизоде Набоков сетует, что
его знакомый, некий «Несбит», сочувствовал Ленину и его ре-
жиму; Набоков объясняет заблуждение приятеля «невежеством»
[11, c. 543]. Этого персонажа, которого Набоков в «Память, го-
вори» вывел под именем «Несбит», Б. Бойд идентифицирует как
Р.О . Батлера, будущего заместителя британского премьер-ми -
нистра [1, с. 201].
Свою миссию — просвещать жителей запада о реалиях совет-
ской культуры и политики — Набоков выполнял на протяжении
всей жизни, как публично, так и в частном порядке. Публичные
усилия отражены в его интервью и лекциях. В интервью 1969 года
Набоков подтвердил, что назвал русскую революцию «банальной»,
и объяснил, почему использовал это слово: «Потому что она сле-
довала банальной исторической модели кровопролития, обмана и
угнетения, потому что предала демократическую мечту, и потому,

19
что все, что она может обещать советскому гражданину, — это
материальные вещи, подержанные обывательские ценности, под-
ражание западным кушаньям и безделушкам и, конечно, икру
для орденоносного генерала» [14, p. 149].
Набоков не только всеми способами изобличал советскую
действительность, но и пространно рассуждал на тему, которая
была ему особенно важна как писателю, — о состоянии русской
литературы при Советах. В своей лекции «Писатели, цензура и
читатели в России» (лекции, которую, по словам Б. Бойда,
«он всегда читал в подобных случаях еще с 1941 года» [2, c. 433])
Набоков старается развернуть перед аудиторией подлинную
картину того, как советский режим повлиял на литературу
[15, p. 40–54]5. Опровергая распространенное заблуждение о
некой связи между «передовой литературой» и «передовой по-
литикой», Набоков утверждал, что «в сущности, литературные
вкусы и пристрастия Ленина были типично обывательскими,
буржуазными, и с самого начала советский режим заложил ос-
новы для примитивной, провинциальной, насквозь политизиро-
ванной, полицейской, чрезвычайно консервативной и трафарет-
ной литературы» [3, c. 35].
Продолжал он в том же ключе: «Советское правительство
<...> провозгласило, что литература — орудие в руках <...> В ре-
зультате появилась так называемая советская литература, лите-
ратура буржуазная по своей стилистике, безнадежно скучная,
послушно перелагающая ту или иную государственную доктрину»
[3, c. 36]. затем, что характерно для Набокова, он начинает защи-
щать отдельные таланты и сетует на положение дел при Советах:
«...безотрадный факт остается фактом: советское правительство —
самая пошлая организация на свете, не допускающая ни инди-
видуального поиска, ни творческой смелости, словом, ничего
нового, яркого, оригинального и необычного» [3, c. 37]. Он счи-
тал, что питать надежды на смену руководства в верхушке со-
ветского общества не стоит: «И давайте не будем обманываться:
5 здесь Набоков также подготовил почву для выступлений перед западной
аудиторией: по его словам, еще в 1926 г. он написал на русском резкое
критическое эссе с разносом советской литературы. См. “A Few Words on
the Wretchedness of Soviet Fiction and an Attempt to Determine Its Cause”
[15, p. 40–54].
Дж. У . Коннолли. русские «сувеНиры»: искусствеННое и подлиННое

20
Статьи. I
да, диктаторы стареют и умирают. Но философия государства
ни на йоту не изменилась, когда Сталин сменил Ленина, и когда
к власти пришел Хрущев, или, как его именуют на западе, Кру-
щев, все осталось незыблемым, как бы его ни звали» [3, c. 38].
Просветительские усилия Набокова были направлены не
только на общественность: об истинной природе советского ре-
жима он стремился рассказывать и отдельным людям, таким
как Эдмунд Уилсон. Набоков долгое время считал Уилсона дру-
гом и высоко ценил как помощь, которую тот оказал ему по-
сле переезда в США, так и явный интерес Уилсона к русской
литературе. Поэтому в февральском письме 1948 г. Набоков
постарался как можно настойчивее и убедительнее развенчать
заблуждения Уилсона касательно хода русской истории в до- и
послереволюционную эпоху. На нескольких страницах Набоков
перечислил причины, по которым, c его точки зрения, меня-
лось отношение Уилсона и его коллег к Советскому Союзу по
мере того, как страна двигалась от революционного периода
к сталинскому. Набоков заявил, что «прелесть ленинского ре-
жима сохранила для вас эмоциональное очарование, причиной
которого были ваш оптимизм, идеализм и юность. То, что вы
сейчас воспринимаете как перемены режима к худшему (“стали-
низм”), на деле — перемены к лучшему в вашем восприятии и
понимании» [16, p. 222]. Прекрасно зная, как сильно действует
искусная риторика, Набоков завершил свою длинную экзегезу
самой точной и пронзительной строкой письма: «Любые измене-
ния, случившиеся с ноября 1919 года по настоящее время, были
лишь изменениями во внешнем декоре, который более или менее
скрывает собой неизменную черную бездну угнетения и террора»
[16, p. 223].
Несмотря на свое презрение к Советам, Набоков не питал
никаких иллюзий и насчет русской монархии и вовсе не считал
ее образцом просвещенного правления. Хотя писатель утверждал,
что при царском режиме свободы слова и мысли было больше,
чем при Советах, он не смягчал краски, говоря о недостатках
царской России. В том же письме Набоков лаконично назвал
правление царей «неумелым и варварским» [16, p. 223].
Сходным образом не питал Набоков симпатии и к тем пред-
ставителям русской эмиграции, которые превозносили русскую

21
монархию и тосковали по ее возвращению. В рассказе «Помощ-
ник режиссера» набоковский рассказчик сетует на то, что опи-
сываемая им эмигрантская организация была неспособна «обо-
собиться от монархических группировок, не сознавая того, что
сознавала эмигрантская интеллигенция: невыносимой пошлости,
ура-гитлеризма этих потешных, но противных сообществ»
[10, c. 191]. В другом рассказе, «групповой портрет, 1945», рас-
сказчик сообщает нам, что своего полного тезку представляет
как «молодого, очень белого эмигранта машинально реакционной
разновидности» [10, c. 218]. Еще один персонаж рассказа, некий
полковник Мельников, выспренно восхваляет Советский Союз,
но только потому, что видит в нем обновленный вариант преды-
дущего государства. Полковник восклицает: «Теперь великий
русский народ воспрянул, а моя родина снова стала великой
державой. Мы имели трех великих вождей. Мы имели Ивана,
которого враги называли грозным, потом Петра Великого, а те-
перь имеем Иосифа Сталина. я сам из Белых русских, служил
в Императорской гвардии, но я также русский патриот и русский
христианин. Сегодня в каждом слове, доносящемся из России,
я чувствую мощь, я чувствую величие прежней России-матушки.
Она опять стала страной солдат, веры и истинных славян»
[10, c. 227].
здесь следует отметить, что Сергей Таборицкий, тот самый,
кто застрелил отца Набокова, был «крайним правым»; он пытался
спасти своего напарника-убийцу, Петра Шабельского-Борка, ко-
торый кричал «за царскую семью и за Россию», стреляя в Павла
Милюкова [1, c. 226]. В 1967 г. в письме в лондонскую «Санди
таймс» Набоков (который хотел исправить некоторые детали
газетного варианта этой истории) охарактеризовал тех, кто со-
ставлял корпус русских монархистов в Берлине, как «реакцио-
неров, черносотенные общества, приверженцев новых диктатур
получше прежних, сомнительных журналистов, утверждающих,
что настоящая фамилия Керенского — Киршбаум, начинающих
нацистов, процветающих фашистов, погромистиков и агентов-про-
вокаторов» [16, p. 214].
Третьей целью тех текстов Набокова, которые я назвал ди-
дактическими, было продемонстрировать, что в русской исто-
рии имелся некий период, когда силы либеральной демократии
Дж. У . Коннолли. русские «сувеНиры»: искусствеННое и подлиННое

22
Статьи. I
пытались заявить о себе и утвердиться. Неудивительно, что На-
боков подробно описывает этот период в своем письме Уилсону
от 1948 г., упоминая «бесстрашн[ых] и независимы[х] суд[ей]
в России» и заявляя, что российская судебная система после
реформ Александра II была «великолепным учреждением, не толь-
ко на бумаге». Он также пишет: «Периодические издания раз-
личных течений и политические партии всех возможных видов,
легально или нелегально, процветали, и все партии были пред-
ставлены в Думе. Общественное мнение всегда было либеральным
и прогрессивным» [16, p. 223]. Кроме того, эта тема звучит в ро-
мане «Пнин», где Набоков ссылается на либеральное пламя, под-
держиваемое «держащимися твердых принципов изгнанниками»,
которые «обмениваясь несколькими быстрыми паролями, — на -
меками, интонациями, которые невозможно передать на чужом
языке, — подводили итог последним событиям русской истории:
тридцати пяти годам беспросветной несправедливости, что по-
следовали за столетием борьбы за справедливость и мерцающих
вдали надежд» [10, c. 114].
Конечно, Набоков безмерно гордился ролью своего отца как
политического деятеля и лидера Конституционно-демократиче-
ской партии в эту эпоху «борьбы за справедливость». Он даже
завуалированно намекает на отцовское благородное великодушие
и дух самопожертвования, когда в письме 1940 г. описывает
Уилсону дух «нравственной чистоты», присущий русской интел-
лигенции, и утверждает, что «к какой бы группе они ни принад-
лежали, большевистской или кадетской, народовольческой или
анархистской, их жизнь в течение полувека общественного дви-
жения была отмечена чувством долга, самопожертвованием, доб-
ротой и героизмом» [16, p. 37]. Далее Набоков упоминает члена
кадетской партии, который «рисковал жизнью» после разгона
политического митинга, оставшись, чтобы предупредить «без-
вестного меньшевика (которого едва знал и чью партию не одо-
брял), просто чтобы сообщить этому человеку об угрозе ареста».
По утверждению Веры Набоковой, в этой фразе подразумевает-
ся Набоков-старший [16, p. 37, 39]6.
6 Хороший обзор политической деятельности Владимира Дмитриевича На-
бокова см., в частности в Dana Dragunoiu [13, p. 15–27].

23
НАБОКОВ КАК САТИРИК
Второй аспект творчества Набокова, также связанный с изо-
бражениями (и искажениями) России, касался попыток воссоз-
дать «поддельную» русскую атмосферу, предпринимаемых на
западе. здесь Набоков часто применял сатирический модус пись-
ма. Ранний пример такого модуса находим в «защите Лужина»
в описании квартиры родителей лужинской невесты. В шестой
главе упоминается, что ее родители «решили зажить в строгом
русском вкусе, как-то сопряженном со славянской вязью, с от-
крытками, изображающими пригорюнившихся боярышень, с ла-
кированными шкатулками, на которых красочно выжжена трой-
ка или жар-птица, и с тем... журналом, где бывали такие
превосходные фотографии старых усадеб и фарфора» [5, c. 366].
Мать невесты «искренно любила ту размалеванную, искусствен-
ную Россию, которую вокруг себя понастроила» [5, c. 367].
В восьмой главе, когда Лужин наносит родителям невесты визит,
«пресловут[ая] квартир[а], в которой самый воздух был сарафан-
ный» [5, c. 375] описана уже более подробно, и Набоков приво-
дит перечень предметов, которыми эти эмигранты заполнили свое
жилище, пытаясь воплотить придуманную ими, ненастоящую
Россию: «На многочисленных столиках, полочках, поставцах
были всякие нарядные вещицы, что-то вроде увесистых рублей
серебрилось в горке <...> И было много картин на стенах, —
опять бабы в цветных платках, золотой богатырь на белом битю-
ге, избы под синими пуховиками снега» [5, с. 376]. Для наивно-
го Лужина «все это слилось в умилительный красочный блеск»,
и «попав теперь в дом, где, как на выставке, бойко подавалась
цветистая Россия, он ощутил детскую радость... никогда в жизни
ему не было так легко и уютно» [5, c. 376]. К несчастью для
Лужина, обитатели квартиры, явно предпочитающие искусствен-
ное и заурядное, совершенно не сумели оценить героя — его
неповторимый талант и яркую индивидуальность.
Увлечение эрзац-Россией Набоков осмеивает и в романе «Пнин»:
сначала — в меланхоличном описании молодых поэтов-эмигрантов
из парижского кружка Лизы Боголеповой, которые «монотонно чи-
тали ностальгические элегии, посвященные стране, которая могла
бы стать для них чем-то большим, нежели стилизованно грустной
Дж. У . Коннолли. русские «сувеНиры»: искусствеННое и подлиННое

24
Статьи. I
игрушкой, безделицей, найденной на чердаке, хрустальным шаром,
внутри которого, если его потрясти, начинает падать над крохотной
елью и избушкой из папье-маше мягко светящийся снег» [10, c. 44].
Тон Набокова становится более едким, когда он описывает двух
коллег Пнина по колледжу Вайнделл — супругов Олега и Сера-
фиму Комаровых (энтомологическая говорящая фамилия выбрана
неслучайно). Они «время от времени закатывали русские вечера
с русскими hors d’oeuvres, гитарной музыкой и более или менее
поддельными народными песнями, — предоставляя застенчивым
аспирантам возможность изучать ритуалы “vodka-drinking” и иные
замшелые национальные обряды» [10, c. 67]. Когда повествователь
очерчивает политические пристрастия Комаровых, сатира Набо-
кова перетекает в назидательность, о которой уже говорилось
ранее: «Только другой русский мог понять, какую реакционно-
советофильскую смесь являли собой псевдокрасочные Комаровы,
для которых идеальная Россия состояла из Красной Армии, по-
мазанника Божия, колхозов, антропософии, Православной церкви
и гидроэлектростанций» [10, c. 67–68].
Как отмечалось выше, в рассказе «Помощник режиссера» тоже
изображено увлечение кривыми отражениями русской жизни,
до- и послереволюционной, а потому неудивительно, что и в этом
произведении всплывает тема фальшивых народных песен. Речь
идет о певице по фамилии «Славская», исполняющей для публики,
в которой преобладают эмигранты правых взглядов, «старинн[ую]
народн[ую]» песню, сочиненную, как в скобках сообщает пове-
ствователь, «в восьмидесятых годах частным лицом» [10, c. 196].
Обостренная чувствительность Набокова к безвкусице, фаль-
ши и подделке распространилась и на предмет, ставший одной
из самых узнаваемых «безделушек» царской России: вычурные
ювелирные яйца фаберже. В «Память, говори» Набоков вспоми-
нает: «Мы проплываем мимо выставочных окон фаберже, чьи
высоко ценимые царской семьей минеральные монстры — осы-
панные каменьями тройки, красующиеся на мраморном страуси-
ном яйце, и тому подобные — были для нашей семьи эмблемами
крикливой безвкусицы» [11, с. 407]. Между прочим, по иронии
судьбы нынешняя широкая известность яиц фаберже почти ис-
ключительно обусловлена их первоначальной популярностью за
пределами России (тем более за пределами русской эмигрантской

25
среды). Именно американские коллекционеры середины ХХ века,
такие как Марджори Мерриуэзер Пост, Лилиан Томас Пратт и
Малкольм форбс, привлекли всеобщее внимание к этим дорогим
безделушкам. Поэтому интерес к яйцам фаберже в современной
России — не что иное, как иронический вариант былого прекло-
нения перед тем поддельным и стилизованным русским «духом»,
который Набоков высмеивал в своих произведениях [11, c. 407].
НАБОКОВ КАК ВОССОЗДАТЕЛь ПРОшЛОгО
Теперь рассмотрим третий и, возможно, самый важный для
Набокова аспект его сочинений — сохранение и воссоздание
потерянной России: это воспоминания об утраченной отчизне и
воскрешение России его юности. Поскольку этот аспект состав-
ляет существенную часть его произведений, то и примеров для
подтверждения здесь потребуется меньше. Как уже отмечалось
в начале статьи, в первую очередь с этим аспектом творчества
Набокова связан лирический модус письма; неудивительно, что
задача восстановления России занимает видное место в поэзии
Набокова. Можно было бы привести множество примеров из его
лирики, но наиболее точно воплощает стремление воссоздать
Россию стихотворение 1925 года «Люблю я гору». Приведу пер-
вую, вторую и последнюю строфы:
Люблю я гору в шубе черной
лесов еловых, потому
что в темноте чужбины горной
я ближе к дому моему.
Как не узнать той хвои плотной
икаксумамненесойти
хотя б от ягоды болотной,
заголубевшей на пути?
<...>
Не так ли мы по склонам рая
взбираться будем в смертный час,
все то любимое встречая,
что в жизни возвышало нас?
31 августа 1925 [8, c. 433–434].
Дж. У . Коннолли. русские «сувеНиры»: искусствеННое и подлиННое

26
Статьи. I
Помимо основного посыла, согласно которому рай для поэта
оказывается возвращением к пейзажу его юности, здесь явственно
видна сугубо набоковская тяга к точному описанию подробностей
физического мира, таких как болотная ягода, «заголубевшая» на
пути. Творчество Набокова полно сцен, насыщенных деталями
чувственных впечатлений: хруст снега, ослепительный мороз,
веранда, где «циновки и плетеные кресла пахнут из-за жары
вафлями и ванилью» [11, с. 402]; в романе «Машенька» у водяной
мельницы «вдоль белых складок спадающей воды рыжеватым
золотом отливали подплывшие стволы сосен» [5, с. 87]; в том же
романе «грустно уходили одна за другой в серую муть горящие
рябины» [5, с. 96]. В знаменитом эпизоде «Других берегов» На-
боков вспоминает, как мать неоднократно призывала его: «Вот
запомни» [8, c. 162], и считает, что именно ее наставления по-
могли ему развить способности памяти. Набоков пишет: «Таким
образом, я унаследовал восхитительную фатаморгану, все красоты
неотторжимых богатств, призрачное имущество — и это оказа -
лось прекрасным закалом от предназначенных потерь» [8, c. 162].
Это подобие, этот набоковский симулякр, — вовсе не наспех
намалеванный задник, в отличие от фальшивых Тамариных садов
в тюремной витрине, так взволновавших цинцинната («И все это
было как-то не свежо, ветхо, покрыто пылью» [7, c. 90]), но лю-
бовно и кропотливо припомненный и воссозданный набор ярко
и живо воспринятых впечатлений и остро пережитых моментов.
На мой взгляд, слегка нелепый рассказчик в «Адмиралтейской
игле» тоже предпринимает типично набоковскую попытку вос-
кресить прошлое, когда упрекает автора скверно, по его мнению,
написанного романа за то, что писатель (или писательница) не-
брежно и неумело запечатлевает юношеское любовное увлечение
героя. Шаблонному изображению юношеской любви на фоне за-
городного поместья рассказчик противопоставляет собственные
воспоминания, точные и подробные, а вкрапление конкретных
чувственных впечатлений — это отличительная черта набоков-
ского искусства вспоминать; так, рассказчик вспоминает: «...мы
с Катей иной раз удирали на огород и, присев на корточки, на-
едались до отвалу: была яркая виктория, была ананасовая — зеле -
новато-белая, чудесно-сладкая, — была клубника, обмусоленная
лягушкой» [6, c. 624]. А вот его описание заката: «заходящее

27
солнце концом последнего луча перебирало по частоколу сосно-
вых стволов, оставляя на каждом огненную полоску» [6, c. 625].
Свою любовь к неповторимому, глубоко личному и уникаль-
ному Набоков подарил невесте Лужина в «защите Лужина».
В отличие от родителей, которые довольствовались набитой «на-
рядными вещицами» квартирой, невеста Лужина была «совер-
шенно равнодушна к этой лубочной квартире, столь непохожей
на их тихий петербургский дом, где у мебели, у вещей была своя
душа... и где была тысяча мелочей, запахов, оттенков, которые
все вместе составляли что-то упоительное, и раздирающее, и ни-
чем незаменимое» [5, c. 367].
В творческом мире Набокова только такие детали и воспоми-
нания способны вернуть к жизни ту Россию, которую он по-
настоящему прожил и запомнил. Показательно, что идея физи-
ческого посещения мест, где прошла его юность, Набокова
вдохновляла мало. В интервью 1969 г. он заявил: «Там не на что
смотреть. < ...> Что касается моего особого северного пейзажа и
уголков моего детства, — я не хотел бы загрязнять их образы,
сохранившиеся в моем сознании» [14, p. 148–149]7. На протяже-
нии всей жизни Набоков боролся с поверхностными и невеже-
ственными мнениями о достоинствах ленинского большевизма и
с ностальгической тягой к эрзац-России, которой никогда не
существовало. В противовес этим измышлениям Набоков пред-
ложил своим читателям живые воспоминания об утраченной
родине, которые излучают несомненную правдивость. Возможно,
эти изображения и представляют собой симулякр, но остаются
яркими, свежими и безошибочно настоящими — гораздо более
живыми, чем самые вычурные декорации, которые западная пуб-
лика ошибочно принимает за подлинник.
СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
1. Бойд Б. Владимир Набоков: Русские годы. Биография / Пер. с
англ. СПб.: Симпозиум, 2010. 696 с., ил.
7 Краткое обсуждение идеи возвращения в Россию (в жизни или в вообра-
жении) см. в Connolly, Julian [12, p. 121 –122].
Дж. У . Коннолли. русские «сувеНиры»: искусствеННое и подлиННое

28
Статьи. I
2. Бойд Б. Владимир Набоков: Американские годы. Биография /
Пер. с англ . СПб.: Симпозиум, 2010. 950 c.
3. Набоков В. Лекции по русской литературе. СПб.: Азбука, 2021.
440 c.
4. Владимир Набоков: Pro et contra / Сост. Б .В . Аверин, М.Э . Ма-
ликова, А.А. Долинин. СПб.: Издательство РХгИ, 1997. 967 с.
5. Набоков В. Собрание сочинений русского периода. В 5 т. Т. 2.
СПб.: Симпозиум, 1999. 780 с.
6. Набоков В. Собрание сочинений русского периода. В 5 т. Т. 3.
СПб.: Симпозиум, 2000. 848 с.
7. Набоков В. Собрание сочинений русского периода. В 5 т. Т . 4.
СПб.: Симпозиум, 2000. 780 с.
8. Набоков В. Собрание сочинений русского периода. В 5 т. Т. 5.
СПб.: Симпозиум, 2000. 829 с.
9. Набоков В. Собрание сочинений американского периода. В 5 т.
Т. 1 . СПб.: Симпозиум, 2000. 608 с.
10. Набоков В. Собрание сочинений американского периода. В 5 т.
Т. 3 . СПб.: Симпозиум, 1997. 700 с.
11. Набоков В. Собрание сочинений американского периода. В 5 т.
Т. 5 . СПб.: Симпозиум, 1997. 700 с.
12. Connolly J. “Restoration or Regression?: The Lure of the Past in
Vladimir Nabokov’s Fiction.” Nabokov Upside Down. Ed . by Brian
Boyd and Marijeta Bozovic. Evanston, IL: Northwestern University
Press. 2017. P. 117–129.
13. Dragunoiu D. Vladimir Nabokov and the Poetics of Liberalism.
Evanston, IL: Northwestern University Press. 2011. 344 p.
14. Nabokov V. Strong Opinions. New York: Vintage International.
1990. 335 p.
15. Nabokov V. Think, Write, Speak: Uncollected Essays, Interviews,
and Letters to the Editor. Ed. by Brian Boyd and Anastasia Tolstoy.
New York: Knopf. 2019. 576 p.
16. Nabokov V., Wilson E. Dear Bunny, Dear Volodya: The Nabokov-
Wilson Letters, 1940–1971. Ed . by Simon Karlinsky. Berkeley, CA:
University of California Press. 2001. 388 p.
17. Shapiro G. The Tender Friendship and The Charm of Perfect Accord:
Nabokov and His Father. Ann Arbor, MI: University of Michigan
Press. 2014. 306 p.

REFERENCES
1. Boyd B. Vladimir Nabokov: Russkie gody. Biografiia [Vladimir
Nabokov: Russian Years. Biography]. Per. s angl. [Transl.] . St. Pe-
tersburg, Symposium, 2010. 696 p., il.
2. Boyd B. Vladimir Nabokov: Amerikanskiye gody. Biografiia [Vladimir
Nabokov: American Years. Biography]. Per. s angl. [Transl.] . St. Pe-
tersburg, Symposium, 2010. 950 p.
3. Nabokov V. Lektsii po russkoy literature [Lectures on Russian
Literature]. St. Petersburg, Azbuka, 2021. 440 p.
4. Vladimir Nabokov: Pro et contra. Sost. B .V . Averin, M.E . Malikova,
A.A. Dolinin. St. Petersburg, Izdatel’stvo RKhGI, 1997. 976 p.
5. Nabokov V. Sobranie sochinenii russkogo perioda. V 5 t. T. 2
[Russian Period. Collected Works. In 5 vols. V . 2]. St. Petersburg,
Symposium, 1999. 780 p.
6. Nabokov V. Sobranie sochinenii russkogo perioda. V 5 t. T . 3
[Russian Period. Collected Works. In 5 vols. V . 3]. St. Petersburg,
Symposium, 2000. 848 p.
7. Nabokov V. Sobranie sochinenii russkogo perioda. V 5 t. T . 4
[Russian Period. Collected Works. In 5 vols. V . 4]. St. Petersburg,
Symposium, 2000. 780 p.
8. Nabokov V. Sobranie sochinenii russkogo perioda. V 5 t. T . 5
[Russian Period. Collected Works. In 5 vols. V . 5]. St. Petersburg,
Symposium, 2000. 829 p.
9. Nabokov V. Sobranie sochinenii amerikanskogo perioda. V 5 t. T . 1
[American Period. Collected Works. In 5 vols. V. 1]. St. Petersburg,
Symposium, 2000. 608 p.
10. Nabokov V. Sobranie sochinenii amerikanskogo perioda. V 5 t. T. 3
[American Period. Collected Works. In 5 vols. V . 3]. St. Petersburg,
Symposium, 1997. 700 p.
11. Nabokov V. Sobranie sochinenii amerikanskogo perioda. V 5 t. T. 5
[American Period. Collected Works. In 5 vols. V . 5]. St. Petersburg,
Symposium, 1997. 700 p.
Дж. У . Коннолли. русские «сувеНиры»: искусствеННое и подлиННое

30
DOI: 10.54015/f2916-8274-0118-r
Михаил Вайскопф
ЭРОТИЧЕСКАЯ ТЕОФАНИЯ
И ЕЕ ДУАЛИСТИЧЕСКАЯ ПРОБЛЕМАТИКА
В ПРОЗЕ НАБОКОВА-СИРИНА
© 2022 М. Вайскопф
Иерусалим, Израиль
Дата подачи статьи: 7 декабря 2022 г.
Аннотация: Статья примыкает к набоковедческим и одно-
временно романтиковедческим работам М. Вайскопфа и разви-
вает высказанные в них соображения на другом набоковском
материале. Автор доказывает, что стабильной осью анализиру-
емых книг остается найденная им общая сюжетная схема роман-
тизма — его эротическая теофания. При всем богатстве и мно-
гоплановости ее индивидуальных вариаций в творчестве Сирина
она выказывает родство не только с тождественными моделями
русских писателей: за пределами специально эротической канвы
секуляризованное визионерство роднит романы Сирина, в част-
ности, с Честертоном и сталкивается с аналогичными пробле-
мами религиозно-догматического толка.
Ключевые слова: романтизм, Библия, демиургия, гоголь,
Честертон, эротика, гностицизм.
Информация об авторе: Михаил Вайскопф — независимый
исследователь. Yizre’el Str 6, Apt. 3. Jerusalem, 9458908 Israel.
E-mail: michweisskopf@gmail.com .

31
Michael Weisskopf
EROTIC THEOPHANY
AND ITS DUALISTIC PROBLEMS
IN NABOKOV-SIRIN’S PROSE
© 2022 Michael Weisskopf
Jerusalem, Israel
Received: December 7, 2022
Abstract: The article is a cross between the author’s Nabokov
studies and those on Russian Romanticism. In it the researcher
develops the ideas and methods he has elaborated for the study of
Romanticism applying them to additional Sirin’s texts. Weisskopf
argues that an invariant Romantic plot scheme he has discovered
has to do with a kind of erotic theophany. With all the richness
and diversity of this scheme’s individual variations in Sirin’s work,
it still does show kinship with corresponding plot models in Russian
Romantic and Neo-Romantic writers. Beyond the scope of specifi-
cally erotic themes, this “secularized visionarism” in Sirin’s novels
seems akin, in particular, to G.K. Chesterton; it also arouses prob-
lems of a religious and dogmatic nature similar to those that the
British novelist faced in his work.
Keywords: Romanticism, the Bible, demiurgy, Gogol, Chester-
ton, eros, gnosticism.
Information about author: Michael Weisskopf — Independ-
ent Researcher. Yizre’el Str 6, Apt. 3. Jerusalem, 9458908 Israel.
E-mail: michweisskopf@gmail.com .
Настоящая статья продолжает романтиковедческие разыска-
ния по Набокову, уже представленные мною на страницах дан-
ного издания [6, c. 50 –89] и в последней части книги «Агония и
возрождение романтизма» [5, c. 464–534]. за их методологиче-
скую основу взят системный подход, развернутый в исследовании
«Влюбленный демиург: Метафизика и эротика русского роман-

32
Статьи. I
тизма» (2012), где я попытался реконструировать базовую модель
этой школы, релевантную mutatis mutandis и по отношению к
неоромантику Набокову. Теперь я вынужден вкратце повторить
эти положения применительно к новому материалу, за что за-
ранее приношу извинения тем, кто уже знаком с моими штуди-
ями о романтизме. В преддверии дальнейшего изложения мне
потребуется оговорить все же важное обстоятельство историко-
литературного свойства. Отечественные сочинения, оказавшие
наиболее резкое влияние на Сирина как молодого автора, при-
частны преимущественно традиции золотого века, т.е . русскому
романтизму в его, так сказать, изначальном и формообразующем
состоянии. Предсимволизм же, символизм и вообще всяческий
модернизм интерпретируются в статье именно как неоромантизм,
во многом заслоненный для писателя его исходной фазой и от-
того в интертекстуальном отношении оттесняемый им скорее на
задний план.
Некоторая однородность анализа тут неизбежна, что объяс-
няется самим единством эротической схемы русского романтиз-
ма, адаптированной Сириным, хотя он и обогатил ее яркой гам-
мой новаторских вариаций. Вторая, англо-американская фаза
прозаика к разборам не привлекается, поскольку, при всей ее
зависимости от первой, русской стадии, для нее в целом будут
релевантны иные ценности и установки.
Общеизвестная универсалия романтизма состоит в том, что
его герой (героиня) ощущает себя чужаком, одиноким изгнанни-
ком — ситуация, добавим, наиболее естественная именно для
эмигранта, каковым и являлся Набоков. В то же время и сам
этот типаж, и инициальные константы схемы имеют четкие гнос-
тические коннотации, которых я коснусь ниже. Пока необходимо
подчеркнуть, что упомянутая схема обычно срабатывает лишь
с того момента, когда в полубредовом, почти отключенном со-
знании тоскующего протагониста в окружающей его пустоте
проступает туманная память о блаженном прабытии, а его ис-
томленная душа безотчетно начинает вынашивать облик сакра-
лизованной им возлюбленной (возлюбленного; изредка — это
какой-то иной почитаемый объект), еще ожидающий своего про-
яснения и конденсации. В космогоническом плане сам этот счаст-
ливый финал опосредованно или напрямую апеллирует к тем

33
вводным главам Ветхого завета, где сотворение мира суммарно
замыкал собой человек как «образ и подобие» Божие; но при
этом окончательным завершением креативного процесса пред-
ставала затем именно женщина — тот самый «помощник», кото-
рого Создатель не нашел для Адама и которого Он, усыпив по-
следнего, извлек тогда из него самого (Быт. 2: 19–25). В согласии
с этой ветхозаветной парадигмой, но уже преломленной через
христианско-гностическое посредство (см. ниже), романтический
мечтатель ощущал некую неполноту, неполноценность своего
существования, отчуждаясь от самого себя. Та предварительная
стадия сюжета, когда его сознание утрачивало ясность и окуты-
валось вещим туманом (иногда предэйфорическим или эйфори-
ческим), функционально соответствовала «крепкому сну» его
библейского предшественника. В своем смутном томлении по
неведомой подруге Адам романтический латентно принимал на
себя и прерогативы Творца: зачастую он словно бы исподволь
сам выстраивал ее образ. Правда, особенно в приключенческих
жанрах либо в текстах с метафизической доминантой, бывало и
так, что место этой «помощницы» занимала некая сверхценная
находка или ошеломляющее открытие, сохраняющее, однако,
ассоциативную связь с эротическими импульсами. Теоретически
эта альтернативная модель могла вытеснять базовую, но они
могли и взаимодополняться.
Романтико-эротическая схема реализуется преимущественно
в травелогах — от самых кратких до самых масштабных. герой
отправляется в путь под влиянием якобы случайных факторов
и/либо какого-то внутреннего или внешнего зова, часто обо-
значенного или сопровождаемого музыкой либо ветром (адекват
животворного Духа, согласно американскому романтиковеду
Абрамсу [27, p. 25–26, 33–34]): как известно, на шкале мисти-
ческих озарений, воздействовавших на романтику (см. далее),
акустический сигнал в силу своей, так сказать, спиритуальной
развоплощенности изначально вызывал большее доверие, чем
визуальный образ, которому еще предстояло явиться. Так, в Пяти-
книжии теофании почти всегда предшествует голос Божества
или Его громы.
Спонтанное движение героя к обычно еще не осознанной им
цели включает в себя ряд эмоциональных этапов, получающих
М. Вайскопф. Эротическая теофаНия и ее дуалистическая проблематика

34
Статьи. I
пространственное выражение. Рано или поздно уныние, расте-
рянность и несфокусированное томление сменяются эйфорией;
нередко, правда, рисуются и перебои контрастных эмоций. По-
добные перепады были свойственны также экзальтированным
монахам-эротоманам, которые выказывали здесь зависимость
не только от Библии (от обоих ее заветов), но и от гностической
традиции. Последняя прочно укоренилась в восточном христи-
анстве, а на западе была опосредована мощными манихейскими
движениями наподобие альбигойской ереси — со своей стороны
повлиявшей, как отмечают, на трубадуров и их преемников в
рыцарских романах, столь значимых также для европейского
романтизма [31, p. 37, 67, 81, 217–220].
Католические визионеры испытывали потерянность, тоску,
зов и влечение к божеству, подытоженное его восторженно-
нуминозным узнаванием (а порой и мистическим оргазмом: на-
помню о знаменитой статуе св. Терезы Авильской, созданной
Бернини). Романтики адаптировали и эту мотивную серию, и ее
гностический субстрат. Мне уже доводилось много писать о нем
применительно к русскому романтизму в целом1 и к Набокову
как его крупнейшему представителю в XX веке. В трактовке
сиринского гностицизма я отчасти сходился с Давыдовым и Алек-
сандровым, но в генетическом плане руководствовался другими
соображениями. В настоящей статье я ограничусь беглой ссылкой
на классический труд Х. Йонаса (Джонаса) и на его «глоссарий
гностического символизма», где доминируют такие понятия, как
«чуждость, падение, заброшенность, мрак, пленение, зов извне»2
[30, р. 48, 62, 74–75].
1 См. в частности: Вайскопф М. Сюжет гоголя: Морфология, идеология,
контекст [6] passim. Он же: Влюбленный демиург: Метафизика и эротика
русского романтизма [8, с. 72]. Он же: От масонской теософии к «Незнакомке»
А. Блока: преемственность гностического сюжета / Агония и возрождение
романтизма [5, с. 302–318]. Символизм трактуется мною как русский нео-
романтизм, унаследовавший и деформировавший, среди прочего, его гности-
ческую компоненту. Многосложные перипетии гностики в символизме про-
следил в своем капитальном труде Ханзен-Лёве А. Русский символизм [22].
2 говоря о валентинианской версии гностицизма, Йонас перечисляет также
четыре эмоциональных состояния («страсти») Софии, отпавшей от Плеромы
и пребывающей во Мраке и Пустоте: страх, горе, замешательство и взы-
вание [30, р. 188].

35
Что же касается мысленного созидания романтическим геро-
ем женского образа, то в основном он имеет четыре взаимосвя-
занные разновидности.
1. Вымечтанная либо якобы случайно найденная им возлюб-
ленная словно синтезировала в себе все стихии и составные
части самой природы, что, наряду с ветхозаветной и прибавлен-
ной сюда мариологической семантикой, наделяло ее признаками
Anima mundi (а равно — Софии или античных богинь). Нужно
учитывать также известные апокрифы, по которым тело самого
Адама было собрано из всех элементов или частей мира, и следы
другой традиции, гласившей, что человек составлен из природных
стихий, венчаемых духовной квинтэссенцией — эфиром. В случае
положительного сюжетного решения обретенная героиня в идеале
предстает насельницей и/или синкретическим олицетворением
рая, тогда как герой замещает Адама — «ветхого» либо «нового»,
с поправкой на христологические нюансы (см. ниже). Так или
иначе, их кульминационная встреча тождественна будет узнава-
нию, т.е . припоминанию душ, обычно взаимному.
2. Этногеографический подвид подобного синтеза — мыслен -
ное демиургическое конструирование героем эротического
образа из накопленных им пространственных (путевых) впе-
чатлений как широкого (экзотические края, море, горные пей-
зажи и пр.), так и относительно локального свойства. Тогда
возлюбленная часто получает статус genius loci, вторящий древ-
ней, в том числе библейской мифологеме города-женщины.
3. Превосходя всех прочих сопоставляемых с нею привлека-
тельных женщин, припоминаемых или встречаемых протагони-
стом, идеальная Ева оптимально синтезирует их черты (или
части тела) в своем собственном облике. (Как любой другой
прием романтизма, этот ход может получать и профанно-паро-
дийное освещение.)
4. И наконец, заветный образ стадиально монтируется из
его же собственных частей (либо даже деталей одеяния3) или из
3 У Набокова так обстоит дело в «Отчаянии», где, однако, воплощенным
итогом подспудного демиургического процесса станет не романтическая Ева,
извлеченная из первочеловека, а ее заместитель феликс — мнимый двой-
ник германа, — которого он в соперничестве с Творцом по недоразумению
принимает было за свой образ и подобие, найденное и затем доведенное им
М. Вайскопф. Эротическая теофаНия и ее дуалистическая проблематика

36
Статьи. I
его мерцающих, быстролетных появлений. Порой их накопление
происходит спонтанно, помимо сознания самого наблюдателя,
пока процесс не достигает суммарного результата, родственного
мистическому озарению. Его сутью и апофеозом станет увиден-
ное наконец воочию лицо героини (героя).
В то же время пункты указанной схемы могли вступать меж-
ду собой в противоречие либо даже взаимозаменяться. Броский
тому пример — гоголевский «Рим», являющий собой тенденци-
озный краеведческий травелог. Покинув свою захолустную ро-
дину, молодой римский князь провел несколько лет в Париже,
этом царстве калейдоскопических соблазнов. В итоге ему, одна-
ко, опостылел новый Вавилон, обуянный мелочной страстью к
новизне, — как, впрочем, и остальная зарубежная Европа, как,
собственно, и весь XIX век, позабывший о былом величии чело-
века. В мутном забытьи герой отчуждается от самого себя. Ри-
суются, соответственно, канонические тоска, пустота и зов
родины, сулящий прояснение ее облика, заслоненного чужбиной:
«Париж со всем своим блеском и шумом сделался для него тя-
гостной пустыней... Только в одну еще итальянскую оперу за-
ходил он... и звуки родного языка теперь вырастали пред ним во
всем могуществе и полноте. И стала представляться ему чаще
забытая им Италия, вдали, в каком-то манящем свете; с каждым
днем зазывы ее становились все слышнее»; «Тут-то он сильно
почувствовал свое одиночество. < ...> ...тоска необъятная жра-
ла его и безымянный червь точил его сердце (здесь и далее
в цитатах курсив мой. — М.В .)» [9, c. 228–230, 259].
Депрессивное одиночество, требующее восполнения, воз-
вращает героя на родину. Во время его путешествия перед ним
постепенно раскрываются, уже в ином, ностальгическом освеще-
нии, виды Италии. Их увенчает Рим, который счастливо сочета-
ет в себе воплощенную память о многовековом величии со спон-
танной, сумбурной и неуемной динамикой народного быта.
А затем, в дни своих познавательных вояжей по вечному городу,
герой увидел — как апофеоз накопленных впечатлений — Ан-
нунциату среди заграждающей ее карнавальной толпы — «и
до (мертвенно-статичного) совершенства. Тем не менее и в этой истории со-
хранен эротический (вернее, гомоэротический) привкус, артикулированный
в английской версии книги.

37
остолбенел: перед ним стояла неслыханная красавица». Пестрая
раздробленность прежней зарубежной жизни сменяется наконец
целокупностью эстетического абсолюта. героиня интегрирует в
себе все красоты других женщин (см. пункт 3) — как отечествен-
ных, так и иноземных, — решительно превосходя их в своем
совершенстве [9, c. 217]. Как сказано было еще в парадном за-
чине повести, «все в ней венец создания, от плеч до античной
дышащей ноги и до последнего пальчика на ноге». Казалось бы,
изнывавший ранее от парижского одиночества итальянский Адам
счастливо находит, наконец, свою сакрализованную подругу —
однако кульминационный для эротических сюжетов мотив воз-
вращенного парадиза условно перенесен здесь на какого-то бе-
зымянного художника: любуясь девушкой, тот «дерзновенно
думает в то же время: то-то был бы рай, если б такое диво
украсило навсегда смиренную его мастерскую!». Сам князь, од-
нако, о плотском соединении с нею и не помышляет, довольству-
ясь восторженным лицезрением.
Вознесенный им в чистую эстетику эротический идеал до-
полняется тут характерным мотивом genius loci (см. пункт 2),
ибо девушка, помимо прочего, олицетворяет собой весь Рим (как
средоточие самой Италии), доводя и его до гармонического со-
вершенства: «Куда ни пойдет она... вся проникается чудным
согласием обнимающая ее окрестность: легче уходят в даль чу-
десные линии альбанских гор, синее глубина римского неба,
прямей летит вверх кипарис...» [9, с. 217]. И все же genius loci
в концовке повести за ненадобностью упразднен самим локусом.
Разыскивая потом героиню, завороженный было ею князь сверху
«взглянул на Рим и остановился: пред ним в чудной сияющей
панораме предстал вечный город. < ...> Боже, какой вид! Князь,
объятый им, позабыл и себя, и красоту Аннунциаты, и таинствен-
ную судьбу своего народа, и всё что ни есть на свете» [9, c. 259].
Так или иначе, представленные в «Риме», как и в ряде иных ро-
мантических текстов, эпизоды стадиального собирания заветного
образа в отдаленной ретроспективе навеяны были — осознанно
либо безотчетно — все той же креационистской моделью Книги
Бытия. Но эротическая демиургия романтизма одновременно
увязывала ее с памятью о синайской теофании, хотя и пропу-
щенной через христианскую рецепцию. Согласно Исх. 2: 21 и др.
М. Вайскопф. Эротическая теофаНия и ее дуалистическая проблематика

38
Статьи. I
речениям, Бог пребывал во тьме (или же в ослепительном све-
те) — но во многих сегментах Писания Его проявления словно
группировались, как правило, не достигая все же заключительной
визуальной отчетливости. Иначе говоря, Творец мира постепенно
строит и Свой собственный внешний образ, манифестируя его
прежде всего в голосе (Быт 1: 3 и др.; и снова в Исх. 3: 4), а затем
в зрении, слухе, в незримом телесном движении; говорится о его
«мышце», «персте», длани и, наконец, о руке, закрывающей Его
лик, доступный созерцанию только сзади, — согласно речениям,
обращенным к Моисею: «Лица Моего не можно тебе увидеть
<...> И когда сниму руку Мою, ты увидишь Меня сзади, а лице
Мое не будет видимо» (Исх. 33: 20, 22–23)4. В следующей главе
(34: 29) мотив невидимости на время проецируется уже на само-
го Моисея: при сошествии с Синая лицо его сияло отраженным
божественным светом, ужасавшим тех, кто стоял внизу, так что
ему приходилось закрываться покрывалом.
Через много столетий синайское сокрытие Лика (соот-
несенного с сущностью Божьей) адаптировали христианские
визионеры-эротоманы — эти, как сказано выше, отдаленные
предшественники романтиков. В своих воспаленных грезах они
заменяли Создателя небесным Женихом-Иисусом (= «новым Ада-
мом») или же Мадонной — по сути, как христианской «новой
Евой», искупившей грех своей предшественницы и словно бы
занявшей ее нишу (у трубадуров ее замещала та или иная Пре-
красная дама). Наследуя ветхозаветной модели, духовидцы в
своих затяжных экстазах тоже сталкивались с препятствиями,
мешавшими им узреть сияющий Лик и особенно глаза божества.
При разработке эротического сюжета романтики следовали как
4 В еврейской традиции антропоморфные обозначения этого рода зачастую
толкуются как аллегории божественной эманации — сфирот, — укорененные
в изначальном «образе и подобии» Создателя — Адаме Кадмоне (естественно,
сам Творец непостижим в своем существе, с чем и сопряжено сокрытие Его
Лика, понимаемого, в свою очередь, как завеса). См., в частности: Бар-Лев Й.,
рав. Начала теоретической каббалы [2, c. 138–149, 156–157]; Шолем Г. Ос-
новные течения в еврейской мистике [24, c. 273–274, 290]; Idel M. Kabbala
and Eros [29, р. 211]. Вообще говоря, громадная тема сокрытого Лика не под-
дается тут сколько-нибудь подробному освещению. замечу только, что к ней
относится, среди прочего, производная от Библии константа исламского
мистицизма, включая «хиджаб».

39
ветхозаветным, так и средневековым парадигмам, и их героям
тоже труднее всего было разглядеть лицо и, главное, глаза сво-
его эротического объекта, заслоненные какой-либо ситуативно
мотивированной преградой (утилизованной заодно для «торможе-
ния» действия, по В. Шкловскому). Нередко такими препонами
служили и разрозненные фрагменты самого образа — но они
же были компонентами его подразумеваемой демиургической
сборки (пункт 4).
Если романтический герой более-менее прозрачно замещал
собой обновленного Адама (= Христос5), то его идеализированная
возлюбленная, соответственно, соединяла в себе черты библей-
ской Евы и ее новозаветной преемницы. При таких экстраполя-
циях возникали, однако, неявные трудности, вытекавшие из дог-
мата о единосущии лиц Св. Троицы: получалось, что Мария
была одновременно и Матерью, и Супругой собственного Сына.
Но и без того сама идея о том, что Иисус был «новым Адамом»,
а Мария — «новой Евой», неизбежно набрасывала на обоих тень
прежних отношений, сопрягавших их ветхозаветных предше-
ственников. Собственно, отсюда, а равно из молчаливо принято-
го оригеновски-еретического представления о предсуществовании
душ идет и универсально-романтический мотив мгновенного
узнавания либо взаимоузнавания при первой встрече. Сомни-
тельно все же, будто романтиков заботила инцестуальная подо-
плека дела, и Св. Дева оставалась для них главной и, так сказать,
официальной парадигмой вожделенного образа. Отсюда, между
прочим, раcпространенное, особенно в русских романтических
дебютах, имя Мария (ср. Машеньку в одноименном — и пер-
вом — романе Сирина). С другой стороны, показ возлюбленной
заодно вбирал в себя, наряду с упомянутым genius loci, другие
коннотации, отчасти подсказанные классицизмом: «ангел», муза,
галатея, Урания, София-Премудрость либо даже Anima mundi.
Сплетение разнородных мифологем в пространстве единой
схемы сообщало ей гибкость и витальность, которые несколько
смягчали возможность взрывных конфликтов между двумя за-
ветами, — возможность, обостренную в России дуалистической
5 Эротическую эсхатологию английских романтиков, начиная с Блейка, Абрамс
прослеживал к патристике (в частности, к св. Августину), где «фигура Христа
как Жениха... переплелась с представлением о Христе-Спасителе» [26, р. 45].
М. Вайскопф. Эротическая теофаНия и ее дуалистическая проблематика

40
Статьи. I
конфессиональной традицией. Сообразно асексуальности, при-
витой отечественным вероисповедованием, ветхозаветная «единая
плоть» заменялась у русских романтиков «единством душ»6, а со-
итие чаще всего — пугливым затягиванием брачного финала
либо спасительным бегством героев в спиритуальные эмпиреи —
включая заблаговременную кончину одного из них, уберегавшую
обоих от супружеских обязанностей7. Довоенный Набоков-Сирин,
при всей своей общей холодности к православию, не станет здесь
исключением.
В прочих ситуациях, безотносительно к их национальной
специфике, романтико-эротический сюжет, не достигший раз-
вязки, мог переключаться в авантюрный регистр, нагнетавший
череду новых испытаний. Потерпев любовную неудачу, герой
отправлялся в дальние странствия, чтобы забыться среди новых
и ярких впечатлений — если не для того, чтобы встретить же-
ланную гибель. Словом, эротический нарратив мог трансформи-
роваться в смежный — в излюбленную романтиками повесть о
приключениях. Допустимо было, конечно, и претворение аван-
тюрного странствия в повторный эротический травелог с более
удачным исходом.
Бывало, разумеется, что романтическая любовь оставалась
трагически безответной. В других текстах она представала всего
лишь иллюзией, поскольку героиня (герой) на каком-то отрезке
действия изобличалась в шокирующей вульгарности и моральном
ничтожестве — часто тоже инфернального толка. Для романти-
ка, как и для его мистических предтеч, христианизированный
эротический образ на поверку мог оказаться не сакральным,
а демоническим: ведь в дуалистическом мировосприятии смыс-
ловая граница между религиозными антиподами вообще лег-
ко размывалась, и тогда озарение оборачивалось бесовидением
6 Платонически-«трубадурский» настрой был свойствен также высокому не-
мецкому романтизму, хотя и там он упреждался скандальной «Люциндой»
ф. Шлегеля, а на излете был вытеснен сексуальной лирикой гейне. О фран-
цузской «неистовой школе» напоминать, вероятно, излишне.
7 Насколько мне известно, брачный хэппи-энд решительно отвергнут также в
современных массовых, в том числе зрелищных изводах западного романтизма
в той мере, в какой они настояны на дехристианизации, реставрации античных
сексуальных нравов, феминизме и гедонистическом отказе от деторождения.

41
(иногда — наоборот). Скорее всего, впрочем, что сама эта дву-
планность или амбивалентность — общее свойство нуминозных
феноменов. Как бы то ни было, вместе с христианским дуализмом
романтики переняли и его вечную неуверенность в сокровенной
природе своих эпифаний. В принципе, каждый персонаж либо
элемент схемы мог функционально раздваиваться, делаясь соб-
ственным негативом, — вплоть до того, что и сам романтический
Адам обретал свою противоположность в злокозненном демиурге,
уничтожавшем его усилия. Чаемый союз нередко разрушался
посредством каких-либо препятствий, подстроенных очередным
заместителем змея-искусителя, который вползал в обретенный
либо почти уже обретенный героем эдем, чтобы соблазнить не
слишком стойкую героиню, и тогда «новая Ева» оказывалась
только личиной Евы падшей.
Подчас к своей демиургии романтики подключали миф о Пиг-
малионе. Собственную галатею мечтательный эгоцентрик пере-
создавал именно для того, чтобы запечатлеть в ней свое духовное
отражение. Если же в роли демиурга подвизалась женщина, она
часто наделялась чертами деспотической соблазнительницы или
повелительницы, а равно библейского змея: именно так проис-
ходит в романе «Король, дама, валет». Более того: при подобной
трактовке, — правда, до XX века не слишком распространенной
в русском романтизме, — весь символически -событийный ряд
вообще мог обернуться для героя сатанинским искушением. Та-
кая перспектива реализуется у Набокова, например, в ориенти-
рованной на кинематограф (и хорошо изученной) «Камере обску-
ре», где ослепшему доверчивому Кречмару его любовница Магда,
прекрасная, но бездушная, изменяет с сатанинским карикатури-
стом горном — модернистским анти-Адамом, или, как сказали
бы средневековые теологи, «карикатурой на Творца». В сюжетно-
символическом плане эта вещь слишком прозрачна и оттого, мне
кажется, в целом не интересна для дальнейшего анализа (за ис-
ключением разве что ее философских аспектов). Любопытно все
же, что, хотя библейский змей воплощен здесь в обоих антиге-
роях, к концу книги его символика концентрируется для Креч-
мара прежде всего в падшей Еве-Магде. В Ветхом завете Ева
почиталась дарительницей и олицетворением самой жизни
(Быт. 3: 20). У Сирина же серпентическая подоплека образа из-
М. Вайскопф. Эротическая теофаНия и ее дуалистическая проблематика

42
Статьи. I
менницы соединяет библейские аллюзии с расхожим мифологи-
ческим представлением о змее как воплощенной витальности,
знакомом и русскому романтическому гностицизму в диапазоне
от Ап. григорьева до ф. Сологуба. У первого в стихотворении
«Всеведенье поэта» злой дух «призывает к бытию на дне со-
крытую змею, змею страданий и страстей», и в целом само это
бытие, замешанное на сексуальном вожделении, толкуется как
зло [10, c. 118–119]. У Сологуба тождество персонализируется:
«Жизнь моя, змея моя» [20, c. 345]. Набоковский герой, со своей
стороны, замышляет гностическую попытку уничтожить все су-
щее: ведь именно Ева, пошлая Магда — это и есть «подлинная
жизнь, та хитрая, увертливая, мускулистая, как змея, жизнь,
жизнь, которую следовало пресечь немедля...» [15, т. 3, c. 389].
В теофании или эпифании, венчавшей романтико-эротические
нарративы, порой резко давали себя знать глубинные богослов-
ские дилеммы, состоявшие в пугающей и непостижимой двуплан-
ности самого Божества — одновременно творца и гностически-ма-
нихейского губителя — и осложненные догматом о единосущии.
В качестве вступления к теме позволим себе вкратце привести
амбициозно-профетическое, но при этом несколько неуверенное
решение, еще в 1908 году предложенное г.К . Честертоном в са-
мом известном его романе — «Человек, который был Четвергом».
Всегда отмечалась склонность этого писателя к авантюрной экс-
центрике и криминальным жанрам, характерным, впрочем, для
всего британского неоромантизма, но в данном случае стимули-
рованным политической злободневностью и темой провокации.
Безотносительно к ним, а равно и к автобиографическим нюансам
книги, отслеженным комментаторами, нас занимают здесь только
парадоксы нуминозной теофании / бесовидения, поскольку они
релевантны и применительно к метафизике Набокова.
В своем главном — религиозном — аспекте честертоновский
нарратив подчеркнуто ориентирован на первую главу Книги Бы-
тия — при том, что ее смысл тут переиначен. Персонажи —
тщательно законспирированные маньяки-анархисты, которые,
скопив колоссальные запасы динамита, готовят тотальное унич-
тожение ненавистному миру. Их конспиративные клички соот-
ветствуют Дням творения, хотя вся их разрушительная работа
представляет собой негатив первой главы Книги Бытия; но в круг

43
заговорщиков проникает ставший Четвергом герой книги — доб-
родетельный консерватор, сыщик Сайм, стремящийся сорвать
сатанинский заговор. Сам вождь этих злоумышленников, сверх-
таинственный Председатель центрального совета анархистов,
или Совета Дней, вселяет в них мистическое благоговение и
ужас: это исполин, наделенный необъятным умом, сарказмом и
титанической мощью. Они слышат лишь его голос, а сам он
скрывается от них во мраке, где обычно различим только со
спины (но иногда разглядеть его мешает ослепляющий свет).
Себе он взял имя Воскресенье — конечно, взамен еврейской
Субботы: сообразно христианской традиции, «здесь предполагали,
что счет надо начинать с понедельника» [23, c. 318]. Непроница-
емая тайна Вождя символически отождествлена с той ветхо-
заветной предвечной тьмой, в которой до того пребывал Созда-
тель, с которой он начал акт творения и в которой Он снова
таился потом от своих иудейских почитателей, в том числе в
Святая Святых. Вместе с тем персонажу вменяется чуть ли не
сатанинская амбивалентность: в христианско-маркионитском вос-
приятии нуминозный ветхозаветный мрак легко мог сопрягаться
с инфернальным началом, и не исключено, что Честертон (анти-
семит) в какой-то степени учитывал эту сторону дела8.
Тем не менее его гигант соединял в себе чудовищную мощь с
благодушием и артистизмом. Постигнуть его существо в прин-
ципе невозможно. До последних страниц повествования он по
большей части таился все в той же своей мгле, приоткрываясь
последователям с затылка или со спины, как Бог — Моисею.
Персонажи недоумевают: «Когда я вижу страшную спину, я
твердо верю, что дивный лик только маска. Когда я хоть мельком
увижу лицо, я знаю, что спина — только шутка»; «Мне показа-
лось вчера, что слепой затылок — это безглазое страшное лицо,
глядящее на меня» [23, c. 313]. В согласии с опытом католических
трансов сам этот ослепительный Лик попросту уходит из поля
зрения героев, расфокусируется: «Нельзя было охватить его взо-
ром, нельзя понять, лицо ли это. глаз слишком далеко отстоял
от носа. Рот был сам по себе, и о нем приходилось думать от-
8 C другой стороны, его знаменитый сыщик патер Браун тоже постоянно
пытается вникнуть в природу зла изнутри — по существу, та же целительная
двупланность, которая представлена в романе.
М. Вайскопф. Эротическая теофаНия и ее дуалистическая проблематика

44
Статьи. I
дельно. Нет, не могу объяснить! <...> Так ускользает от меня
лицо Воскресенья; оно разбегается в стороны, как случайная
картина» [23, c. 311]. Парадигмой мог служить здесь хотя бы
опыт той же Терезы Авильской, в сексуально-мистических грезах
которой лицо, как, впрочем, и весь облик Небесного Жениха,
долго ускользали от созерцания, едва она пыталась сосредото-
читься на какой-либо его части9. Вместе с тем и у Терезы, и во
фрагментарно-переменчивых прозрениях честертоновских персо-
нажей заветный образ словно монтируется из его собственных
проявлений (ср. пункт 4 нашей схемы).
Авторская трактовка его пугающей двупланности в итоге ока-
жется позитивной, хотя и внутренне противоречивой. В споре
с остальными членами Совета Дней Сайм оптимистически за-
ключает: «Открыть вам тайну мира? Тайна эта в том, что мы
видим его только сзади, с оборотной стороны. Мы видим все
сзади, и все нам кажется страшным» [23, c. 313]. Выходит, ил-
люзорен и сам дьявол? Внятного ответа читатель не получит.
зато он узнает, что и почти каждый из самих заговорщиков — это
загримированный сыщик, внедрившийся, подобно тому же Сайму,
в якобы злодейское сообщество, чтобы спасти мир. Тем самым
зло представлено не антиподом, а скорее безвредным маскарадом
бытия, и всю фактуру этой жовиальной мистерии согревает ин-
фантильно-пантеистический, сбивчивый, но, по сути, довольно
уклончивый оптимизм. (Вспомним, что до Мировой войны и
большевистских катаклизмов оставалось еще несколько лет.)
Книга декларативно подсвечена той западной верой в благость
творения, которая в целом чужда была русской литературе,
вскормленной на православно-дуалистической традиции.
На последних страницах Председатель эпически вспоминает:
«я сидел во тьме, где нет ни единого творенья, и был лишь голо-
сом для вас» [23, c. 322]. Вместе с тем этот зиждительный глас
9 The Life of St. Teresa of Avila of Jesus Written by Herself [34, Ch. 25, 27, 28,
39]; Crisshold S. St Teresa of Avila [28, р. 57]. Подробнее о сенсорных про-
блемах духо- и бесовидения (в связи с русским романтизмом): Вайскопф М.
Влюбленный демиург [8, c. 579–585]. ценные наблюдения о визионерском
опыте св. Терезы и об эстетической проблематике религиозных видений дал
Ямпольский М.: Ткач и визионер: Очерки истории репрезентации, или О мате-
риальном и идеальном в культуре [25, c. 143–145, 332–333, 526, примеч. 30].

45
Божий из Быт. 1: 3 догматически тождествен здесь слову-Иисусу
из Ин. 1: 1. Иначе говоря, если Воскресение предшествовало
созданию мира, то оно же триумфально завершит его в апока-
липтической перспективе, ибо Председатель, в согласии с догма-
том о единосущии, соединяет в себе ветхозаветного Создателя
с евангельским Спасителем, а его воскресный триумф заменит
библейскую субботу: «я отдых воскресный.... я — мир, я покой
Божий» [23, c. 323]. Итак, ужасающий ветхозаветный Творец
утешительно эволюционирует в Спасителя-Иисуса: «...большое
лицо разрослось до немыслимых размеров. < ...> Оно станови-
лось огромней, заполняя собой небосвод; потом все поглотила
тьма. И прежде чем тьма эта оглушила и ослепила Сайма, из
недр ее донесся голос, говоривший простые слова, которые он
где-то слышал: “Можете ли вы пить чашу, которую я пью?”»
[23, c. 325]. Роман до отказа насыщен двупланными реминис-
ценциями такого рода.
В одной из кульминационно-фарсовых сцен книги Председа-
тель даже сбегает в зоологический сад [23, c. 306], актуализируя
зачин Библии с ее животными, приведенными на смотр к Адаму;
а в последней главе романа Воскресенье собирает персонажей
у себя, в некоем возрожденном — а заодно англизированном —
приватном эдеме, и «каждому из них дом этот напомнил детство».
«Если бы Сайм увидел себя, он понял бы, что и он впервые стал
самим собою» [23, c. 319]. На этом празднике раскрывшейся
истины все облекаются в уборы, соответствующие Дням творения,
включая Пятницу, на которую перенесено здесь создание «низших
форм жизни» («лупоглазые рыбы и диковинные птицы, причуд-
ливые и нечеткие»), и, конечно же, Субботу как «последний день
творенья» (сдвиг назад на один день). Ее камзол украшали ге-
ральдические звери, увенчанные человеком [23, c. 320]. Эроти-
ческий хэппи-энд в последней строке дан уже как бы вскользь —
побочным, но логически необходимым завершением обретенного
рая: возвращаясь к себе, ликующий герой, «ставший самим со-
бой», встречает у сада и свою Еву.
Конечно, не подлежат сомнению бесчисленные различия в
поэтике между «Четвергом» и сиринскими книгами. И все же
последние, при всей их самобытности и богатстве мотивных
вариаций, сохраняют преемственность от религиозных архетипов,
М. Вайскопф. Эротическая теофаНия и ее дуалистическая проблематика

46
Статьи. I
лежащих в основе «Четверга». Мы найдем у Набокова ту же
роковую двупланность и двусмысленность сакрально-нуминозных
образов, которую встречали у Честертона и которая, возможно,
связана также с английским этапом жизни студента-эмигранта.
Вместе с тем, как мы убедимся, Набоков варьировал и дополнял
библейские ходы собственными метафизическими решениями10.
***
Иногда отправным символическим пунктом для романтиче-
ских героев, причем не только в узко эротических нарративах,
становится некая сияющая «точка», scintilla мистиков (= искорка,
звездочка, гностическая жемчужина на дне моря) [8, c. 612–614].
У Набокова так происходит и в «защите Лужина», и в «При-
глашении на казнь». В начале первой из этих книг обычная ро-
мантико-эротическая канва ненавязчиво инспирирует и сопрово-
ждает альтернативную — шахматную — направленность сюжета
(от дальнейшего анализа которого мы воздержимся). Вялый мало-
летний герой постоянно находится в подавленно-отчужденном
настроении, т.е. в образцовом состоянии романтика — разве что
с поправкой на индивидуальные психиатрические коррективы.
Однажды, во время домашнего концерта, мальчик, спасаясь от
скучной музыки, перебирается в пустой и темный отцовский каби-
нет. Итак, акустическим, хоть и негативным триггером для этого
минитравелога служит, как принято у ряда романтиков, сперва
именно музыка, выталкивающая героя в другое пространство11.
10 О гностицизме Набокова см.: Давыдов С. «Тексты-матрешки» Владимира
Набокова [11]. Более широкий взгляд на его метафизику (включающую и
неоплатонизм) представлен в кн.: Александров В.Е . Набоков и потусторон-
ность: метафизика, этика, эстетика [1]. Об орфическом и «гностическом
пласте ассоциаций» в «Ultima Thule»: Бугаева Л.Д. Литература и rite de
passage [4, c. 124 –128]. О.Ю . Сконечная в комментариях к «Приглашению на
казнь» пишет о возможном влиянии оккультизма П.Д . Успенского на взгляды
Набокова [33]. О предполагаемых отголосках «Тибетской книги мертвых»
(«Бардо Тхёдол») см.: Дмитриенко О.А. Сквозь витражное окно: Поэтика
русскоязычной прозы Набокова [14, c. 157]. См. также: [17, c. 22 –49].
11 Ср. столь же парадоксальное использование романтического канона в рас-
сказе 1932 г. «Музыка», где музыка, чуждая герою, становится для него крат-
ковременным, но «невероятным счастьем» [15, т. 3, c. 591] — возможностью
увидеть свою бывшую и горячо им любимую жену.

47
В темноте отцовской комнаты перед ним внезапно вспыхивает
«блестящая точка» на мифологическом «хрустальном яйце» —
телефонная вилка. Телефон звонит: из залы в кабинет зовут
приезжего пианиста. Быстро отделавшись от нудного разговора,
тот, увидев новый ящичек с шахматами, восторженно говорит
вошедшему хозяину: «Игра богов. Бесконечные возможности».
Так новый акустический сигнал — звонок и речи музыкан-
та — претворяются в шахматный гнозис. Однако на данном этапе
библейско-морфологические ориентиры сюжета вытеснены эле-
ментами «языческих» космогоний. Сияющая «точка» — это один
из знакомых романтизму центральных гностических, а равно веди-
ческих символов, в Упанишадах тождественный Атману, тогда как
светозарное «яйцо», из которого рождается мир или божество, —
это универсальная мифологема, распространенная в самых разных
культурах12. Позднее она в контексте инициации повторится и
в «Даре», где выздоравливающий от опасной болезни мальчик
словно рождается заново, напоминая самому себе «прозрачное
хрустальное яйцо», а мысль его «омылась, окунувшись недавно
в опасную, не по-земному чистую черноту» — и героем овладел
кратковременный «припадок озарения» [15, т. 4, c. 208–209].
Маленького Лужина охватывает вещее волнение: предэйфо-
рический этап схемы [15, т. 2, с. 325–326], ведущий его к игра-
ющим «богам». На следующее утро герой просит свою веселую
и дружелюбную тетю — она же возлюбленная его отца — хоть
как-то обучить его игре в шахматы. Как видим, здесь сохранены
сами вехи любовно-романтического канона, в принципе ведущие
от акустического зова к притягательной женщине (возлюбленной,
но чужой), — однако они выполняют всего-навсего вспомогатель -
ную функцию, поскольку сексуальный эрос заменен эросом транс-
цендентального. Так завязывается история будущего гения, ко-
12 Мифологему светозарного (золотого и серебряного) мирового яйца мы
найдем и в брахманистской космогонии, отозвавшейся в Упанишадах: Сыр-
кин А.Я. Ранние упанишады и Брихадараньяка / Упанишады. Переводы
с санскрита, исследование, комментарий А.я. Сыркина [21, c. 36]. См. также
в комментариях Сыркина и в самих текстах [21, c. 103, 189, 591]. О веди-
ческой «точке», «искре» как атмане см. в моей статье «Нетки цецилии ц.»
[6, c. 81]. Подробнее об атмане, с учетом рассказа «Сестры Вэйн» и вообще
ведической подоплеки «Приглашения на казнь»: в одноименной главе моей
книги «Агония и возрождение романтизма» [5, c. 489, 526–533].
М. Вайскопф. Эротическая теофаНия и ее дуалистическая проблематика

48
Статьи. I
торому еще предстоит трагически сразиться с шахматными
«богами», риторически помянутыми гостем-пианистом .
Возвращаясь теперь к основному составу набоковских сюже-
тов, мы должны помнить, что именно демиургическое конструи-
рование образа и/или других реалий изображенного простран-
ства — это один из наиболее близких писателю приемов. Иногда,
правда, он уравновешивает или завершает его противоположным
процессом. К примеру, оба эти приема — прямой и обратный,
сборка и разборка — с эпатажной броскостью запечатлены им
в рассказе «Королек», манифестирующем демиургическое полно-
властие автора. Совершенно иное, гораздо более сложное — мета-
физическое — назначение выполняют оба они в «Приглашении
на казнь», причем в заключительных сегментах романа демонтаж
заменен всеобщим распадом и гибелью ложного демонического
бытия, державшего в плену цинцинната. Спасительная же аль-
тернатива визуально скрыта здесь от читателя, а ее знамением,
как в мистических трансах, становятся загробные «голоса», су-
лящие счастье герою.
Как правило, оптимальным итогом и сборки, и прозрения у
романтиков становилась подразумеваемая реинтеграция былого
рая или же создание его аналога. Будучи сокровенной частью
самого протагониста, обретенная им романтическая Ева достра-
ивала до всеобъемлющей полноты и его собственную личность.
В идеале достигнутый эротический союз, тонувший в триумфаль-
ной эйфории, знаменовал преображение всего мира, причем од-
ним из употребительных символов этого блаженного регресса
был дом, часто окруженный садом, — дом новый или же возво-
димый прямо на глазах. Вспоминается, само собой, финал в кни-
ге Честертона.
герой дебютного и оттого наименее оригинального романа
Набокова «Машенька» Лев глебович ганин, обосновавшийся
вместе с другими русскими эмигрантами в дешевом берлинском
пансионе, — личность образцово таинственная: «Никому не рас-
сказывал он о своей жизни, о странствиях и приключениях по-
следних лет». Только ближе к концу книги мы узнаем, что он в
прошлом участник Мировой и гражданской войны, затем белый
партизан и что теперь он живет в германии по подложному пас-
порту.

49
Экспозиция книги — обесточенный лифт, в котором ганин
застрял с малосимпатичным ему Алферовым, — как потом выяс-
нится, нынешним мужем Машеньки, былой возлюбленной героя.
Тьма и подвешенность — символ выморочного эмигрантского
бытия, о чем говорят и комментаторы, и сам Алферов, во мраке
назойливо затевающий беседу с необщительным героем. Без-
относительно к этому эпизоду ганиным овладевают апатия и
чувство безнадежности.
Мотив недвижного теневого мира в его сознании сплетен
с мотивом мнимого путешествия — дороги в никуда: «...день-
деньской и добрую часть ночи слышны были поезда городской
железной дороги, и оттого казалось, что весь дом медленно едет
куда-то» [15, т. 2, c. 47]. Примечательно тем не менее, что у га-
нина эта тусклая иллюзия исподволь намечает привычную для
романтизма динамику странствий, знаменующих здесь, однако,
отрешенность от провального прошлого: «...тоска по новой чуж-
бине особенно мучила его именно весной», — дело происходит
в апреле. Раньше его отъезду мешала неудачная связь с эми-
гранткой Людмилой, с которой он решил теперь, наконец, порвать.
Днем отъезда ганин назначил для себя ближайшую субботу —
ту самую, когда из советской России к Алферову должна будет
приехать жена. Перед нами мерцают альтернативные версии
романтического сюжета: авантюрный путь в неведомое (сопря-
женный с влечением к бесконечности) и (возобновленная) эро-
тическая встреча. Однако порыв к вольным странствиям пока
что подавляется у него неизбывным унынием. «Мучительное и
страшное состояние», владеющее им в сумерках, отвечает той
сюжетной стадии, которую мы обозначаем как отключенное со-
знание и паралич воли, предшествующие движению романтиче-
ских героев к еще неосознанной цели и/или возникающие на
начальном его этапе. В подтверждение позволю себе привести
цитаты из «Влюбленного демиурга», описывающие совершенно
аналогичную ситуацию у литературных предков набоковского
ганина:
«Томительное настроение... одолевает героя преимуществен-
но вечером, в сумерках»; «Внешний хаос переходит в состояние
внутренней опустошенности»; «Часто нагнетается мотив “сня-
того”, отключенного сознания, теряющего всякую определен-
М. Вайскопф. Эротическая теофаНия и ее дуалистическая проблематика

50
Статьи. I
ность»; «Это состояние граничит с обмиранием или внутренней
смертью, за которой последует пробуждение» [8, c. 482].
Само бегство ганина от Людмилы, мгновенно опостылевшей
ему после соития, в сущности, обусловлено доминантной асек-
суальностью русской культуры, отличавшей ее от аналогичных,
но все же спорадических тенденций западного романтизма. В то
же время тоскливое обмирание героя, упредившее бесцельные,
казалось бы, странствия, задуманные им, ассимилируется, как и
прежнее зависание в лифте, с начальной фазой обычного роман-
тико-эротического маршрута, ведущего от уныния к эйфории.
Этот сдвиг дан здесь в совсем кратком, почти формульном виде.
Ночью, за несколько дней до отъезда, «страшное состояние»
героя, усугубленное его спуском в кинопреисподнюю, внезапно
сменится целительной вестью о том, что приезжающая в суббо-
ту жена Алферова, которую тот с нетерпением ждет, — это и
есть Машенька, его прежняя возлюбленная. Она должна будет
приехать в тот самый день, когда он собирался было отправить-
ся «на новую чужбину». Так отправной пункт задуманного им
движения видится теперь и его мгновенной конечной фазой.
Объем публикации заставляет меня, однако, ограничиться цент-
ральным сюжетом книги, изложенным в ее вставной новелле —
в истории встречи с Машенькой.
Исходно-депрессивная, теневая фаза, на совсем ином мате-
риале уже отработанная в первых двух главах, — околосмертное
состояние ганина — на сей раз упомянута лишь мельком и за-
дним числом, поскольку действие этого отроческого «удивитель-
ного романа» завязывалось прямо с воскресенья — в данном
случае с выздоровления героя от тифа. Самоочевидно, что этот
символический день недели (так внушительно маркированный
ранее Честертоном), соотнесен с тем местом, где живет Машень-
ка, т.е . с Воскресенском, — под которым, как сообщалось в
предисловии к английской версии книги, подразумевалось имение
Рождествено, унаследованное Набоковым, тогда ровесником
16-летнего ганина. Понятно отсюда, почему и Рождество, и вос-
кресенье стали едва ли не главными хронологическими символа-
ми набоковских сюжетов.
Инициация подростка, расстающегося с материнской опекой,
соотнесена с фольклорно-мифологическим клубком, подсказанным

51
здесь прежде всего универсальной мотивикой роста, движения,
ибо его выздоровление-воскресение тождественно новому рож-
дению — как бы выходу из материнского лона навстречу первой
любви: «Лежишь, плывешь и думаешь о том, что скоро вста-
нешь... и цветной моток шелка, как живой, спрыгивает с колен
матери, сидящей подле, мягко катится по янтарному паркету...»
[15, т. 2, c. 69]. (С другой стороны, в свете дальнейших перипе-
тий, катящийся моток допустимо будет увязать и с неуловимым
колобком из народной сказки.)
Приходя в себя, ганин радостно опознает дружественные реа-
лии, весь антураж своей комнаты в усадьбе (антипод сегодняш-
него берлинского пансиона), и его чувства окрашиваются вещей
эйфорией, соединенной и со спонтанной сборкой пока еще неве-
домого образа (ср. по контрасту мотив разобранного скелета
из берлинского зачина книги), и с мотивом светлеющего пути:
«Обои — белые, в голубоватых розах. В полубреду, бывало,
из этих роз лепишь профиль за профилем или странствуешь
глазами вверх и вниз... и сызнова начинаешь бродить по светлому
лабиринту» [15, т. 2, c. 68]. Ср. заодно мотив катящегося клубка,
возможно, соотнесенного с этим «лабиринтом» (нить Ариадны).
герой как бы плывет в небеса на своей постели: «Лежишь словно
на волне воздуха»; «День-деньской кровать скользит в жаркое
ветреное небо» [15, т. 2, c. 68–69]. Не забыт, разумеется, и мотив
зова — это «изумительные звуки» заманчивой летней жизни,
доносящиеся к нему снаружи. Из лепных «профилей», вообще
изо всей фактуры пробудившегося существования, сведенной
в сияющий рай, латентно синтезируется его Ева — еще недо-
созданный, но уже предугаданный сакрально-эротический образ:
В этой комнате, где в шестнадцать лет лежал ганин, и за-
родилось то счастье, тот женский образ, который спустя
месяц он встретил наяву. В этом сотворении участвовало
все — и мягкие литографии на стенах, и щебет за окном, и
коричневый лик Христа в киоте, и даже фонтанчик умываль-
ника. Зарождавшийся образ стягивал, вбирал всю солнечную
прелесть этой комнаты, и, конечно, без нее он никогда бы
не вырос [15, т. 2, c. 69].
Нам известно, однако, что в романтической схеме подобные
прозрения предварялись туманным, несфокусированным томле-
М. Вайскопф. Эротическая теофаНия и ее дуалистическая проблематика

52
Статьи. I
нием («Душа ждала... кого-нибудь»). У ганина, как мы узнаем
далее из его признаний соседу по пансиону, лирическому поэту
Подтягину, эта ранняя стадия гормонально-отроческой растерян-
ности тянулась три года — «от тринадцати до шестнадцати лет»
[15, т. 2, c. 76] — и лишь тогда чаемый образ, катализированный
болезнью и выздоровлением (= инициация), начал наконец крис-
таллизовываться:
В конце концов, это было просто юношеское предчувствие,
сладкие туманы, но Ганину теперь (т.е . уже в Берлине.
—
М.В .) казалось, что никогда такого рода предчувствие
не оправдывалось так совершенно [15, т. 2, c. 69].
В этом повествовании о первой любви сгущаются все ключе-
вые компоненты романтической схемы, вплоть до того, что герой
«словно знал наперед» очаровавшее его «простенькое имя» Ма-
шеньки. Как происходит сплошь и рядом, латентная демиургия
сольется с визионерством, так что итоговое собирание образа
тождественно будет его последующему узнаванию:
Он, странно сказать, не помнил, когда именно увидел ее в
первый раз. < ...> Он как будто уже знал ее смех, нежную
смуглоту и большой бант <...>
...он
ожидал ее с такою жад-
ностью, так много думал о ней в те блаженные дни после тифа,
что сотворил ее единственный образ задолго до того, как
действительно ее увидел, потому теперь, через много лет, ему
и казалось, что та встреча, которая мерещилась ему, и та встре-
ча, которая наяву произошла, сливаются, переходят одна в дру-
гую незаметно, оттого что она, живая, была только плавным
продленьем образа, предвещавшего ее [15, т. 2, c. 77].
Итак, «встреча наяву» симптоматически упреждалась акус-
тическим сигналом — «смехом», а визуальное наполнение об-
раза готовилось по частям: «смуглота», «бант». гораздо подробнее
тот же стадиально-сенсорный порядок развернут там, где ганин
вспоминает сами эти обстоятельства, при которых ему впервые
довелось, почти что мельком, увидеть Машеньку. Дело проис-
ходит во время концерта в деревенском сарае, куда он приехал
на велосипеде. Представление, устроенное перед обитателями
здешних мест — крестьянами, дачниками, солдатами из лазаре-
та, — открывается пением заезжего петербургского баса и вторя-

53
щего ему школьного хора. Прорастая по романтическому канону
из звука, т.е. из пения и музыки, сам портрет героини склады-
вается затем из визуальных фрагментов, выполняющих по со-
вместительству роль досадной помехи — ситуативно мотивиро-
ванных препятствий.
И среди желтого, жаркого блеска, среди звуков, становив-
шихся зримыми в виде складок пунцовых и серебристых плат-
ков, мигавших ресниц, черных теней на верхних балках, пере-
мещавшихся, когда подул ночной ветерок, среди этого мерцанья
и лубочной музыки, среди всех плеч и голов, в громадной,
битком набитой риге, — для ганина было только одно: он смот-
рел перед собой на каштановую косу в черном банте, чуть
зазубрившемся на краях, он гладил глазами темный блеск волос,
по-девически ровный на темени. Когда она поворачивала
в сторону лицо, обращаясь быстрым, смеющимся взглядом
к соседке, он видел и темный румянец ее щеки, уголок татар-
ского горящего глаза, тонкий изгиб ноздри, которая то щури-
лась, то расширялась от смеха [15, т. 2, c. 78].
Облик Машеньки исподволь строится одновременно как пер-
сонифицированная совокупность (см. пункт 4) всех этих платков,
ресниц, плеч и голов, венчаемая каштановой косой, блестящими
волосами и бантом героини (потом ганин вспомнит и ее затылок).
Само же лицо ее поначалу неуловимо, поскольку приоткрывается
только частично, со стороны, — и наконец незавершенный об-
раз возвращается в свою первичную звуковую оболочку — в тот
смех, что ему предшествовал. Приехав домой с концерта, юноша
предается мечтаниям, которые застенчиво уравновешены тоже
смеховой деталью — самим местом, найденным для его грез. Сидя
на подоконнике мрачной «старомодной уборной» — под витра-
жом с «цветным копьеносцем», — он смотрит на звездное небо,
сокрушаясь, что никогда «не узнает ближе барышни с черным
бантом на нежном затылке», и тщетно ожидая фетовского соловья.
«И эту минуту ганин теперь (т.е . вспоминая ее в Берлине.
—
М.В .) справедливо считал самой важной и возвышенной во всей
его жизни» [15, т. 2, c. 79]. заметим, что превозносится именно
ожидание встречи, а не она сама — что также весьма типично
для эротических ретардаций русского романтизма.
Естественно, что к сюжету присоединяются мотивы ветра и
взлета, спаянные по-прежнему с библейски-визионерским каноном
М. Вайскопф. Эротическая теофаНия и ее дуалистическая проблематика

54
Статьи. I
скрытого лика — пугающего магического образа, приоткрываю-
щегося лишь сзади. На своих велосипедных прогулках влюблен-
ный юноша издали высматривает Машеньку, бродящую «в пус-
тыне солнечного вечера», — но, «как тихий ветер нагоняя ее»
по-прежнему, он «притворялся углубленным в езду». Волшебным
паролем в страну счастья, как в романтических нарративах, зву-
чит для него само имя героини, молитвенно произносимое героем.
Оно словно бы дает разгадку таинственно-щемящего настроения,
охватившего ганина при виде «вот этого неба, и полей, и гудя-
щего столба»:
—
Машенька, — опять повторил ганин, стараясь вложить в
эти три слога все то, что пело в них раньше, — ветер, и гудение
телеграфных столбов, и счастие, — и еще какой-то сокровенный
звук, который был самой жизнью этого слова [15, т. 2, c. 80–81].
Машенька и здесь, и в эмигрантских воспоминаниях ганина
несет в себе и черты genius loci самой России. Но потом, в Бер-
лине, предстоящее появление Машеньки будет для него тожде-
ственно и предстоящему демиургическому пересозданию сущего.
Мы помним, что во вводной новелле созидание солнечного эдема
для выздоравливавшего подростка увенчалось смутным прооб-
разом возлюбленной, той самой, которую он встретит затем на-
яву, — подобно тому, как в Библии процесс сотворения завер-
шился сотворением первой четы, помещенной Создателем в рай
(«И взял господь Бог человека и поселил его в саду Едемском». —
Быт. 2: 15). Библейский рассказ, лишь просквозивший в ганин-
ской предыстории, внятно артикулирован теперь его берлинской
ностальгией: «Он был богом, воссоздающим погибший мир.
Он постепенно воскрешал этот мир, в угоду женщине, которую
он еще не смел в него поместить, пока весь он не будет за-
кончен» [15, т. 2, c. 69].
Вставная новелла о первой любви обрывалась, однако, полу-
случайным расставанием пары и ее неудачными попытками вос-
соединиться. Решающее поражение ганин, за время разлуки
успевший охладеть к Машеньке, потерпел потом, при новой
встрече, в сцене несостоявшегося соития в городском парке.
На его афронт указывает, в частности, чисто фрейдистская и
оттого удивительная для Набокова обмолвка. Дело в том, что сам

55
флирт героя с Машенькой вначале означен был еще совсем не-
винным детским розыгрышем. Впервые после знакомства прово-
жая Машеньку с ее подругами, ганин «очень серьезно рассказы-
вал: “Макароны растут в Италии. Когда они еще маленькие,
их зовут вермишелью. Это значит: Мишины червяки”». Разоча-
рованная девушка как бы подводит иронический итог их любви,
возвращая героя к его исходно инфантильной фазе: «В обчем —
холодный червячок» 13 [15, т. 2, c. 99].
Романтическая асексуальность мотивируется в русской лите-
ратуре по-разному, но результируется она преимущественно
в уже знакомом нам бегстве от женщины, отработанном здесь
в истории Людмилы. И действительно, возвращаясь из парка
с этого свидания, «ганин, усталый, недовольный собой... думал
о том, что все кончено, Машеньку он разлюбил, — и ... знал, что
больше к ней не приедет» [15, т. 2, c. 99]. Еще одна, нечаянная
встреча состоится через год, на площадке «синего вагона», куда
героиня перешла из своего желтого, завидев ганина. Разговора
с Машенькой тогда не получилось. Первоначальные фазы вы-
страивания ее образа убывают в той же последовательности,
в какой раньше нарастали. Уходят и смех, и лицо — сейчас оно
вновь отворачивается, но это уже намеренное отчуждение: Ма-
шенька «посмеивалась все реже, все отворачивала лицо». Когда-
то, догоняя ее, он «видел только складки синей материи» на ее
спине. Ср. по контрасту симметрическое завершение дорожной
беседы — на станции она покидает ганина: «...он долго смотрел
с площадки на ее удалявшуюся синюю фигуру, и чем дальше
она отходила, тем яснее ему становилось, что он никогда не раз-
любит ее. Она не оглянулась» [15, т. 2, c. 100]. Прощальная
картина выстелена блоковским цитатным слоем14: «я звал тебя,
13 На Набоковской конференции 2020 г. это место, прозвучавшее в моем
сообщении, вызвало со стороны Д. Сергеева чрезвычайно интенсивное об -
суждение анатомии светляков, восстановить которое я, увы, теперь не берусь.
14 Подробнее о литературных реминисценциях в «Машеньке» см.: Агония
и возрождение романтизма [5, c. 467–469]. Блоковский слой в «Машеньке»
впервые отмечался в: Долинин А. Набоков и Блок. Тезисы докладов научной
конференции «А. Блок и русский постсимволизм» [12, c. 36 –44]. На колори-
стическую гамму «Незнакомки» («Молчали желтые и синие...») указала также
М. Маликова в своем комментарии к роману [15, т. 2, c. 695].
М. Вайскопф. Эротическая теофаНия и ее дуалистическая проблематика

56
Статьи. I
но ты не оглянулась, я слезы лил, но ты не снизошла. Ты в
синий плащ печально завернулась, В сырую ночь ты из дому
ушла...» [3, c. 64].
Теперь, в Берлине, ганин готовится к возобновлению этой
своей тогдашней, своей первой любви: в субботу утром он за-
мышляет застать ее прямо на перроне и увезти от еще спящего,
пьяного пошляка-Алферова. На рассвете, по дороге к вокзалу,
ганин замечает в небе розовое «тонкое облачко, и было что-то
не по-земному изящное в его удлиненном очерке» [15, т. 2,
c. 125]: это мандала, словно зовущая его в новый путь. Сдвига-
ется геометрия теней: из-за того, что теперь они «ложились в
другую сторону, создавались странные сочетания, неожиданные
для глаза, хорошо привыкшего к вечерним теням, но редко ви-
дящего рассветные». Производится такая же разборка реалий,
как та, что позднее в «Приглашении на казнь» согласована будет
с казнью цинцинната и его выходом в мир истины из распадаю-
щегося царства подделок и копий:
Все казалось не так поставленным, непрочным, переверну-
тым, как в зеркале. И так же, как солнце постепенно поднима-
лось выше и тени расходились по своим обычным местам, —
точно так же, при этом трезвом свете, та жизнь воспоминаний,
которой жил ганин, становилась тем, чем она вправду была, —
далеким прошлым [15, т. 2, c. 126].
Вопреки своему плану, он прямо сейчас, на пути к поезду,
решает навсегда распрощаться с былой любовью — как и со всем
прошлым, с тенями ностальгической эмигрантщины и угасшей
страны. Тем не менее сам автор не забросит чету Алферовых —
он просто переселит ее в другой роман, и она заново встретится
нам в «защите Лужина» — как знак внутреннего единства, свя-
зующего ее с романтическим дебютом автора.
Вступает в действие второй, уже предотъездный, этап ганин-
ской эйфории: «Он все замечал с какой-то свежей любовью» —
конечно же, заменившей ему прежнюю любовь к Машеньке.
Возле вокзала возводится светлый дом из былого «скелета», об-
растающего плотью новой жизни, которая зовет героя к дви-
жению. Эта важная деталь, симметричная прежним образам
разрушения, уже подчеркивалась комментаторами, но моя обя-

57
занность — соотнести ее с демиургическим катарсисом, венча-
ющим повествование.
...желтый, деревянный переплет — скелет крыши, — кое-где
уже заполненный черепицей. < ...> На легком переплете в
утреннем небе синели фигуры рабочих. Один двигался по
самому хребту, легко и вольно, как будто собирался улететь.
<...> Эта ленивая, ровная передача действовала успокоительно,
этот желтый блеск свежего дерева был живее самой живой
мечты о минувшем. ганин глядел на легкое небо, на сквозную
крышу — и уже чувствовал с беспощадной ясностью, что роман
его с Машенькой кончился навсегда [15, т. 2, c. 126–127].
И мы узнаем под конец, что те «четыре дня», в течение кото-
рых длился этот несостоявшийся и уже законченный роман с нею,
«были, быть может, счастливейшей порой его жизни». А выше,
как мы знаем, говорилось, что в Берлине герой восстанавливал
в памяти ту блаженную минуту, когда он, сидя в усадьбе на
подоконнике, еще только мечтал о незнакомой пока Машеньке, —
и что именно «эту минуту ганин теперь справедливо считал самой
важной и возвышенной во всей его жизни» [15, т. 2, c. 79]. Какой
бы из двух этих разновременных и разномерных ситуаций ни
отводилось тут главное значение, обе они являют собой один и
тот же апофеоз идеально-романтической эротики — эйфорию на-
меренно затянутых ожиданий, не профанированных воплощением.
Тот же мотив, с которым мы еще встретимся у Набокова, возник,
впрочем, уже в самом зачине вставной новеллы: «Он нарочно
отодвигал ее образ», — и эта отсрочка, мотивирующая плавный
ход изложения, в то же время символически предвещает заклю-
чительный уход героя от Машеньки — в дальние края.
Вместе с тем герою, вернувшему себе былую витальность,
напоследок удается вырваться из оков сентиментальной статики
и genius loci, спастись от гипноза прошлого, превратив его в
одну из драгоценных реликвий. Обновленная, дневная действи-
тельность становится «тайным поворотом, пробуждением его».
Все это означает, что одна — причем преобладавшая в России —
модель романтизма уступает здесь место новой: эрос любви герой
заменяет эросом странствий и манящей, почти неземной беско-
нечности, означенной облаком. Впереди «франция, Прованс,
а дальше — море».
М. Вайскопф. Эротическая теофаНия и ее дуалистическая проблематика

58
Статьи. I
Уже во втором сиринском романе — «Король, дама, валет»
(1928) мы находим и более примечательную версию романтиче-
ского канона, приспособленного здесь к адюльтеру. Напомню,
что соответствующий треугольник состоит из обаятельного и
доверчивого Драйера — любителя экзотики и довольно случай-
ного коммерсанта, его жены Марты — ослепительной красавицы,
но при этом женщины насквозь мещанской, бездушной и — до по-
ры — холодной, и его троюродного племянника франца. С ро-
мантизмом, в той или иной степени, соотнесены все главные
действующие лица. за недостатком места я, причем совсем вкрат-
це и опуская очень многие значимые детали, сосредоточусь на
герое-любовнике.
Туповатый и неуклюжий франц являет собой выродившийся
типаж бедного, одинокого и злосчастного романтика, наделенного
впрок, тем не менее, сюжетообразующей близорукостью, важной
для понимания глубинной, а не фабульной сути происходящего.
В целом же романтические упования вытеснены у него мечтой
о скромной коммерческой карьере, а тяга к надмирному эроти-
ческому идеалу — грезой о недорогих сексуальных подругах
(вполне допустимой у Сирина для персонажа немецкого, а не
русского). Сексуальная мощь, по существу, единственное до-
стоинство этого трусливого и безвольного героя, и его половые
вожделения пробудят ответные позывы в Марте. С точки зрения
русской асексуальной традиции симптоматично, что ее бурно
пробудившаяся похоть окажется разрушительной силой, ведущей
нарратив к коллапсу. Вместе с тем в обоих любовниках таится,
как мы увидим, и остаточный метафизический резерв, ключевой
для понимания инициальной фазы действия.
Все начинается с того, что, надеясь найти работу у богатого
родственника — Драйера, франц из своего провинциального
городка отправляется в Берлин в вагоне третьего класса. В купе,
однако, его повергает в ужас уродливое, почти безносое и пятни-
стое лицо случайного спутника (не то сифилитика, не то инвалида
войны). В приступе отвращения он сбегает от него в вагон вто-
рого класса, где уже расположилась чета пока незнакомых ему
Драйеров. «Переход из третьего класса, где тихо торжествовало
чудовище, сюда, в солнечное купэ, представился ему как пере-
ход из мерзостного ада, через пургаторий площадок и коридоров,

59
в подлинный рай»; «Так, в мистерии... восковой актер переходит
из пасти дьявола в ликующий парадиз» [15, т. 2, c. 137–138]:
иначе говоря, в вертепной подаче здесь отрепетирован целостный
маршрут романтически-сакральной эротики, причем покинутый
ад — это и метафора всего злосчастного прошлого, оставленного
в родном городе, и предвестие будущего.
Расслабленный, сонливый пассажир поначалу смущенно за-
слоняется от богатой четы раскрытой газетой, робко поглядывая
из-за нее на ослепительную соседку. Ее кукольно-иконописный
образ уже успевает, пусть совсем мельком, приоткрыться для
его пугливых и восхищенных взоров (хотя по-настоящему он
всмотрится в него позже): «Какая-то лубочно-благочестивая
картина, испугавшая его в детстве, опять странно ожила». Так
в мотив оживающего изображения вкрадывается нота вещего
страха. Кукольно-«мадоннообразный профиль»15 ввергает под-
сматривающего героя в «болезненное блаженство», т.е . в анти -
номический визионерский транс. Ошеломленный и напуганный ее
неземным совершенством, франц, «отталкивая навязчивую и чем-
то жутковатую грезу, стал жадно подыскивать приметы челове-
ческие, обиходные, чтобы прервать наваждение» [15, т. 2, c. 138].
Словом, с одной стороны, перед нами распространенное у роман-
тиков состояние нуминозного экстаза, парализующего созерца-
теля; с другой, — в оборонительной попытке франца найти в
пугающем его сакральном видении нечто земное, человеческое,
предугадано и отрицательное развитие сюжета: «очеловечивание»
героини редуцируется в ее агрессивную пошлость, которая, как
мы вскоре убедимся, безвозвратно разрушит типаж «мадонны».
Выходит, «чудовище», послужившее предостерегающей заставкой
к ее нуминозному образу, сигнализировало о его бестиально-
демоническом аспекте.
Пока что эту внутренне статичную икону автор сразу допол-
няет новыми и, в сущности, тоже амбивалентными сакрально-
эротическими коннотациями. героиня украшена нимбом, но сам
этот ореол травестирован взглядом жизнерадостного Драйера,
15 Возможно, ее показ в этом ключе навеян и мотивом путешествия Драйеров
в католический Тироль, изобиловавший подобными куклами и статуэтками.
Судя по контексту, недалеко от него находится и тот «антикварный городок»,
который они посетили и в котором проживал франц.
М. Вайскопф. Эротическая теофаНия и ее дуалистическая проблематика

60
Статьи. I
жадного до забавных комбинаций: его развлекает, что «прекрас-
ный профиль» Марты, сидящей у окна, «обведен смешной сол-
нечной каемкой». Добавим, что солярный фон напоминает об
апокалиптической «жене, облеченной в солнце», — т .е. о фигуре,
более-менее традиционно соотносимой с церковью (а, при этом
посредстве, с той же Мадонной) — и все же достаточно двусмыс-
ленной. Вроде бы покинутая «пасть дьявола» на мгновенье снова
приоткроется перед героем уже в «раю» купе: поразившая его
своей ангельской красотой Марта «зевнула, дрогнув напряженным
языком в красной полутьме рта» [15, т. 2, c. 137–138], — и зад-
ним числом он сравнит это с зевком тигрицы. Как видим, мими-
ческий жест сопрягает семантику вульгарности с клишированной
метафорой femme fatale из обычного декадентского бестиария;
но в дальнейшем мотив получит демонологическое развитие, за-
мешанное на теме грехопадения из третьей главы Книги Бытия.
Под пугливыми взорами франца внутренне застылый, мертвен-
ный образ героини почти оживает: «...солнечный свет... придал
искусственную теплоту ее неподвижным глазам» (я оставляю
в стороне гофмановски-кукольные аспекты сюжета, внимательно
изученные Верой Полищук [16, c. 271]). Динамика этого вы-
светления передается герою, который по романтической модели
теперь и сам как бы прорезается из своего добытийного хаоса,
оживая и собирая себя воедино. Пробуждаясь навстречу райскому
видению, он, «до сих пор таившийся за газетой в каком-то бла-
женном и беспокойном небытии... стал расти, сгущаться, утверж-
даться» [15, т. 2, c. 137].
Чета ненадолго покидает купе, а поезд тем временем въезжает
в столицу. Разомлевший провинциал, захваченный берлинскими
видами, мечтательно вписывает в них и свой будущий идеальный
образ (старший приказчик в роскошном магазине), а потом за-
вершает грезу портретом желанной — уже не мадоннообразной,
а вполне вульгарной — подруги. В согласии с пунктом 3 приве-
денной выше демиургической серии, он прибегает к синтезиро-
ванию ее облика из других особей, используя черты красавицы из
купе лишь как исходный элемент для этой конструкции. Вразрез
со своим прежним сакральным умилением он теперь ставит акцент
именно на сексуальной притягательности этой гипотетической
партнерши (поскольку роман написан на немецком, а не на русско-

61
эмигрантском тематическом материале, он не скован отечествен-
ными условностями). Сейчас «франц мысленно оголил плечи даме,
только что сидевшей у окна... затем, сохранив голые плечи, пере-
менил голову, подставил лицо... семнадцатилетней горничной...
но... и вместо нее приделал лицо одной из тех лихих столичных
красавиц, которые встречаются главным образом на ликерных
и папиросных рекламах», — и т.д.: портрет достраивается до
«туфельки», спадающей с ноги дивы (последний мотив отзовется
затем в фабуле адюльтера) [15, т. 2, c. 139].
Наутро, в воскресенье, собираясь с визитом к Драйеру, не-
уклюжий франц наступил на свои очки — и все ближайшее
действие будет мотивировано его временной подслеповатостью.
Воскресенье двоится, и автобусная поездка претворяется в воз-
несение: «Быстрота, воздушность... все сливалось в ощущение
бесплотности»; «Он плыл высоко-высоко над городом» [15, т. 2,
c. 145–146]. формы новой эротической грезы для франца еще
размыты, но в них уже высвечивается мотив феминизированно-
го genius loci, к которому текст еще вернется: «Очертаний не
было; как снятое с вешалки легкое женское платье, город сиял,
переливался, падал чудесными складками, но не держался ни на
чем, а повисал, ослабевший, словно бесплотный, в голубом сен-
тябрьском воздухе» [15, т. 2, c. 145]. заметим, что небесная
эйфория слегка отдает все же стриптизом.
Путь в драйеровский сад укажет ему прохожий — заново
возникший перед францем вчерашний монстр из поезда или его
дубликат, испещренный светотенью (в английской версии он
здесь сначала будет назван «безликим»). Перед нами все тот же
символ, обрамляющий прежнюю и предстоящую встречи героя с
Мартой, — зловещий привратник ее парадиза. Это антивос-
кресение — мрачная изнанка честертоновского Воскресенья, а
равно мужской негатив псевдомадонны-Марты, напоминающий
нам о ее зверином зеве. В дальнейших эпизодах «Короля, дамы,
валета» Набоков продолжает развертывать именно эту бинар-
ную — прямую и отрицательную — экспозицию памятной нам
схемы, как бы ретроспективно ревизуя и былую «воскресную»
символику «Машеньки».
Итак, в это воскресенье франц снова увидится с героиней,
но сперва ее не разглядит — как не сумел он разглядеть и
М. Вайскопф. Эротическая теофаНия и ее дуалистическая проблематика

62
Статьи. I
демонического стража ее порога. Согласно основной романти-
ческой схеме, заветный лик предварен акустическим сигналом:
герой сперва слышит голос, потом различает некую «женщину
в светлом», «солнечно-пестром» платье (вспомним «солнечную
каемку») — и еще не проясненный абрис хозяйки сада: «белое
лицо, темные волосы». Вообще же «в то утро он попал в смутный
и неповторимый мир, существовавший один короткий воскресный
день, мир, где все было нежно и невесомо, лучисто и неустой-
чиво» [15, т. 2, c. 147]. Пасхальная символика тут настолько
самоочевидна, что на ней не стоило бы задерживаться, если бы
не таящийся в ней религиозный контрапункт, возвращающий
нас к Честертону.
Опять-таки, по ветхозаветному календарю, воскресенье — это
первый день сотворения мира; по новозаветному же отсчету,
это день победы духа над плотью — обстоятельство, напористо
обыгранное у Честертона, однако смягченное им в русле западной
жизнестроительной традиции — в противовес асексуальному
восточнохристианскому дуализму, внедрившемуся в русскую
романтику. Для сиринского героя бинарный образ райской вла-
дычицы как бы распался: «Марта в бесплотном сиянии его близо-
рукости нисколько не была похожа на вчерашнюю даму, которая
позевывала, как тигрица. зато мадоннообразное в ее облике,
примеченное им вчера в полудремоте и снова утраченное, —
теперь проявилось вполне, как будто и было ее сущностью,
ее душой, которая теперь расцвела перед ним без примеси, без
оболочки» [15, т. 2, c. 147–148]. Это та самая ее душа, которую
Драйер потом безуспешно силится подсмотреть, застав Марту
«врасплох», и которая сейчас, казалось бы, заменила растроганно-
му пришельцу его прежние сексуальные позывы — но те вскоре
вернутся, чтобы деформировать сюжет. Перед нами насельница
небесного эдема из романтической схемы — «вторая Ева» хрис-
тианской аллегорики, хотя ее мариологическая асексуальность
в данном случае мотивирована дефектной оптикой: «Он не мог
бы в точности сказать, — нравится ли ему эта туманная дама:
близорукость целомудренна» [15, т. 2, c. 147–148].
Каноническое узнавание дано тут лишь с ее стороны — она
видит вчерашнего попутчика. Ближе к концу книги у нее все же
пробудятся и другие реликты спиритуально-романтической схемы,

63
но к тому времени они испугают героя, давно успевшего утратить
изначальный романтический заряд: «—
...я как-то теперь при-
выкла задним числом вмешивать тебя во все, что было. Впрочем,
я тебя уже знала тогда. — Перестань, — сказал франц. — Мне
страшно» [15, т. 2, c. 214].
Как бы то ни было, вторая Ева незамедлительно деградирует
в первую. Уже теперь, во время встречи в саду, Марта, одно-
временно сама воплощаясь и уплотняясь, низводит привлекатель-
ного юношу с небес на землю — наглядно побуждая его дер-
жаться тверже: «Какая-то неожиданная живость и грубоватость
появились в ее голосе, и он смутно различил, как она, подавая
пример, расправила плечи при словах “бодрее, увереннее”; все
это не вязалось с ее бесплотным обликом» [15, т. 2, c. 150].
Напомню, что до того именно с ее плеч франц начинал мыслен-
ную сборку своей оптимальной сексуальной партнерши, заменив-
шей заведомо недоступную даму — Марту, вышедшую из купе.
В целом рисуется словно бы вторая серия его вагонных перипе-
тий, только на сей раз демиургическая власть передана грешной
хозяйке парадиза.
Симптоматичны между тем перебои и в ее собственной эво-
люции на этом обратном пути героини от «второй Евы» к пер-
вой. После ухода гостя в абсолютно прозаическом и, казалось
бы, холодном уме Марты он неожиданно ассоциируется с той
же «зыбкостью и туманом», которые только что романтически
обволакивали ее самое для франца: «Из случайной встречи...
выросло что-то облачное и непоправимое» [15, т. 2, c. 157].
Как профанный вариант общеромантического томления одино-
кого героя (героини) в раю в ее сознание вкрадывается теперь
мысль о собственном старении и эротическом одиночестве среди
накопленного домашнего благоденствия: «Пора, пора». Одно-
временно, романтической контрабандой в ее расчеты проникает
все же мотив живительного ветра, пусть даже приправленный
блудом: «И все это было не совсем так просто — какой-то был
приблудный ветерок, какая-то подозрительная нежность...»
[15, т. 2, c. 185].
Мотивы воплощения и грехопадения нагнетаются во втором
показе драйеровского сада, куда франц, прозревший после по-
купки новых очков, приходит к ней на следующий день — но уже
М. Вайскопф. Эротическая теофаНия и ее дуалистическая проблематика

64
Статьи. I
в будничный понедельник. Теперь он и сам попытается «оконча-
тельно восстановить свою полновесность, осесть, утвердиться
в свежерасчерченном мире», найдя в нем «верное пристанище»
[15, т. 2, c. 159] — точно так же, как пытался перед тем «утвер-
диться», впервые увидев Марту в поезде. Мотивы проигрывают-
ся заново, но в радикально ином контексте, актуализирующем
ветхозаветно-плотские реминисценции.
Сейчас, спустившись наконец с нежных и расплывчатых эм-
пиреев воскресного прабытия на землю, пришелец с удоволь-
ствием обнаруживает, что особнячок хозяина «на вид удиви-
тельно какой-то плотный, ладный, даже, скажем, аппетитный»
[15, т. 2, c. 161]. Библейская аллюзия здесь самоочевидна —
но соблазну поддается пришелец, а не Ева (ср. «И увидела жена,
что дерево хорошо для пищи, и что оно приятно для глаз и
вожделенно». — Быт. 3: 6). «В саду на молодых деревцах гроз-
дились тяжелые яблоки. Проходя по хрустящей тропе, франц
увидел Марту, стоявшую на ступеньке крыльца» [15, т. 2, c.
161–162]. С этого эпизода, собственно, начнется сам адюльтер —
выйдя из сада вместе с гостем, она поможет ему, втайне от мужа,
снять жилье у безумного старичка.
После наглядного урока коммерции у Драйера герой в при-
поднятом настроении (предэйфория) возвращается к себе по
берлинской ночной улице, среди столбов автомобильного света
и сияющих витрин. Он всматривается было в «мутные, сливаю-
щиеся отражения» на мокром асфальте, «будто затянутые пле-
вой», — но «плева» тут же устраняется: «И на каждом углу, как
знак небывалого счастья, стояла светлоногая женщина». Эти
сексуальные заготовки Марты возникают на его пути впрок, еще
не достроенные, еще безличные, как зарождающиеся прозрения
у мистиков-эротоманов, однако уже направленные к оргиастиче-
скому синтезу: «...но времени не было заглянуть ей в лицо, уже
звала вдали другая, за нею — третья, — и франц уже знал, уже
знал, куда ведут эти живые, таинственные маяки». Дома он,
«точно сомнамбула... повалился на постель <...> ...и почти тотчас
сон с поклоном выдал ему ключи города, он понял значение
всех огней, гудков, женских взглядов, все слилось медленно
в один блаженный образ» [15, т. 2, c. 178–179]. Так поллюция
разрешается сборным genius loci.

65
грехопадение, как и первая встреча в саду, состоится именно
в воскресенье. Световым и акустическим сигналом предстоящего
наяву соития станет «райский блеск... телефонного сооружения»
(ср. в «защите Лужина») и властный звонок Марты [15, т. 2, c. 169].
Бесплотный мариологический эдем возвращается в качестве соб-
ственного — плотского
—
негатива. Потрясенная совокуплением
Марта говорит любовнику: «...ведь это был рай...» [15, т. 2, c. 194].
С учетом дальнейших перипетий перед нами, однако, уже не
столько противопоставление двух женских архетипов — христи-
анского и ветхозаветного, — сколько отзвук общегностического
мифа, энергично подхваченного русскими романтиками, — мифа,
толкующего ветхозаветное сотворение мира как трагедию и де-
градацию душ, ниспавших в земную оболочку16. Одновременно
сиринский сюжет демонизирует и образ земной Евы. Блаженству-
ющая в постели франца изменница «лежала с закрытыми глазами,
и улыбка образовала две серповидные ямки по бокам ее сжатого
рта». заново любуясь ею, франц «нашел в этом лице то сходство
с мадонной, которое он, падкий на такого рода сравнения, уже
отмечал» [15, т. 2, c. 194]. Между тем эта «серповидность» таит в
себе обратную, зловещую семантику. Когда потом в драйеровском
доме любовники обедают наедине, франц, будучи «не в силах
противиться ее улыбающемуся желанию... провел ладонью по ее
голой руке. Она медленно оттянула руку, сияя и облизываясь», —
и точно так же, как в тот раз, когда после его второго визита
они вдвоем выходили из сада, ее улыбка подчеркнуто связана со
смакованием и поеданием (тогда «Марта рассмеялась, плотоядно
обнажив зубы» [15, т. 2, c. 163]). гипнотизируя, на манер Медузы,
безвольного любовника своими «неподвижными глазами», блуд-
ливая псевдомадонна будет отныне совмещать роль падшей Евы
с ролью сатанинского искусителя — типаж, вторящий расхожей
декадентской теме серпентической дьяволицы17.
Как реликт привычных романтических апофеозов блажен-
ству героини отвечает переустройство самого мира, воссиявшего
16 Вайскопф М. Влюбленный демиург. Раздел «Сотворение как трагедия:
радикально-гностические тенденции в русской романтической космогонии»
[8, c. 72–83].
17 Ср. Ханзен-Лёве А. Указ. соч. [22, c. 327–329, 347].
М. Вайскопф. Эротическая теофаНия и ее дуалистическая проблематика

66
Статьи. I
огнями и портативной радугой (также имеющей библейские кон-
нотации — Быт. 9: 13–16). По пути от франца она видит
...дома — огромные, розовые, только что созданные <...>
...и
в это мгновение солнце, прокатившись по мягкому исподу
замшевых туч, нашло прореху и торопливо прорвалось. Дерев-
ца вдоль тропы сразу вспыхнули мокрыми огоньками, и паути-
на кое-где раскинула радужные спицы. газон заискрился. < ...>
Когда она вошла в прихожую, перед ее глазами в сравнительной
темноте поплыли румяные пятна. Дом был пуст... на синей
кушетке, — аккуратно сложено солнце [15, т. 2, c. 196].
Вспомним о «новом доме» как гештальте возрожденной все-
ленной в концовке «Машеньки» и о доме как земном эдеме у Че-
стертона. Но этот космологический мотив снова вернулся сюда
с обратным знаком. В книге развернут и тот подвид романтико-
эротического сюжета, где главное место отводится вовсе не герою,
а его жестокой повелительнице, берущей на себя миссию демо-
нического Пигмалиона. Сперва, думает Марта, франц станет для
нее «теплым, податливым воском, из которого можно лепить что
угодно», — так актуализируется памятное нам самосопоставление
героя с «восковым актером» на его вертепном пути в парадиз.
Потом он делается для нее ходячим, чуть ли не механическим
фаллосом (мотив, акцентированный в английской версии), а в
перспективе — орудием задуманного ею (но все же несостояв-
шегося) мужеубийства. К концу нарратива подавленный и до-
нельзя запуганный франц чужими глазами увидит в самой Мар-
те лишь «стареющую женщину», красивую, но похожую на жабу:
напомню о повсеместном соотнесении жабы со змеей, которое в
христианской эмблематике суммарно обозначало женское рас-
путство.
Естественно было бы довершить этот пунктирный обзор хотя
бы конспективной отсылкой к соответствующим разделам «Да-
ра» — принимая, конечно, во внимание, что основной массив
романа, лежащий вне означенной темы, и обширная часть его
интертекстуального фона подробно изучены А.А . Долининым [13],
О.Ю. Сконечной [18; 19] и другими вдумчивыми исследователями.
Приведу ключевые моменты нашей схемы, наличествующие в его

67
третьей главе. Вещая эйфория, разлитая в ожиданиях федора
Константиновича, канонически предшествует его знакомству
с героиней: «...теплилось в тумане восхитительное событие, кото-
рое вот-вот должно было случиться» [15, т. 4, c. 359]. А едва он
увидел зину «в первый раз, у него было ощущение, что он уже
многое знает о ней, что и имя ее ему давно знакомо, и кое-какие
очертания ее жизни» [15, т. 4, c. 358]. При показе щеголевской
квартиры, где герой снимает комнату по соседству с нею, обо-
значено, пусть в травестийной подаче, разделение звука (откаш-
ливание «хозяйской дочки», будничные шумы из ванной комнаты
[15, т. 4, c. 327–428]) ее голоса и последующего визуального
облика, так что целостный портрет группируется далеко не сразу
и с заминками: «Но как только он воображал зину, он видел лишь
бледный набросок, который голос за стеной не в состоянии был
зажечь жизнью. А через час-другой он встречался с ней за столом,
и все восстанавливалось» [15, т. 4, c. 359].
В его стихах образ возлюбленной, пока еще отодвинутый от
читателя, подготовлен был демиургическим соединением перво-
элементов — воды, огня, звезд — и одновременно интегрировал
также разобщенные части мира, вознося их при этом в за-
предельные сферы поэзии и кодируя (как и в других фрагментах)
само имя Мерц: «за пустырем как персик небо тает: вода в огнях,
Венеция сквозит, — а улица кончается в Китае, а та звезда над
Волгою висит» [15, т. 4, c. 357], «Есть у меня сравненье на при-
мете для губ твоих, когда целуешь ты: нагорный снег, мерцающий
в Тибете, горячий ключ и в инее цветы» [15, т. 4, c. 338]. Что
касается не зря помянутого здесь Тибета, то за недостатком места
мне приходится, помимо остального, пропустить вторую главу,
где повествуется об азиатских путешествиях годунова-Чердын-
цева-старшего, требующих в этой связи специального анализа,
который заведомо не умещается, однако, в границы публикации.
Библейскими и одновременно визионерскими коннотациями
насыщена, с другой стороны, та ночная сцена, когда герой ожи-
дает зину на улице. Свидание предваряется описанием пазла,
оставшегося от бродячего цирка, — «замечательного забора»
с изображением зверей, распавшихся «на свои составные час-
ти: тут нога зебры, там спина тигра, а чей-то круп соседствует
с чужой перевернутой лапой» [15, т. 4, c. 356 –357]; но в их
М. Вайскопф. Эротическая теофаНия и ее дуалистическая проблематика

68
Статьи. I
расположении намечен некий узор, взывающий к сборке (ср. ве -
щие «нетки» в «Приглашении на казнь»). Бесспорна здесь аллю-
зия на ветхозаветную модель: «господь Бог образовал из земли
всех животных полевых и всех птиц небесных, и привел их
к человеку <...> И нарек человек имена всем скотам и птицам
небесным, и всем зверям полевым; но для человека не нашлось
помощника, соответственного ему» (Быт. 2: 18–19). Когда гос-
подь извлечет потом этого «помощника» из самого Адама, тот
скажет: «Вот, это кость от костей моих и плоть от плоти моей»
(Быт. 2: 20, 23). В согласии с библейским паттерном, только
уже подвергнутым христианско-романтической спиритуализации,
в зине Мерц герой счастливо находит не только музу, но и свой
духовный образ и подобие: ведь она «остроумно и изящно создана
ему по мерке»; «Что его больше всего восхищало в ней? Ее со-
вершенная понятливость, абсолютность слуха по отношению ко
всему, что он сам любил» [15, т. 4, c. 358].
Вместе с тем, на этом свидании она спускается к нему из
неведомых эмпиреев — из тьмы, «от родственной стихии отде-
лясь», — и приближаясь словно по воздуху (движение, мельком
подготовленное упоминанием о бродячем цирке). глазами героя
облик ее строится снизу вверх: «Сначала освещались только
ноги, так ставимые тесно, что, казалось, она идет по тонкому
канату» [15, т. 4, c. 357] — но эпифания дана все же как итог
демиургической сборки. «Она была в коротком летнем платье
ночного цвета — цвета фонарей, теней, стволов, лоснящейся
панели»; потом будет поцелуй и, наконец, описание самого лица.
В последней главе книги запечатлен еще один, гоголевский,
и на этот раз почти цитатный вариант сборки — синтезирование
образа из притягательных черт других девушек, доводимых в са-
мой героине до идеала. Видоизменяясь, схема проигрывается те-
перь заново. По дороге в груневальдский лес «навстречу федору
Константиновичу прошла молоденькая... девица, похожая чем-то
на зину — или, вернее, содержавшая частицу того очарования...
которое он находил во многих, но с особенной полнотой в Зи-
не, так что все они были с зиной в какой-то таинственной род-
ственной связи...» [15, т. 4, c. 504]. Ср., опять-таки, гоголевскую
Аннунциату: «Это именно было солнце, полная красота. Всё,
что рассыпалось и блистает поодиночке в красавицах мира,

69
всё это собралось сюда вместе»; и снова: «Это была красота
полная!» [9, c. 248].
Впрочем, герой вскоре будет воссоздавать и самого себя —
причем из «солнечного мрака». Вступив в «первобытный рай»
бора, он на солнце разделся донага, лег и счастливо обезличился,
сливаясь с природой. федор Константинович «чувствовал себя
атлетом, тарзаном, адамом»; а его тело, в согласии как с Библией,
так и с Э.Р. Берроузом, «не ощущало стыда». Чтобы не «рас-
твориться окончательно», ему пришлось восстать из аморфного
блаженства и продолжить лесную прогулку, в начале которой
«свобода чресел особенно веселила его». Неудивительно, что у
пробудившегося «адама» нарастает потребность в подруге. Его
одолевает гормональный порыв как таковой, стимулированный
этой самой «свободой чресел». Облик отсутствующей возлюблен-
ной мысленно возвращен им к ее предшественницам и замести-
тельницам: он «дал бы год жизни, даже високосный, чтоб сейчас
была здесь зина — или любая из ее кордебалета». Волнующий
зов и невидимый образ, сквозящий за ним, вновь разделены: «где-
то невдалеке зазвучали девичьи голоса»; «С бьющимся сердцем
прислушивался [он] к каким-то лукавым, невнятным, что-то обе-
щающим звукам» [15, т. 4, c. 510]. Но это лишь праздные посулы,
а дальнейшая визуально-демиургическая сборка тел, встреченных
героем на его лесных тропах, неожиданно разрешится вульгар-
ной альтернативой — коллективным телом германии. Тем не
менее его суммарное и, так сказать, всестороннее выстраивание
структурно следует обычной модели и рисуется снизу вверх —
начиная с ног, и тоже завершается лицом (ср. заодно первый
показ феликса в «Отчаянии») — столь же отталкивающим, как
и все остальное: «Серые, в наростах и вздутых жилах, старче-
ские ноги, какая-нибудь плоская ступня и янтарная, туземная
мозоль, розовое, как свинья, пузо... глобусы грудей и тяжелые
гузна, прыщавые лопатки кривоногих дев, крепкие шеи и яго-
дицы мускулистых хулиганов, безнадежная, безбожная тупость
довольных лиц...» [15, т. 4, c. 511].
В то же время не забыт и прежний мотив вожделенного
«кордебалета», только он переведен уже в совершенно иной,
многосложный ряд. Собственные креационистские полномочия
герой-нарратор как бы передоверяет некоему потустороннему
М. Вайскопф. Эротическая теофаНия и ее дуалистическая проблематика

70
Статьи. I
и остроумному «режиссеру» жизни, который прячется здесь за
кулисами сосен, предваряя представление увертюрой — «песен-
кой — смесью гимназического и ангельского». Она аранжирует
почти мимолетное появление обаятельных в своей кроткой не-
винности пяти «евангелических сестер»; причем прощальная
кульминация их песенки звучит «на особенно небесной ноте».
Ветхозаветному парадизу на мгновенье передан целомудренно-
христианский отсвет — однако картина удерживает и свой под-
черкнуто театрально-маскировочный характер, метафорической
контрабандой привносящий память о сексуальном «кордебалете»:
«Как это поставлено! Сколько труда было положено на эту легкую,
быструю сцену, на это проворное прохождение, какие мускулы
под этим тяжелым с виду черным сукном, которое после антракта
будет сменено на газовые пачки!» [15, т. 4, c. 519–520]. Тем не
менее помянутая вскользь «небесная нота» исподволь подготав-
ливает и будущую эскапистски-асексуальную концовку романа.
До того повествование надолго меняет русло. Поневоле опу-
ская соответствующие пассажи, мы обратимся именно к финаль-
ному соединению героев — точнее к тому, как оно все же не
состоялось. Приходится вновь отметить, что от предстоящего
соития герои русского романтизма обычно убегали с упорством
Подколесина. Не стал исключением и неоромантик Сирин —
при всем его эпатажном задоре, коробившем чопорную эмиграцию.
Много лет назад Максим Шраер напечатал в “Russian Literature”
содержательную статью о его «сексографии» [32, p. 495–516], где
на ряде русских и отчасти ранних англоязычных сочинений Набо-
кова продемонстрировал сквозную асексуальность его поэтики —
как он справедливо подчеркивает, весьма традиционную и для
русской литературы в целом. Вопрос этот Шраер рассматривал,
правда, преимущественно в лингвистическом ключе, сопрягая
набоковскую стратегию замалчивания полового акта и всех его
реалий с неразработанностью соответствующей русской лексики
и подчеркивая, что более откровенная подача темы связана у него
либо с нерусскими, либо с заведомо отрицательными персонажами.
я предпочитаю, однако, рассматривать ту же тенденцию в
историко-литературном ракурсе — как завершающую стадию
русской романтической схемы. Даже в раскованном, вроде бы,
«Даре», мы, отчасти с подачи Шраера [32, p. 504], находим тот же

71
самый сексуальный эскапизм, лишь декорированный нереализо-
ванными вожделениями героя. Еще в третьей главе федор Кон-
стантинович, отправляясь на урок, помышлял было о соитии со
своей «очень красивой» ученицей, хотя он уже был «влюблен в
другую, ни с кем не сравнимую по очарованию и по уму». Одна-
ко «единственная прелесть этих несбыточных объятий была в их
легкой воображаемости», — классическое утешение русских
романтиков. Оставляя в стороне нравственные резоны, герой в
данном случае мотивировал эту «несбыточность» утешительным
страхом перед «тупым выражением груди», заранее вменяемым
несостоявшейся любовнице [15, т. 4, c. 345–346].
На заре своего знакомства с зиной в доме щеголевых федор
Константинович, лежа у себя комнате, в «двух шагах» от нее,
«лелеял свое волнение, наслаждался искушением, краткостью
расстояния, райской возможностью, в которой, впрочем, ни-
чего плотского не было (а была какая-то блаженная замена
плотского, выраженная в терминах полусна)» [15, т. 4, c. 359].
Однако и на последних страницах книги путь к, казалось бы,
почти что достигнутой цели тормозят боязливые паузы. замедляя
ход, герой взамен соития предпочел бы, в сущности, вернуться
вместе с возлюбленной в состояние счастливого «полусна», рас-
твориться, как до того в груневальдском лесу, в добытийном и
досексуальном мороке романтизма: «Когда я иду так с тобой,
медленно-медленно, и держу тебя за плечо, все немного качается,
шум в голове, и хочется волочить ноги, соскальзывает с пят-
ки левая туфля, тащимся, тянемся, туманимся, — вот-вот
истаем совсем...» [15, т. 4, c. 541]. Более того, сплошной ре-
тардацией сейчас, задним числом, в глазах рефлектирующего
протагониста предстает и весь ход действия с его нескончаемыми
препятствиями на дороге к сексуальному апофеозу: «...теперь
казалось непонятным, почему в любой из этих четырехсот пяти-
десяти пяти дней они просто не съехали со щеголевской квар-
тиры, чтоб поселиться вдвоем; но вместе с тем он подразумно
знал, что эта внешняя помеха была только предлогом, только
показным приемом судьбы...» [15, т. 4, c. 537–538]. Но, как и
в других набоковских сочинениях, судьба тут — лишь псевдоним
самого автора, «подразумно» солидарного со своим не в меру
медлительным персонажем.
М. Вайскопф. Эротическая теофаНия и ее дуалистическая проблематика

72
Статьи. I
Безотносительно к этой национально-конфессиональной специ-
фике, присущей всему или почти всему «русскому Набокову»,
он остался верен мощной структурообразующей традиции роман-
тической. Проблема, которую я не решаюсь здесь затрагивать,
заключается, однако, в том, что сама эта традиция опирается на
какие-то глубинные предпосылки, лежащие под слоем и мисти-
ческого, и романтического духовидения.
СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
1. Александров В.Е . Набоков и потусторонность: метафизика, эти-
ка, эстетика / Пер. с англ . СПб.: Алетейя, 2017. 314 с.
2. Бар-Лев Й., рав. Начала теоретической каббалы / Пер. с ивр.
Иерусалим, 5770 / 2010. 276 с.
3. Блок А.А . Собрание сочинений. В 8 т. Т. 3. М. -Л.: Художествен-
ная литература, 1960. 720 с.
4. Бугаева Л.Д . Литература и rite de passage. СПб.: Петрополис,
2010. 408 с.
5. Вайскопф М. Агония и возрождение романтизма. М .: Новое
литературное обозрение, 2022. 600 с.
6. Вайскопф М. Нетки цецилии ц. Из интертекстуального ком-
ментария к русской прозе Набокова //Набоков и современники.
Историко-литературный альманах / Отв. ред. О.Ю. Сконечная,
Т.О. Пономарева, О.А. Дмитриенко. СПб.: Симпозиум, 2021.
Вып. 1. С. 50–89.
7. Вайскопф М. Сюжет гоголя: Морфология, идеология, контекст.
М.: Новое литературное обозрение, 2002. 685 с.
8. Вайскопф М. Влюбленный демиург. Метафизика и эротика рус-
ского романтизма. М .: Новое литературное обозрение, 2012. 696 с.
9. Гоголь Н.В. Полное собрание сочинений. В 14 т. Т. 3. [М.- Л.]:
Издательство АН СССР, 1938. 726 с.
10. Григорьев Ап.А . Избранные произведения. Л.: Советский пи-
сатель, 1959. (Библиотека поэта.) 616 с.
11. Давыдов С.С . «Тексты-матрешки» Владимира Набокова. СПб.:
Кирцидели, 2014. 158 с.

73
12. Долинин А.А. Набоков и Блок //Тезисы докладов научной конфе-
ренции «А. Блок и русский постсимволизм». Тарту, 1991. С . 36 –44 .
13. Долинин А.А. Комментарий к роману Владимира Набокова «Дар».
М., Новое издательство. 2019. 648 с.
14. Дмитриенко О.А . Сквозь витражное окно. Поэтика русскоязыч-
ной прозы Набокова. СПб.: Росток, 2014. 336 с.
15. Набоков В. Собрание сочинений русского периода. В 5 т. СПб.:
Симпозиум. 1999–2001.
16. Полищук В.Б . Поэтика вещи в прозе Набокова. Ключи к роману
«Король, дама, валет» //Культура русской диаспоры. Владимир
Набоков — 100. Материалы научной конференции (Таллинн —
Тарту, 14–17 января 1999). Таллинн, 2000. С. 260–275.
17. Сендерович С.Я., Шварц Е.М. «Тьма алхимических трактатов».
О мотивах алхимии у Набокова // Набоков и современники.
Историко-литературный альманах / Отв. ред. О.Ю. Сконечная,
Т.О. Пономарева, О.А. Дмитриенко. СПб.: Симпозиум, 2021.
Вып. 1. С . 22–49.
18. Сконечная О.Ю. «Люди лунного света» в русской прозе Набо-
кова //звезда. 1996, No 11. С. 207–214.
19. Сконечная О.Ю. Пол и искусство, или «Треугольник, вписанный
в круг». О символистских подтекстах «Дара» // Новое литера-
турное обозрение. 2015, No 135. С. 199–216.
20. Сологуб ф.К. Стихотворения. Л .: Советский писатель, 1979.
(Библиотека поэта.) 697 с.
21. Сыркин А.Я . Упанишады / Пер. с санскрита, комм. А.я. Сыр-
кина. М .: Восточная литература, 2003. 316 с.
22. Ханзен-Лёве А. Русский символизм. СПб.: Академический про-
ект, 1999. 512 с.
23. Честертон Г.К. Человек, который был Четвергом / Пер. с англ .
Н.Л. Трауберг / Собрание сочинений. В 5 т. Т. 1. СПб.: Амфо-
ра. 2000. 538 с.
24. Шолем Г. Основные течения в еврейской мистике. Иерусалим:
гешарим, 5765 / 2004. 511 с.
25. Ямпольский М. Ткач и визионер: Очерки истории репрезентации,
или О материальном и идеальном в культуре. М .: Новое лите-
ратурное обозрение, 2007. 616 с.
М. Вайскопф. Эротическая теофаНия и ее дуалистическая проблематика

74
Статьи. I
26. Abrams M.Н. Natural Supernaturalism: Tradition and Revolution in
Romantic Literature. New York: W.W. Norton & Company, 1971.
515 p.
27. Abrams M.H. The Correspondent Breeze. Essays on English Ro-
manticism. New York; London. 1984. 296 p.
28. Crisshold S. St. Teresa of Avila. New York: Seabury, 1982. 272 p.
29. Idel M. Kabbala and Eros. New Haven: Yale University Press, 2005.
384 p.
30. Jonas H. The Gnostic Religion: The Message of the Alien God and
the Beginnings of Christianity. Boston: Beacon Press, 1958. 356 p.
31. Rougemont D. Love in the Western World. New York: Harper, 1974.
336 p.
32. Shrayer M.D. Nabokov’s Sexography. Russian Literature, 2000,
XLVIII. P. 495–516.
33. Skonechnaya O.Yu. Annotations to Invitation to a Beheading
(2004). Available at: https://thenabokovian.org/annotations/
invitation-to-a-beheading (Accessed December 9, 2022)
34. The Life of St. Teresa of Avila of Jesus Written by Herself. Rockford,
IL: Tan Books and Publishers, 1997. 336 p.
REFERENCES
1. Aleksandrov V.E . Nabokov i potustoronnost’: metafizika, jetika,
jestetika [Nabokov and Otherworldliness: Metaphysics, Ethics,
Aesthetics]. Transl. St. Petersburg, Aleteya, 2017. 314 p.
2. Bar-Lev J., rav. Nachala teoreticheskoj kabbaly [The Beginnings
of Theoretical Kabbalah]. Jerusalem, 5770 / 2010. 276 p.
3. Blok A.A. Sobranie sochinenii. V 8 t. T . 3. [Collected Works.
In 8 vols. V. 3]. Moscow — Leningrad, Hudozhestvennaja literatura,
1960. 720 p.
4. Bugaeva L.D . Literatura i rite de passage [Literature and Rite of
Passage]. St. Petersburg, Petropolis, 2010. 408 p.
5. Weisskopf M. Agonija i vozrozhdenie romantizma [The Agony and
the Revival of Romanticism]. Moscow, Novoe Literaturnoe Obozrenie,
2022. 600 p.

75
6. Weisskopf M. Netki Tsetsilii Ts. Iz intertekstual’nogo kommentariia
k russkoi proze Nabokova [The Nonnons of Cecilia C.: Towards an
Intertextual Commentary to Nabokov’s Russian Prose]. Nabokov
i sovremenniki. Istoriko-literaturnyi al’manakh [Nabokov and Contem-
poraries. Annual Journal]. Otv. red. O .Yu. Skonechnaya, T.O . Po-
nomareva, O.A. Dmitrienko. St. Petersburg, Symposium, 2021.
Vol. 1. P . 50–89.
7. Weisskopf M. Sjuzhet Gogolja: Morfologija, ideologija, kontekst
[Gogol’s Plot: Morphology, Ideology, Context]. Moscow, Novoe
Literaturnoe Obozrenie, 2002. 685 p.
8. Weisskopf M. Vljublennyj demiurg: Metafizika i erotika russkogo
romantizma [The Demiurge in Love: Metaphysics and Eros in
Russian Romanticism]. Moscow, Novoe Literaturnoe Obozrenie,
2012. 696 p.
9. Gogol’ N.V. Polnoe sobranie sochinenii. V 14 t. T. 3 [Complete
Works. In 14 vols. V . 3]. Moscow — Leningrad, Izd. Akademii Nauk,
1938. 726 p.
10. Grigor’ev Ap.A . Izbrannye proizvedenija [Selected Works]. Leningrad,
Sovietskii Pisatel’, 1959. (Biblioteka poeta [Poet’s Library].) 616 p.
11. Davydov S.S . “Teksty-matreshki” Vladimira Nabokova [Vladimir
Nabokov’s Matryoshkas Texts]. St. Petersburg, Kirtsideli, 2014. 158 p.
12. Dolinin A.A . Nabokov i Blok [Nabokov and Blok]. Tezisy dokl.
nauch. konf. “A. Blok i russkij postsimvolizm” [Abstracts of the
Research Conference “A Blok and Russian Postsymbolism”]. Tartu,
1991. P . 36–44 .
13. Dolinin A.A . Kommentarij k romanu Vladimira Nabokova “Dar”.
[Commentary to Vladimir Nabokov’s Novel The Gift]. Moscow,
Novoe izdatel’stvo, 2019. 648 p.
14. Dmitrienko O.A. Skvoz’ vitraznnoe okno. Poetika russkoiazychnoi
prozy Nabokova [Through a Stained-glass Window. Poetics of
Nabokov’s Russian Prose]. St. Petersburg, Rostok, 2014. 336 p.
15. Nabokov V. Sobranie sochinenii russkogo perioda. V 5 t. [Russian
period. Collected Works. In 5 vols.] . St. Petersburg, Symposium,
1999–2001.
16. Polishchuk V.B . Poetika veschi v proze Nabokova. Kliuchi k romanu
“Korol’, dama, valet” [Poetics of Thing in Nabokov’s Prose. Keys to
М. Вайскопф. Эротическая теофаНия и ее дуалистическая проблематика

Статьи. I
King, Queen, Knave]. Kul’tura russkoi diaspory. Vladimir Nabokov —
100. Materialy nauchnoi konferentsii [The Culture of Russian
Diaspora. Vladimir Nabokov — 100. Materials of an academic
conference]. Tallinn, 2000. P . 260–275.
17. Senderovich S.Y ., Shvarts E.M. “T’ma alhimicheskih traktatov”.
O motivah alhimii u Nabokova [“The Darkness of Alchemical Trac-
tates”. Motif of Alchemy in Nabokov]. Nabokov i sovremenniki. Is-
toriko-literaturnyi al’manakh [Nabokov and Contemporaries. A n nual
Journal]. Otv. red. O .Yu. Skonechnaya, T.O. Ponomareva, O.A . Dmit-
rienko. St. Petersburg, Symposium, 2021. Vol. 1 . P. 22–49.
18. Skonechnaya O.Yu. “Ljudi lunnogo sveta” v russkoj proze Nabokova
[“People of Moonlight” in Nabokov’s Russian Prose]. Zvezda, 1996,
No 11. P. 207–214.
19. Skonechnaya O.Yu. Pol i iskusstvo, ili “Treugol’nik, vpisannyj
v krug”. O simvolistskih podtekstah “Dara” [Gender and Art,
or “A triangle inscribed in a circle”. On the Symbolist Subtexts of
The Gift]. Novoe Literaturnoe Obozrenie. 2015, No 135. P. 199–216.
20. Sologub F.K . Stihotvorenija [Poems]. Leningrad, Sovietskii Pisatel’,
1979. (Biblioteka poeta [Poet’s Library].) 697 p.
21. Syrkin A.Ia. Upanishady [The Upanishads]. Perevody s sanskrita,
komm. A.Ia. Syrkina [Transl. from Sanskrit, preface and comments
by A.Ia. Syrkin]. Moscow, Vostochnaja literatura, 2003. 316 p.
22. Hansen-Löve A. Russkij simvolizm [Russian Symbolism]. St. Pe-
tersburg, Akademicheskii proekt, 1999. 512 p.
23. Chesterton G.K . Chelovek, kotoryj byl Chetvergom [The Man Who
Was Thursday]. Per. [Transl.] N.L . Trauberg. Sobranie sochinenii.
V 5 t. T. 1 [Collected Works. In 5 vols. V . 1]. St. Petersburg, Am-
phora, 2000. 538 p.
24. Sholem G. Osnovnye techenija v evrejskoj mistike [The Main Trends
in Jewish Mysticism]. Jerusalem, Gesharim, 5765 / 2004. 511 p.
25. Jampol’skij M. Tkach i vizioner: Ocherki istorii reprezentacii, ili
O material’nom i ideal’nom v kul’ture [The Weaver and the Visionary:
Sketches of the History of Representation, or On the Materal and
the Ideal in Culture]. Moscow, Novoe Literaturnoe Obozrenie, 2007.
616 p.

77
DOI: 10.54015/x0193-7702-2426-y
О. А . Дмитриенко
ФЕНОМЕНОЛОгИЯ ЧУДА:
ЖАНРОВЫЙ КОД СРЕДНЕВЕКОВОЙ
ХРИСТИАНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
И УХОД ОТ НЕгО В ПРОЗЕ НАБОКОВА
1920–1930-х гОДОВ
© 2022 О.А. Дмитриенко
Санкт-Петербургский государственный университет
промышленных технологий и дизайна,
Высшая школа печати и медиаиндустрии,
Санкт-Петербург, Россия
Дата подачи статьи: 17 декабря 2022 г.
Аннотация: феноменология чуда лежит в основе жанро-
вого кода средневековой христианской литературы. Набоков
актуализирует его разными способами в прозе 1920–1930-х гг .:
через аллюзии к определенным жанровым мотивам, ситуациям,
используя в качестве смысловых матриц модели жанров и, непо-
средственно, вне жанровых границ: например, «работа судьбы» —
в отношении федора и зины в «Даре», — ее «присутствие и
дружеское участие высших сил в жизни человека» — именно так
в религиозной философии определяется феномен чуда. В статье
также поставлен вопрос о том, что дискуссия о науке и религии,
которая велась на страницах эмигрантского религиозно-фило-
софского журнала «Путь» (1925–1940), могла стать фоном для
Набокова в развитии образа ученого-энтомолога . Для русских
религиозных философов, поддерживающих идеи А. Бергсона
в этой дискуссии, характерно снятие оппозиции в осмыслении
проблемы принципиальной совместимости научного знания и
религиозного восприятия мира. герои-энтомологи Набокова, в та-
ком случае, — это художественно-оформленное высказывание
в споре.

78
Ключевые слова: жанровая модель, смысловая матрица,
индивидуальная метафизика, проблема совместимости природы
научного знания с религиозным восприятием мира.
Информация об авторе: Ольга Александровна Дмитри-
енко — доктор филологических наук, профессор, Санкт-Пе-
тербургский государственный университет промышленных
технологий и дизайна, Высшая школа печати и медиаиндуст-
рии. Пер. Джамбула, 13, 191180, Санкт-Петербург, Россия.
E-mail: olga.dmitrienko.od@gmail.com . ORCID ID: https://orcid.org/
0000-0001-5109-3815.
Olga A. Dmitrienko
PHENOMENOLOGY OF THE MIRACLE:
GENRE CODE OF MEDIEVAL
CHRISTIAN LITERATURE IN NABOKOV’S PROSE
OF THE 1920–1930s
© 2022 Olga A. Dmitrienko
St. Petersburg State University of Industrial Technology and Design,
Higher School of Printing and Media Industry,
St. Petersburg, Russia
Received: December 17, 2022
Abstract: The phenomenology of the miracle underlies the genre
code of medieval Christian literature. Nabokov actualizes it in various
ways in the prose of the 1920–1930s: through allusions to certain
genre motifs, situations, using genre models as semantic matrices
and, directly, outside genre boundaries: for example, “the work of
fate” — meeting of Fyodor and Zina in The Gift, — her “presence
and friendly participation of higher powers in human life” — the
phenomenon of a miracle defined in religious philosophy in this way.
The article also raises the question: the discussion about science
and religion, took place on the pages of the religious and philosophical

79
magazine “The Way” (1925–1940), could become a background for
Nabokov in the development of the image of a scientist-entomologist.
Platonic ontologism — the position of Russian religious philosophy
in this discussion — is characterized by the removal of opposition
in understanding the problem of the fundamental compatibility of
scientific knowledge and religious perception of the world. Nabokov’s
entomologist characters, in this case, are an artistically designed
understanding of the problem and a statement in a dispute.
Keywords: genre model, semantic matrix, individual metaphy-
sics, the problem of the compatibility of the nature of scientific
knowledge with the religious perception of the world.
Information about author: Olga A. Dmitrienko — PhD in
Philology, Professor, St. Petersburg State University of Indus-
trial Technology and Design, Higher School of Printing and Me-
dia Industry. Jambul lane, 13, 191180, St. Petersburg, Russia.
E-mail: olga.dmitrienko.od@gmail.com . ORCID ID: https://orcid.org/
0000-0001-5109-3815.
Набоков обращается к жанровым моделям средневековой кле-
рикальной литературы в прозе 1920–1930-х гг., развивая, воз-
можно, главные свои темы: потусторонности, родины, дара, эн-
томологии как пути познания и творчества.
В рассказе «Слово» (1923) он достаточно прямолинейно прибе-
гает к жанровой ситуации средневековых видений. герой рассказа
попадает в потусторонний мир, в рай — унесенный «вдохновен-
ным ветром сновидения» [16, c. 32]. Первый и единственный раз
в русской прозе Набоков создает образ рая, следуя традициям
жанра:
...под чистым небом, сплошь золотым, в необычайной гор-
ной стране. <...> Душа была cхвачена ощущеньем божествен-
ной разноцветности, воли и вышины: я знал, что я в раю. < ...>
...ветер, как предчувствие чуда, играл в моих волосах, хрус-
тальным гулом наполнял ущелья, волновал сказочные шелка
деревьев, цветущих между скал, вдоль дороги <...> И внезап-
но <...> Толпой вырастая из каких-то ослепительных прова-
лов, шли жданные ангелы, углом подняв сложенные крылья
[16, c. 32].
О. А . Дмитриенко. феНомеНология чуда в прозе Набокова

80
Статьи. I
герой Набокова обращается к ангелу с молитвой о спасении
«прекрасной страны, погрузившейся в черный обморок»:
Милосердный, серый ангел, ответь же мне, помоги, скажи
мне, что спасет мою страну? [16, c. 35].
Случившееся чудо соответствует жанровым ожиданиям виде-
ний: в ответ
...на мгновенье обняв плечи мои голубиными своими крыла-
ми, ангел молвил единственное слово, — и в голосе его я узнал
все любимые, все смолкнувшие голоса. < ...> Пролилось оно
благовоньем и звоном по всем жилам моим, солнцем встало
в мозгу, — и бессчетные ущелья моего сознанья подхватили,
повторили райский сияющий звук [16, c. 35].
Преображение героя напоминает преображение пушкинского
пророка, только выдержано оно в «райских» тонах. В финале
рассказа, проснувшись, он не помнит то слово, которое прокри-
чал в раю. Потеря воспоминаний о рае также восходит к тради-
ции жанра, где визионерам либо запрещено рассказывать о рае,
либо они не помнят о нем. Набоков все же оставляет читателю
загадку — в этом забытом слове несколько слогов:
я крикнул его [слово], наслаждаясь каждым слогом... [16, c. 35].
Несмотря на игровой акцент финала, который может быть
прочитан как ироничный отказ Набокова от претензий на роль
пророка, — сама идея жанра видений не подвергается ирониче-
скому переосмыслению. Мольбы и упования вознаграждены, ка-
тартически измененному герою даруется знание о спасении.
В 1930-е гг . Набоков-энтомолог создает уникальный тип ге-
роя-энтомолога, для которого изучение бабочек не просто увле-
чение, страсть, сфера научного исследования, но своего рода
вероисповедование. В текстах, где герой-энтомолог оказывается
главным, Набоков осмысливает мистериальные и метафизические
аспекты бытия ученого в категориях, присущих религиозному
опыту, воплощенному в определенных моделях культурного по-
ведения: аскеза, отшельничество, всевозможные епитимьи, из-
бираемые человеком как формы служения высшему началу. Осо-
бым значением у Набокова наделено паломничество.

81
Набоков, по-видимому, был знаком со средневековыми ити-
нерариями, записками миссионеров и паломников IX–XIV вв.,
побывавших в Святой земле. Об этом свидетельствуют, например,
размышления его героя-географа о старинных картах в рассказе
«Совершенство» (1932):
Как прекрасны... старинные карты. Дорожные карты римлян,
подобные змеиной коже, длинные и узорные, в продольных по-
лосках каналообразных морей; александрийские, где Англия и
Ирландия, как две колбаски; карты христианского средневеко-
вья, в пунцовых и травяных красках, с райским востоком на-
верху и с Иерусалимом — золотым пупом мира — посредине
[17, c. 591–592].
Или отсылка к целому ряду хождений и паломничеств древ-
нерусской литературы. Например, в этом же рассказе упомина-
ется известный фрагмент из паломничества игумена Даниила,
родившегося и жившего около Чернигова, первого русского па-
ломника, описавшего Палестину в своем «Хождении» (1106–1107):
«...путешествующий игумен сравнивает Иордан с родной черни-
говской речкой» [12, c. 801]. здесь же Набоков воспроизводит
фрагмент из «Росписи» (1619) томского казака Ивана Петлина,
царского посланника — главы официальной русской миссии в Ки-
тае (1618), — написанной по возвращении в Тобольск: «...а куды
те воеводы поедут... над ними несут солнышки тафтяные желты».
Упоминается в рассказе и «Хождение за три моря» — путевые
заметки Афанасия Никитина (?–1474/75) о посещении Персии,
Индии, Сомали и Турции [12, c. 802–803].
В развитии темы энтомологии и образа героя-энтомолога Набо-
ков использует жанровую модель паломничества, превращая ее
в смысловую матрицу и наполняя индивидуальной метафизикой.
Характер паломничества приобретает всякое путешествие,
реальное или воображаемое, которое совершают ученые герои-эн -
томологи, успешные, как Константин Кириллович годунов-Чер-
дынцев в «Даре», и непризнанные, как Пильграм [17, c. 531] —
герой одноименного рассказа. Удивительные воображаемые
странствия Пильграма, в которые он отправлялся всякий раз,
склонившись над бабочкой в своей коллекции, соотносимы
с паломничеством ко Святым (для него) местам.
О. А . Дмитриенко. феНомеНология чуда в прозе Набокова

82
Статьи. I
В композиции этого рассказа просматривается редуцирован-
ная трехчастная структура паломнического сюжета, связанная
с «переходными обрядами», которую подробно описал А. ван ген-
неп [5, c. 15, 167]: 1) прелиминарный период — подготовительное
отделение и одиночество будущего паломника; 2) лиминарный
период — странствие как обрядовое испытание и приобщение
к святыням; 3) постлиминарный период — посвящение и вклю-
чение посвящаемого в новую духовную жизнь. Постлиминарный
период в течение всего рассказа не наступает, таким образом
Набоков доводит до кульминации внутренний конфликт Пиль-
грама. Этот период перенесен в послесмертие, в метафизически
открытый финал.
годунов-Чердынцев-отец, герой «Дара», в отличие от Пильгра-
ма, провел в реальных экспедициях в общей сложности восем-
надцать лет. Исследователь, посвятивший жизнь разгадыванию
энтомологических загадок, может быть уподоблен средневековому
ученому монаху, занимающемуся экзегезой. Только «священным
текстом» для него является природа. Возможно, поэтому Набоков
вводит в роман мотив «тайны отца» как самого главного в нем:
Это было... словно этот настоящий, очень настоящий чело-
век был овеян чем-то, еще неизвестным, но что, может быть,
было в нем самым-самым настоящим. Оно не имело прямого
отношения ни к нам, ни к моей матери, ни к внешности жизни,
ни даже к бабочкам (ближе всего к ним, пожалуй) <...> Тайне
его я не могу подыскать имени, но только знаю, что от того-то
и получалось то особое <...> никак не относящееся к видимо-
сти жизненных чувств — одиночество, в которое ни мать моя,
ни все энтомологи мира не были вхожи [18, c. 298].
Одиночество имеет ритуально-подготовительное значение
в жизни паломника: отстраняясь от окружающих его людей,
он становится особой, сакрально выделенной фигурой. Каждая
энтомологическая экспедиция годунова-Чердынцева-отца — это
новый этап на пути познания и становления, соотносимый
с паломничеством, во время которого герой обретает провиден-
циальное сверхзнание. На это есть указание в романе:
И... может быть, наш усадебный сторож, корявый старик,
дважды опаленный ночной молнией... искренне и без всякого

83
страха и удивления считавший, что мой отец знает кое-что
такое, чего не знает никто, был по-своему прав [18, c. 298–299].
Мотив одиночества и избранности характерен и для друго-
го жанра средневековой христианской литературы, обусловленной
феноменом святости, — жития. Однако в повествовании о году-
нове-Чердынцеве-отце Набоков отказывается от строгого следова-
ния житийному канону. Он прибегает к канонической структуре
жития в пародийно-травестированной «Жизни Чернышевского»,
располагая события в последовательности, соответствующей
евангельскому рассказу о земной жизни Иисуса Христа: благо-
честивые родители, ранняя избранность, выражающаяся в от-
чужденности от детских игр и забав, явление помощи Божьей
в уразумении премудрости, чудеса и исцеления, проповеди, по-
явление учеников, испытания и страсти Христовы.
Объектом иронии в четвертой главе «Дара» является не столь-
ко образ Н.г . Чернышевского, сколько наивность читателя, сте-
реотипы его литературного и практически-жизненного мышления .
Пародируя, Набоков прослеживает процесс формирования на-
ционального идеологического мифа, использующего житийные
жанровые формы, но исключая из них сакральное начало или
осуществляя его подмену. Автор «Жизни Чернышевского» под-
черкивает:
Последними его словами (в 3 часа утра, 16-го) было: «Стран-
ное дело: в этой книге ни разу не упоминается о Боге». Жаль,
что мы не знаем, к а к у ю именно книгу он про себя читал
[18, с. 475].
В повествование о годунове-Чердынцеве-отце Набоков вводит
только характерный для жития эпизод «чудесного исцеления»,
которое совершает герой: пусть с помощью медицины, но Кон-
стантину Кирилловичу удается спасти раненого брата Олега:
...к нему вечно водили раненых, покалеченных, даже немощ-
ных, даже беременных баб, воспринимая, должно быть, его
таинственное занятие как знахарство [18, с. 296].
Образ, рожденный народной молвой: на Константина Ки-
рилловича надеялись как на Бога, только он может даровать
«слепымъ прозрение, хромымъ хожение, глухим слышание, не-
мымъ проглаголание» [9, c. 126].
О. А . Дмитриенко. феНомеНология чуда в прозе Набокова

84
Статьи. I
И все же, Набокову важнее понять феномен святости как
некоего «“сверхчеловеческого” благодатного состояния, когда
происходит возрастание в духе, творчество в духе» [21, c. 9].
Основная характерная для жанра жития функция святого — по -
средничество между мирами профанным и сакральным. Она реа-
лизуется в стремлении поделиться опытом богопознания, духов-
ного строительства своей личности. Подобного рода опыт
годунова-Чердынцева-отца связан с энтомологией. Она для не-
го — путь постижения тайн творения. И этим опытом отец щедро
делился с сыном.
Воспоминания федора об «уроках отца» Набоков выстраива-
ет, ориентируясь на еще один популярный жанр средневековой
религиозной литературы. Это псалмы.
Псалмы организованы в соответствии с принципом ветхоза-
ветной поэтики рarallelismus membrorum, когда смысловой ритм
возникает на основе фразового параллелизма и синонимии. По-
добная поэтика обнаруживается в воспоминаниях федора:
Как описать блаженство (здесь и далее курсив мой.
—
О.Д .) наших прогулок с отцом по лесам, полям, торфяным бо-
лотам, или постоянную летнюю мысль о нем, если был в отъ-
езде <...> как описать чувство, испытываемое мной, когда он
мне показывал все те места, где сам в детстве ловил то-то и
то-то <...> А что за прелесть была в его речи... когда он гово-
рил о своем предмете, какая ласковая точность в движении
пальцев, вертящих винт расправилки... [18, с. 292].
Жанровые аллюзии к псалмам подкрепляет и воссозданная в
воспоминаниях федора модель взаимоотношений Пастыря и ве-
домого чада, которая свойственна Псалмам Давида и русским
акафистам, посвященным святым и подвижникам. Условно она
может быть выражена формулой: Он — мне, Он для меня:
В теплый вечер он водил меня на прудок, наблюдать, как
осиновый бражник маячит над самой водой, окунает в нее кон-
чик тела. Он показывал мне препарирование генитальной ар-
матуры для определения видов <...> Он с особенной улыбкой
обращал внимание мое на черных бабочек в нашем парке,
с таинственной и грациозной нежданностью появлявшихся толь-
ко в четные года. Он мешал для меня патоку с пивом, чтобы

85
в страшно холодную, страшно дождливую осеннюю ночь ловить
у смазанных стволов, блестевших при свете керосиновой лампы,
множество больших, нырявших, безмолвно спешивших на при-
манку ночниц. Он то согревал, то охлаждал золотые куколки
моих крапивниц, чтобы я мог получать из них корсиканских,
полярных и вовсе необыкновенных, точно испачканных в смоле
<...> Он учил меня, как разобрать муравейник, чтобы найти
гусеницу голубянки <...> Какой поистине волшебный мир от-
крывался в его уроках! [18, с. 293].
Волшебство, которым пронизан отцовский мир бабочек, куда,
как во храм, был введен федор в детстве, есть следствие не-
противоречивости научного знания и того удивленно-восторжен-
ного отношения к природе, которое так свойственно религиозно-
му созерцанию.
Идея принципиальной совместимости научного знания и ре-
лигиозного восприятия мира по природе своей бергсонианская.
Впервые представленная в фундаментальном труде «Творческая
эволюция» (1907) [1], концепция Бергсона изменила отношение
католической церкви к науке, увидевшей в последней пути ре-
шения проблемы оппозиции науки и религии, а также возмож-
ность их синтеза. Эта тема была актуальна для духовной и ин-
теллектуальной жизни Европы в 1920–1940-х гг. Из интервью
О. Тоффлеру 1963 г. известно, что Набоков1 в межвоенное время
читал Бергсона — он упоминается в списке любимых писателей,
которыми Набоков был увлечен «между двадцатью и сорока го-
дами» [15, с. 154]. Многие русские религиозные философы,
в 1910-е гг . «открывшие» для себя французского мыслителя2,
стали участниками дискуссии о науке и религии в 1920-е. Уже
в первом номере журнала «Путь» (сентябрь 1925 г.), в статье
1 Интеллектуальная связь между художественной философией Набокова и
интуитивизмом А. Бергсона прослеживается в известных работах Леоны Токер
“Philosophers as Poets: Reading Nabokov with Schopenhauer and Bergson” [24],
“Nabokov and Bergson on Duration and Reflexivity” [23].
2 Например, С.Л . франк, будучи редактором философского отдела журна-
ла «Русская Мысль» дореволюционной истории издания (1880–1918), пи-
сал обзоры и рецензии на русские переводы трудов, статей и выступлений
А. Бергсона. Н.О . Лосский создал книгу «Интуитивная философия Бергсона»
(1914), где обозначил главные темы бергсоновской философии.
О. А . Дмитриенко. феНомеНология чуда в прозе Набокова

86
Статьи. I
«Неотомизм» Н.А . Бердяев находит, что существующая в совре-
менной духовной жизни франции оппозиция неотомистов и пла-
тоников, представителей религиозного модернизма, связанного
с бергсонианством, основана на их непримиримости в споре о
разделенности/неразделенности современной науки и христиан-
ской веры.
Неотомисты утверждали, что строгое разделение между есте-
ственным и сверхъестественным, между творением и творцом,
между миром и Богом — есть краеугольный камень христиан-
ства. Наука познает естественный мир; сверхъестественный
мир — это область теологии и мистики. Всякое нарушение
этих границ ведет к пантеизму и мирообожествлению. Движе-
ние модернизма, борясь со схоластическим рационализмом, хо-
тело примирить католическую веру с современной наукой, опи-
раясь на иррационалистическую философию Бергсона. Для
платоновского онтологизма эмпирический, природный мир вклю-
чен в мир идей. А идеи пребывают в Боге, между миром и Богом
нет пропасти.
Анализ оппозиционных концепций, существовавших во фран-
цузской интеллектуальной среде, позволил Н.А. Бердяеву пред-
ставить позицию русской религиозной философии в этой дис-
куссии:
...м ы п латоники по своей традиции и нет для нас такого раз-
рыва между естественным и сверхъестественным. Мы более
верим, что мир и человек и всякое подлинное бытие вкорене-
ны в Боге, что божественная энергия пронизывает природный
мир... После явления Христа изменился человек и мир, Творец
и Творение соединены [2, c. 139].
Эту позицию поддерживали С.Л . франк в статье «Религия и
наука в современном сознании» (1926) [22] и в брошюре «Наука
и религия» (1925), Н.О. Лосский в статье «“Мифическое” и со-
временное научное мышление» (1928) [13].
Религиозно-философский журнал «Путь» выходил на протяже-
нии пятнадцати лет — до 1940 г. — и был популярен среди рус-
ской интеллигенции в эмиграции. Дискуссии о науке и религии
на страницах журнала, и, вероятно, выходящие за его страницы,
были тем духовным ландшафтом, на фоне которого развива-

87
лись набоковские мотивы. И на этом фоне его герои-энтомологи,
с моей точки зрения, предстают художественным осмыслением
проблемы и высказыванием в споре.
Популярная в интеллектуальной среде Европы 1920–1940-х гг .
бергсонианская идея непротиворечивости науки и религии нашла
вариативное развитие в ряде статей и брошюр русской эмиграции,
посвященных феноменологии чуда. Особенно интересна в этом
ряду брошюра В. зеньковского «О чуде: Возможность и реаль-
ность чудес» (1929) [10].
зеньковский размышляет о «природе случайных встреч».
Вслед за Бергсоном, который подверг сомнению применимость
к явлениям жизни принципа причинности, он переосмысливает
теорию причинности и случайности французского философа-де-
терминиста, математика Огюстена Курно. В книге «Основы тео-
рии шансов и вероятностей» (1843) Курно моделирует мир как
бесконечное множество линейных рядов, каждый из которых
образован цепью причин и следствий, расположенных во време-
ни, куда реальные события входят звеньями. В такой цепи нет и
не может быть случайностей. Но эти ряды в модели Курно не
только тянутся параллельно, не задевая друг друга, но и пере-
секаются, скрещиваются, в результате чего и возникают точки
случайностей [11, c. 84].
зеньковский поясняет теорию Курно примерами:
...допустим, я вышел на прогулку и по какой-то причине из-
брал определенный путь — то же сделал и мой знакомый. Мы
могли бы разминуться и продолжали бы каждый свой путь не-
зависимо друг от друга, но вышло так, что наши пути пересе-
клись и мы встретились. Эта случайная встреча изменила жизнь
каждого [10].
затем он отходит от теории Курно и вводит третье лицо:
...наша случайная встреча могла быть и подстроена кем-ни -
будь третьим, кто, в силу каких угодно причин, мог хотеть этой
встречи для кого-либо из нас. зная нас обоих, зная о наших
планах, этот третий человек без особых усилий мог посоветовать
обоим или одному из нас отправиться именно по определенно-
му пути и в определенное время. < ...>
... под покровом этих
случайностей чаще всего и совершается действие Бога в мире,
О. А . Дмитриенко. феНомеНология чуда в прозе Набокова

88
Статьи. I
Его забота о нас, о нашем благополучии и здоровье. <...> Ему
ведомы все движения нашей души, все желания и чувства, все
даже закрытые для нас самих стремления наши; <...> Бог может
направить меня туда, где как раз должен быть человек, мне
нужный или дорогой. Он может взаимно согласовать наши
пути так, что встреча наша должна была произойти [10].
В романе «Дар» встреча с зиной для автобиографического
героя также есть следствие настойчивого и заботливого друже-
ского участия судьбы, действующей под покровом случайности.
федор размышляет о «приемах судьбы»:
«Вот, что я хотел бы сделать <...> Нечто похожее на работу
судьбы в н а ш е м отношении. Подумай, как она за это при-
нялась три года с лишним тому назад...» [18, с. 538].
Далее идет замечательный фрагмент о трех попытках судьбы
свести федора и зину: «Первая попытка: аляповатая, громоздкая»,
с неокупившимися затратами на мебельный фургон; вторая —
неудачная из-за невнимательности судьбы в выборе посредника.
И, наконец, третья: «судьба решила бить наверняка» [18, с. 539] —
то есть прямо вселить федора в квартиру, где живет зина, и как
последний отчаянный маневр показала ему бальное голубоватое
платье на кресле. Маневр удался. Несмотря на то, что это было
платье не зины, а ее кузины.
То, что герой Набокова называет «работой судьбы», зеньков-
ский определяет как феномен чуда: «Присутствие и дружеское
участие высших сил в жизни человека» [10].
феноменология чуда лежит в основе жанрового кода средне-
вековой религиозной литературы. И Набоков актуализирует его
разными способами в прозе 1920–1930-х гг.: через аллюзии к
определенным жанровым мотивам, ситуациям, используя в каче-
стве смысловых матриц модели жанров и — непосредственно,
вне жанровых границ. Чудесное в «Даре» просвечивает сквозь
реальный мир, оправдывая и просветляя его.
зеньковский писал о чудесах двух родов: чудеса как действие
Бога в жизни природы и человека в соответствии с естествен-
ными законами; чудеса иного типа, где выступают сверхпри-
родные силы. К таким он относит чудо Воскресения Христа как
Богочеловека. «Воскресение плоти человеческой, победа над

89
смертью среди людей, преображение человеческого естества —
в этом смысл Воскресения, в этом вся сила и тайна Христиан-
ства» [10].
К этой тайне и чуду Воскресения Набоков приближается в ро-
мане «Дар». Обращаясь к средневековым религиозным жанрам,
содержащим систему сакральных значений: псалмам, палом-
ничеству, агиографии, — он создает сакрализованную исто-
рию жизни и смерти Константина Кирилловича годунова-Чер-
дынцева. Ориентированная на жанр жития и ведущая от него
к Евангелию, — эта история и должна заканчиваться Воскре-
сением.
Эпизод Воскресения дан Набоковым не во второй, посвящен-
ной отцу, главе «Дара», а в пятой — это последний из его уроков
сыну. Ибо федор испытывает страх при мысли о возможном
возвращении отца. Он не способен примирить чудо этого воз-
вращения с рассудком.
Подобный страх испытывали апостолы. В. зеньковский пишет
о том, как трудно давалась им вера в воскресение Христа.
При изучении текстов Евангелия, относящихся к смерти и
Воскресению Иисуса Христа, совершенно определенно высту-
пает факт чрезвычайного потрясения апостолов, их страха и
тяжких сомнений в Воскресении <...> ученики не поверили
ни Марии Магдалине, когда она сказала им, что Спаситель жив
и явился ей, ни двум ученикам, которым Он явился на пути их
в Эммаус (Марка, 16, 11–13) [10].
В Евангелии от Луки рассказывается о том, что при явлении
господа ученики, «смутившись и испугавшись, подумали, что
видят духа». И чтобы избавить их от сомнений и страха, укрепить
их веру в реальность чуда, Иисус Христос обращается к ним не
только с упреком, но и с предложением каждому удостовериться
эмпирически в его Воскресении: «Что смущаетесь и для чего
такие мысли входят в сердца ваши? Посмотрите на руки Мои и
на ноги Мои; это я Сам; осяжите Меня и рассмотрите; ибо дух
плоти и костей не имеет, как видите у Меня (Луки, 24, 38–39)
(курсив мой. — О .Д.)».
Набоков, конечно, читал Евангелие от Луки. В осязательных
ощущениях описывает встречу апостолов с Христом только Лука.
О. А . Дмитриенко. феНомеНология чуда в прозе Набокова

90
Статьи. I
Эпизод Воскресения годунова-Чердынцева-отца и его встречи
с сыном на границе сна и реальности насыщен разного рода
чувственными ощущениями, и, более всего, осязательно-так-
тильными:
Вдруг,за вздрогнувшей дверью(где-тодалекоотвори-
лась другая), послышалась знакомая поступь, домашний сафья-
новый шаг, дверь бесшумно, но со страшной силой открылась,
и на пороге остановился отец. Он был в золотой тюбетейке,
в черной шевиотовой куртке, с карманами на груди для портси-
гара и лупы; коричневые щеки в резком разбеге парных борозд
были особенно чисто выбриты; в темной бороде блестела, как
соль, седина; глаза тепло и мохнато смеялись из сети морщин; —
а федор стоял и не мог ступить шага. Отец произнес что-то <...>
что вернулся он невредимым, целым, человечески настоящим.
И все-таки было страшно приблизиться, — так страшно, что
федору казалось — он умрет, если вошедший к нему двинется
[18, c. 530].
Внутренняя динамика эпизода и состояния героя очень по-
хожа на ту, которая в Евангелии от Луки передает генезис веры
апостолов: от страха, потрясения и оцепенения — к счастью
и торжеству веры:
. ..отец... опять заговорил, — и это опять значило, что все
хорошо и просто, что это и есть воскресение, что иначе быть
не могло, и еще: что он доволен, доволен, — охотой, возвраще-
нием, книгой сына о нем, — и тогда наконец все полегчало,
прорвался свет, и отец уверенно-радостно раскрыл объятья.
застонав, всхлипнув, федор шагнул к нему, и в сборном ощу-
щении шерстяной куртки, больших ладоней, нежных уколов
подстриженных усов наросло блаженно-счастливое, живое, не
перестающее расти, огромное, как рай, тепло, в котором его
ледяное сердце растаяло и растворилось [18, c. 530].
Христианский миф, осмысленный в жанровых формах средне-
вековой религиозной литературы, становится в «Даре» событием
внутреннего духовного опыта автобиографического героя.
И после того, как этот христианский миф был принят и вос-
создан как личный сюжет, избыт как глубочайшее личное пере-
живание, Набоков больше не прибегает к нему столь открыто.

91
Роман вышел в 1938 г., и это последний текст, в котором он
обращается к христианскому средневековому жанровому коду,
к феноменологии чуда — к чуду Воскресения, в частности. зна-
чит ли это, что его вера в чудо, вера, свойственная детскому и
религиозному сознанию, иссякла?..
заметим, что в это же время в набоковские тексты проника-
ют аллюзии и к иным духовным источникам: речь идет об аллю-
зиях к индуистской и буддистской мистике. В «Даре» Delalande
размышляет о смерти и послесмертии:
«Наиболее доступный для наших домоседных чувств об-
раз будущего постижения окрестности, долженствующей рас-
крыться нам по распаде тела, это — освобождение духа из
глазниц плоти и превращение наше в одно свободное сплош-
ное око, зараз видящее все стороны света, или, иначе говоря:
сверхчувственное прозрение мира при нашем внутреннем учас-
тии» (там же [Delalande, «Discours sur les ombres»], стр. 64)
[18, с. 484].
здесь же, несколькими страницами ранее, Delalande находит
иной символический образ для осознания смерти — образ двери:
я знаю, что смерть сама по себе никак не связана с внежиз-
ненной областью, ибо дверь есть лишь выход из дома, а не часть
его окрестности, какой является дерево или холм. Выйти как-
нибудь нужно, «но я отказываюсь видеть в двери больше, чем
дыру да то, что сделали столяр и плотник» (Delalande, «Discours
sur les ombres», р. 45 et ante) [18, c. 484].
В набоковедении существуют версии о том, с именами каких
реальных прославленных личностей мог быть связан выбор пи-
сателем имени «Delalande». А. Долинин, например, считает, что,
вполне возможно, «прототипом» был известный французский
астроном Жозеф Жером Лефрансуа де Лаланд (1732–1807), о ко-
тором писал Карамзин в «Письмах русского путешественника»:
«[Лаланд], забывая все земное, более сорока лет беспрестанно за-
нимается небесным и открыл множество новых звезд» [8, c. 759].
Набоков сам включает имя Жозефа Жерома Ле франсуа де Ла-
ланда в комментарии к роману А.С . Пушкина «Евгений Онегин»
[14, c. 578].
О. А . Дмитриенко. феНомеНология чуда в прозе Набокова

92
Статьи. I
Невозможно определить, каков был круг чтения Набокова в
1920–1930-е гг. Но в 1954 г. в «Других берегах», например, он упо-
минает Лхассу — столицу Тибета, священный город для всех
буддистов-ламаистов, в контексте размышлений о послесмертии:
Сколько раз я чуть не вывихивал разума, стараясь высмо-
треть малейший луч личного среди безличной тьмы по оба
предела жизни! <...> я терпел даже отчеты о медиумистических
переживаниях каких-то английских полковников индийской
службы, довольно ясно помнящих свои прежние воплощения
под ивами Лхассы [19, c. 145–146].
В «Даре», в размышлениях Delalande, которого «переводит»
федор, занимаясь «открытием небесной Америки» [18, c. 485],
находим почти дословную цитату из древнего эзотерического
трактата «Бардо Тхёдол».
Этот священный текст, более известный на западе как «Ти-
бетская книга мертвых», призван служить путеводителем по
таинственным областям страны мертвых. Книга была переве-
дена тибетским ученым ламой Кази Дава-Самдупом с участием
ученого-антрополога Оксфордского университета д-ра У. Эван-
са-Вентца и впервые вышла отдельным томом в оксфордской
серии о тибетском буддизме в 1927 г., произведя сенсацию
в англоязычных странах.
В одном из предисловий к «Тибетской книге мертвых», из-
данной в 1927 г., находим слова: «И то, что мы называем рож-
дением, это просто обратная сторона смерти, как одна из двух
сторон монеты или как дверь, которую, находясь снаружи,
мы называем “входом”, а находясь в комнате, — “выходом”
(курсив мой. — О .Д.)» [20, c. 54]. Набоковский Делаланд почти
точно цитирует слова Далай Ламы из этого предисловия, ис-
пользуя символический образ двери. «французский философ»
мог иметь и восточное происхождение.
В «Приглашении на казнь» (а как известно, Набоков ра-
ботал над этим романом одновременно с написанием «Дара»)
буддистские и индуистские источники его метафизики более
глубоки и фундаментальны. Этому посвящена часть интересней-
шего исследования М. Вайскопфа в статье «Нетки цецилии ц.
Из интертекстуального комментария к русской прозе Набоко-

93
ва» [4]. М . Вайскопф находит, что ряд образов и мотивов романа
Набокова смыкается с Ведантой и Упанишадами. «...Само слово
нетки кодируют знаменитую формулу “нети-нети”: “не то,
не то”, или “не то, не это” (kein Das, kein Das) — обозначение
негации из Упанишад, отвергающих положительное определение
заведомо непостижимого светозарного Атмана (тождественного
всему мировому Брахману)» [4, с. 73]. Об аллюзиях, параллелях и
связях с буддистскими каноническими текстами «Сутта-Нипатой»
и «Бардо Тхёдол» можно прочесть и в моей статье «О Делаланде
и возможных религиозно-философских текстах-референтах На-
бокова в романах “Дар” и “Приглашение на казнь”» [6] и более
полно в главе «Буддизм как один из источников метафизики
романа “Приглашение на казнь” (1938)», представленной в дис-
сертации [7].
Какие-то ответы дает и биография Набокова. Б . Бойд упоми-
нает эпизод из берлинской жизни семьи, когда к власти в гер-
мании пришел гитлер: «В мае 1933 года заполыхали костры из
книг. Возвращаясь как-то вечером домой, Вера Набокова стала
свидетельницей подобного аутодафе: на ее глазах разожгли кос-
тер, и собравшаяся толпа разразилась патриотической песней.
Она поспешила уйти» [3, c. 468]. Вскоре стало очевидным, что
«разделаться с нацистским миром» можно только «покинув его
раз и навсегда» [3, c. 469]. Набоков ищет работу в Швейцарии,
во франции. В 1937 г. он с семьей сумел вырваться из нацистской
германии. Но уже в 1938–1939 гг. осознавалась необходимость
отъезда с континента. Он надеется найти хотя бы временную
работу в Америке, которая могла бы стать основанием для полу-
чения американской визы.
Б. Бойд пишет о том, с каким трудом в результате бюро-
кратической волокиты, длившейся с октября 1939 г. в течение
полугода, Набоковы получили выездные документы из франции
и все паспорта, а также заручились американской визой; о том,
что старый друг набоковского отца яков фрумкин, стоявший
во главе организации HIAS, занимающейся спасением евреев,
«с радостью вызвался помочь его сыну, предложив ему билет за
половину стоимости» на судне, зафрахтованном для перевозки
беженцев [3, c. 602]; о том, как собирали недостающие 560 дол-
ларов на билеты старые друзья, меценаты, организовавшие
О. А . Дмитриенко. феНомеНология чуда в прозе Набокова

94
Статьи. I
благотворительный вечер [3, c. 603]; о том, как накануне отъезда
из франции, 19 мая, у Дмитрия поднялась температура: «Врач
Коган-Бернштейн сказала, что, если бы они могли поменять би-
леты, она бы посоветовала им не беспокоить больного, но, по-
скольку такой возможности не было, им ничего не оставалось,
как ехать. Набоков боялся, что кто-нибудь обратит внимание на
признаки лихорадки у Дмитрия, и их не пустят на корабль. < ...>
Набоковы с больным сыном ехали в спальном вагоне и всю ночь
каждые четыре часа давали ему таблетки сульфамида» [3, c. 604].
Утром мальчик был здоров. А через три недели в дом, где была
их квартира на рю Буало, попала немецкая бомба [3, с. 604].
14 июня немцы вошли в Париж.
Отъезд Набокова с семьей в Америку в мае 1940 г. вполне
можно истолковать как чудо, произошедшее теперь уже за гра-
ницами его романных миров.
СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
1. Бергсон А. Творческая эволюция / Пер. с фр. В. флеровой; вступ.
ст. И . Блауберг. М .: ТЕРРА-Книжный клуб; КАНОН-пресс-ц,
2001. 384 с.
2. Бердяев Н.А. Неотомизм // Путь. Орган русской религиозной
мысли. Париж, 1926. No 1. С . 169–171.
3. Бойд Б. Владимир Набоков: Русские годы. Биография / Пер.
с англ. СПб.: Симпозиум, 2010. 696 с., ил.
4. Вайскопф М. Нетки цецилии ц. Из интертекстуального ком-
ментария к русской прозе Набокова //Набоков и современники.
Историко-литературный альманах / Отв. ред. О .Ю. Сконечная,
Т.О. Пономарева, О.А. Дмитриенко. СПб.: Симпозиум, 2021.
Вып. 1. С. 50–89.
5. Геннеп, А. ван. Обряды перехода. Систематическое изучение
обрядов. М .: Восточная литература, 1999. 198 с.
6. Дмитриенко О.А . О Делаланде и возможных религиозно-фило-
софских текстах-референтах Набокова в романах «Дар» и «При-
глашение на казнь» //Печать и слово Санкт-Петербурга. Петер-
бургские чтения. Литературоведение. СПб., 2017. С . 180–186.

95
7. Дмитриенко О.А . Поэтика русскоязычной прозы В.В. Набокова:
репрезентация религиозно-философских и религиозно-мистиче-
ских идей. Дис. ... д -ра филол. наук: 10.01.01. [Место защиты:
фгБУН Институт русской литературы (Пушкинский Дом) Рос-
сийской академии наук], 2017. 413 с. https://www.dissercat.com/
content/poetika-russkoyazychnoi-prozy-vvnabokova-reprezentatsiya-
religiozno-filosofskikh-i-religiozn .
8. Долинин А.А . Примечания к роману «Дар» //В. Набоков. Собр.
соч. русского периода. В 5 т. Т . 4 . СПб.: Симпозиум, 2002.
С. 634–768.
9. Житие Сергия Радонежского //Памятники литературы Древней
Руси: XIV — середина XV века. М .: Художественная литерату-
ра, 1981. 602 с.
10. Зеньковский В.В . О чуде: Возможность и реальность чудес. Paris:
YMCA-Press; Варшава: Добро, 1929. 29 с.
11. Курно О. Основы теории шансов и вероятностей. М.: Наука,
1970. 384 с.
12. Левинг Ю. Примечания к рассказу «Совершенство» //В. Набо-
ков. Собр. соч . русского периода. В 5 т. Т . 3 . СПб.: Симпозиум,
2002. С. 801–803.
13. Лосский Н.О . «Мифическое» и современное научное мышле-
ние //Путь. Орган русской религиозной мысли. Париж, No 14.
Декабрь, 1928. C . 31–56.
14. Набоков В. Комментарий к роману А.С . Пушкина «Евгений
Онегин» / Пер. с англ. СПб.: Искусство-СПБ, Набоковский фонд,
1998. 928 c.
15. Набоков о Набокове и прочем. Интервью, рецензии, эссе. М .:
Независимая газета, 2002. 704 с.
16. Набоков В. Собрание сочинений русского периода. В 5 т. Т. 1.
СПб.: Симпозиум, 2000. 832 с.
17. Набоков В. Собрание сочинений русского периода. В 5 т. Т. 3.
СПб.: Симпозиум, 2006. 848 с.
18. Набоков В. Собрание сочинений русского периода. В 5 т. Т. 4.
СПб.: Симпозиум, 2002. 784 с.
19. Набоков В. Собрание сочинений русского периода. В 5 т. Т. 5.
СПб.: Симпозиум, 2008. 832 с.
О. А . Дмитриенко. феНомеНология чуда в прозе Набокова

96
Статьи. I
20. Тибетская книга мертвых / Пер. с англ. О . Тумановой. СПб.:
Азбука-классика, 2008. 384 с.
21. Топоров В.Н . Святость и святые в русской духовной культуре.
В 2 т. Т. 1. М .: гнозис — Школа «языки русской культуры»,
1995. 874 с.
22. франк С.Л. Религия и наука в современном сознании //Путь.
Орган русской религиозной мысли. Париж, No 4. Июнь — июль,
1926. С . 145–157.
23. Toker L. Nabokov and Bergson on Duration and Reflexivity //In
Nabokov’s World, I. Ed . J . Grayson, A. McMillin and P. Meyer.
Basingstoke: Palgrave, 2002. P. 132–140.
24. Toker L. Philosophers as Poets: Reading Nabokov with Schopenhauer
and Bergson. In Russian Literature TriQuarterly. 1991. Vol. 24 .
P. 185–196.
REFERENCES
1. Bergson H. Tvorcheskaia evoliutsiia [Creative Evolution]. Per. s fr.
[Transl.] V. Flerovoi; vstup. st. I . Blauberg. Moscow, TERRA-
Knizhnyi klub; KANON-press-Ts, 2001. 384 p.
2. Berdiaev N.A . Neotomizm [Neo-Thomism]. Put’. Organ russkoi
religioznoi mysli [The Way. Organization of Russian Religious
Thought], Paris, 1926, No 1. P. 169–171 .
3. Boyd B. Vladimir Nabokov: Russkie gody. Biografiia [Vladimir
Nabokov: Russian Years. Biography]. Per. s angl. [Transl.] . St. Pe-
tersburg, Symposium, 2010. 696 p., il.
4. Weisskopf M. Netki Tsetsilii Ts. Iz intertekstual’nogo kommentariia
k russkoi proze Nabokova [The Nonnons of Cecilia C.: Towards
an Intertextual Commentary to Nabokov’s Russian Prose]. Nabo-
kov i sovremenniki. Istoriko-literaturnyi al’manakh [Nabokov and
Contemporaries. Annual Journal]. Otv. red. O.Yu. Skonechnaya,
T.O . Ponomareva, O.A. Dmitrienko. St. Petersburg, Symposium,
2021. Vol. 1. P. 50–89.
5. Gennep, A. van. Obriady perekhoda. Sistematicheskoe izuchenie
obriadov [Rites of Passage. Systematic Study of Rites]. Moscow,
Vostochnaia literatura, 1999. 198 p.

97
6. Dmitrienko O.A. O Delalande i vozmozhnykh religiozno-filosofskikh
tekstakh-referentakh Nabokova v romanakh “Dar” i “Priglashenie
na kazn” [On Delaland and Possible Religious-philosophical Texts
as a Referents of the Novels The Gift and The Invitation to a
Beheading]. Pechat’ i slovo Sankt-Peterburga. Peterburgskie
chteniia. Literaturovedenie [The Print and Word of St. Petersburg.
Petersburg Readings. Literary criticism]. St. Petersburg, 2017.
P. 180–186.
7. Dmitrienko O.A . Poetika russkoiazychnoi prozy V.V. Nabokova:
reprezentatsiia religiozno-filosofskikh i religiozno-misticheskikh idei.
Diss. ... d-ra filol. nauk: [Poetic of Russian-language Prose of
Nabokov: Dissertation for the degree of Doctor of Philology] 10.01.01.
2017. 413 p. Available at: https://www.dissercat.com/content/
poetika-russkoyazychnoi-prozy-vvnabokova-reprezentatsiya-reli-
giozno-filosofskikh-i-religiozn (Accessed December 10, 2022).
8. Dolinin A.A . Primechaniia k romanu “Dar” [Notes to The Gift].
Nabokov V. Sobranie sochinenii russkogo perioda. V 5 t. T . 4
[Russian Period. Collected Works. In 5 vols. V . 4]. St. Petersburg,
Symposium, 2002. P. 634–768.
9. Zhitie Sergiia Radonezhskogo [The Vita of Sergius of Radonezh].
Pamiatniki literatury Drevnei Rusi: XIV — seredina XV veka
[The Monuments of Literature of Ancient Rus’ of the XIV — mid-XV
Centuries]. Moscow, Khudozhestvennaya literatura, 1981. 602 p.
10. Zen’kovskii V.V. O chude: Vozmozhnost’ i real’nost’ chudes [On
a Miracle: Possibility and Reality of Miracles]. Paris, YMCA-Press;
Varshava, Dobro, 1929. 29 p.
11. Kurno O. Osnovy teorii shansov i veroiatnostei [Basics of the Theory
of Chance and Probabilities]. Moscow, Nauka, 1970. 384 p.
12. Leving Y. Primechaniia k rasskazu “Sovershenstvo” [Notes to
“Perfection”]. Nabokov V. Sobranie sochinenii russkogo perioda.
V 5 t. T. 3 [Russian Period. Collected Works. In 5 vols. V. 3].
St. Petersburg, Symposium, 2002. P. 801–803 .
13. Losskii N.O. “Mificheskoe” i sovremennoe nauchnoe myshlenie
[Mythical and Modern Scientific Thinking]. Put’. Organ russkoi
religioznoi mysli [The Way. Organization of Russian Religious
Thought], Paris, No 14. December, 1928. P. 31–56.
О. А . Дмитриенко. феНомеНология чуда в прозе Набокова

Статьи. I
14. Nabokov V. Kommentarii k romanu A.S . Pushkina “Evgenii Onegin”.
[Comments on the Novel Eugene Onegin]. Per. s angl. [Transl.]
St. Petersburg, Iskusstvo-SPB, Nabokovskii fond, 1998. 928 p.
15. Nabokov o Nabokove i prochem. Interv’iu, retsenzii, esse [Nabokov
on Nabokov and Other Things: Interviews, Reviews, Essays].
Moscow, Nezavisimaia gazeta, 2002. 704 p.
16. Nabokov V. Sobranie sochinenii russkogo perioda. V 5 t. T . 1
[Russian Period. Collected Works. In 5 vols. V . 1]. St. Petersburg,
Symposium, 2000. 832 p.
17. Nabokov V. Sobranie sochinenii russkogo perioda. V 5 t. T . 3
[Russian Period. Collected Works. In 5 vols. V . 3]. St. Petersburg,
Symposium, 2006. 848 p.
18. Nabokov V. Sobranie sochinenii russkogo perioda. V 5 t. T . 4
[Russian Period. Collected Works. In 5 vols. V . 4]. St. Petersburg,
Symposium, 2002. 784 p.
19. Nabokov V. Sobranie sochinenii russkogo perioda. V 5 t. T . 5
[Russian Period. Collected Works. In 5 vols. V . 5]. St. Petersburg,
Symposium, 2008. 832 p.
20. Tibetskaia kniga mertvykh [Tibetan Book of the Dead]. Per. s angl.
[Transl.] O. Tumanovoi. St. Petersburg, Azbuka-klassika, 2008.
384 p.
21. Toporov V.N . Sviatost’ i sviatye v russkoi dukhovnoi kul’ture. V 2 t.
T. 1 [Holiness and Saints in Russian Spiritual Culture. In 2 vols.
V. 1]. Moscow, Gnozis — Shkola “Iazyki russkoi kul’tury”, 1995.
874 p.
22. Frank S.L. Religiia i nauka v sovremennom soznanii [Religion and
Science in Modern Consciousness]. Put’. Organ russkoi religioznoi
mysli [The Way. Organization of Russian Religious Thought], Paris,
No 4. June — July, 1926. P. 145–157.

II

101
DOI: 10.54015/h7121-1665-6267-n
В.Г . Тимофеев
ПИСьМА К ВЕРЕ:
ЭПИСТОЛЯРНАЯ ДИДАКТИКА
© 2022 В.г . Тимофеев
Санкт-Петербургский государственный университет
Санкт-Петербург, Россия
Дата подачи статьи: 15 октября 2022 г.
Исследование выполнено при поддержке гранта
РНф No 21-18-00429 «Когнитивные механизмы
обработки мультимодальной информации: тип
текста и тип реципиента».
Аннотация: Письма Владимира Владимировича Набокова,
написанные им в 1920–30 -е годы Вере Евсеевне Слоним/На-
боковой, пристально прочитанные в контексте художественного
творчества писателя, позволяют выдвинуть ряд гипотез, пред-
лагающих, с одной стороны, заглянуть в творческую лабораторию
Набокова, а с другой, понаблюдать за тем, как писатель форми-
рует у Веры Евсеевны, своего главного читателя, эффективную
практику чтения. Основное внимание уделено способам введения
и освоения таких, ставших впоследствии специфически набо-
ковскими, приемов языковой выразительности, как визуальный
нарратив или формы намеренной речевой неоднозначности: язы-
ковая многослойность, возникающая при наложении двух или
нескольких языков друг на друга, при использовании иронии
или секретного кода.
Ключевые слова: визуальный нарратив, неоднозначность,
читательская рецепция, языковая игра.
Информация об авторе: Валерий германович Тимофеев —
кандидат филологических наук, доцент, Санкт-Петербургский
государственный университет. Университетская наб., 7/9,
199034, Санкт-Петербург, Россия. E -mail: v.timofeev@spbu.ru
.

102
Valery G. Timofeev
LETTERS TO VERA.
EPISTOLARY EDUCATION
© 2022 Valery G. Timofeev
St. Petersburg State University
St. Petersburg, Russia
Received: October 15, 2022
The Article is prepared owing to the Russian Science
Foundation Grant No 21-18-00429: Cognitive mecha-
nisms of multimodal information processing. Text type
and type of recipient.
Abstract: Valery Timofeev’s paper is a close reading of Vladimir
Nabokov’s letters written in the 1920–30s to Vera Slonim/Nabokov.
On the one hand, the process of reading the letters in the context
of Nabokov’s fiction gives us a chance to take a glimpse into
Nabokov’s creative laboratory, and, on the other hand, to observe
how the writer creates his ideal reader teaching Vera effective
reading strategies. The aim of the paper is to identify the ways of
introducing and mastering literary and language devices that later
became specific to Nabokov such as a visual narrative, or forms of
intentional speech ambiguity: language multilayering that occurs
when two or more languages interact, when using irony, or a
secret code.
Keywords: visual narrative, ambiguity, reading reception,
language game.
Information about author: Valery G. Timofeev — PhD, Asso-
ciate Professor, St. Petersburg State University. Universitetskaya Emb.,
7/9, St. Petersburg, 199034, Russia. E-mail: v.timofeev@spbu.ru .
В 1962 году уже всемирно известный писатель Vladimir Nabokov
уверенно утверждал: «Не думаю, что писатель должен быть оза-
бочен своей аудиторией. Его лучшая аудитория — это чело -

103
век, которого он лицезреет ежеутренне в зеркальце для бритья»
[5, с. 30]. Мы помним, что все свои произведения Набоков по-
свящал супруге, Вере Набоковой, и здесь как будто возникает
противоречие: пишу для самого себя, а посвящаю другому, «тебе».
Трудно отделаться от подозрения, что Набоков не полагал чтение
Верой Евсеевной своих произведений обязательным. Следующее
предложение из того же интервью, кажется, лишь усиливает воз-
никшее подозрение: «Думаю, когда художник воображает свою
аудиторию, ему приходит такое на ум, он видит комнату, запол-
ненную людьми, носящими его собственную маску» [5, c. 30].
Снимается это противоречие достаточно легко, для этого не-
обходимо обратиться к письмам, которые Владимир Набоков
писал сначала своей невесте Вере Слоним, а потом жене Вере
Набоковой. «Ты — моя маска», — утверждает Набоков в письме
от 8 января 1924 г. [4, с. 63]. Что, впрочем, может звучать как
указание на то, что в сцене знакомства Вера была в маске, но
также и на то, что ей предстоит превратиться в «мою», то есть
его «маску» — в alter ego, в идеального читателя в том числе.
В 1962 г. Набоков, утверждая, что идеальные читатели носят
маску автора, должен был быть абсолютно уверен в том, что
Вера Евсеевна как читатель является его alter ego, что она носит
маску Набокова, а не ту, что была на ней в момент их знакомства.
«Письма к Вере» обещают нам возможность, с одной стороны,
понаблюдать за тем, как писатель обучает Веру Евсеевну, своего
главного читателя, эффективной практике чтения, а с другой,
заглянуть в творческую лабораторию Набокова, проследить, как
формируются, усваиваются и оттачиваются такие приемы язы-
ковой выразительности, как визуальный нарратив или формы
намеренной речевой неоднозначности: языковая многослойность,
возникающая при наложении двух или нескольких языков друг
на друга, при использовании иронии или секретного кода, то есть
те, что ярко характеризуют стиль Набокова.
Издание содержит чуть более 250 писем с 1923 по 1940 год.
Особый интерес в рамках поставленной задачи представляют
письма из первой сотни, то есть написанные до 1932 года. Имен-
но этот период, если использовать педагогическую терминологию
(таксономию Блума1), охватывает фазы «запоминания», «пони-
1 Таксономия Блума — система учебных целей, организованных в последователь-
ности шести уровней: знание, понимание, применение, анализ, синтез, оценка.
В. Г . Тимофеев. письма к вере: ЭпистолярНая дидактика

104
Статьи. II
мания» и «применения». Кроме того, они дошли до нас в ориги-
нальном виде, в то время как письма 30-х годов представлены в
редакции Веры Евсеевны с сокращениями и изменениями. Пись-
ма, написанные Владимиру Набокову супругой, не сохранились
или были уничтожены автором, как предполагает Брайан Бойд
[1, с. 35], что не позволяет нам проследить последние три фазы
обучения — «анализ», «оценка», «создание».
Визуальность и визуальный нарратив представляет для нас
главный интерес по нескольким причинам. Во-первых, потому
что это один из самых характерных для набоковской прозы при-
емов, эффективное восприятие которого требует от читателя
определенных навыков и читательского опыта. Во-вторых, в пись-
мах Набокова этот прием представлен почти во всех его воз-
можных формах, включая совмещение текста и рисунков, изо-
бразительные шарады, основанные на языковой игре.
Приглашение читателя к переводу вербального текста в зри-
тельные образы для проникновения в смысл прочитанного
уже становилось объектом интереса набоковедов. Исследование
визуализации в письмах писателя к супруге предпринимается
впервые.
Визуальность, визуализация может описываться в рамках
различных школ литературоведения. Марина гришакова, напри-
мер, написала ряд глубоких работ, посвященных исследованию
произведений В. Набокова. В статье «Визуальная поэтика В. На-
бокова» [2] используется когнитивно-нарратологический подход,
позволяющий исследовать не только и не столько то, как устро-
ен текст (поэтика), а то, как он живет, точнее оживает в про-
цессе чтения. Когнитивный аспект поставляет инструменты для
изучения лаборатории чтения, что, в свою очередь, позволяет
выдвигать предположения о процессах порождения текста.
Визуальный нарратив, как и всякий нарратив, предполагает
коммуникативную ситуацию: нарратор не просто что-то видит,
нарратор это нечто кому-то показывает . Читатель, наблюдая рас-
сказ/показ, оказывается вовлеченным в процесс восприятия/
воссоздания зрительных образов. Читатель может строить кар-
тинки только в своем воображении, внутри своей головы, неза-
висимо от того, видит ли нарратор то, о чем рассказывает, сво-
ими глазами или воображает/фантазирует.

105
В финале рассказа В. Набокова «Путеводитель по Берлину»
(1925) мы находим яркий пример визуального нарратива.
—
Что вы там увидели, — спрашивает мой собутыльник и
медленно, со вздохом, оборачивается, тяжко скрипя стулом.
Там, в глубине, ребенок остался на диване один. Ему оттуда
видно зальце пивной, где мы сидим, — бархатный островок
бильярда, костяной белый шар, который нельзя трогать, метал-
лический лоск стойки, двое тучных шоферов за одним столиком
и мы с приятелем за другим. Он ко всему этому давно привык,
его не смущает эта близость наша, — но я знаю одно: что бы
ни случилось с ним в жизни, он навсегда запомнит картину,
которую в детстве ежедневно видел из комнатки, где его кор-
мили супом — запомнит и бильярд, и вечернего посетителя без
пиджака, отодвигавшего белым углом локоть, стрелявшего кием
по шару, — и сизый дым сигар, и гул голосов, и отца за стойкой,
наливавшего из крана кружку пива.
—
Не понимаю, что вы там увидели, — говорит мой приятель,
снова поворачиваясь ко мне.
И как мне ему втолковать, что я подглядел чье-то будущее
воспоминание? [3, т. 1, с. 181]
В эпизоде описывается ситуация, в которой собеседник рас-
сказчика не понимает, что там мог увидеть приятель, глядящий
на ребенка и представляющий, то есть буквально, воображающий
(визуализирующий) картину, видимую ребенком, которая оста-
нется с ним навсегда, превратившись со временем в «будущее
воспоминание».
В этом примере нам кажутся принципиально важными два
аспекта:
1. Воображать картину внутри чужой головы — один из ос-
новных приемов создания нарратива как цепочки творящих друг
друга сознаний, или «головы в голове головы», как много лет назад
было предложено называть такую модель повествования [6, с. 89].
2. Не всякий смотрящий способен видеть чужими глазами, то
есть воображать картину внутри чужой головы. Не всякий чита-
тель может быть идеальным читателем для автора, использую-
щего модель «голова в голове головы».
Приглядимся к эпизоду. Два собеседника, один перехватыва-
ет взгляд другого, пытается понять, что тот видит, не справля-
В. Г . Тимофеев. письма к вере: ЭпистолярНая дидактика

106
Статьи. II
ется («не понимаю, что вы там увидели»). Рассказчик смотрит
на мальчика и представляет, то есть воображает то, что видит
мальчик.
В этом эпизоде три персонажа смотрят, но то, что описано в
тексте, не увидено глазами, то есть оптическим зрением, а скон-
струировано воображением. Вспомним про автора, внутри голо-
вы которого и разворачивается весь этот эпизод с тремя голова-
ми. Четвертой будет голова читателя, которому приходится
смотреть на буквы и создавать порой весьма сложные и яркие
картины. Вернемся к проблеме отличия того, что увидено глаза-
ми, от воображенного. В цепочке — воображаю персонажа,
который видит глазами другого персонажа и воображает то,
что тот может видеть, — различение увиденного глазами от
воображенного представляется важным, но только в том случае,
если это различие сюжетообразующее.
Модель «голова в голове головы» позволяет описывать самые
сложные примеры визуального нарратива как случаи одновремен-
ной работы двух и более участников процесса сотворения текста.
В рассказе “Ultima Thule” [3, т. 5, с. 113–139] читателям
предлагается самостоятельно решить шараду, возникающую из-за
того, что нарратор не воспроизводит/цитирует фразу, которая,
согласно фабульной логике, лежит в основании порождаемого
текста, а лишь описывает ее. При этом описание «память о тебе
может сойти хотя бы грамматически за твою память» содержит
противоречие: «память о тебе» не может грамматически сойти
за «твою память». Они представлены разными грамматическими
конструкциями. Всякая попытка объяснить, как «память о тебе»
может грамматически сойти «за твою память», будет тщетна
до тех пор, пока читатель не представит, что «память о тебе» и
«твоя память» это не две фразы, а одна, но имеющая два значе-
ния. В этом случае читателю откроется то, что видит нарратор:
эпитафию “Memoria tui” на могильном камне. Латинская фраза
идеально подходит и грамматически, и контекстуально. Возник-
ший диссонанс удается снять при использовании модели «голо-
ва в голове головы». Допускаем, что этот нарратив создается
коллективно: одна «голова» воображает/видит фразу/надпись
“Memoria tui”, являющуюся одновременно и «памятью о тебе»
и «твоей памятью». Вторая голова комментирует увиденное/

107
воображенное первой головой, не посчитав нужным привести
оригинальный, латинский, текст надгробной надписи, на которую
смотрит или воображает себя смотрящим наш рассказчик.
В своем пятом по счету письме Владимир Набоков пишет о
том, что связывает его и его невесту в категориях авторских
приемов:
Ты знаешь, мы ужасно похожи друг на друга... Например, в
письмах: мы оба любим 1) вставлять незаметно иностранные
слова, 2) выдерживать из любимых книг, 3) переводить впечат-
ленье одного чувства (например, зрительного) на впечатленье
другого чувства (например, вкусового), 4) просить в конце из-
винение за мнимый вздор; и еще многое другое. Ты очень хо-
рошо написала про себя, моя хорошая: я тебя увидел. И захо-
телось еще больше растрепать. А в маске ты действительно не
смеешь ходить. Ты — моя маска... [4, с. 63]
Нельзя не обратить внимания, что первые три общих приема
могут работать эффективно только при условии максимальной
близости авторского и читательского опыта двух участников
процесса «письмо — чтение». «Ты очень хорошо написала про
себя, моя хорошая: я тебя увидел». В этой фразе описан принцип
визуализации, ее цели и условие ее эффективной реализации. Не
менее важным представляется утверждение «ты — моя маска»,
для претворения которого необходимо провести большую педа-
гогическую работу.
И работу эту Набоков начинает в этом же письме, предлагая
для чтения, как кажется, достаточно простой пример визуально-
го нарратива:
Хочешь знать, какой у меня вид из окна, благо любишь снег?
Так вот: широкая белизна Молдавы, и по белизне этой с одно-
го берега на другой проходят черные силуэтики людей, похожие
на нотные знаки: так, например, фигурка какого-нибудь маль-
чишки тянет за собой значок диеза: санки. за рекой — снежные
крыши в далеком легком небе; а направо — тот феодальный
мост, о котором я уже тебе писал [4, с. 63].
Как отмечалось выше, подобно всякому нарративу, визуальный
нарратив предполагает коммуникативность, то есть двух и более
участников акта коммуникации, при этом роль читателя в случае
В. Г . Тимофеев. письма к вере: ЭпистолярНая дидактика

108
Статьи. II
визуального нарратива несравнимо выше, чем в случаях с про-
стыми вербальными нарративами. здесь важным представляется
различение ситуаций: кто видит и кому показывают и/или рас-
сказывают, описывают увиденное.
При этом первый участник акта (кто видит) может видеть
глазами, а может воображать, что видит, то есть видеть внутри
головы, мысленно. И если нет прямого указания: «показалось,
привиделось и т. п.», то читателю достается описание, по кото-
рому уже нельзя однозначно судить о его правдоподобии. На этом
этапе описание увиденного уже трудно отличимо от описания
воображаемого. Обычно требуется больший контекст или, как в
художественных текстах Набокова, поиск шифтеров, приемов,
которые демонстрируют смену модальности / смену точки зрения
и/или отношения к высказыванию.
Набоков, возможно, не случайно использовал глагол to compose
применительно к литературным произведениям. С музыкой все
просто: ее нельзя сочинять с натуры. Никому не приходит в голо-
ву ставить вопрос о правдоподобии. А в литературе, как почему-то
кажется многим критикам, письмо с натуры предпочтительнее,
чем творчество, использующее воображение. здесь возникает
категория «фикциональность», определение которой часто осно-
вывается на ее нереференциальности (nonreferentiality), как в из-
вестной работе Дорит Кон [7]. Такие определения не учитывают
того, что референт может быть воображаемым/представляемым.
Для читателя, которому предлагают вообразить/представить
нечто (в нашем случае — вид из окна), то есть перевести вер-
бальный текст в визуальный, оказывается непринципиальным,
видит автор то, что описывает, или только воображает это. Ре-
ференциальность, равно как и нереференциальность, в случае
с читателем абсолютно непринципиальна.
здесь мы опять возвращаемся к гипотезе о том, что в пере-
писке с Верой Евсеевной Владимир Владимирович не только
оттачивал художественные приемы, но и, что важно для нашей
темы, приучал жену к этим приемам. Мы не можем проверить,
овладела ли Вера Евсеевна этими приемами в качестве пишущей,
так как ее письма к мужу не сохранены. Но то, что эти приемы
были успешно и довольно быстро освоены Верой Евсеевной как
читателем, можно легко проверить.

109
Читатель, изучавший хотя бы основы педагогики, легко за-
метит, что Владимир Набоков в своей переписке с женой со-
блюдает главные принципы дидактики и матетики. Впрочем, На-
боков их использовал интуитивно: так, последовательность
учебных целей, известная теперь как таксономия Блума, была
предложена автором только через тридцать лет. Набоков, не зная
Блума, шел в полном соответствии с предложенной им моделью:
от простому к сложному. Первые случаи, приглашавшие адреса-
та к визуализации, были весьма простыми. Дескрипция медлен-
но переходит в нарратив. Приглашение к визуализации объявля-
ется командой:
Представь себе три комнатки: мебель — некрашеный стол,
дюжина стульев, таящих занозы, семь постелей — сплошь де-
ревянных, без матрацов, с перекладинами вместо днища, и
одной кушетки, купленной по случаю. И все. На перекладины
протягивается тюфяк [4, с. 59–60].
Опытные преподаватели знают, что изучаемый материал не-
обходимо предлагать в формах, доступных пониманию, усвоению,
проверяя доступность/усвояемость. Проверка должна быть яв-
ной, для того чтобы выработать привычку выполнять все задан-
ное, как в следующих примерах: «Вчера был вечер, сошедший с
фламандского полотна, неподвижный в туманной поволоке. Над
снегами, в тумане, закат просвечивал нежно и смутно, как не-
проявленные цвета декалькомании (знаешь?)» [4, с. 65].
задания на визуализацию усложняются с каждым письмом.
Следующая картина из того же письма требует некоторого опы-
та изучения основ архитектуры религиозных построек: «Перейдя
реку по льду, я поднялся на холм — белый, в черных кустах
голой бузины; холм с одной стороны обрывается вниз крепостною
стеной, а на вершине его стоит темный двухбашенный собор,
схваченный кое-где червонной резьбой, — словно лег славянский
отблеск на готическую геометрию» [4, с. 65]. Такого рода карти-
ны требуют регулярности их использования для автоматизации
восприятия. Именно поэтому первые случаи предъявления долж-
ны сопровождаться проверкой правильности их понимания, как
в письме от 16 января 1924 г.: «Прости, что я писал тебе глупо-
сти, но мозги у меня растрепались, выпали шпильки: я какой-то
В. Г . Тимофеев. письма к вере: ЭпистолярНая дидактика

110
Статьи. II
простомозговой, как бывают люди простоволосые... Понимаешь
ли?» [4, с. 71].
И уже очень скоро, без проверки, возможно в качестве само-
стоятельной работы предлагается для восприятия визуальный
нарратив-фантазия: «я никогда не думал, что буду грезить о
Берлине, как о рае... земном (рай небесный, пожалуй, скучно-
ват — и столько там пуха, серафимского, что, говорят, запре-
щается курить. Иногда, впрочем, сами ангелы курят — в рукав,
а когда проходит архангел — папиросу бросают: это и есть па-
дающие звезды)» [4, с. 72].
Вскоре появляется эпизод, которому будет суждено стать
важным, сюжетообразующим для многих произведений, причем
не только 20–30 -х годов: «Сегодня я рассматривал громадный
коленкоровый план (который с другими бумагами, к счастью,
остался у меня) моего именья и мысленно гулял по тропин-
кам; и сейчас у меня такое чувство, словно и вправду я только
что побывал у себя. Сейчас, должно быть, там сугробы, вет-
ки в белых рукавичках и очень явственны звуки за рекой —
кто-то колет дрова... А сегодня в газетах весть о том, что Ле-
нин умер» [4, с. 75]. граница, отделяющая воображаемое от
реального, размывается и исчезает. Роль воображаемого ока-
зывается в буквальном смысле значимой, не случайной, свя-
занной с реальностью: «А сегодня в газетах весть о том, что
Ленин умер».
В 1924 г. Набоков публикует рассказ «гроза», целиком по-
строенный на приемах, хорошо отработанных в письмах к Вере
Евсеевне. Рассказ стилистически эпистолярен, более того, в нем
сохранены интонации писем Набокова того периода: «В этой
тишине я заснул, ослабев от счастия, о котором писать не
умею, — и сон мой был полон тобой» [3, т. 1, с. 148]. Сравним:
«Сейчас одиннадцать часов вечера — я стараюсь всеми силами
души увидеть тебя через пространство, мысль моя хлопочет о рай-
ской визе в Берлин via воздух... Милое мое волненье...» [4, с. 76].
Рассказ «гроза» построен по модели «Сон во сне, когда снит-
ся, что проснулся», заимствованной у Н.В . гоголя («Портрет»)
и многократно затем использованной. «Проснулся я оттого, что
ночь рушилась. Дикое, бледное блистание летало по небу, как
быстрый отсвет исполинских спиц. грохот за грохотом ломал

111
небо. Широко и шумно шел дождь». Далее Илья-пророк являет-
ся рассказчику: «громовержец, павший на крышу, грузно встал,
плесницы его заскользили, — он ногой пробил слуховое окошко,
охнул, широким движением руки удержался за трубу. Медленно
поворачивая потемневшее лицо, он что-то искал глазами, — вер-
но колесо, соскочившее с золотой оси» [3, т. 1, с. 149]. Метафо-
ра грозы визуализируется (реализованная метафора), вовлекая
рассказчика в поиски колеса, оторвавшегося от повозки Ильи-
громовержца.
«гроза» — лишь один из ярких примеров использования На-
боковым изобразительного приема скрытого пересечения «грани-
цы между мирами» (сон/явь, реальность/мечта или реальность/
потусторонность), который писатель широко применял во всех
своих произведениях, начиная с самых ранних рассказов. В 1926 г.
этот же прием Набоков использует и в своем письме к супруге,
точнее в том, что сначала читается как рассказ, а потом пре-
вращается в письмо:
ИВАН ВЕРНЫХ
1
Электрические фонари освещали косыми углами синий ноч-
ной снег, огромные сугробы, подступавшие к дому. Все было
странно и немного неискусственно светло в этих провалах мер-
цающего блеска, и черные тени фонарей, ломаясь по сугробам,
перерезали легкие мелкие узоры на снегу — тени голых лип.
Иван Верных, потопав мягкими валенками в сенях и натянув
кожаные руковицы, толкнул стеклянную дверь, которая не сра-
зу поддал(ась) — с морозца — и потом внезапно туго выстре-
лила в снежный мрак сада. Собака Чернышевых, мохнатая,
дряхлая, как и сам старик Чернышев, быстро покатилась следом,
но теперь ты ушла, и я больше писать не буду, моя радость.
Вот ты толкнула стул в спальне, вот обратно вошла, звякнула
тарелочкой, зевнула по-собачьему, поскулила, спросила, хочу
ли молока. Котишь, моя котишенька [4, с. 88 –89].
В следующий раз к игре с регистрами, позволяющей превра-
щать письмо в художественный текст, Набоков обращается в
1932 году. Нельзя не отметить, что за шесть лет, что прошли
В. Г . Тимофеев. письма к вере: ЭпистолярНая дидактика

112
Статьи. II
после «Ивана Верных», Набоков усовершенствовал свои методи-
ческие приемы. Теперь он наполняет письмо чем-то вроде эле-
ментов курса «Введение в литературоведение» — он комменти -
рует используемые приемы, обращая внимание Веры Евсеевны
на жанровую игру и стилистические детали, так, как будто он
уже ведет занятие с американскими студентками:
От Вишняка поехал к Левинсонам, и тут нужно круто из-
менить тон повествования. Начинается эпос. Среди роскошной
квартиры сидит в креслах (отметь множественное число) силь-
но небритый, толстомордый, большеносый Андрей яковлевич,
в красном халате, и цедит, смакует, взвешивает слова. <...>
На заднем плане — неказистая, раздавленная величием отца и
энергичной матерью — худенькая Mlle Левинсон, сообщившая
мне на лестнице: «я большая ваша поклонница. Папа вас ждет,
мсье Сирин» [4, с. 219].
Следует отметить, что визуальный нарратив — не единствен-
ный предмет в школе Набокова. Внимательное чтение писем
за 1924–1926 гг. позволяет подтвердить гипотезу о том, что
дидактика была продуманным и осознаваемым компонентом
и в других его «дисциплинах». Немало усилий писатель потра-
тил на превращение супруги в alter ego, обучая ее восприятию
намеренной речевой неоднозначности, языковой многослойно-
сти, возникающей при наложении двух или нескольких языков
друг на друга, при использовании иронии или секретного кода.
Впрочем, в школе Набокова обучалась не только Вера Евсеев-
на, Владимир Владимирович и сам многому учился. Набоков
не только оттачивал свое писательское мастерство, используя
в произведениях художественные приемы, опробованные, от-
рефлексированные и прокомментированные в письмах к супруге,
переписка превратилась в шкатулку перлов, сюжетных ходов,
мотивов и эпизодов, которые потом перекочевывали в художе-
ственные тексты. Роман «Ада», вне всяких сомнений, многим
обязан именно эпистолярному опыту Веры Евсеевны и Владимира
Владимировича. Можно предположить, что основной повество-
вательный прием — полифонический нарратив, в котором Ван и
Ада рассказывают историю своей любви, перебивая друг друга,
комментируют и оценивают написанное, — восходит к первой
открытке, адресованной Елене Ивановне, матери писателя, на-

113
писанной совместно Верой и Владимиром: «Володя так мешает
мне писать, что я лучше напишу в другой раз, когда его не
будет дома — я не мешаю
—
это не правда — правда — что
не правда» [1, c. 35]. В текст романа попали и словесные игры,
шарады и даже секретный код, разработанные Набоковым для
того, чтобы развлечь и отвлечь жену, проходившую длительный
курс терапии в 1926 году. Роли в романе, впрочем, часто на-
меренно перевернуты. Ада оказывается энтомологом, подсмеи-
вающимся над дилетантством Вана, в то время как в жизни, то
есть в письмах, Владимир мог позволить себе: «Бабочек нельзя
так описывать. Что значит “желтая”? Есть миллион оттенков
желтого. Та маленькая в желтых крапинках, должно быть, не
просто желтая, а оранжевато-рыжая — вроде мази для желтых
сапог» [4, c. 120].
Брайан Бойд, со слов Веры Евсеевны, указывал, что одним из
источников дохода Набоковых было преподавание английского
языка, в котором участвовали оба супруга. Однако, исследуя
то, как Набоков использовал в своих письмах английский язык,
можно предположить, что писатель допускал необходимость его
совершенствования Верой Евсеевной. Уроки английского начина-
ются с введения в текст письма (от 20 мая 1930 г.) английской
фразы с переводом ее на русский язык в скобках. В следующий
раз, через день, почти половина письма представляет собой длин-
ную цитату из Киплинга, усеянную русскими комментариями и
размышлениями, возникающими по ассоциации с английским
текстом. Прочесть это письмо можно лишь внимательно следя
за ходом мысли в обоих текстах: английском и русском. На сле-
дующий день была назначена «контрольная»: Вере Евсеевне
предстояло восстановить оригинал английского фразеологизма
по предложенной русской кальке: «...а работать с 9 до 5 ты
просто не будешь, я поставлю свою ногу вниз (англицизм), это
абсурд» [4, с. 182].
Обязательным этапом, если верить педагогике по Блуму, яв-
ляется практическое освоение материала — применение. Таким
этапом в эпистолярной дидактике Набокова оказывается прак-
тическое освоение навыка восприятия двусмысленных шуток.
здесь Владимир Набоков использует рискованный прием ирони-
В. Г . Тимофеев. письма к вере: ЭпистолярНая дидактика

114
Статьи. II
ческого изображения воображаемой реакции Веры Евсеевны как
образец того, как не следует себя вести. Впервые это упражнение
появляется в письме от 24 января 1924 г.: «...а сегодня иду про-
ветриться к Марине цветаевой. Она совершенно прелестная.
(Ах... так?)» [4, с. 75].
Можем предположить, что Вера Евсеевна была не в восторге
от подобного, но Набоков был настойчив и очень скоро, то есть
уже в следующем цикле писем (18 августа 1924 г.), повторил
этот урок, еще подробнее рисуя воображаемую реакцию супруги:
«От тебя еще ничего не получил, моя любовь. Но я полон на-
дежды (с маленькой буквы). Ты нежно закусываешь нижнюю
губу, потом говоришь: “я не люблю, когда ты так шутишь...”
Простите, моя радость» [4, с. 78].
Брайан Бойд, впрочем, писал, что Набоков утверждал, что
из всех женщин, которых он когда-либо встречал, у нее самое
лучшее, самое живое чувство юмора [1, с. 40]. Переписка На-
бокова с Верой Евсеевной позволяет предположить, что это чув-
ство развивалось в том числе при помощи самой переписки. Сле-
дует признать, что чувство юмора должно быть сильно развито
для того, чтобы оценить шутливое подтрунивание, а то и откро-
венные дразнилки, не обижаясь на двусмысленность, помножен-
ную на двусмысленность и проверенную двусмысленностью, как,
например, в письме от 24 октября 1932 г.: «Алданов не совсем
понимает, когда шучу, когда нет. Смотрит недоверчиво, а Хода-
севич сразу понимает. я Алданову сказал: “Без жены я не на-
писал бы ни одного романа”. Он ответил: “Да, мы уже здесь
слыхали, как она вам помогает”» [5, c. 203]. Нельзя не отметить,
что Вера Евсеевна смогла настолько развить в себе чувство юмо-
ра, что при зачитывании в 1985 году Брайану Бойду писем за
1932 г. не выпустила ни этот эпизод, ни тот, где супруг ее игри-
во сообщает, что: «...Вообще в доме Евреинова дух царит мисти-
ко-фрейдо-гоевский. Но не от “гой”, а от испанского художника»
[5, c. 224]. Чувство юмора, которым Вера Евсеевна была наде-
лена или которое выработала годами общения с мастером дву-
смысленных высказываний, позволило ей не обижаться на то,
что Набоков, пусть и в шутку, допускает, что еврейские слова
(«гой» в значении «не еврей») ей известнее, чем имена великих
художников.

115
Дидактика писем Набокова нередко имеет иронический ха-
рактер, время от времени мимикрируя под менторство, хотя
чаще всего уроки носят характер творческой лаборатории. По до-
стижении учебных целей некоторые виды заданий могут сойти на
нет. Частотность использования визуального нарратива в письмах
заметно сокращается уже к 1926 г., в то время как в произведе-
ниях, написанных в это время, именно визуальный нарратив как
прием стремится занять ведущее место. Это может свидетель-
ствовать о том, что пропедевтический период был недолгим. Ве-
ра Евсеевна успешно освоила необходимые навыки. С другой
стороны, можно сожалеть, что такие яркие уроки, как в письме
от 24 августа 1924 г., будут встречаться все реже и реже, пока
не сойдут на нет: «А накануне моего отъезда Дирекция западных
и Восточных Небес угостила нас чудовищно-прекрасным закатом.
Наверху небо было глубоко-голубое — и только на западе стоя-
ло громадное облако в виде лилового крыла, раскинувшего оран-
жевые ребра. Река была розовая, словно в воду капнули портвей-
на, — и вдоль нее летел экспресс из Праги в Париж. А на самом
горизонте, под тем фиолетовым облаком, отороченным оранже-
вым пухом, полоса неба сияла легкой зеленоватой бирюзой —
и в нем таяли огненные островки. Все это напоминало Врубеля,
библию, птицу-алькогност» [4, с. 80].
здесь Владимир Владимирович Набоков мог с уверенностью
рассчитывать на то, что Вера Евсеевна оценит: Врубель, библия,
птица-алькогност
—
чудная (или чудовищно-прекрасная) компа-
ния для писателя, выбравшего себе псевдоним Сирин.
СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
1. Бойд Б. Конверты для «Писем к Вере» // В. Набоков. Письма
к Вере. М.: КоЛибри, 2017. С. 14–50.
2. Гришакова М. Визуальная поэтика В. Набокова //Новое лите-
ратурное обозрение. 2002, No 2 (54). С. 205–228.
3. Набоков В. Собрание сочинений русского периода. В 5 т. СПб.:
Симпозиум, 1999–2001.
4. Набоков В. Письма к Вере. М .: КоЛибри, 2017. 702 с.
В. Г . Тимофеев. письма к вере: ЭпистолярНая дидактика

Статьи. II
5. Набоков В. Строгие суждения. М .: КоЛибри, 2018. 416 с.
6. Тимофеев В.Г. Проблемы самосознания автора // Ученые за-
писки Тартуского государственного университета. Тарту, 1988.
Вып. 828. С. 84–96 .
7. Cohn D. Signposts of Fictionality: A Narratological Perspective //
Poetics Today. No 4, Duke University Press, Durham, 1990, Vol. 11,
No 4. P. 775–804.
REFERENCES
1. Boyd B. Konverty dlja “Pisem k Vere” [Envelopes for “Letters
to Vera”]. V. Nabokov. Pis’ma k Vere [Letters to Vera]. Moscow,
KoLibri, 2017. P. 14–50.
2. Grishakova M. Vizual’naja pojetika V. Nabokova [V. Nabokov’s
Visual Poetics]. Novoe Literaturnoe Obozrenie, 2002, No 2 (54).
P. 205–228.
3. Nabokov V. Sobranie sochinenii russkogo perioda. V 5 t. [Russian
Period. Collected Works. In 5 vols.] St. Petersburg, Symposium,
1999–2001.
4. Nabokov V. Pis’ma k Vere [Letters to Vera]. Moscow, KoLibri, 2017.
702 p.
5. Nabokov V. Strogie suzhdenija [Strong Opinions]. Moscow, KoLibri,
2018. 416 p.
6. Timofeev V.G. Problemy samosoznaniya avtora [Problems of
Self-awareness of the Author]. Uchyonye zapiski Tartuskogo gosu-
darstvennogo universiteta, Tartu, 1988, Vol. 828. P. 84–96.

117
DOI: 10.54015/j1824-2774-7777 -p
М.В. Прокофьев
В ПОИСКАХ АВТОРА,
ИЛИ РЕшЕНИЕ «ПАРАДОКСА ЛЖЕЦА»
В «ДАРЕ» В. НАБОКОВА
© 2022 М.В. Прокофьев
Санкт-Петербургский государственный университет
Санкт-Петербург, Россия
Дата подачи статьи: 14 октября 2022 г.
Аннотация: главным аргументом исследователей, утверж-
дающих, что писатель федор годунов-Чердынцев, главный герой
«Дара», не является автором этого романа, стал «парадокс лже-
ца»: федор говорит своей возлюбленной, что не стал бы сочинять
автобиографию. Образуется логическая вилка: или в «Даре»
рассказана подлинная жизнь федора, но книгу написал отличный
от него автор; или книга написана кем-то, скрывающимся за
маской федора, но Неизвестный исказил события своей жизни.
гипотеза статьи заключается в том, что для решения указанно-
го противоречия необходимо выйти за пределы повествуемого
мира. Анализ воображаемой федором рецензии на его поэтиче-
ский сборник заставляет склониться ко второму варианту: Не-
известным оказывается сам Набоков, «перетасовавший, пере-
крутивший, смешавший» события своей жизни и тем самым
осуществивший слияние романного мира с миром реальным.
Ключевые слова: Набоков, «Дар», парадокс лжеца, нарра-
тор.
Информация об авторе: Максим Владимирович Проко-
фьев — студент Санкт-Петербургского государственного универ-
ситета. Университетская наб., 7/9, 199034, Санкт-Петербург,
Россия. E-mail: max.prokofyev@yandex.ru . ORCID ID: https://orcid.
org/0009-0004-9998-9177.

118
Max V. Prokofiev
IN SEARCH OF AN AUTHOR:
HOW THE LIAR’S PARADOX
IS SOLVED IN NABOKOV’S THE GIFT
© 2022 Max V. Prokofiev
St. Petersburg State University
St. Petersburg, Russia
Received: October 14, 2022
Abstract: The first researchers of The Gift (Y. Levin, S. Davydov)
stated that the novel Fyodor Godunov-Cherdyntsev decided to start
writing is The Gift, the book the reader has been reading; thence,
Fyodor appears to be a character and a narrator at the same time.
However, other scholars (P. Tammi, L. Toker, A. Dolinin) impugn
the idea. Their fundamental argument became “the liar’s paradox.”
Talking to his beloved, the hero claims that he would never write
an autobiography. Therefore, there are two options: either the real
life of Fyodor is presented in The Gift, but the book was written
by some other author, or the book is written by the Unknown who
hides behind Fyodor’s personality, but in this case the stranger
distorts his life’s events, so that the reader doesn’t know anything
about him for certain. The paper’s hypothesis is that this contradiction
can be solved as a logical problem if one condition is met. It is
essential to cross the bounds of the fictional world and study what
is “beyond the skyline of the page.” The hypothesis can be proved
by analyzing the imaginary review of Fyodor’s collections of poems,
since this episode allows to define the fictional world’s limits.
The analysis’ results lead us to the second option: the Unknown
appears to be Nabokov himself who “shuffled, twisted, mixed” his
life’s events and thus made the fictional and the real worlds merge.
Keywords: Nabokov, “The Gift”, the liar’s paradox, narrator.
Information about author: Max V. Prokofiev — Student,
St. Petersburg State University. Universitetskaya Emb., 7/9,
199034, St. Petersburg, Russia. E-mail: max.prokofyev@yandex.ru .
ORCID ID: https://orcid.org/0009-0004-9998 -9177.

119
В статье пятилетней давности С. Блэквелл перечислил три-
надцать набоковедческих трудов, посвященных проблеме автор-
ства в романе «Дар» (не имеющей ничего общего с громкими
спорами о «Тихом Доне») [14, p. 149]. Вкратце вопрос, на который
пытались ответить исследователи, можно сформулировать так:
является ли главный герой романа, писатель федор Константи-
нович годунов-Чердынцев, фиктивным нарратором и автором
«Дара» (как книги, включенной в саму себя), или над его созна-
нием властвует некая высшая инстанция — «невидимый автор»,
который и ответственен за создание «Дара». Набоковеды раз-
делились на три группы, две из которых представляют сторон-
ников той или иной альтернативы, а третья — тех, кто считает,
что текст книги не позволяет нам дать точного ответа на постав-
ленный вопрос (прежде всего, это сам С. Блэквелл, а также
Дж. Коннолли [15]).
Исследователи из «первой группы», называющие федора ав-
тором «Дара» [7; 4], приводят в качестве аргументов единство
точки зрения в романе, которая всегда принадлежит федору,
единство «голоса», т.е . стиля, а также тот факт, что главному
герою «(в явном виде) переданы два фрагмента <...>, стилизо-
ванные под традиционное обращение А[втора] к читателю»
[7, с. 303 –304]. Далее, именно авторством федора объясняются
«ошибки памяти» во фрагментах, написанных от третьего лица;
само же наличие третьеличных кусков интерпретируется как
результат «смотрения на себя со стороны» [там же] или, иными
словами, ярко выраженной рефлексивности героя, которую он
разделил со своим автором1 (в «Даре» она названа «многоплан-
ностью мышления», «перелив[ом] многогранной мысли, игр[ой]
мысли с самой собою» [11, с. 344–345]).
Исследователи из «второй группы» [18; 20; 8; 5; 16; 6] воз-
ражают, указывая на три случая несовпадения точек зрения,
представленных в романе, с точкой зрения федора, а также на
периодическое предвосхищение событий (например, во фразах
«В те годы...» и «лишь гораздо позднее он понял...» [11, с. 239,
275]) [6, c. 587]. Обращения к читателю, встречающиеся в романе,
1 Ср.: «Сам Набоков не менее саморефлексивен (в оригинале self-reflexive. —
М.П.), чем созданный им Синеусов (перевод мой. — М.П.)» [19, p. 80].
М. В . Прокофьев. в поисках автора, или РешеНие «парадокса лжеца»

120
Статьи. II
они приписывают невидимому автору, персонажем которого яв-
ляется федор. Кроме того, ученые из «второй группы» заявляют,
что базовым антецедентом местоимения «мы» в романе является
автор («я») и главный герой («он») [5, с. 141 –142]. Наконец,
А.А . Долинин считает «сиринские анаграмматические факсимиле,
отсылки к его [Набокова] предшествующим книгам <...> и оче-
редного двойника скрытого автора — писателя Владимирова»
свидетельствами наличия в романе высшей авторской инстан-
ции — «автопроекции набоковского творческого сознания, или,
условно говоря, писателя Сирина» [5, с. 140].
Однако замечено, что некоторые из представленных контрар-
гументов можно истолковать и обратным образом. Так, частные
случаи несовпадения точек зрения с фокализацией федора
Ю.И. Левин объяснил способностью персонажа к перевоплоще-
нию, мысленному преображению в другого человека, которая
подробно описана в романе (ученый назвал этот прием «я за
другого») [7, с. 294]. Как представляется, этот навык — следствие
уже упоминаемой интенсивной рефлексивности героя.
Далее, пролепсисы, или «забегания вперед», могут быть ре-
зультатом временнóй дистанции между федором-персонажем
и федором-автором, игнорируемой исследователями из «вто-
рой группы». В разговоре со своей возлюбленной герой говорит
о будущем романе так: «И не сейчас я это напишу, а буду еще
долго готовиться, годами, может быть...» [11, с. 540]. По под-
счетам С. Блэквелла, если федор, подобно Набокову, завершил
«Дар» в 1938 г., то между выходом романа в свет и описывае-
мыми в нем событиями проходит около девяти лет [14, p. 151],
и потому нет ничего необычного в «предвосхищающих» замеча-
ниях.
Обращения к читателю, по-видимому, можно приписать как
отличному от федора невидимому автору, так и федору-автору.
Точно так же и местоимение «мы» выражает не только общность
авторского «я» и «он» персонажа федора, но и «я» автора федо-
ра и «ты» читателя.
Наконец, по мнению Ю. Левина, наличие в тексте специфи-
ческих набоковских «загадок» (каламбуров, анаграмм, автоаллю-
зий...), равно как и сходство повествовательных приемов, ис-
пользованных в «Даре» и автобиографических «Других берегах»,

121
свидетельствует не только о сближении федора с «писателем
Сириным», но, вероятно, и об их тождестве, поскольку «“субъек-
том” всех этих приемов в “Даре” является ф.К.» [7, с. 304–305].
На данный момент единственным аргументом исследовате-
лей из «второй группы», который доказывает невозможность
авторства федора и в то же время не был оспорен оппонентами,
является так называемый «парадокс лжеца», замеченный еще
Левиным [7, с. 300–301], а далее упоминаемый и другими набоко-
ведами [20, p. 160–161; 5, с. 141; 14, p. 151–152; 6, с. 588 –589].
Обсуждая со своей возлюбленной замысел будущего романа,
федор говорит: «...я это все так перетасую, перекручу, смешаю,
разжую, отрыгну... таких своих специй добавлю, так пропитаю
собой, что от автобиографии останется только пыль, — но такая
пыль, конечно, из которой делается самое оранжевое небо»
[11, с. 539 –540]. Получается, в будущей книге федора события
его жизни будут искажены, а потому эта книга не может быть
«Даром» — ведь в нем изложена «истинная жизнь» федора; «Дар»
в этом случае написан отличным от героя автором. Если же в
«Даре» биография героя уже представлена искаженной, то мы
ничего не знаем о настоящем авторе романа, скрывающемся за
маской федора.
гипотеза исследования заключается в том, что указанное
противоречие можно решить как логическую задачу при соблю-
дении одного условия. Необходимо выйти «за черту страницы»,
то есть за пределы повествуемого мира.
Для проверки гипотезы я проанализирую воображаемую фе-
дором рецензию на сборник его стихов из первой главы романа,
поскольку, как представляется, этот эпизод позволяет определить
границы повествуемого мира.
1. КОЛьЦЕВАЯ КОМПОЗИЦИЯ
О важности кольцевых композиций в «Даре» писали многие
исследователи [2, с. 254; 4, с. 194–296]. Однако, насколько мне
известно, никто не отмечал, что воображаемая федором рецензия
на его сборник тоже кольцеобразна. Начинается она словами
«Перед нами небольшая книжка...» [11, с. 196], а заканчивается
М. В . Прокофьев. в поисках автора, или РешеНие «парадокса лжеца»

122
Статьи. II
шутливым (на фоне возвышенной похвалы) резюме «Внешний
вид книги приятен» [11, с. 215].
Как кажется, эта деталь, вскрывающая изысканность компо-
зиции, крайне важна. В принципе, можно согласиться с тем, что
федор вообразил куски письменного текста рецензии (так, по
мнению Ю. Левина, этот фрагмент свидетельствует о том, что
«ф.К. свойственно произносить “про себя” тексты письменного
характера» [7, с. 299]). Однако поверить в то, что герой, сочиняя
в уме, на ходу выстроил композиционное кольцо, довольно слож-
но. Таким образом, обнаруживается более поздняя (по отношению
к повествуемому времени) корректировка размышлений федора,
их пересмотр (thoughts revisited в терминах Набокова — или
review revisited, что по-русски несколько неуклюже звучит как
«пересмотр[енный] обзор»). В дальнейшем я буду называть на-
слоения таких ревизий палимпсестами.
Косвенным указанием на то, что воображаемую рецензию
отредактировал во время написания романа сам федор, служит
следующий факт: за две страницы до сочинения рецензии, на-
слаждаясь мыслью о выходе книги своих стихов, герой вспоми-
нает «сливочную белизну [ее] обложки» [11, с. 194]. Это рифму-
ется с упоминаниями физических свойств издания, которые и
образуют композиционное кольцо.
2. СТИХИ
Любопытно, что мена лиц осуществляется не только в проза-
ической части книги, но и в «Стихах» федора. Напомню, что
стихотворения героя названы в «Даре» моделями его же будущих
романов [11, с. 256], а потому проведение подобной параллели
кажется не только уместным, но и необходимым.
Опустим стихотворения, которые представлены двумя-тремя
строками и в которых поэтому невозможно определить, от чьего
лица ведется повествование. Перед нами двенадцать текстов.
Половина сочинена от первого лица [11, с. 197–198, 205, 209,
211, 214, 215]; по два от второго [с. 201, 213] и третьего [с.
202–203, 204]; два же написаны с помощью инфинитивных форм
[с. 207, 212]. Подтверждается заявление воображаемого рецен-

123
зента о том, что «автор, с одной стороны, стремился обобщить
воспоминания, преимущественно отбирая черты, так или иначе
свойственные всякому удавшемуся детству: отсюда их мнимая
очевидность; а с другой, он дозволил проникнуть в стихи только
тому, что было действительно им, полностью и без примеси: от-
сюда их мнимая изысканность» [с. 196–197]. Стихотворения,
написанные от второго лица или содержащие инфинитивы, от-
ражают «общий» опыт, а те, что сочинены от лица первого, пред-
ставляют опыт «частный».
Легко заметить, что рецензия на сборник заимствует грамма-
тическую «многоликость» оцениваемых стихотворений. Есть тут
и первое лицо (ед. ч .: «когда я напрягаю память» [с. 198], мн. ч .:
«нашим северным елям» [с. 197]), и второе (ед. ч.: «ступишь,
уходя, на другую половицу» [с. 199]), и третье (ед. ч.: «Он [федор]
сумел влить много лирики в поэтическую опись вещей» [с. 202]),
и инфинитивы («Весело ребятам бегать на морозце»2 [с. 206]).
«Стихи» действительно оказываются «моделью романа».
Таким образом, мы выяснили, что для федора естественно
говорить/писать о себе не только от первого лица, но и, напри-
мер, от третьего, что и отражено в основном тексте «Дара».
герой раздваивается на повествующее «я» и повествуемое «он».
В заключение скажем, что только одно из стихотворений на-
писано от первого лица множественного числа — это последний
текст сборника, названный «О Мяче Найденном». «Мы» в нем —
это «выросшие» федор и его сестра Таня. Вместе со сборником
заканчивается детство его персонажей, которые, как я надеюсь
показать в следующей главке, становятся частью другого «мы».
3. «МЫ»
В кратком обзоре аргументов, зачинающем эту статью, вы-
яснилось, что одним из спорных вопросов является идентифика-
ция антецедентов местоимения «мы» в романе [5, с. 141 –142].
я предлагаю выяснить, к кому относятся формы местоимения
2 Ср.: «Как весело, говорит он [автор], что: ни шапки надевать не надо, /
ни легких башмаков менять, / чтоб на песок кирпичный сада / весною
выбежать опять (курсив мой. — М .П.)» [11, с. 212].
М. В . Прокофьев. в поисках автора, или РешеНие «парадокса лжеца»

124
Статьи. II
первого лица множественного числа в эпизоде, посвященном
воображаемой рецензии.
Исключая банальные или маловажные случаи, когда под «мы»
понимаются люди вообще, жители России, семья годуновых-Чер-
дынцевых в целом и федор и Таня в частности, отметим, что пре-
жде всего формами интересующего нас местоимения пользуется
сам воображаемый критик. Он (для краткости будем говорить
о нем в мужском роде) не изменяет своему выбору на протяжении
всей рецензии: «Перед нами небольшая книжка... (курсив, здесь
и далее, мой. — М.П .)» [11, с. 196], «...определения, кажущиеся
нам достаточно верными...» [с. 197], «Нам даже думается, что...»
[с. 124], «В заключение добавим...» [с. 124].
формы первого лица множественного числа в этом контексте
выполняют несколько функций. Самая очевидная из них — под-
черкивание объективности, а соответственно, сокрытие индиви-
дуального «я» за безликим «мы» (все шесть рецензий на «Жизнь
Чернышевского», напротив, крайне субъективны, а часть авторов
даже не стесняется своей ангажированности). Так как рецензия
воображаемая, то и личность критика не определена; федор
то и дело уточняет/изменяет его образ, к примеру: «Опять что-
то испортилось, и доносится фамильярно-фальшивый голосок
рецензента (может быть, даже женского пола)» [11, с. 202].
Подробнее об этом я напишу в следующей части анализа.
С другой стороны, «мы» — это общность русскоязычных чи-
тателей за границей, которым, в частности, и адресован «Дар».
здесь нам следует обратиться к знаменитому эпиграфу рома-
на, в котором местоимение первого лица множественного числа
встречается в тексте впервые: «Дуб — дерево. Роза — цветок.
Олень — животное . Воробей — птица. Россия — наше отечество.
Смерть неизбежна (курсив мой. — М .П.)» [11, с. 191]. Как вид-
но, эпиграф представляет собой набор дефиниций: первые два
определения посвящены растительному миру, два следующих —
миру животному. Оставшиеся дефиниции выбиваются из об-
щего ряда: пятая — наличием притяжательного местоимения,
шестая — сказуемым, которое представлено не существитель-
ным, как во всех остальных случаях, а кратким прилагательным
«неизбежна». Получается, два последних определения неожидан-
ны не только семантически, но и грамматически. Благодаря

125
этому местоимение «наше» выделяется, намекая на свою важ-
ность.
Несложно выстроить логическую цепочку: если утверждение
«Россия — наше отечество» верно, то верно и утверждение «мы —
те, чье отечество — Россия». Следовательно, в пятом определе-
нии находится указание на подразумеваемого адресата «Дара»,
а именно — русского читателя, покинувшего родину; эмигранта.
заметим также, что в эпитете «неизбежна» заключено слово
«бег», ассоциировавшееся с эмиграцией («Бег» М. Булгакова).
Россия оказывается такой же неизбежной, как смерть, посколь-
ку даже для эмигрантов она остается «нашим отечеством».
Превращаясь в своеобразное посвящение, эпиграф начинает
рифмоваться с посвящением настоящим: «Памяти моей матери»
[11, с. 190]. Учитывая предшествующие рассуждения, «мать» в
этом контексте можно понять как родину, отчизну, отечество.
Примечательно, что английский вариант романа посвящен жене
писателя — вместе с русским языком из перевода уходит и «фи-
гура матери».
Мимоходом отмечу, что «Дар» — единственный роман На-
бокова, посвященный не Вере Евсеевне, а матери. Как представ-
ляется, это не случайно. Посвящение предполагает двойствен-
ность, поскольку мы можем отнести его и к матери Набокова
Елене Ивановне, умершей в 1939 г., и к матери героя Елизавете
Павловне. Хотя в тексте нет упоминания смерти последней, па-
раллелизм биографий Набокова и федора позволяет предполо-
жить, что Елизавета Павловна, как и Елена Ивановна, умерла к
моменту публикации сыновьего романа. В дополнение к этому,
во втором воображаемом разговоре с Кончеевым главный герой
придумал собеседнику покойную мать «для приманки действи-
тельности» [11, с. 518] — как мне кажется, в качестве схожей
приманки функционирует и посвящение «Дара». Набоков «усту-
пает» федору даже его, а значит, персонаж получает «ключи» от
книги, полную над ней авторскую власть.
В основном тексте романа местоимение первого лица множе-
ственного числа (как и в эпиграфе, притяжательное) впервые
появляется в следующем контексте: «...иностранный критик за-
метил как-то, что хотя многие романы, все немецкие например,
начинаются с даты, только русские авторы — в силу оригиналь-
М. В . Прокофьев. в поисках автора, или РешеНие «парадокса лжеца»

126
Статьи. II
ной честности нашей литературы — не договаривают единиц...
(курсив мой.
—
М.П .)» [11, с. 191]. Как видно, общность, опи-
санная словом «мы», — это читатели произведений «русских
авторов», представителей литературы «нашего отечества». Она
противопоставлена всем другим словесностям — например, не-
мецкой. Набоков не лукавил, заявив, что героиня романа — не
зина, а русская литература [17, p. xii].
Это утверждение подкрепляет и сам выбор источника для
эпиграфа. В предисловии к английскому переводу «Дара» На-
боков подчеркивал, что эпиграф — не его выдумка [17, p. xiii].
цитата действительно так хороша, что в ее истинности можно
усомниться. Дореволюционный «Учебник русской грамматики»
П.В. Смирновского в эпиграфе предстает метонимией родного
языка. Его дар, русское слово, ключ к русской литературе, — то
самое «незаконное сокровище», которое федор провозит в бер-
линском трамвае [11, с. 264]. Для эмигранта учебник становится
карманной, перевозной Россией; как представляется, именно по
учебнику Смирновского сын Набокова, — зачатый, в духе Ло-
ренса Стерна, как раз в то же время, к которому относятся
первые свидетельства о работе над «Даром»3, — изучал русский
язык.
Итак, Набоков определил «мы» довольно точно. «Дар» посвя-
щен тому, кто его читает. «Мы» — это читатель «Дара» и его
автор. Частью этого «мы» становятся, повзрослев, федор и Таня.
Но возможна и еще одна трактовка местоимения «мы», вло-
женного в уста рецензента.
4. РЕЦЕНЗЕНТ/Ы
Кажется, ученые, занимавшиеся «Даром», не акцентировали
внимание на том, что личность воображаемого федором крити-
ка не может быть названа цельной. Так, начинается рецензия с
общей оценки стихотворений [11, с. 196–197], но далее критик
3 «Самое раннее свидетельство о начале работы над “Даром” содержится
в письме Набокова г.П. Струве от 23 августа 1933 года <...>» [6, с. 16].
«Дмитрий Владимирович Набоков родился ранним утром 10 мая 1934 года»
[3, с. 474]. Читатель отсчитает девять месяцев от этой даты самостоятельно.

127
переходит к жизнеописанию героя, упоминая даты и факты из его
жизни и ссылаясь на «интересные записки такого-то» [11, с. 200].
Конечно, будь рецензент настоящим, он не располагал бы такими
сведениями, а упомянутые записки не могли быть изданы к мо-
менту выхода сборника. Становится очевидно, что в этом отрывке
главный герой перевоплощается уже не в критика-современника,
а в будущего биографа.
В конце рецензии, однако, воображаемый федором голос го-
ворит, что он ясно представляет себе главного героя стихотво-
рений, маленького мальчика, хотя «ничего не знает о теперешнем
облике автора» [11, с. 214]. Биограф снова превращается в кри-
тика-современника, обобщающего впечатления от сборника фе-
дора. Получается, круговая композиция рецензии отражена и в
смене рецензентов.
Несколько раз в рецензию закрадывается и другой стиль, ко-
торый сам герой довольно точно определил как «фамильярно-
фальшивый» [11, с. 202].
Итак, представляя себе несуществующую рецензию на сбор-
ник своих стихов, федор перебирает сразу несколько «критиче-
ских» голосов. Мы слышим и современника, и будущего биографа,
и рецензента-пошляка. «Мы» — это все критики вместе, дети
русской словесности; вот почему рецензент ни разу не говорит
от первого лица единственного числа (в отличие от Христофора
Мортуса и Кончеева в откликах на «Жизнь Чернышевского»).
федор сочиняет рецензию совсем так же, как сочиняет стихи:
«Это был разговор с тысячью собеседников, из которых лишь один
настоящий, и этого настоящего надо было ловить и не упускать
из слуха» [11, с. 241]. Об этом настоящем собеседнике, «безы-
мянном, безвестном ценителе» творчества федора [11, с. 199],
неназванном «я», и пойдет речь в последней главке.
5. ПЕРЕД ЗЕРКАЛОМ
замечания федора по поводу собственных стихов, высказан-
ные в воображаемой рецензии, вскрывают высокую степень его
рефлексивности. Между тем герой дает оценку сборнику еще и
М. В . Прокофьев. в поисках автора, или РешеНие «парадокса лжеца»

128
Статьи. II
в третьей главе, по прошествии более двух лет с момента публи-
кации, см.: [11, с. 335–336]. Итого федор комментирует свой
сборник трижды: 1) в момент его выхода — в рамках умозри-
тельной рецензии, 2) через два года в третьей главе и 3) во
время создания «Дара» — в письменном варианте воображае-
мой — и «пересмотренной» — рецензии.
В указанных фрагментах стилистические пояснения пере-
межаются с реальным комментарием: вспоминая детство, ге-
рой обрисовывает контекст того или иного стихотворения.
Это очередной палимпсест, ведь рецензии, представляя собой
автокомментарий федора к его творчеству, наслаиваются на
стихи.
Набоков использовал прием палимпсеста и до создания «Дара»,
и после него. В начале рассказа «Уста к устам» (1931) читателю
предлагается три варианта реплики персонажа — Набоков ими-
тирует процесс порождения текста [12, с. 339]. То же находим
и в первых строках «Отчаяния» (1934) [10, с. 397]. В «Бледном
огне» (1962) Набокову удалось «раздуть незатейливый apparatus
criticus» — комментарий Кинбота к поэме Шейда (а в реально-
сти — автокомментарий к собственному тексту) — «в чудовищ-
ное подобие романа» [9, с. 82]. В «Аде» (1969) палимпсест ис-
пользован «в чистом виде»: Ада оставляет заметки «на полях»
рукописи Вана, и они входят в финальный текст книги без каких-
либо пояснительных ремарок.
Можно привести и другие примеры такого рода. Рекламная
аннотация, завершающая «Аду», и шестнадцатая глава автобио-
графии Набокова «Убедительное доказательство», не включенная
автором в финальный текст книги4, написаны от лица условного
литературного критика, что роднит их с воображаемой рецензи-
ей в «Даре». Мы снова сталкиваемся с приемом автокоммента-
рия — примечательно, что в автобиографии его субъектом явля-
ется сам писатель Набоков.
Исходя из перечисленных доводов, мы можем заключить,
что сложная повествовательная структура «Дара» отнюдь не
уникальна для творческого мира Владимира Набокова. Если в
«Бледном огне» Набоков использовал прием авто/комментария,
4 Их сравнение см.: [1, с. 590–595].

129
а в «Аде» — палимпсеста (т.е. наслоения) комментариев, то в
«Даре» мы имеем дело с палимпсестом автокомментариев. Для
того чтобы «скрыть» прием, Набоков даровал федору различные
«маски»: критика-современника, будущего биографа и т.д. На
самом же деле федор говорит наедине с собой. Он сам является
«безымянным, безвестным ценителем» своих стихов и своего
творчества. Это рифмуется с позицией самого Набокова, который
говорил, что его идеальный читатель — тот, кого он каждое утро
видит в зеркальце для бритья [13, с. 30].
Об этом же свидетельствуют обнаруженные в рецензии
«ляпы». Ю. Левин писал, что хотя в этом фрагменте используется
«чужой голос» (точнее было бы сказать, что текст стилизуется
под него), точка зрения «говорящего» в некоторых случаях мо-
жет принадлежать только федору [7, с. 293]: критик не может
знать обстановку особняка годуновых-Чердынцевых, располагать
личными воспоминаниями поэта, не отраженными в стихотворе-
ниях, и т.д . «ф.К. продолжает говорить чужим голосом, но уже
за себя, хотя и глядя на себя со стороны (почти акробатическая
повествовательная позиция)» [там же]. я называю этот процесс
рефлексией, которая и позволяет федору мысленно превращаться
в другого человека, говорить его голосом (что отражено в нар-
рации) и смотреть его глазами (что отражено в точке зрения).
Однако в рецензии дважды представлена точка зрения, кото-
рая не может принадлежать федору-персонажу. Оба случая свя-
заны с его будущей книгой об отце, которая ретроспективно
упоминается в рецензии:
Это любимое стихотворение самого автора, но он не включил
его в сборник, потому, опять же, что тема связана с темой отца,
а экономия творчества советовала не трогать ее до поры до
времени [11, с. 211];
...но об этом [о занятиях отца] в стихах перед нами нет ни-
чего: особым чутьем молодой автор предвидел, что когда-нибудь
ему придется говорить совсем иначе, не стихами с брелоками
и репетицией, а совсем, совсем другими, мужественными сло-
вами о своем знаменитом отце [11, с. 202].
Эти упоминания нелогичны, ведь, как следует из текста ро-
мана, федор задумал биографию отца только к концу января
М. В . Прокофьев. в поисках автора, или РешеНие «парадокса лжеца»

130
Статьи. II
1927 г., в то время как со сборником своих стихов он валяется
1 апреля 1926 г. (см. хронологию «Дара» в: [6, с. 557]). Един-
ственное возможное решение этого противоречия заключается в
том, что здесь представлена точка зрения федора-автора, а не
федора-персонажа. Первый из них знает все события романа
наперед, поскольку находится в будущем относительно второго.
Мы сталкиваемся с новым палимпсестом — при создании «Дара»,
предпринятом через несколько лет после описываемых событий,
воображаемая рецензия корректируется не только композицион-
но (о чем я говорил в первом пункте анализа), но и по смыслу.
В отличие от подавляющего большинства5 примеров, приводи-
мых исследователями ранее, данный пролепсис обнаруживается в
мыслях / речи / тексте главного героя (а не его автора) — в во -
ображаемой им рецензии. федор мог допустить хронологический
«ляп» только в том случае, если он не просто персонаж, о котором
повествуется, но и автор, который повествует.
Как же тогда можно решить парадокс лжеца, с которого я
начал статью?
Ю. Левин, отмечая «возможность введения “авторов” раз-
личных уровней» [7, с. 305], тем не менее упорно не хотел вы-
ходить за пределы текста и говорить о писателе [7, с. 300]. Од-
нако, как кажется, сам Набоков в финале «Дара» настаивает на
выходе «за черту страницы» [11, с. 541] (или, как выразился
федор в «Жизни Чернышевского», «за горизонт <...> страницы»
[11, с. 414]), ведь перспектива повествуемого мира не сходится
в последней точке романа — «не кончается строка».
Оттолкнемся от аксиомы: какую бы сторону мы ни занимали
в споре о нарративном статусе федора, автор «Дара» — тот, чье
имя указано на обложке книги. Далее предположим, что фик-
тивный нарратор романа — все-таки федор, — но не тот федор,
о котором повествуется (то есть герой), а тот, который повествует
о самом себе (то есть автор). Этот последний обладает «всеведе-
нием» относительно описываемых событий, поскольку отделен от
них почти десятком лет. Возникает любопытная иллюзия: благо-
даря тому, что два автора — реальный (Набоков) и фиктивный
5 ярким исключением из общего правила нужно признать наблюдения, из-
ложенные в статье С. Блэквелла [14, p. 150–151].

131
(годунов-Чердынцев) — смотрят на своего персонажа (федора)
с одной (или крайне близких) точек зрения, они уравниваются.
Только такой подход позволяет решить «парадокс лжеца». «Пе-
ретасовав, перекрутив, смешав, разжевав, отрыгнув» [11, с. 539]
события своей жизни, Набоков создал из получившейся автобио-
графической «пыли» [там же] повествуемый мир. Таким образом
осуществилось слияние романного мира и мира реального, На-
бокова и годунова-Чердынцева. Неизвестным, или господином N,
скрывающимся за маской федора, оказывается сам Набоков.
Парадокс встроен в роман для того, чтобы сделать акцент на
преображении автора в героя и героя в автора.
ВЫВОДЫ
Нарратологический анализ «Дара» будет неполным, если не
разделять в федоре персонажное и авторское начала. герой
создает роман через несколько лет после описываемых в нем
событий, а соответственно, знает историю наперед — отсюда
и появляются хронологические сбои, намеренно включенные в
текст. Они обращают внимание читателя на двуединую сущ-
ность федора. Но «Дар» — не автобиография, поскольку за
маской федора скрывается сам Набоков. События романа на-
поминают жизнь последнего лишь отчасти — они «перетасова-
ны», «смешаны» и т.д . Парадокс лжеца принуждает читателя
выйти за пределы повествуемого мира, напоминает о том, кто
настоящий автор книги. Этот прием можно было бы назвать
автореференцией, указанием на самого себя. Оптика, которую
предполагает изучение этого приема, важна для анализа как
условно автобиографических романов и мотивов (и тогда она
позволяет удобно очертить границы возможного параллелизма),
так и неавтобиографических. В числе последних прежде всего
стоит упомянуть «Истинную жизнь Себастьяна Найта» и «Блед-
ный огонь» — предполагаю, что противоречивость претензий
В. и Себастьяна / Шейда и Кинбота на авторское право (в обо-
их смыслах этого выражения) устраняется, как и в «Даре»,
при выходе за черту страницы. Вероятно, за ее горизонтом,
в мире реальном, перспектива фиктивного мира продолжается
М. В . Прокофьев. в поисках автора, или РешеНие «парадокса лжеца»

132
Статьи. II
и сходится на писателе Набокове. я думаю, эту «точку схода»
или «точку сборки» при чтении его романов следует иметь
в виду всегда, как держишь в уме север, блуждая по лесу, или
смотришь краем глаза на бюст классика, стоящий на углу твоего
письменного стола.
СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
1. Бабиков А.А . Прочтение Набокова: Изыскания и материалы.
СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2019. 816 с., ил.
2. Барабтарло Г.А. Сочинение Набокова. СПб.: Изд-во Ивана
Лимбаха, 2011. 464 с., ил.
3. Бойд Б. Владимир Набоков: Русские годы. Биография / Пер. с
англ. СПб.: Симпозиум, 2010. 696 с., ил.
4. Давыдов С.C . «Тексты-матрешки» Владимира Набокова. München:
Otto Sagner, 1982. 152 с.
5. Долинин А.А . Истинная жизнь писателя Сирина: Работы о На-
бокове. СПб.: Академический проект, 2004. 400 с.
6. Долинин А.А. Комментарий к роману Владимира Набокова «Дар».
М.: Новое издательство, 2019. 648 с., ил.
7. Левин Ю.И . О «Даре» //Ю.И . Левин. Избранные труды. Поэти-
ка. Семиотика. М .: языки русской культуры, 1998. С. 287–322.
8. Маслов Б.П . Поэт Кончеев: опыт текстологии персонажа //
Новое литературное обозрение. 2001. No 47. С . 172 –186.
9. Набоков В. Бледный огонь / Пер. с англ. В . Набоковой. СПб.:
Азбука, Азбука-Аттикус, 2018. 352 с.
10. Набоков В. Собрание сочинений русского периода. В 5 т. Т. 3.
СПб.: Симпозиум, 2006. 848 с.
11. Набоков В. Собрание сочинений русского периода. В 5 т. Т . 4.
СПб.: Симпозиум, 2002. 784 с.
12. Набоков В. Собрание сочинений русского периода. В 5 т. Т. 5.
СПб.: Симпозиум, 2008. 832 с.
13. Набоков В. Строгие суждения. М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус,
2018. 416 c.

133
14. Blackwell S. Nabokov’s The Gift, Dostoevskii, and the Tradition
of Narratorial Ambiguity // Slavic Review. 2017. Vol. 76. No 1.
P. 147 –168.
15. Connolly J. Nabokov’s Early Fiction: Patterns of Self and Other.
New York: Cambridge University Press, 1992. 279 p.
16. Leving Y. Keys to The Gift: A Guide to Vladimir Nabokov’s Novel.
Boston: Academic Studies Press, 2011. 560 p.
17. Nabokov V. The Gift. New York: Vintage Books, 1991. 370 p.
18. Tammi P. Problems of Nabokov’s Poetics: A Narratological Analysis.
Helsinki: Suomalainen Tiedeakatemia, 1985. 390 p.
19. Timofeev V. Nabokov’s “Ultima Thule”: An Exercise in Generative
Narratology // Emerging Vectors of Narratology / Per Krogh
Hansen, et al. Berlin: De Gruyter, 2017. Р. 77–99 .
20. Toker L. Nabokov: The Mystery of Literary Structures. Ithaca;
London: Cornell University Press, 1989. 243 p.
REFERENCES:
1. Babikov A.A. Prochtenie Nabokova: Izyskaniia i materialy [Perusing
Vladimir Nabokov. Studies and Materials]. St. Petersburg, Ivan
Limbakh Publ., 2019. 816 p., il.
2. Barabtarlo G.A . Sochinenie Nabokova [Composition by Nabokov].
St. Petersburg, Ivan Limbakh Publ., 2011. 464 p., il.
3. Boyd B. Vladimir Nabokov: Russkie gody. Biografiia [Vladimir
Nabokov: Russian Years. Biography]. Per. s angl. [Transl.] . St. Pe-
tersburg, Symposium, 2010. 696 p., il.
4. Davydov S.S . “Teksty-matreshki” Vladimira Nabokova [Vladimir
Nabokov’s Matryoshkas Texts]. München, Otto Sagner, 1982. 152 p.
5. Dolinin A.A . Istinnaia zhizn’ pisatelia Sirina: Raboty o Nabokove
[The Real Life of the Writer Sirin. Works about Nabokov]. St. Pe-
tersburg, Akademicheskii proekt, 2004. 400 p.
6. Dolinin A.A . Kommentarii k romanu Vladimira Nabokova “Dar”
[Commentary on the Vladimir Nabokov’s Novel The Gift]. Moscow,
Novoe izdatel’stvo, 2019. 648 p., il.
М. В . Прокофьев. в поисках автора, или РешеНие «парадокса лжеца»

Статьи. II
7. Levin Y.I. O “Dare” [On The Gift]. Y .I . Levin. Izbrannye trudy.
Poetika. Semiotika [Selected Works. Poetic. Semiotic]. Moscow,
Iazyki russkoi kul’tury, 1998. P. 287–322.
8. Maslov B.P . Poet Koncheev: opyt tekstologii personazha [Poet
Koncheev: Character’s Textology Experience]. Novoe Literaturnoe
Obozrenie, 2001, No 47. P. 172–186.
9. Nabokov V. Blednyi ogon’ [Pale Fire]. Per. s angl. V . Nabokovoi
[V. Nabokova, Transl.] . St. Petersburg, Azbuka, Azbuka-Attikus,
2018. 352 p.
10. Nabokov V. Sobranie sochinenii russkogo perioda. V 5 t. T. 3
[Russian Period. Collected Works. In 5 vols. V . 3]. St. Petersburg,
Symposium, 2006. 848 p.
11. Nabokov V. Sobranie sochinenii russkogo perioda. V 5 t. T . 4
[Russian Period. Collected Works. In 5 vols. V . 4]. St. Petersburg,
Symposium, 2002. 784 p.
12. Nabokov V. Sobranie sochinenii russkogo perioda. V 5 t. T . 5
[Russian Period. Collected Works. In 5 vols. V . 5]. St. Petersburg,
Symposium, 2008. 832 p.
13. Nabokov V. Strogie suzhdeniia [Strong Opinions]. Moscow, KoLibri,
Azbuka-Attikus, 2018. 416 p.

135
DOI: 10.54015/t1003-8268-7732-g
О.Ю. Сконечная
О ВОЗМОЖНОМ ПРОТОТИПЕ гЕРОЯ
“ULTIMA THULE”:
ЗАгАДКА ФАЛьТЕРА
© 2022 О.Ю. Сконечная
Исследовательский центр EUR’ORBEM, Сорбонна
Париж, франция
Дата подачи статьи: 20 декабря 2022 г.
Аннотация: В данной статье высказывается гипотеза о ре-
альном прототипе одного из самых загадочных персонажей Набо-
кова, героя “Ultima Thule” Адама фальтера. Автор обнаруживает
в рассказе отражения личности и идей известного философа-эзо -
терика. В связи с исследованием данного подтекста затрагивают-
ся определенные мотивы художественной метафизики Набокова.
Среди них: невыразимость опыта инобытия, поиск тайного зна-
ния как спрятанного сокровища, собирание случайных деталей,
спиритический контакт, тема медиума и шарлатана и их роль
в смысловой архитектонике повествования.
Ключевые слова: эзотерика, потустороннее, деталь, тайна,
комбинирование элементов, откровение, спиритизм, прототип,
пародия.
Информация об авторе: Ольга Юльевна Сконечная — кан-
дидат филологических наук, docteur en études slaves (Sorbonne,
Paris IV), член исследовательского центра EUR’ORBEM. Cultures
et sociétés de l’Europe orientale et médiane, 9 Rue Michelet, 75006
Paris, France. E -mail: luba.jurgenson@wanadoo.fr .

136
Olga Yu. Skonechnaya
ABOUT A POSSIBLE PROTOTYPE
OF THE HERO OF ULTIMA THULE :
THE FALTER’S MYSTERY
© 2022 Olga Yu. Skonechnaya
EUR’ORBEM, Sorbonne University
Paris, France
Received: December 20, 2022
Abstract: This article expresses a hypothesis about a real
prototype of one of the most mysterious characters of Nabokov,
the hero of “Ultima Thule” Adam Falter. The author finds reflections
of the personality and ideas of the famous esoteric philosopher in
the story. In connection with the study of this subtext certain
motives of Nabokov’s artistic are touched upon. Upon them: the
inexpressibility of the experience of the otherness, the search for
secret knowledge as a hidden treasure, the collection of random
details, spiritualistic contact the figure of a medium and a charlatan
and their role in the semantic architectonics of the narrative.
Keywords: esoterics, otherworld, detail, combination of
elements, mystery, revelation spiritualism, prototype, parody.
Information about author: Olga Yu. Skonechnaya —
PhD, docteur en études slaves (Sorbonne, Paris IV), member
of the Research Center EUR’ORBEM. Cultures et sociétés de
l’Europe orientale et médiane. 9 Rue Michelet, 75006 Paris, France.
E-mail: luba.jurgenson@wanadoo.fr .
КТО СТОИТ ЗА «ВЫшЕДшИМ В БОгИ»
Как известно, “Ultima Thule”, рассказ или глава ненаписан-
ного Набоковым романа, строится на сюжете разгадки или не-
разгадки некой тайны бытия, обретения или необретения знания,
которое можно назвать метафизическим, ибо фальтеру открылась
сущность вещей, и оккультным, поскольку это знание тайное.

137
В тексте говорится, что истина, неожиданно явившаяся
фальтеру, в прошлом студенту-репетитору, а ныне — коммер-
санту, удачливому продавцу вин, являет собой род открове-
ния. Несмотря на кажущуюся дюжинность его натуры, кото-
рую подчеркивает герой-повествователь, сам факт получения
знания делает фальтера посвященным, «выводит» в «боги»
[16, т. 5, с. 113].
Что касается повествователя, овдовевшего художника Сине-
усова, то острота его метафизического интереса вызвана недавней
трагедией, и вопрос бессмертия души, ее посмертного статуса,
как и вопрос о существовании Бога, подчинен необходимости
установления контакта с умершей женой, желанию каким-то
образом продлить ее бытие по ту сторону жизни. С самого на-
чала отношения посвященного, т.е. фальтера, и Синеусова вос-
принимаются последним как отношения учителя и ученика и
проецируются на воображаемую «школу».
...я
вижу в нем человека, который... который... потому, что
его не убила бомба истины, разорвавшаяся в нем... вышел в бо-
ги! — и как же ничтожны перед ним все прозорливцы прошло-
го: пыль, оставляемая стадом на вечерней заре, сон во сне
(когда снится, что проснулся), первые ученики в нашем герме-
тически закрытом учебном заведении: он то вне нас, в яви...
[16, т. 5, с. 113].
герметичная закрытость заведения намекает на эзотерический
характер знаний. О нем же говорит и тема сна, степени про-
буждения и объективной «яви» как ступеней духовного пути,
который проходят ученики.
Отношение учителя — ученика подчеркивается в дальнейшем.
Вначале, когда Синеусов восстанавливает историю знакомства с
фальтером, своим бывшим репетитором, уроки которого своди-
лись к полемике с Краевичем, автором гимназических учебников
по физике и математике, затем — во время последнего посеще-
ния, когда он обращается к фальтеру уже в его новом статусе
обладателя эзотерического знания. «В личном отношении ко мне
он был теперь не таков, как во время последней короткой нашей
встречи, а таков, каким я его помнил по нашим урокам в юности»
[16, т. 5, с. 127].
О. Ю. Сконечная. о возможНом прототипе героя “Ultima Thule”

138
Статьи. II
Дисциплина, которую преподавал герою фальтер-студент, ве-
роятно, математика, поскольку, как подчеркивает ученик, в ран-
ней молодости тот «мешал казенное натаскивание гимназиста
по казенному предмету с необыкновенно изящными проявлени-
ями математической мысли, оставлявшими в моей классной
какой-то холодок поэзии» [16, т. 5, с. 119]. заметим, что этот
математический интерес и особенная математическая нетриви-
альность сохраняются у фальтера и в дальнейшем и что накану-
не своего сверхчеловеческого открытия его сознание занято в том
числе математической задачей, по поводу которой он переписы-
вался со шведским ученым. Тема математики возникает и в со-
фистических парадоксах прозревшего фальтера:
Но может быть, проще всего будет, если скажу, что в ми-
нуту игривости, не непременно математической игривости, —
математика, предупреждаю вас, лишь вечная чехарда через
собственные плечи при собственном своем размножении, —
я комбинировал различные мысли, ну и вот скомбинировал
и взорвался... [16, т. 5, с. 129].
знание, таким образом, имеет какое-то отношение к матема -
тике или к некой подобной математике операции — комбиниро-
ванию мыслей. Это знание приходит как молния, взрыв, ни с чем
не сравнимый толчок, удар, удар истины. Его особенностью яв-
ляется то, что оно заключает в себе объяснение и доказательство
всех возможных мысленных утверждений. Как говорит фальтер,
«узнав то, что я узнал — если можно это назвать узнаванием, —
я получил ключ решительно ко всем дверям и шкатулкам в мире»
[16, т. 5, с. 131].
фундаментальным вопросом для фальтера остается не вопрос
так называемой «объективности» узнанного: для него эта объ-
ективность очевидна. По универсальности разгадки и по силе ее
воздействия: «Сомневаюсь, что при такой силе ощущения можно
было бы думать о его проверке» [16, т. 5, с. 131]. Он убежден,
что обретенная им истина относится к сфере сверхчеловеческо-
го, она — сама объективность, или та самая «явь», которая вы-
ходит за пределы непробужденного земного сознания.
Первостепенен, однако, вопрос передачи, возможности до-
несения знания до непосвященных. Согласно фальтеру, это

139
донесение если и возможно, то только в намеках. Трудность или
невозможность трансляции объясняется неподготовленностью
земного ума к восприятию того, что никак не встраивается в его
опыт, не помещается в его трехмерную логику. С одной стороны,
у посвященного возникает едва ли преодолимая проблема языка,
на котором он мог бы это знание передать, с другой — сила его
воздействия смертельно опасна для воспринимающего.
—
Удивление... доведенное до потрясающих, невообразимых
размеров, — продолжал фальтер, — может подействовать край-
не болезненно, и все же оно ничто в сравнении с самим ударом
истины. < ...> Она меня не убила случайно... [16, т. 5, 130–131].
Опасность обладания знанием объясняет невыполнимое,
по фальтеру, требование секретности в связи с темой гипотети-
ческой или воображаемой школы и учеников, о которых он го-
ворит: «...думалось мне, нельзя ли воспитать новое поколение
знающих, то есть не обратиться ли к детям. < ...> Но на деле что
же бы получилось? ...едва ли мыслимо связать ребят порукой
жреческого молчания, так, чтобы ни один из них мечтательным
словом не совершил убийства» [16, т. 5, с. 137].
Однако все эти моменты или подводки к сюжету были бы не-
достаточными для выдвижения гипотезы, если бы в “Ultima Thule”
не было того, что можно назвать словом-сигналом или намеком,
столь же откровенным, как тот, что делает фальтер безутешному
вдовцу, обмолвившись между делом про «иностранные деньги» и
«полевые цветы». (Как было замечено Д.Б. Джонсоном [31, p. 209]
и А.Ю . Арьевым [3, с. 356], будто бы случайное упоминание
собеседником этих деталей является признаком установления
им контакта с умершей женой Синеусова.) Но если обмолвки
адресованы главному герою (которому жена, точно репетируя
перед кончиной возможность посмертной коммуникации, писала
на грифельной дощечке, что больше всего на свете любит «сти-
хи, полевые цветы и иностранные деньги» [16, т. 5, с. 125]), то
другое слово фальтера кажется непосредственно обращенным
к читателю. В рассуждение о юных душах, которые могли бы
стать «новым поколением знающих», рассуждении общем, по-
достоевски демонстративно-банальном и пустяшном, вкрадыва-
ется конкретный топоним, выбивающийся из географического
О. Ю. Сконечная. о возможНом прототипе героя “Ultima Thule”

140
Статьи. II
фона, который разворачивается перед нами в “Ultima Thule”. Эта
неожиданная конкретика и делает слово «сигналом».
Ибо кому, говорит фальтер, «незнакомо то время жизни, ког-
да всякая всячина — звездное небо в Ессентуках, книга, про-
читанная в клозете, собственные догадки о мире, сладкий ужас
солипсизма — и так доводит молодую человеческую особь до
исступления всех чувств» [16, т. 5, с. 138]. Так, среди «всякой»,
околофилософской или околомистической и бытовой всячины
мелькают спрятанные в звездном кантовском небе Ессентуки.
Ессентуки — то место, где в 1917 г. проходила получившая
особую известность сессия «работы» георгия гурджиева. В ней
принимал участие журналист, философ и популяризатор есте-
ственно-научных, оккультных и философских знаний Петр Де-
мьянович Успенский. Сам Успенский свидетельствовал:
я всегда испытываю странное чувство, когда вспоминаю этот
период. На этот раз мы провели в Ессентуках около шести не-
дель. Однако сейчас мне это кажется совершенно невероятным.
Всякий раз, когда мне случается разговаривать с кем-то из
бывших там, они с трудом могут поверить, что все пребывание
в Ессентуках длилось шесть недель. Даже в шесть лет трудно
было бы найти место для всего связанного с этим временем
<...> Половина всех собравшихся, в том числе и я, жили все
это время вместе с гурджиевым в небольшом домике на окраи-
не станицы, другие приходили туда утром и оставались до позд-
него вечера... <...> гурджиев развернул для нас план работы в
целом. Мы увидели начало всех методов, всех идей, их звенья,
связи, направления... [22, с. 462].
заметим, что здесь произошел и первый разрыв ученика с учи-
телем, то есть Успенского с гурджиевым. Слухи о собраниях
гурджиевской эзотерической школы в Ессентуках могли доходить
до Набокова уже во время его пребывания в Крыму1. Например,
в крымском дневнике за начало 1918 г., который вела Вера Судей-
кина, читаем: «Маковский рассказывает занятно об Успенском и
армянине, т.е. гурджиеве (г), продававшем бессмертие за тысячу
рублей» [20, с. 221]. Кстати, тема денег в связи c обретением
1 Ср. о возможности информированности Набокова об Успенском в разные
периоды: В.Е . Александров [26, p. 233].

141
тайного знания постоянно возникала в истории эзотерического
обучения в эмиграции и порой носила скандальный характер
как у гурджиева, так затем и у Успенского. Вспомним в “Ultima
Thule” о неожиданной корыстности фальтера: «На другой день
скучный голос его зятя сообщил мне по телефону, что за визит
фальтер берет сто франков; я спросил, почему, собственно, ме-
ня не предупредили об этом, и он тотчас ответил, что, в случае
повторения сеанса, два разговора мне обойдутся всего в полто-
раста. Покупка истины, даже со скидкой, меня не прельщала...»
[16, т. 5, с. 138–139].
Что касается возможной осведомленности Набокова об Успен-
ском в тот момент, когда он писал “Ultima Thule”, т.е . 1939–40 гг.,
то именно это время, по свидетельству биографов, учеников
и современников, отмечено пиком известности русского фило-
софа. Издана и переиздана его книга «Новая модель Вселен-
ной» (1931, 1934), переиздан его бестселлер “Tertium Organum”
(1934). Успенский очень популярен в Лондоне, где его собрания
посещают или живо ими интересуются множество заметных фи-
гур — журналистов, писателей, ученых, — среди которых Олдос
Хаксли, Т.С . Элиот, Дж. Б. Пристли, а также Джон У. Данн2
[11, с. 130, 167]. В 1933-м интервью у Успенского берет журна-
лист Ром Ландау, которое помещает в книге «Бог — мое при-
ключение», вышедшей в Англии в 1935 г. [11, с. 161]. В 30-е годы,
как сообщают биографы, Успенский делается прототипом героя-
ученого как минимум в трех весьма заметных произведениях.
Во-первых, профессора Августа Мо в романе Джона Бьюкена
“The Gap in the Curtain” (1932) [11, с. 219] («щель в занавеске»;
перевод мой. — О.С .). Мо — скандинавский ученый-математик
(как и ученый корреспондент фальтера), теоретик высших из-
мерений, говорящий, как и Успенский, по-английски с акцентом
и собравший группу интересующихся для эксперимента по пре-
одолению времени3. Отметим, что, как будто бы соответствуя
2 О восприятии Набоковым идей Данна см. книгу г. Барабтарло [28, p. 5 –30].
Вопрос о соотношении теории времени Данна и во многом сходных построений
Успенского в контексте художественного универсума Набокова выходит за
рамки данного исследования.
3 Ср: “He had been given the Nobel Prize years ago, and was undoubtedly the
greatest mathematician alive. But recently he had soared into a world where it
О. Ю. Сконечная. о возможНом прототипе героя “Ultima Thule”

142
Статьи. II
опасениям фальтера, доктор Мо не выдерживает последнего
«удара истины» и на завершающем этапе эксперимента умирает.
Во-вторых, Успенский — прототип героя Пристли, загадочного
доктора гертлера [11, с. 167], связанного с любимой философом
темой “déjà vu”, интерпретацией ницшеанского вечного возвра-
щения. В пьесе “I Have Been Here Before” («я был здесь раньше»,
1937), опубликованной в 1939 г. нью -йоркским издательством
“Harper and Brothers”, Пристли открыто выражает признатель-
ность вдохновившему его мыслителю-эзотерику [11, с. 167].
Наконец, в романе Хаксли «Через много лет» (“After Many
a Summer...”, 1939) Успенский стал прототипом доктора Проп-
тера, который рассуждает о нереальности истории, о том, что
время и желания — первичная материя зла, что наши идеалы
есть сильно увеличенная проекция одной из сторон личности;
утверждает невозможность передачи эзотерического знания из-за
ограниченности человеческого языка и земной логики и говорит
о необходимости «алгебры духовного опыта» [25, p. 105–120].
заметим, что Успенский не был доволен воплощениями своего
образа в литературе, потому что становился все более и более
одержим страхом похищения и присвоения собственных идей.
Так что требование секретности знания в его случае обретало
и другой, куда более человеческий характер.
Со слов Р. Ландау мы знаем, что Успенский был очень не-
удобным собеседником: «Конечно, было трудно... вести разговор
с человеком, который не имел снисхождения к нашим привыч-
ным недостаткам или к социальным условностям» [11, с. 132].
В книге Клода Брегдона “Merely Players”, вышедшей в 1929 г.
в Нью-Йорке, зафиксировано восприятие Успенского писателем
was not easy to keep abreast of him <...> Then he presented me with a theory
of Time <...> He did not call Time a fourth dimension, but I gathered that
it amounted to that, or rather that it involved many new dimensions” («Ему
дали Нобелевскую премию несколько лет назад, и он без сомнения был
величайшим из ныне живущих математиков. Но недавно воспарил в тот
мир, где было уже невозможно проследить полет его мысли <...> затем он
представил мне свою теорию Времени <...> Он не называл время четвертым
измерением, но я понял, что оно им является, или, скорее, что Время вклю-
чает в себя много новых измерений <...> Он словно отодвигал завесу одну
за другой, и хотя мы не могли увидеть землю, расположенную за этими за-
весами, мы были убеждены, что она существует (перевод мой. — О.С.)») [29].

143
Элджерноном Блэквудом, который отнюдь не был очарован фи-
лософом и говорил, что «получить прямой и внятный ответ
на прямой вопрос было почти невозможно. я внимательно слу-
шал, но ни разу не слышал, чтобы на внятный вопрос <...> да-
вали удовлетворительный ответ. Спрашивающего заставляли
считать, что его вопрос очень глуп» [11, с. 133]. Отметим, что
ситуация увиливания от ответов, а также выражения презре-
ния к собеседнику воспроизведена и в разговоре фальтера с Си-
неусовым.
СОН ВО СНЕ
От присутствия личности перейдем теперь к идеям Успенско-
го — или его метафорам4. Обратимся к очевидным перекличкам.
Для начала вернемся к теме «сна во сне» и «яви». Степени сна
или пробуждения являются, по теории гурджиева, стадиями
пути обретения знания. Человеческое сознание в его обычном
бодрствующем состоянии в эзотерическом смысле пребывает во
сне. целью же является пробуждение — обретение подлинной
реальности, настоящей вневременной «яви». Успенский, запечат-
левающий и философски осмысляющий гурджиевские идеи, так-
же во многом не оригинальные, но общеэзотерические, имел
собственный психологический и мистический опыт, частью ко-
торого были наблюдения над сновидениями. целые разделы в его
книгах посвящены снам и так называемой «экспериментальной
мистике». Состояние «сон во сне», по Успенскому, есть следствие
того, что он называет «полусном» — попыткой удерживать со-
знание во время сна, контролировать собственные сновидения,
понимать во сне, что ты спишь. Полусон достигался им, когда
4 Напомним, что на возможное присутствие идей П.Д. Успенского в твор-
честве Набокова впервые указал В.Е . Александров [26, p. 227, 230–233],
о теориях Успенского как духовной атмосфере Набокова писал Б.В . Аверин
[1, с. 46–51], переклички с учением философа указываются М.ф. гришаковой
(в связи с темой иных измерений и щели человеческого восприятия, в которое
может проникать, искажаясь, иной мир и др.) [30, p. 130, 132, 239, 247] и
А.А . Долининым, который выявляет отражение Успенского в «Даре» в связи
с темой отрицания времени [9, с. 534].
О. Ю. Сконечная. о возможНом прототипе героя “Ultima Thule”

144
Статьи. II
он одновременно «и спал, и не спал»5. Случалось, однако, что
наблюдение над сновидением само превращалось в сон, «сон во
сне». Этот «сон во сне» есть мир «ложных наблюдений», или
вместилище иллюзий. Именно сны внутри снов сыграли, по
Успенскому, «немалую роль в истории магии, чудесных превра-
щений и т.п.» [23, с. 286], явлений, не выходящих, как и сны
вообще, за пределы человеческого воображения. Родственен дан-
ному состоянию мистический этап неокончательного и обманно-
го «пробуждения», или опыт преодоления того, что Успенский
называет теософским термином «первый порог». за ним уже не
наш мир, но и не мир потусторонней яви. Сон во сне, полупро-
буждение — это опасный мир метафизических обманов и ло-
вушек.
НЕВЫРАЗИМОСТь ОПЫТА ПРОБУЖДЕНИЯ
Успенский развивает одну из любимых набоковских тем: не-
выразимость опыта подлинного пробуждения, отсутствие ло-
гических, а значит, и языковых средств для передачи оного.
Ограниченность земного ума, его неготовность к восприятию
бесконечности, встреча с которой происходит за «вторым по-
рогом», объясняется Успенским инстинктом самосохранения,
оберегающим нас от того, что нас превосходит: «...сама идея
возникновения и исчезновения создается человеческим умом,
потому что иначе он разорвался бы и погиб от одного соприкос-
новения с бесконечным существованием» [23, с. 149]. Сравним
свидетельство фальтера: «...то главное во мне, что соответствует
главному в мире, не подлежит телесному трепету, который меня
так разбил» [16, т. 5, с. 131]. главное — внетелесно, оно —
вне физической и мыслительной реальности, «правил вашего
мышления», не вмещается в них и потому разрушительно для
5 Ср. в «Приглашении на казнь»: «цинциннат не спал, не спал, не спал — нет,
спал...» [16, т. 4, с. 83]. О «полусне» цинцинната, в котором откликаются идеи
Успенского, идет речь в моем докладе «Сон о революционном терроре как
претекст “Приглашения на казнь”» (Набоковские чтения, Санкт-Петербург,
2018), а также в работе: Skonechnaya O. Vladimir Nabokov. Un artiste appoli-
nien face à l’inconcient [32].

145
смертных, с их, по словам фальтера, недостаточно «прочным
аппаратом». «Она (истина. — О .С.) меня не убила случайно [по-
дытоживает герой,] — столь же случайно, как грянула в меня»
[16, т. 5, с. 131].
Несоразмерность земного и внеземного опыта возникает также
в метафоре пробуждения как мучительных родов: вопли, издавае-
мые обретшим истину фальтером, напоминают «почти ликующие
крики бесконечно тяжело рожающей женщины, но женщины
с мужским голосом и с великаном во чреве» [16, т. 5, с. 120].
Образ «великана» возникает и у Успенского в связи с идеями
древних о сверхчеловеке. Однако эти представления, согласно
Успенскому, — только адаптация ограниченной фантазии к миру
неведомого, наивная попытка вообразить то, что «неподвластно
общим законам».
Показательно, что само имя «фальтер» в переводе с немец-
кого (Falter) — мотылек, бабочка [8, с. 665]. С бабочкой — но -
сительницей недоступного гусенице знания — связана важная
для героя роль посредника между мирами. Об этом метафизиче-
ском посредничестве, или медиумизме бабочки, рассуждают пер-
сонажи знаменитого рассказа Эдгара По «Месмерическое от-
кровение», который не мог быть неизвестен Набокову. Вместе
с тем популярная у эзотерических авторов метафора гусеницы и
бабочки6 — одна из любимых метафор Успенского, выражающих
гносеологический разрыв человека и сверхчеловека7.
6 Ср., например, в «Разоблаченной Изиде» Е.П . Блаватской, которая ссылается
на «Духовную науку» Элифаса Леви: «гусеница превращается в бабочку, но
бабочка больше не возвращается в сброшенную оболочку. Природа закрыва-
ет двери за всеми, кто проходит и толкает жизнь вперед. формы проходят,
мышление остается и не вспоминает о том, что оно уже исчерпало» [4, с. 679].
Ср. о полемике Набокова с Блаватской у И.П . Смирнова: [19, с. 132–141].
7 Анализируя антидарвинистские высказывания Набокова о стадиях развития
живых существ, В. Александров подчеркивает в его схеме немыслимый раз-
рыв между человеком и, по выражению самого Набокова, «неким еще более
высоким состоянием». Отметим, что сам фальтер уподобляет себя обезьяне,
а рассказчик сравнивает героя с шимпанзе, что усиливает тему разрыва,
ибо фальтер в таком освещении оказывается недочеловеком, впустившим
в себя сверхчеловеческое. Ср. в этом контексте еще одно набоковское ут -
верждение: «естественный ход эволюции никогда бы не обратил обезьяну в
человека, окажись обезьянья семья без урода (freak)» [13, с. 467]. «Как стано-
О. Ю. Сконечная. о возможНом прототипе героя “Ultima Thule”

146
Статьи. II
Точно так же, как зерно пшеницы, становясь растением,
покидает сферу жизни зерна, как желудь, становясь дубом, по-
кидает жизнь желудей; как гусеница, становясь бабочкой, по-
кидает сферу наблюдения гусениц, — точно так же сверхчело-
век покидает сферу наблюдения других людей, уходит из их
человеческой жизни.
Обычный человек не в состоянии видеть сверхчеловека или
знать о его существовании, как гусеница не знает о существо-
вании бабочки [23, с. 130].
Нельзя не отметить, что сам склад мысли Успенского, со-
четающий в себе приверженность точным наукам и оккультную
веру в сверхспособности избранного «я» со столь характерной
для начала ХХ века постницшеанской критикой ошибок разума,
по-видимому, близок мировоззрению Набокова. завороженный
предчувствием чудесного, интуицией потустороннего, Успенский
наводит фокус на иллюзии земной мысли, на вечную недоста-
точность наших восприятий. Всякий порыв его заглянуть в Иное,
пойти вослед манящему чуду наталкивается на строгий кон-
троль недоверяющей, противящейся самообману внутренней
инстанции.
Подобно фальтеру, философ использует платоновскую ме-
тафору круговой стены сознания, которое держит нас в тюрьме
ложного, или субъективного, видения: «Наше сознание [говорит
Успенский] ограничено своим феноменальным восприятием, то
есть окружено самим собой. Мир феноменов, то есть форма соб-
ственного восприятия, окружает его как кольцом, как стеной и
кроме этой стены наше сознание ничего не видит»8 [24, с. 423].
Вспомним у фальтера: «всякое логическое заключение есть за-
ключение мысли в себе»; «...при идеально последовательном
вится очевидным из лекции, — замечает В. Александров, — Набоков считал
“уродство” (freakiness) отличительной характеристикой человеческой элиты»
[2, с. 232]. Таким «уродом» или «фриком», за счет математического таланта
выбившимся из среды себе подобных, предстает и фальтер.
8 Напомним, что именно эта платоновская метафора выстраивает архитекто-
нику «Приглашения на казнь». См. об этом, как и о присутствии платоновской
пещеры в “Ultima Thule”, в статье С. Козловой «гносеология отрезанной
головы и утопия истины в “Приглашении на казнь”, “Ultima Thule” и “Bend
Sinister”» [10, с. 784–795].

147
продвижении мысли вы вернетесь к отправной точке... с со-
знанием гениальной простоты, с приятнейшим чувством, что
обняли истину, между тем как обняли лишь самого себя. зачем
же пускаться в путь?» [16, т. 5, с. 128–129]. Или: «...всякий
вывод следует кривизне мышления. Он по-земному правилен,
покуда вы остаетесь в области земных величин, но когда вы
пытаетесь забраться дальше, то ошибка растет по мере пути»
[16, т. 5, с. 136].
Подчеркнем и близкий Набокову элитарно-гносеологический
скепсис Успенского. Проступающая в его текстах десакрализа-
ция религиозной и оккультной мифологий или метафизических
построений связана не с верой как таковой, но с принятыми в
различных учениях языками этой веры, являющимися, соглас-
но философу, только посильно-человеческими способами пере-
дачи запредельного, ветхими клише, стирающими подлинность
озарений. «И тогда я понял, почему все описания мистических
переживаний так бедны, однообразны и явно искусственны. Че-
ловек теряется среди бесконечного множества совершенно новых
впечатлений, для выражения которых у него нет ни слов, ни об-
разов. Желая выразить эти впечатления или передать их кому-то
другому, он невольно употребляет слова, которые в обычном его
языке относятся к самому великому... хотя эти слова ни в ма -
лейшей степени не соответствуют тому, что он видит... Но в
большинстве случаев человек даже не осознает этой подмены...»
[23, с. 321–322]. По словам Успенского, мистические пережива-
ния нестойки и хранятся в памяти лишь несколько мгновений,
«очень скоро они бледнеют, становятся плоскими и заменяются
словами, поспешно и случайно притянутыми к ним... Религиозный
человек воспользуется привычными формулами своей религии
и будет говорить о распятом Иисусе, Деве Марии, Пресвятой
Троице и т.п. философ... станет говорить о “категориях”, “мо-
надах” или, например, о “трансцендентных качествах”... Теософ
расскажет об “астральном мире”... спирит поведает о душах
умерших» [23, с. 322].
Пытаясь сохранить и передать свои хрупкие впечатления об
инобытии, Успенский, прежде всего, опасается собственной под-
мены неизвестного известным, уступки общим формулам и идеям,
и потому прибегает к негативным характеристикам: «...в данном
О. Ю. Сконечная. о возможНом прототипе героя “Ultima Thule”

148
Статьи. II
случае я с самого начала увидел, что все наши полусознатель-
ные конструкции неведомого целиком и полностью ошибочны.
Неведомое не похоже ни на что, что мы можем о нем предпо-
ложить...» [23, с. 321].
Отрицание преобладает и в определениях фальтером собствен-
ного открытия9: «...нечто бесконечно далекое от всех соответ-
ствий, вам известных, точно так же как самая природа моего
открытия ничего не имеет общего с природой физических или
философских домыслов...» [16, т. 5, с. 132].
Отрицает он и «целесообразность искания истины в области
общепринятой теологии, — а во избежание лишней работы со
стороны вашей мысли спешу добавить, что употребленный мной
эпитет — тупик. Не сворачивайте туда. я прекращу разговор
за неимением собеседника, если вы воскликнете: “Ага, есть
другая истина!” — ибо это будет значить, что вы так хорошо
себя запрятали, что потеряли себя» [16, т. 5, с. 134]. С «ловкостью
площадного софиста» перечеркивает фальтер сам «земной» раз-
говор об истине, постепенно аннулируя и предмет, и путь его
поиска, и, наконец, собеседника.
9 Ср. рассмотрение мотивов «Приглашения на казнь» и эмблематических
«неток» в контексте индийской мистики М. Вайскопфом в его работе: «Нетки
цецилии ц. Из интертекстуального комментария к русской прозе Набоко-
ва»: «Это “нет на нет” и само слово нетки кодируют знаменитую формулу
“нети-нети”: “не то, не то”, или “не то, не это”...
—
обозначение негации
из Упанишад, отвергающих положительные определения заведомо непости-
жимого светозарного Атмана» [5, с. 73]. философско-мистическую интер-
претацию «Приглашения на казнь» М. Вайскопфом косвенно подтверждает
и пародийный образ фальтера — тибетского мудреца, а также рассуждения
Синеусова в “Solus Rex” о призрачности чувства времени, которые пере-
кликаются с идеями Успенского о «Вечном Теперь» как состоянии Брахмы
[23, с. 498]. Отметим, что индийская мистика — одна из главных областей
эзотерических исканий Успенского. Описывая свои путешествия в Индию
и на цейлон, он передает картины как подлинных, открывающих доступ к
тайному знанию, так и мнимых, профанных чудес, производимых за деньги
на публику фокусниками. Отметим, что в образе фальтера — «тибетского
мудреца» откликается и тибетская тема «Дара» вместе с размышлениями
философа Делаланда, в которых О.А. Дмитриенко обнаруживает почти до-
словную цитату из трактата «Бардо Тхёдол» («Сквозь витражное окно»
[7, с. 157]). Ср. в связи с этим о близости высказываний Делаланда и Успен-
ского у Александрова [26, p. 230].

149
СУщЕСТВУЕТ ЛИ СТУЛ?
Один из первых вопросов, который ставит перед посвященным
безутешный вдовец, — вопрос о существовании Бога. В ответ на
него и в развитие своей идеи о невозможности рассуждения
о бесконечном на земном языке10, фальтер неожиданно загова-
ривает о существовании стула:
—
... Позвольте мне спросить вас: существует ли Бог?
—
Холодно, — сказал фальтер.
я не понял и переспросил.
—
Бросьте, — огрызнулся фальтер. — я сказал «холодно»,
как говорится в игре, когда требуется найти запрятанный пред-
мет. Если вы ищете под стулом или под тенью стула и пред-
мета там быть не может, потому что он просто в другом месте,
то вопрос существования стула или тени стула не имеет ни
малейшего отношения к игре. Сказать же, что, может быть,
стул-то существует, но предмет не там, то же, что сказать, что,
может быть, предмет-то там, но стула не существует, то есть
вы опять попадаетесь в излюбленный человеческой мыслью круг
[16, т. 5, с. 133].
У Успенского этот физический и метафизический стул по-
является также в связи с идеей ограниченности мышления, не по-
нимающего несоизмеримости даже на уровне феноменов, не го-
воря уже о мире ноуменального: «Стул не может быть стулом
в мире планет. Точно так же стул не может быть стулом в мире
электронов. Стул имеет свой смысл и три своих измерения толь-
ко среди предметов, созданных руками человека, которые соиз-
меримы с ним. На планетарной шкале стул не обладает индиви-
дуальным существованием, ибо там не имеет никакой функции.
Это просто крохотная частица материи, неотделимая от той ма-
терии, которая ее окружает <...> фактически стул не существу-
ет...» [23, с. 462].
10 Соотнося набоковскую модель ограниченности земного ума, не способного
вобрать или передать бесконечное, с учением русского философа-эзотерика,
я не утверждаю, что в этой огромной теме отзывается лишь Успенский.
Так, по замечанию И.П . Смирнова, который любезно согласился прочесть
мою статью в рукописи, в мотиве несказуемости Бога у Набокова отчетливо
сквозят апофатические идеи Дионисия Ареопагита, что могло бы составить
сюжет отдельного исследования.
О. Ю. Сконечная. о возможНом прототипе героя “Ultima Thule”

150
Статьи. II
ЛОгИКА «ДА» И «НЕТ»
Вооружившись правилом детской игры «“да” и “нет” не гово-
рите», прячась за «барыню», которая «прислала сто рублей»,
фальтер уходит от прямых ответов на вопросы, что видится
Синеусовым «вздором» и характеризуется как «изощренное зубо-
скальство». Сам фальтер объясняет свои извилистые «отводы»
необходимостью «защиты», нежеланием выдать тайну. Вместе
с тем он не раз проговаривается о том, что прямые ответы в
самом деле невозможны, ибо его истина лежит по ту сторону
«да» и «нет», которые являются только ловушками земного ума,
не пропускающими ищущего к сокровенной правде. «Ваш разум
воспримет всякий мой ответ исключительно с прикладной точки,
ибо иначе чем в образе собственного креста вы смерть мыслить
не можете, а это в свою очередь так извратит смысл моего от-
вета, что он тем самым станет ложью. Будем же соблюдать при-
стойность и в трансцендентальном» [16, т. 5, с. 136]. Об отсут-
ствии «да» и «нет» за «вторым порогом», в мире бесконечного,
говорит и Успенский:
...я
пришел к пониманию фундаментальных ошибок нашего
мыслительного процесса. Ибо в действительности в каждом
отдельном случае существовало не два, а три элемента. Было
не только «да» и «нет», а «да», «нет» и что-то еще. И вот как
раз природа этого третьего элемента, недоступная пониманию,
делала непригодными все обычные рассуждения и требовала
изменить основной метод мышления [23, с. 341].
ЯЗЫК БЕСКОНЕЧНОгО
Возможным языком передачи бесконечного, по мысли Успен-
ского, является именно математика, но не обычная математика
постоянных и конечных величин, которая, согласно замечанию
фальтера, «лишь вечная чехарда через собственные плечи»,
но «реальная» математика «трансфинитных чисел», позволяющая
заглянуть в высшие измерения.

151
Но и искусство, согласно Успенскому, «видит гораздо больше
того, что видят самые усовершенствованные аппараты. И оно
ощущает бесконечные невидимые грани того кристалла, одну из
граней которого мы называем человеком» [24, с. 202].
Одним из путей здешнего узревания иного, согласно Успен-
скому, является то, что он называет способностью «делать новые
аналогии». «явления могут получить в его глазах совершенно
другую группировку... одинаковые вещи могут оказаться разны-
ми, разные — одинаковыми; совершенно отдельные, несвязанные
вещи могут оказаться частями одного большого целого, какой-
нибудь совершенно новой категорией...» [24, с. 240].
Так, восстановление связей между разрозненными частями,
или перегруппировку неких элементов, можно считать одной из
моделей перехода на язык бесконечного. В набоковском мире
намек на этот переход — наведение фокуса на будто бы ненуж-
ную и случайную деталь, на отпавший от чего-то осколок или
фрагмент и попытка обнаружения недостающих звеньев для со-
бирания пазла или воссоздания целого:
...и
где-то ведь непременно должны были быть остальные,
дополнительные к нему [фарфоровому ивереню, вместе с дру-
гими мелочами, выброшенными волной на берег] части, и я
воображал вечную муку, каторжное задание, которое служило
бы лучшим наказанием таким как я, при жизни слишком дале-
ко забегавшим мыслью, а именно: найти и собрать все эти части,
чтобы составить опять тот соусник, ту супницу, — горбатые
блуждания по дико туманным побережьям, а ведь если страшно
повезет, то можно в первое же, а не триллионное утро целиком
восстановить посудину, — и вот он, этот наимучительнейший
вопрос везения, лотерейного счастья, — того самого билета,
без которого, может быть, не дается благополучия в вечности
[16, т. 5, с. 115–116]11.
11 Возникающая в “Ultima Тhule” тема нахождения случайных предметов,
среди которых попадаются драгоценные камни, а также поиск гарантирую-
щего бессмертие «сокровища» перекликается с известной «алхимической»
метафорой «Дара», где «сор жизни... путем мгновенной алхимической
перегонки, королевского опыта, становится чем-то драгоценным и вечным»
[16, т. 4, с. 344]. При этом алхимическая «перегонка» земного в вечное,
О. Ю. Сконечная. о возможНом прототипе героя “Ultima Thule”

152
Статьи. II
Впрочем, это данное таланту прижизненное забегание мысли
в неожиданную и все-таки доступную ему посюстороннюю даль,
это обнаружение незаметных граней, позволяющих увидеть рас-
павшуюся, но представимую сознанием целостность — например,
«тот соусник», — в смысле перспективы приобщения к потусто-
ронности является только «вопросом везения», но, увы, не дает
гарантий. Поэтому, подбирая метафору, выражающую опыт от-
кровения, фальтер «кивает» на идею познания высших измерений
при помощи «аналогий»12: «электрический разряд действитель-
ности, сравнительной, конечно, действительности, другой у вас
нет» [16, т. 5, с. 130].
как показывают С.я. Сендерович и Е.М . Шварц, оказывается сродни той
«перекрутке» реальности и превращению ее в «оранжевое небо», которое
осуществляет в своем искусстве федор («“Тьма алхимических тракта-
тов”. О мотиве алхимии у Набокова» [18]). Можно сказать, что такого
рода «эзотерическим» актом перекомпоновки является и восстановление
недостающего осколка, превращающего набор нелепых предметов в по-
судину, которая делается залогом «благополучия в вечности». заметим
вместе с тем подчеркнутую у Набокова материальную обыденность уча-
ствующих в перегруппировке или восстановлении целого компонентов.
В этом контексте ср. концепцию И.П . Смирнова: «Остранение не только
сосредотачивает у Набокова изображение — по формалистской рецепту-
ре — на обычно не замечаемых нами деталях, но и ставит их на то место,
где символический порядок позиционирует, как правило, трансцендентное,
так что небесное сходит на землю, мертвенно-разъятое выступает раз -
боркой декораций...» Происходит «замещение потусторонне-высокого на
улавливаемое, по выражению А.М . Пятигорского, “боковым зрением”»;
«Другой побуждает не к исступлению “я” из своих границ, а к “игре
мысли с самой собой”» [19, с. 132]... Отметим, что в “Ultima Thule” этой
«игре мысли» или перекомпоновке соответствует математическое «комби-
нирование» фальтера, в результате которого происходит взрыв, или вы-
ход из себя, метафизическая значимость которого, однако, остается под
вопросом.
12 Опираясь на идеи психофизика г.Т. фехнера и математика Ч.г. Хинтона,
занимавшегося «геометрией» запредельного, Успенский обращается к «очень
интересному методу исследования четвертого измерения путем построения
аналогий между мирами различных измерений» [23, c. 85]. Попытка фальтера
передать опыт неизмеримого при помощи метафоры, отсылающей к знако-
мому переживанию встряски, также является своеобразным использованием
метода аналогий, демонстрирующего «удар» инобытия через «сравнительную
действительность» электрического разряда.

153
ПЕПЕЛьНИЦА И КАРАНДАш
Прием укрупнения мелкого и открывания незаметных связей,
превращающих пустяк в звено мироздания и, таким образом, —
доказательство не разделенного временем бытия, то есть бес-
смертия, может быть увиден и в другой модели собирания дей-
ствительности, которую мы находим как у Успенского, так и
у Набокова. Описание способа у них до такой степени схоже,
что едва ли тут можно говорить о простом совпадении. В обоих
случаях речь идет об особом разглядывании предмета. У Успен-
ского этот процесс становится частью мистического опыта, его
этапом. Перед нами тот же сюжет — «удар истины» и попытка
донесения знания, перевода с языка бесконечного. философ иных
измерений рассматривает пепельницу:
...с некоторым удивлением, почти со страхом я ощутил, до ка-
кой степени я не понимал ее и что мы вообще не понимаем
самых простых окружающих нас вещей. Пепельница вызвала
во мне водоворот мыслей и образов. Она содержала в себе
бесконечное обилие фактов и событий, она была связана с
бесчисленным множеством вещей. Прежде всего с тем, что
касается табака и курения. Это сразу же вызвало тысячи об-
разов, картин, воспоминаний. затем сама пепельница. Как она
появилась на свет. И как появились материалы, из которых
она изготовлена. В данном случае медь. Что такое медь. И как
люди впервые ее обнаружили. Как научились ею пользоваться.
где и как была добыта медь, из которой сделана эта пепель-
ница. Какой обработке она подвергалась, как ее перевозили
с места на место... сколько людей работало над ней или в
связи с ней. Как медь оказалась превращенной в пепельницу...
[23, с. 335–336].
Смысл всего этого, заключает философ, в том, что по одной
пепельнице можно познать все, поскольку «невидимыми нитями
она связана со всеми вещами этого мира и не только с настоящим,
но и со всем прошлым и со всем будущим» [23, с. 336].
Так, обычная вещь за счет моментального прослеживания ее
истории, ее разнонаправленных связей с миром, должна освобо-
диться из той отдельности, заключенности в себе, непроницае-
мости, в которую ее помещает наше обычное восприятие.
О. Ю. Сконечная. о возможНом прототипе героя “Ultima Thule”

154
Статьи. II
Точно такая же операция описывается Набоковым уже не
в “Ultima Thule”, а в более позднем тексте — «Просвечивающих
предметах». Речь идет о карандаше, случайно выплюнутом ящи-
ком стола, «самом простом», «круглом», «лишенном каких-либо
отличительных черт». Обыкновенность вещи, однако, не меша-
ет автору выстроить длинную историю ее изготовления, вместе
с историей материалов, графита, древесины, орудий производства,
рождающихся буквально на наших глазах, вывести на свет и пред-
ставить читателю скрытых временем действующих лиц, «девочек и
стариков», смешивающих «очень мелко размолотый графит с мок-
рой глиной» и т.д . «Мы видим его (карандаш. — О .С .) в стволе,
ствол в дереве, дерево в лесу, а лес в мире, который построил
Джек» [15, с. 241]. Пристальный взор проникает сквозь оболочки
и открывает в карандаше целые столетия, достраивает невидимые
реальности. Намек на то, что такое разглядывание родственно эзо-
терическому умножению измерений, звучит в дальнейших словах
автора: «Так, мерцая, разворачивается вся маленькая драма —
от кристаллов углерода и поваленной сосны до убогого этого ору-
дия письма, этого просвечивающего предмета»13 [15, с. 241–242].
При этом, подобно Успенскому, Набоков укладывает испытуемую
вещь в сугубо логические, материальные связи (кем и из чего
произведена и т.д.). Но если для Успенского, в противовес его же
утверждениям о непознаваемости Иного при помощи обычных
категорий, эти умственные конструкции содействуют возведению
пепельницы в статус ноумена, то набоковский карандаш, по сви-
детельству автора, остается трехмерным, так как, будучи «убогим
орудием письма», не делается инструментом искусства и, таким об-
разом, пребывает только в мире логики, мире придаточных предло-
жений, которые «построил Джек», и исчезает (в тексте: «ускольза-
ет» «от повествователя»), не преодолев порога конечности. В этой
пародии на описание Успенского, Набоков демонстрирует наивную
сторону его «экспериментальной мистики», предстающей в опыте
с пепельницей беспомощной абстракцией, или, по словам фальтера,
«трюизмом» — «трупом сравнительной истины».
13 Ср. эзотерический образ теософки М. Коллинз, которую цитирует Успен-
ский: «Истина заключается в том, что земля — это сцена драмы, из которой
мы видим только отдельные бессвязные части и большая часть действующих
лиц которой для нас невидима» [24, с. 202].

155
СПРЯТАННОЕ СОКРОВИщЕ
Что касается “Ultima Thule”, то здесь фальтер, при всех ни-
чтожных, «слишком человеческих» сторонах его натуры, как будто
обеспечивает успешность метафизического акта: высвобождение
от смерти, собирание целостного «я» героини из разрозненных
частиц. Через весь рассказ проходит тема спрятанного «сокро-
вища» («...Но сокровище есть у вас, фальтер» [16, т. 5, с. 132],
говорит Синеусов)14. Поиск проигрывается на разных уровнях
текста — разбирание драгоценных «осколков» на берегу — «то-
пазового стекла», граната, черепков и бусин, отыскивание стула
в мире теней, воображаемая игра в прятки в ответах посвя-
щенного. Клад так и остается скрытым для ищущего, но может
открыться читателю, ибо сокровенное знание (подобно «Ессен-
тукам» — месту силы), затеряно в будничных, но «осколочных»,
то есть странно выпадающих из контекста и потому меченных
автором словах фальтера. Именно эти слова, тайком переда-
ющие вкусы героини, соединяют здешнее бытие с тамошним,
ведь для того, чтобы фальтер узнал, что она любит «полевые
цветы» и «иностранные деньги», он должен был вступить в кон-
такт с умершей, подтверждая таким образом непрерывность ее
существования.
ПРОВИДЕЦ, шАРЛАТАН ИЛИ МЕДИУМ?
В предисловии к английскому изданию “Ultima Thule” автор
высказывает интригующее предположение: «Быть может, закон-
чи я книгу, читателям не пришлось бы гадать: шарлатан ли
фальтер? Подлинный ли он провидец? Или же он — медиум,
посредством которого умершая жена рассказчика пытается
14 Спрятанное сокровище — один из важных эзотерических символов, символ
тайного знания, который подробно рассматривается Успенским: «Существуют
концепции мира, целиком основанные на том, что мы живем в доме с каким-то
секретом, в доме, под которым зарыто сокровище, скрыт какой-то драгоценный
клад, причем эти сокровища удастся когда-то отыскать; и были случаи, когда
их и впрямь отыскивали. Далее, с этой точки зрения, весь смысл жизни, вся
ее цель заключается в поисках такого сокровища, потому что без него все
остальное не имеет никакой ценности» [23, с. 18].
О. Ю. Сконечная. о возможНом прототипе героя “Ultima Thule”

156
Статьи. II
д о нести смутный абрис фразы, узнанной или не узнанной ее
мужем» [14, с. 103]. В чем смысл этого тройного противопостав-
ления? Понятно, что если фальтер — «провидец» и действитель-
но «вышел в боги», он — носитель сокрытой от других тайны
бытия, а если шарлатан — то лишь притворяется знающим и
никакой разгадкой не владеет. Но какое место между полюсами
отведено фальтеру-медиуму? значит ли это, что медиумизм, спи-
ритический опыт или установление связи с душой покойницы не
гарантирует настоящего проникновения в мир инобытия и сви-
детельства о его существовании?
заметим, что спиритический мотив как мотив настоящей или
ложной коммуникации с потусторонним проходит через все пове-
ствование и окрашивается благодаря фигуре рассказчика в очень
личные, горестные и, как обычно у Набокова, пародийные тона15.
Принадлежность темы к низкой области массового сознания, как
и ненадежность контакта с Бестелесным, подчеркивается опе-
реточными каламбурами: «Призрачно ваш», к безрукому: «жму
вашу». (Тут является Конан Дойль, после смерти жены обрет-
ший наивное утешение в спиритизме. В рассказе «Коричневая
рука» фигурирует однорукий призрак-индус, что каждую ночь
приходит за потерянной конечностью к рассказчику — хозяину
дома.) Вспомним еще одну скептическую проверку духовного
контакта: «Слышишь ли меня? Банальная анкета, на которую
не откликаются духи, — но как охотно за них отвечают одно-
смертники наши; я знаю! (пальцем в небо) вот позвольте я вам
скажу...»16 [16, т. 5, с. 114]. Не делается ли и сам фальтер таким
«односмертником», удачно произносящим слова за покойницу?
Если не ответ на эти вопросы, то комментарий к ним вновь
находится в рассуждениях Успенского. Согласно философу, яв-
ление медиумизма, спиритического опыта и телепатии лежат
в области бессознательного, которое хоть и пребывает в глубине
человеческого «я», но глубина эта все еще относится к здешнему
миру, к миру «полусна», «первого порога», или «подражательных
15 Ср. о спиритических сюжетах у Набокова в книге П. Мейер «Набо-
ков и неопределенность. Случай “Истинной жизни Себастьяна Найта”»
[12, с. 151–154].
16 Ср. об особенностях этого контакта в статье В.г. Тимофеева «фракталы,
паргелии, гибриды, дуэты и хиазмы в “Ultima Thule”» [21, с. 147 –166].

157
сновидений», не открывающих подлинной яви. за счет неверо-
ятной способности сознания к перевоплощению медиум может
вживаться в умершего, искусно подражать ему, угадывать и
разыгрывать его реплики, вкусы и самый стиль его личности.
«Такое воплощение — это искусство, хотя и бессознательное...
Точное и доподлинное воплощение умершего человека нередко
оказывается подобной магией. Воплощенный образ не только
может в таком случае говорить то, что сознательно или подсозна-
тельно известно воспроизводящему его человеку, он в состоянии
сообщать такие вещи, которые этот человек не знает, которые
исходят из самой его природы...» [23, с. 292]. Театральность бес-
сознательного — одна из тех влиятельных идей психологии конца
XIX — начала XX в., которые вслед за Ницше, У. Джеймсом,
фрейдом, Н. Евреиновым попадают в фокус Успенского и обре-
тают у него особую окраску. В сонном или трансовом сознании
в нас действует художник, который работает с тем материалом,
которым мы не можем воспользоваться «в бодрственном состоя-
нии...» . Он оказывается «драматургом, постановщиком, декорато-
ром и замечательным актером-исполнителем» [23, с. 291–292].
Вспомним в связи с этим слова главного героя “Ultima Thule”:
гипотезу, пришедшую на ум ученому, он проверяет выклад-
кой и испытанием, то есть мимикрией правды и ее пантомимой.
Ее правдоподобие заражает других, и гипотеза почитается ис-
тинным объяснением данного явления, покуда кто-нибудь
не найдет в ней погрешности. Если не ошибаюсь, вся наука
состоит из таких опальных, или отставных, мыслей... В вашем
же случае, фальтер, я подозреваю, что у вас оказался какой-то
другой метод нахождения и проверки. Можно ли назвать его —
откровением? [16, т. 5, с. 129].
Так призрачность научной гипотезы, театральность ее испы-
тания и распространения («заражение правдоподобием»), ее род-
ство с предрассудком или спиритическим опытом противостоит
здесь «откровению», подлинному открытию неведомого.
По Успенскому, мимикрия и пантомима, т.е . театральность —
глубинные свойства природы и сновидений17, не имеющие,
17 О близости концепта мимикрии у Успенского и Набокова, в которой
проявляется заложенное в природе стремление к эстетическому обману, теат-
О. Ю. Сконечная. о возможНом прототипе героя “Ultima Thule”

158
Статьи. II
однако, отношения к настоящему опыту бесконечного. Спирит,
или медиум, — не свидетель и не выразитель инобытия. Он —
сновидец, бессознательный творец «подражательных снов». «Ино-
гда он выступает в роли постановщика, иногда — переводчи-
ка; иногда это явный плагиатор, который по-своему изменяет
и приписывает себе то, что прочел и услышал» [23, с. 294].
В связи с темой актерства, подражания, подделки или само-
званства Успенский приводит пример из «Сообщений Общества
психических исследований». «С.Х . Таут, директор Бэклэндского
колледжа <...> сыграл роль умершей женщины, мать одного из
присутствующих, его приятеля. Таут обнял его и ласкал, как
это могла бы сделать его мать; исполненная роль была при-
знана зрителями за подлинный случай “управления духом”»
[23, с. 294]. Не отсюда ли почерпнута идея германа, героя «От-
чаяния», о «ряженом демоне-мистификаторе», исполняющем роль
«ваш[ей] матушк[и] с большим искусством и правдоподобием»?
[16, т. 3, с. 458].
заметим, что сопутствующая осмыслению спиритизма, как
критическому, так и сочувственному (например, у У. Джеймса
или А. Конан Дойля), тема несовпадающего объема сознатель-
ного и бессознательного знания и памяти, как и тема подделки,
самозванства, актерства, чрезвычайно важна для смыслового
пространства Набокова, в особенности в измерении его художе-
ственной метафизики. Смысловое здесь смыкается со структур-
ным. Как известно, набоковский текст часто строится на обы-
грывании неполноты знания героя, которое как бы помимо его
воли проступает в повествовании. Строится он и на скрытом
столкновении автора — носителя истины и персонажа-само-
званца, претендующего на роль создателя или провидца, как и
на неведомом герою союзе, в который вступает с ним художник-
творец, посылая избраннику тайные символы, знаки и «осколки»
разгадки. Спиритический сюжет делается удобной рамой по-
добной структуры. В этой «раме» можно считать фальтера и
бессознательным передатчиком авторского знания о бессмертии
героини, то есть медиумом, и шарлатаном — самозванцем или
ральности, к тому, чтобы быть или казаться иной, чем она является на самом
деле, см.: [26, p. 228–230].

159
плагиатором, присваивающим себе авторский дар видения за-
предельной тексту реальности18. В отношении к настоящему
прототипу-эзотерику фальтер предстает тогда как пародия, па-
родия на самого философа, а также и как зеркало скепсиса
Успенского, обращенного на псевдомистиков, спиритов, теософов
и собственные озарения.
Родственным эзотерическому в этом случае оказывается не
столько герой-носитель или передатчик тайны, сколько набоков-
ский способ донесения знания как сокровища, запрятанного в гру-
ду деталей и оттуда подающего сигнал посвященным19. Что же
до самой «тайны», то Набоков, кажется, так и не дал нам воз-
можности вывести ее за пределы его Искусства.
18 Ср. в связи с этим интерпретацию А. Долининым внутреннего монолога Си-
неусова в “Solus Rex”, где герой называет людей «рабами связности». Такими
«рабами связности», т.е. авторского замысла, выступают все воплощающие
этот замысел персонажи текста. замысел, или «связность», «виден» только
творцу или его представителю — «посланцу из потусторонности» — «ино-
странному заказчику», чью поэму иллюстрирует Синеусов («Истинная жизнь
писателя Сирина» [8, с. 27]). «Связность» в этом монологе может быть также
истолкована как «время» или призрачность его человеческого восприятия:
«...мы склонны придавать ближайшему прошлому... черты, роднящие его с
неожиданным настоящим, которое на самом деле лишь выскочка... Рабы
связности, мы тщимся призрачным звеном прикрыть перерыв... Дикие скачки
и провалы времени переносимы мыслью только тогда, когда можно найти в
предшествующем признаки упругости или зыбучести» [16, т. 5, с. 88 –89].
Эти мысли близки рассуждениям федора в «Даре» о «нашем превратном
чувстве времени», которые, как указывает опять же Долинин, перекликаются
с теорией Успенского о присущей человечеству темпоральной слепоте. Идеи
Успенского о «вечном теперь» и о том, что представление об исчезновении,
смерти, как и в целом — движении, есть только наша неспособность мыс-
лить в «иных категориях», звучат, как я думаю, и в “Solus Rex”. Близость
монологов годунова-Чердынцева и Синеусова, их восхождение к одному
источнику — философии П.Д. Успенского, — доказывают, с одной стороны,
глубинную связанность «Дара» и “Solus Rex”, с другой — подтверждают
распространенное среди исследователей мнение о трансцендентных характе-
ристиках набоковской метафикциональности, где художественный замысел,
некая сверхсвязность, оказывается сродни сверхчеловеческому мышлению
в вечности.
19 Ср. подробное рассмотрение темы эзотерического акта алхимии как «сим-
волически театрализованной метапоэтики набоковского индивидуального
творчества» у Сендеровича и Шварц [18, с. 45].
О. Ю. Сконечная. о возможНом прототипе героя “Ultima Thule”

160
Статьи. II
СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
1. Аверин Б.В . Дар Мнемозины. Романы Набокова в контексте рус-
ской автобиографической традиции. СПб.: Амфора, 2003. 399 с.
2. Александров В.Е . К вопросу об антидарвинизме Набокова, или
Почему в «Даре» обезьяны питаются бабочками / Пер. с англ.
Т. Стрелковой // Владимир Набоков: Pro et сontra / сост.
Б.В . Аверин. Т. 2 . СПб.: Издательство РХгИ, 2001. С . 226–235.
3. Арьев А.Ю . Отражение в аспидной доске: о рассказах “Solus
Rex” и “Ultima Thule” Вл. Набокова //Vladimir Nabokov dans le
miroir du XXe siècle / Ed. Nora Buhks. Revue des études slaves,
tome 72, fasc. 3 –4 . Paris: Inst. d’études slaves, 2000. P. 353–369.
4. Блаватская Е.П . Разоблаченная Изида / Пер. с англ . К.Ю. Ле-
онова, О.Э . Колесникова. Т. 1. М.: Издательство «Э», 2016. 893 с.
5. Вайскопф М. Нетки цецилии ц. Из интертекстуального ком-
ментария к русской прозе Набокова //Набоков и современники.
Историко-литературный альманах / Отв. ред. О .Ю. Сконечная,
Т.О. Пономарева, О.А. Дмитриенко. СПб.: Симпозиум, 2021.
Вып. 1. С. 50–89.
6. Джемс В. Возможно ли общаться с умершими (Из отчетов лон-
донского общества для психических исследований). М .: Типо-
графия К. Л. Меньшова, 1911. 130 с.
7. Дмитриенко О.А . Сквозь витражное окно. Поэтика русскоязыч-
ной прозы Набокова. СПб.: Росток, 2014. 336 с.
8. Долинин А.А . Истинная жизнь писателя Сирина: После «Да-
ра» //Набоков В. Собрание сочинений русского периода. В 5 т.
Т. 5 . СПб.: Симпозиум, 2000. С. 9 –39.
9. Долинин А.А. Комментарий к роману Владимира Набокова «Дар».
М.: Новое издательство, 2019. 648 с.
10. Козлова С. гносеология отрезанной головы и утопия истины
в «Приглашении на казнь», “Ultima Thule” и “Bend Sinister” //
В.В. Набоков: Pro et contra. Т . 2. СПб.: Издательство РХгИ, 2001.
С. 782–809.
11. Лахман Г. В поисках П.Д. Успенского. гений в тени гурджиева.
СПб.: Весь, 2011. 224 с.

161
12. Мейер П. Набоков и неопределенность. Случай «Истинной жиз-
ни Себастьяна Найта» / Пер. с англ. В .Б . Полищук. Бостон:
Academic Studies Press; СПб.: БИБЛИОроссика, 2020. 271 с.
13. Набоков В. Лекции по зарубежной литературе / Пер. с англ.
И.М. Бернштейн и др. М .: Независимая газета, 1998. 507 с.
14. Набоков В. Предисловие к английскому переводу рассказов
“Ultima Thule” и “Solus Rex” / Пер. г .А. Левинтона //Владимир
Набоков: Pro et contra / сост. Б .В. Аверин, М.Э . Маликова,
А.А. Долинин. СПб.: Издательство РХгИ, 1997. С. 103–104.
15. Набоков В. Просвечивающие предметы / Пер. А . горянина,
А. Долинина, М. Мейлаха. СПб.: Азбука, 2014. 384 с.
16. Набоков В. Собрание сочинений русского периода. В 5 т. СПб.:
Симпозиум, 1999–2001.
17. Ровнер А.Б . гурджиев и Успенский. М .: АСТ, 2019. 448 с.
18. Сендерович С.Я., Шварц Е.М. «Тьма алхимических трактатов».
О мотиве алхимии у Набокова. // Набоков и современники.
Историко-литературный альманах / Отв. ред. О.Ю. Сконечная,
Т.О. Пономарева, О.А. Дмитриенко. СПб.: Симпозиум, 2021.
Вып. 1. С . 22–49.
19. Смирнов И.П. Логико-философский роман «Дар» //От против-
ного. Разыскания в области художественной литературы. M .:
Новое литературное обозрение, 2018. С . 119–164.
20. Судейкина В.А . Дневник 1917–1919: Петроград. Крым. Тифлис /
Сост. И.А. Меньшова. М .: Русский путь; Книжница, 2006. 690 с.
21. Тимофеев В.Г . фракталы, паргелии, гибриды, дуэты и хиазмы в
“Ultima Thule” //Набоков и современники. Историко-литератур-
ный альманах / Отв. ред. О .Ю . Сконечная, Т.О . Пономарева,
О.А. Дмитриенко. СПб.: Симпозиум, 2021. Вып. 1. С . 147–166.
22. Успенский П.Д . В поисках чудесного / Пер. с англ. Н.В . фон
Бока. М.: гранд, 2002. 528 с.
23. Успенский П.Д . Новая модель Вселенной / Пер. с англ . Н .В. фон
Бока. М.: фаир, 2010. 560 с.
24. Успенский П.Д . Tertium Organum. Ключ к загадкам мира. М .:
фаир-Пресс, 2000. 423 с.
О. Ю. Сконечная. о возможНом прототипе героя “Ultima Thule”

162
Статьи. II
25. Хаксли О. Через много лет / Пер. с англ . В .О. Бабкова. М .:
Астрель, 2010. 317 с.
26. Alexandrov V.E. Nabokov’s Otherworld. Princeton, NJ: Princeton
University Press, 1991. 270 p.
27. Alexandrov V.E . Nabokov and Uspensky //The Garland Companion
to Vladimir Nabokov. New York, London: Routledge, 1995. P. 548–
553.
28. Barabtarlo G. Insomniac dreams. Experiments with Time by
Vladimir Nabokov / Compiled, edited, with commentary by Gennady
Barabtarlo. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2018. 202 p.
29. Buchan J. The Gap in the Curtain. London: Hodder & Stoughton,
1932. Available at: http://gutenberg.net.au/ebooks03/0301491h.
html (Accessed November 6, 2023).
30. Grishakova M. The Models of Space, Time and Vision in V. Na-
bokov’s Fiction: Narrative Strategies and Culture Frames. Tartu:
Tartu University Press, 2012. 322 p.
31. Johnson D.B . Worlds in regression: Some novels of Vladimir
Nabokov. Ann Arbor: Ardis, 1985. 223 p.
32. Skonechnaya O. Vladimir Nabokov. Un artiste appolinien face à
l’inconcient. Luba Jurgenson, Ioulia Podoroga, dir., Les concepts
qui voyagent : La littérature russe à l’épreuve de la philosophie et
des sciences sociales, Eur’Orbem éditions (sous presse), Paris.
REFERENCES
1. Averin B.V . Dar Mnemoziny: Romany Nabokova v kontekste russkoi
avtobiograficheskoi traditsii [Mnemosyne’s Gift: Nabokov’s Novel
in Context of the Russian Autobiographical Tradition]. St. Petersburg,
Amfora, 2003. 399 p.
2. Aleksandrov V.E. K voprosu ob antidarvinizme Nabokova, ili
Pochemu v “Dare” obez’iany pitaiutsia babochkami [To the Question
of Nabokov’s Anti-Darwinism, or Why Monkeys Eat Butterflies in
The Gift]. Per. s angl. [Transl.] T. Strelkovoi. Vladimir Nabokov:
Pro et contra. Sost. B .V . Averin. Vol. 2 . St. Petersburg, Izdatel’stvo
RKhGI, 2001. P. 226–235.

163
3. Ar’ev A.Yu. Otrazhenie v aspidnoi doske: o rasskazakh “Solus Rex”
i “Ultima Thule” Vl. Nabokova [The Reflection on the Slate Board:
On the Stories Solus Rex and Ultima Thule]. Vladimir Na-
bokov dans le miroir du XXe siècle. Ed. Nora Buhks. Revue des
études slaves, tome 72, fasc. 3 –4 . Paris, Inst. d’études slaves, 2000.
P. 353–369 .
4. Blavatskaia E.P. Razoblachennaia Izida [Isis Unmasked]. Per.
[Transl.] s angl. K.Yu. Leonova, O.E . Kolesnikova. Vol. 1 . Moscow,
Izdatel’stvo “E”, 2016. 893 p.
5. Weisskopf M. Netki Tsetsilii Ts. Iz intertekstual’nogo kommentariia
k russkoi proze Nabokova [The Nonnons of Cecilia C.: Towards an
Intertextual Commentary to Nabokov’s Russian Prose]. Nabokov
i sovremenniki. Istoriko-literaturnyi al’manakh [Nabokov and
Contemporaries. Annual Journal]. Otv. red. O.Yu. Skonechnaya,
T.O . Ponomareva, O.A. Dmitrienko. St. Petersburg, Symposium,
2021. Vol. 1. P . 50–89.
6. James W. Vozmozhno li obshchat’sia s umershimi (Iz otchetov
londonskogo obshchestva dlia psikhicheskikh issledovanii) [Is it
Possible to Communicate with The Dead? From the Reports of the
London Society for Psychical Researches]. Moscow, Tipografiia
K.L . Men’shova, 1911. 130 p.
7. Dmitrienko O.A. Skvoz’ vitrazhnoe okno. Poetika russkoiazychnoi
Nabokova [Through a Stained-glass Window. Poetics of Russian
Prose by Nabokov]. St. Petersburg, Rostok, 2014. 336 p.
8. Dolinin A.A . Istinnaia zhizn’ pisatelia Sirina: Posle “Dara” [The Real
Life of the Writer Sirin: After The Gift]. V. Nabokov. Sobranie
sochinenii russkogo perioda. V 5 t. T . 5 [Russian Period. Collected
Works. In 5 vols. V . 5]. St. Petersburg, Symposium, 2000. P. 9 –39.
9. Dolinin A.A. Kommentarij k romanu Vladimira Nabokova “Dar”
[Commentary on the Vladimir Nabokov’s Novel The Gift]. Moscow,
Novoe izdatel’stvo, 2019. 648 p.
10. Kozlova S. Gnoseologiia otrezannoi golovy i utopiia istiny v “Pri-
glashenii na kazn’”, “Ultima Thule” i “Bend Sinister” [The Episte-
mology of the Severed Head and the Utopia of Truth in Invitation
to a Beheading, Ultima Thule and Bend Sinister]. Vladimir Na-
bokov: Pro et contra. Vol. 2. St. Petersburg, Izdatel’stvo RKhGI,
2001. P. 782–809 .
О. Ю. Сконечная. о возможНом прототипе героя “Ultima Thule”

164
Статьи. II
11. Lachman G. V poiskakh P.D. Ouspenskogo. Genii v teni Gurdzhieva.
[In Search of P.D. Ouspensky. The Genius in the Shadow of
Gurdjieff]. St. Petersburg, Ves’, 2011. 224 p.
12. Meyer P. Nabokov i neopredelennost’. Sluchai “Istinnoi zhizni
Sebast’iana Naita” [Nabokov and Uncertainty. A Case of The Real
Life of Sebastian Knight]. Per. s angl. [Transl.] V.B . Polishchuk.
Boston, Academic Studies Press; St. Petersburg, BIBLIOrossika,
2020. 271 p .
13. Nabokov V. Lektsii po zarubezhnoi literature [The Lectures on
Foreign Literature]. Per. s angl. [Transl.] I.M. Bernshtein i dr. Mos-
cow, Nezavisimaia gazeta, 1998. 507 p.
14. Nabokov V. Predislovie k angliiskomu perevodu rasskazov “Ultima
Thule” i “Solus Rex” [Preface to the English Translation of the Short
Stories Ultima Thule and Solus Rex]. Per. [Transl.] G.A . Levintona.
Vladimir Nabokov: Pro et contra. Sost. B .V . Averin, M.E . Malikova,
A.A. Dolinin. St. Petersburg, Izdatel’stvo RKhGI, 1997. P . 103–104.
15. Nabokov V. Prosvechivaiushchie predmety [Transparent Things].
Per. [Transl.] A. Gorianina, A. Dolinina, M. Meilakha. St. Petersburg,
Azbuka, 2014. 384 p.
16. Nabokov V. Sobranie sochinenii russkogo perioda. V 5 t. [Russian
Period. Collected Works. In 5 vols.] St. Petersburg, Symposium,
1999–2001.
17. Rovner A.B. Gurdzhiev i Uspenskii [Gurdjieff and Ouspensky].
Moscow, AST, 2019. 448 p.
18. Senderovich S.Y., Shvarts E.M. “T’ma alhimicheskih traktatov”.
O motivah alhimii u Nabokova [“The Darkness of Alchemical Trac-
tates”. Motif of Alchemy in Nabokov]. Nabokov i sovremenniki. Is-
toriko-literaturnyi al’manakh [Nabokov and Contemporaries. Annual
Journal]. Otv. red. O.Yu. Skonechnaya, T.O . Ponomareva, O.A . Dmit-
rienko. St. Petersburg, Symposium, 2021. Vol. 1. P . 22–49.
19. Smirnov I.P. Logiko-filosofskii roman “Dar” [Logical-Philosophical
Novel The Gift]. Ot protivnogo. Razyskaniia v oblasti khudozhest-
vennoi literatury [From the Contrary. Researches in the Field of
Fiction]. Moscow, Novoe Literaturnoe Obozrenie, 2018. P . 119–164.
20. Sudeikina V.A . Dnevnik 1917–1919: Petrograd. Krym. Tiflis [The
Diary of 1917–1919: Petrograd. Krym. Tiflis]. Sost. Men’shova I.A.
Moscow, Russkii put’; Knizhnitsa, 2006. 690 p.

21. Timofeev V.G. Fraktaly, pargelii, gibridy, duety i khiazmy v “Ulti-
ma Thule” [Fractals, Parhelia, Hybrids, Duets, and Chiastic Struc-
ture in Ultima Thule]. Nabokov i sovremenniki. Istoriko-literaturnyi
al’manakh [Nabokov and Contemporaries. Annual Journal]. Otv. red.
O.Yu. Skonechnaya, T.O . Ponomareva, O.A. Dmitrienko. St. Pe-
tersburg, Symposium, 2021. Vol. 1 . P. 147 –166.
22. Ouspenskii P.D . V poiskakh chudesnogo [In Search of the Mira-
culous]. Per. s angl. [Transl.] N.V . Fon Bok. Moscow, Grand, 2002.
528 p.
23. Ouspenskii P.D . Novaia model’ Vselennoi [The New Model of the
Universe]. Per. s angl. [Transl.] N. V . Fon Bok. Moscow, Fair, 2010.
560 p.
24. Ouspenskii P.D . Tertium Organum. Kliuch k zagadkam mira
[Tertium Organum. The Key to the Mysteries of the World]. Moscow,
Fair-Press, 2000. 423 p.
25. Huxley A. Cherez mnogo let [After Many a Summer...] . Per. s angl.
[Transl.] V. Babkova. Moscow, Astrel’, 2010. 317 p.
О. Ю. Сконечная. о возможНом прототипе героя “Ultima Thule”

166
DOI: 10.54015/o5208-7405-0977-k
А.А . Долинин
ЗНАКИ И СИМВОЛЫ
В «ЗНАКАХ И СИМВОЛАХ»
НАБОКОВА
© 2022 А.А. Долинин
Университет штата Висконсин в Мэдисоне
Мэдисон, штат Висконсин, США
Дата подачи статьи: 20 декабря 2022 г.
Аннотация: В статье рассматривается рассказ Набокова
«знаки и символы» (“Signs and Symbols”), в котором, по опре-
делению писателя, имеются два плана: поверхностный (сюжет-
ный) и тайный (фабульный). Автор оспаривает распространенное
представление, что рассказ имеет открытый финал, оставляющий
читателя в неведении о судьбе героя, и предлагает оригинальную
реконструкцию скрытой, но завершенной фабулы, основанную
на расшифровке нумерологической символики и установлении
литературных подтекстов.
Ключевые слова: «знаки и символы», сюжет, фабула,
смерть ребенка, шифры, нумерология.
Информация об авторе: Александр Алексеевич Долинин —
кандидат филологических наук, почетный профессор Универси-
тета штата Висконсин в Мэдисоне. Мэдисон, штат Висконсин,
США. E -mail: dolinin@wisc.edu .

167
Alexander A. Dolinin
SIGNS AND SYMBOLS
IN “SIGNS AND SYMBOLS”
BY NABOKOV
© 2022 Alexander A. Dolinin
University of Wisconsin-Madison
Wisconsin, Madison, USA
Received: December 20, 2022
Abstract: The article offers an interpretation of Vladimir
Nabokov’s short story “Signs and Symbols” in which, to quote the
writer himself, “a second (main) story is woven into, or placed
behind, the superficial semitransparent one.” The author questions
a common reading of the story as an open-ended text that does not
allow the reader to second-guess a predicament of the protagonist
and suggests an original reconstruction of the hidden story and its
closure based on decoding of the numerological symbolism and
indicating literary subtexts of the story.
Keywords: “Signs and Symbols”, plot, story, death of a child,
decoding, numerology.
Information about author: Alexander A. Dolinin — Pro-
fessor Emeritus of Russian Literature and Language at the
University of Wisconsin-Madison. Madison, Wisconsin, USA.
E-mail: dolinin@wisc.edu .
От автора
У предлагаемой читателю статьи довольно длинная исто-
рия. Я написал ее по-английски в 2006 г. для полезнейшего
набоковского сайта Zembla, который создал и редактировал
Джеф Эдмундс (Jeff Edmunds) из Пенсильванского универси-
тета, большой знаток как русского, так и английского Набо-
кова. К сожалению, этот сайт в 2010 г. прекратил свое суще-
ствование, а его архив ныне недоступен. Затем статья была

168
Статьи. II
перепечатана в сборнике «Anatomy of a Short Story. Nabokov’s
Puzzles, Codes, “Signs and Symbols”» под редакцией Юрия Ле-
винга [13, p. 257–269]. Еще до этого она была опубликована
по-русски в хорошем авторизованном переводе Анны Курт
[4, c. 506–521]. Занимаясь подготовкой итогового сборника
моих работ о Набокове, я перечитал статью, обнаружил в ней
несколько упущений и решил написать ее заново для русского
читателя, оставив без изменений лишь часть фрагментов
перевода Анны Курт (с ее любезного разрешения). В ито-
ге у меня получилась расширенная и исправленная редакция
старой работы, значительно бóльшая по объему и содержащая
целый ряд новых и, по-моему, важных наблюдений и сообра-
жений. Именно эту редакцию прошу считать дефинитивной.
Все переводы англоязычных текстов Набокова в статье
выполнены мной.
В часто цитируемом письме к главному редактору «Нью-Йор-
кера» Катарине Уайт, объясняя замысловатую ребусную струк-
туру рассказа «Сестры Вэйн», не принятого журналом к печати,
Набоков заметил, что некоторые из его ранее опубликованных
рассказов построены по той же системе, «когда вторая (главная)
история вплетается или прячется в другую, лежащую на поверх-
ности и полупрозрачную» [28, p. 117]. В качестве примера он
назвал другой рассказ с подобной «изнанкой» (“an inside”) —
«знаки и символы» (“Signs and Symbols”), который был напеча-
тан в «Нью-Йоркере» в 1948 г.
Благодаря пояснениям Набокова, «внутренняя схема» «Сестер
Вэйн» общеизвестна. Это история о вмешательстве неких духов
(или призраков) в реальность рассказчика, «загрубевшего наблю-
дателя поверхностных проявлений жизни», завершающаяся тай-
ным посланием из иного мира в последнем абзаце, которое можно
расшифровать, прочитав его по правилам акростиха. В том же
письме к Катарине Уайт Набоков пишет: «...всё в рассказе ведет к
одному заворачивающему назад финалу или, вернее, образует изы-
сканный круг, систему немых ответов, не понятых французом, но
адресованных каким-то неизвестным духом читателю» [28, p. 117].

169
Однако многочисленным критикам пока что не удалось обнару-
жить сходную «изнанку» в «знаках и символах», которая могла
бы дать ответ на вопросы, поставленные финалом рассказа, когда
ночью в квартире немолодых еврейских эмигрантов третий раз
подряд раздается телефонный звонок. Мы не знаем, кто и почему
звонит им в этот неурочный час: то ли неизвестная женщина, уже
дважды набиравшая неверный номер, то ли кто-то из психиатри-
ческой лечебницы с известием о смерти их умалишенного сына,
который накануне совершил очередную попытку покончить жизнь
самоубийством. Проанализировав мотивную структуру рассказа,
некоторые критики пришли к выводу, что она содержит целый
ряд зловещих «знаков и символов», в которых следует видеть
предзнаменования гибели несчастного юноши [20; 16, p. 91–93].
Эта интерпретация, однако, была оспорена в подавляющем боль-
шинстве работ о рассказе, начиная с новаторской статьи Уильяма
Кэрролла и кончая игривой болтовней Ирвинга Малина [3; 32; 14;
31; 39; 11; 23, p. 219–227]. Трактуя «знаки и символы» в духе
эстетики восприятия, Кэрролл и его многочисленные последовате-
ли полагают, что текст не имеет однозначного «решения», а лишь
провоцирует читателя на поиск «знаков и символов». Тот, кто
поддается на провокацию, повинен в аберрации восприятия, по-
добной описанной в рассказе «соотносительной мании» (referential
mania), и потому несeт «эстетическую ответственность» за смерть
юноши. Хотя Набоков сам признал, что в «знаках и символах»
за «поверхностным и полупрозрачным» сюжетом присутствует
«другой (главный)» сюжет, критики либо отрицают его существо-
вание, либо оспаривают его важность. Так, в книге «Сомнения
мага» Майкл Вуд пишет, что благодаря замечанию Набокова
рассказ воспринимается как загадка в большей степени, чем это
есть на самом деле, и толкует его как неопределенную метафору
с открытым финалом. По его мнению, вторая история в «знаках
и символах» касается не героев («пожилой еврейской пары и их
больного сына»), а нас, читателей, и нашей реакции на загадку
телефонного звонка. «Во втором сюжете мир молодого человека
вторгается в наш собственный, его облака и деревья становятся
нашими, и новая боль — боль новой неопределенности охваты-
вает как невинных, так и виновных (подчеркнуто мной, здесь и
далее. — А.Д.)» [41, p. 74].
А. А . Долинин. зНаки и символы в «зНаках и символах» Набокова

170
Статьи. II
Вопреки мнению большинства, я думаю, что Набоков отнюдь
не лукавил, когда отнес «знаки и символы» к группе текстов
с «изнанкой», и попытаюсь доказать в этой статье, что рассказ
построен по специфической «системе» сокрытия и содержит тай-
ный ключ, подобный акростиху из «Сестер Вэйн».
Чтобы понять, что имеет в виду Набоков, говоря о «системе»
двух налагающихся друг на друга историй, полезно вспомнить
классическую дихотомию сюжета и фабулы, предложенную
русскими формалистами. В их терминологии фабула — это об-
щая сумма взаимосвязанных событий (или мотивов) в их хроно-
логическом и каузальном порядке, в отличие от сюжета, со-
стоящего из тех же мотивов, как они реально даны в тексте. Как
писал Б.В. Томашевский, «для фабулы неважно, в какой части
произведения читатель узнает о событии, и дается ли оно ему
в непосредственном сообщении от автора, или в рассказе персо-
нажа, или системой боковых намеков. В сюжете же играет роль
именно ввод мотивов в поле внимания читателя. <...> Сюжет
есть всецело художественная конструкция» [10, с. 183].
В своих зрелых рассказах Набоков нечасто, но весьма изоб-
ретательно применяет своеобразный метод сокрытия: создает
несоответствие или напряженность между сюжетом и фабулой,
пряча отдельные элементы последней. Он строит повествование
таким образом, чтобы в нем не было прямых и даже косвенных
указаний на важное, обычно центральное событие (или несколь-
ко событий) фабулы, и маскирует этот эллипсис. Скажем, вме-
сто того, чтобы изобразить такие события, как смерть главного
героя в рассказе «Лик», предательство и убийство из ревности
в «Как-то раз в Алеппо...» или вторжение сверхъестественного
в «Сестрах Вэйн», сюжеты этих рассказов намеренно скрывают
их, заменяя «реальность» ложным или неполным ее описанием
в тексте. Однако такое повествование не только скрывает или
маскирует важное событие, но и предоставляет читателю адек-
ватные средства для того, чтобы его обнаружить и тем самым
реконструировать фабулу. Информация, относящаяся к пропу-
щенному событию (событиям), зашифрована в сюжете в виде
интратекстуальной загадки (часто подкрепленной интертексту-
альными отсылками), а текст содержит особые ключи к этому
коду.

171
Именно это имел в виду Набоков, когда писал Катарине Уайт,
что читатель «Сестер Вэйн» «почти автоматически» обнаружит
послание из иного мира, если обратит внимание на ряд аллюзий
в тексте, отсылающих к распознаванию тайных сообщений, об-
разованных из начальных букв слов, следующих друг за другом,
то есть по принципу акростиха в широком смысле. В первый раз
рассказчик говорит об этом в связи со смертью эксцентричного
библиотекаря по имени Порлок1, друга цинтии Вэйн, который
выискивал в старых книгах диковинные опечатки, как, например,
замену второго “h” в слове “hither” на “l”, превращающую «сю-
да» в «гитлера». Когда цинтия, верящая в пророчества и комму-
никацию с мертвыми, на третий день после смерти Порлока за-
мечает в журнале цитату из поэмы Кольриджа «Кубла Хан»,
ей приходит в голову мысль, что первые три буквы названия
реки “Alph” пророчески совпадают с инициалами Анны Ливии
Плюрабель (Anna Livia Plurabelle) — «еще одной священной
реки, протекающей через еще один подложный сон или, вернее,
вокруг него»2, а «добавленное к ним “h” скромно, как приватный
указатель, отсылает к тому самому слову “hither”, которое так
заворожило бедного мистера Порлока» [29, p. 622]. Сразу же
после этого рассказчик вспоминает
...that novel or short story (by some contemporary writer,
I believe) in which, unknown to its author, the first letters of the
1 фамилия Порлок совпадает с названием английской деревни, которая из-
вестна в англоязычной культуре по предисловию Кольриджа к его незакон-
ченной поэме «Кубла Хан» (“Kubla Khan”, 1816). По уверениям Кольриджа,
эта поэма полностью привиделась ему во сне и, проснувшись, он начал ее
записывать, но работу пришлось прервать, потому что к нему явился по делу
некий «человек из Порлока» (“a person from Porlock”). Через час с лишним,
когда визитер ушел, Кольридж больше не смог уже вспомнить ни одной
строки. фрагмент начинается описанием легендарного дворца монгольского
хана Кублая (известного по «Путешествию Марко Поло» и его различным
переложениям) и протекающей рядом с ним «священной реки Алф» (“Alph,
the sacred river”), которая в источниках не упоминается.
2 Имеется в виду героиня сновидческого романа Джойса «Поминки по финне-
гану». В «реальности» ее зовут миссис Паркер, а во сне она становится Анной
Ливией Плюрабель — олицетворением реки Лиффи и женского начала бытия.
Ее инициалы ALP многократно появляются в тексте в разных сочетаниях.
А. А . Долинин. зНаки и символы в «зНаках и символах» Набокова

172
Статьи. II
words in its last paragraph formed, as deciphered by Cynthia, a
message from his dead mother [29, p. 622].
...роман или рассказ (кажется, какого-то современного пи-
сателя), в котором, неведомо для автора, начальные буквы слов
последнего абзаца складывались в послание от его покойницы
матери, расшифрованное цинтией.
Наконец, в предпоследней главке рассказчик, узнав о смер-
ти цинтии, по ее примеру ищет акростихи в шекспировских
сонетах. Прямо названные методы расшифровки по правилам
акростиха вместе с темой потусторонности побуждают к де-
кодированию: они подсказывают читателю тот код, который
требуется применить к последнему абзацу текста, чтобы про-
читать обращенное к рассказчику послание от мертвых сестер
Вэйн. Подобным образом многочисленные анаграммы в романе
«Под знаком незаконнорожденных» сигнализируют о присут-
ствии скрытых анаграмматических посланий из потусторонне-
го мира, которые может найти и расшифровать читатель. Ко-
нечно, опущенные или завуалированные события и коды для
решения интратекстуальных загадок во всех текстах разные,
но система разгадывания всегда одна и та же: сам текст вклю-
чает набор ключей, которые указывают на то, какой код нужен
для расшифровки скрытой информации и заполнения пробела
в фабуле.
Посмотрим, как эта система работает в рассказе «знаки и сим-
волы», намного более сложном, чем «Сестры Вэйн», поскольку
в нем прямо и косвенно упоминается несколько кодов, и читатель
должен выбрать из них тот, который можно применить к спря-
танной в тексте загадке. Внимание критики прежде всего со-
средотачивалось на «соотносительной мании» (“referential mania”)
безумного юноши, который считает, что «все происходящее во-
круг него — это завуалированная отсылка к его личности и су-
ществованию»:
Phenomenal nature shadows him wherever he goes. Clouds in
the staring sky transmit to one another, by means of slow signs,
incredibly detailed information regarding him. His inmost thoughts
are discussed at nightfall, in manual alphabet, by darkly gesticulating
trees. Pebbles or stains or sun flecks form patterns representing

173
in some awful way messages which he must intercept. Everything
is a cipher and of everything he is the theme. <...> He must be
always on his guard and devote every minute and module of life
to the decoding of the undulation of things [29, p. 599–600].
Мир явлений тайно следует за ним, куда б он ни шел. Об-
лака в глазеющем на него небе посредством медленных знаков
передают друг другу немыслимо подробные сведения о нем. При
наступлении ночи деревья, темно жестикулируя, обсуждают его
сокровеннейшие мысли на языке глухонемых. Камушки, пятна,
солнечные блики образуют узоры, каким-то ужасным образом
содержащие послания, которые он обязан перехватить. Все
сущее — шифр, и он — тема всего. < ...> Он всегда должен
быть начеку и посвящать каждую минуту, каждую частицу
бытия расшифровке колебательных движений сущего.
Некоторые критики утверждают, что, нагромождая узоры и
перегруженные символикой подробности, Набоков сознательно
провоцирует читателя «знаков и символов» на некую гиперин-
терпретацию, которая напоминает «соотносительную манию»
больного юноши, и заставляет нас читать рассказ так, словно
все в нем шифр. Как ни соблазнительна идея сопоставить чита-
тельскую реакцию с пансемиотическим подходом к реальности
больного юноши, ее с самого начала приходится отвергнуть по
нескольким простым причинам. Во-первых, «соотносительная
мания» ограничивается природными явлениями (облака, дере-
вья, солнечные блики, водоемы, воздух, горы) и случайными
артефактами (стеклянные поверхности, пальто в витринах),
но не распространяется на реальных людей, которых безумец
исключает из «конспирации». Рассказ же повествует о его не-
молодых родителях, еврейских беженцах из Европы, которые
пользуются обычными системами коммуникации и городского
транспорта: метро, автобус, русская газета, фотографии, карты,
телефон, ярлыки на баночках с желе. К миру природы относится
лишь одно их впечатление: «крошечный, полумертвый, неоперив-
шийся птенец», беспомощно дергающийся в луже «под раскачи-
вающимся деревом, сквозь которое капал дождь»3 — символиче -
3 “...under a swaying and dripping tree, a tiny half-dead unfledged bird was
helplessly twitching in a puddle” [29, p. 599].
А. А . Долинин. зНаки и символы в «зНаках и символах» Набокова

174
Статьи. II
ская параллель к положению больного юноши в реальном мире.
Во-вторых, юноша пытается читать «тексты» феноменального
мира эгоцентрически, проецируя их только на самого себя (у каж-
дого из множества означающих есть лишь одно-единственное
означаемое — его жизнь), но для интерпретации рассказа, в ко-
тором он — лишь один из персонажей, такой подход непригоден.
И наконец, описание «соотносительной мании», в отличие
от аллюзий на акростихи в «Сестрах Вэйн», не указывает на
какой-либо определенный код, поскольку сам юноша не спосо-
бен расшифровать тайные послания: он строит догадки лишь
об их «теме» (“theme”), общем смысле (злые, коварные, угро-
жающие) и истинности (они лживы), но не об их конкретном
содержании. Таким образом, «соотносительная мания» не может
служить подсказкой для выявления и решения загадки, спря-
танной в тексте; ее описание не предлагает особый ключ к шиф-
ру, а устанавливает метапрозаические принципы, вводя группу
семиотических мотивов, которые можно отнести к структуре
самого текста. Очищенные от психиатрической дымовой завесы,
ключевые слова в этом отрывке образуют что-то вроде инструк-
ции для читателя — приглашение «декодировать» посылаемые
ему сообщения, отыскать «скрытые отсылки» к судьбе юноши
(центральная «тема» рассказа), «перехватить» некоторые по-
слания от автора текста. Безумие юноши (и ошибка пансимво-
лического чтения) заключается не в самом методе, а в его не-
правильном применении: чтобы понять любой знак, нужно
сначала определить знаковую систему, в которой он функцио-
нирует.
Мета-комментарий дополняется характерными для Набокова
автореминисценциями. Уже отмечалось, что двоюродный брат
героя, некий «прославленный шахматист» — вероятно, проекция
героя «защиты Лужина», покончившего с собой, «тоже жертвы
соотносительной мании» [14, p. 145; 34, p. 344–345]. Метафори-
ческое описание неудавшегося самоубийства юноши как попытки
«продрать в его мире дыру и сбежать» (“to tear a hole in his world
and escape” [29, p. 599]) перекликается с финальным эпизодом из
«защиты Лужина», где Лужин, проделав «черную звездообраз-
ную дыру» в заснеженном стекле, «выходит из игры» [6, с. 464].
Детские рисунки мальчика — «чудесные птицы с человеческими

175
руками и ногами» — намекают на неведомый американскому
читателю русский псевдоним Набокова «Сирин», имя сказочной
птицы с человеческой головой и грудью4. Этим намеком устанав-
ливается связь героя с русской ипостасью автора рассказа, но и
она не позволяет реконструировать скрытое фабульное событие.
Кроме того, в последней главке рассказа имеется явный намек
на дивинационный карточный код, когда мать юноши поднимает
с пола игральные карты:
Bending with difficulty, she retrieved some playing cards and
a photograph or two that had slipped from the couch: knave of
hearts, nine of spades, ace of spades, Elsa and her bestial beau
[29, p. 602].
С трудом наклонившись, она подобрала несколько карт и
пару фотографий, соскользнувших с дивана: валет червей, де-
вятка пик, туз пик, Эльза и ее бестиальный обожатель.
На первый взгляд, «расклад» из трех карт, в котором доми-
нируют пики — «дурная масть» — (почтительный поклон «Пи-
ковой даме»?), носит характер зловещего предзнаменования.
В нескольких английских и американских гадательных книгах,
имевших хождение в США в первой половине ХХ в., девятку
пик называют самой скверной картой в колоде, предвещающей
страшное несчастье, а в сочетании с пиковым тузом — смерть
[42, p. 271]5. Кроме того, в нескольких дивинационных системах
4 См. также автопортрет Набокова в его стихотворении «Слава» («я божком
себя вижу, волшебником с птичьей головой, в изумрудных перчатках, в чул-
ках из лазурных чешуй»), где, по его собственному замечанию, содержится
аллюзия на «сирина, сказочную птицу из славянской мифологии, и “Сири-
на” — псевдоним автора в 1920–1940-е годы» [27, p. 104, 113].
5 Ср. в русской гадательной книге: девятка пик означает, что «совершенная
печаль вас постигнет, соберите ваши силы» [9, с. 280]. В 1943 г. Набоков
мог заметить в журнале “Life”, который он часто просматривал, хорошо
иллюстрированную статью о новом мюзикле “Carmen Jones” — переделке
оперы Бизе «Кармен» на современный афроамериканский лад. На одной из
фотографий изображена главная героиня в сцене гадания, когда, как по-
яснялось в журнале, ей выпала девятка пик, «карта, означающая смерть»
(Life. 1943, No 25. December 20. P. 112). У Бизе в соответствующей сцене
сама роковая карта не названа; открыв ее, Кармен восклицает лишь “Pique!
La mort!” («Пики! Смерть!»).
А. А . Долинин. зНаки и символы в «зНаках и символах» Набокова

176
Статьи. II
такое же значение имеет и сам туз6, о чем знал Набоков. В его
рассказе «Подлец» (1930) герой накануне дуэли гадает на картах
и вытягивает пикового туза. «А! Вот это нехорошо, — думает
он. — Туз пик — это, кажется, смерть» [6, с. 515]. Поскольку
валет червей — карта светловолосого юноши или молодого
неженатого мужчины, то вся карточная триада прочитывается
как предсказание смерти «валета», то есть безумного юноши,
о которой его родителям должен сообщить третий ночной теле-
фонный звонок.
Однако если мы обратим внимание на фотографии, упав-
шие вместе с картами, то все сочетание карт может получить
другую интерпретацию. В контексте «знаков и символов», где
герои — евреи, которые успели попасть в США из нацистской
германии до начала войны и Холокоста, погубившего почти
всех их родных и знакомых, «бестиальный обожатель» служан-
ки Эльзы олицетворяет силы зла, ответственные за страдания
и смерти невинных жертв7. Набоков, конечно же, не случайно
выбрал для него эпитет “bestial”, отсылающий к «белокурой
бестии» (die blonde Bestie — нем.; the blond Beast — англ.),
арийскому идеалу, унаследованному нацистами от Ницше. Мож-
но предположить, следовательно, что валет червей — это его
репрезентация в гадании, и тогда роковые пики не предсказы-
вают смерть несчастного юноши («что будет?»), а сообщают
о гибели «белокурой бестии» и всего нацистского режима («что
было?»)8.
Комбинация из трех карт и двух фотопортретов, однако, от-
сылает нас к последнему возможному коду в тексте — к нуме-
рологии и цифровой криптографии. С самого начала в «знаках
и символах» акцентируются повторяющиеся цифры: например,
«В четвертый раз за столько же лет» (“For the fourth time in
6 См., например: “The ace of spades, sickness and death” [35, p. 472].
7 О темах Холокоста и еврейства в рассказе см. краткий, но содержательный
обзор Ю. Левинга: [13, p. 165–168].
8 Следует напомнить, что рассказ был задуман в конце 1945 г., а написан
летом 1947 г., когда в Нюрнберге заканчивался процесс над нацистскими
врачами, некоторые из которых обвинялись в том, что они участвовали в мас-
совых убийствах и стерилизации психически нездоровых людей в рамках так
называемой программы Т-4 .

177
as many years” [29, p. 598]), или «корзинка с десятью фрукто-
выми желе в десяти маленьких баночках» (“a basket with ten
different fruit jellies in ten little jars” [29, p. 598]). Все важные
эпизоды, образы и мотивы в тексте образуют упорядоченные
серии. Среди них, в первую очередь, обращают на себя вни-
мание всевозможные триады, соответствующие универсальной
парадигме рождение/жизнь/смерть. Сам текст делится на три
главки; супруги живут на третьем этаже; на пути в больницу
с ними случаются три неприятности (поезд метро застревает
в туннеле, автобус опаздывает, идет дождь), а на обратном
пути они трижды сталкиваются с тем, что похоже на дур-
ные предзнаменования (умирающий птенец в луже, девушка,
плачущая на плече у пожилой женщины, унесенный ключ от
квартиры); фамилия Соловейчик дважды звучит в усеченных,
американизированных вариантах — Солов и Сол9; три карты,
как мы видели, падают на пол, и, конечно, в конце раздаются
три телефонных звонка.
Еще более значимы серии из пяти элементов, некоторые из ко-
торых образуются с помощью сложения (три карты + две фотогра-
фии, три «соловьиных» имени + две птицы). Рассказ начинается
в пятницу, которая в России считается пятым днем недели; жизнь
9 Триада насыщена многочисленными возможностями для игры слов на разных
языках. Русское слово «соловей», потеряв окончание, превращается в «Солов»
(форма прилагательного «осоловелый» — вялый, расслабленный, полусонный,
ср. также с глаголом «осоловеть»), а затем в «соль». Парономазия соловей/
осоловеть была использована Мариной цветаевой в стихотворении «А и прос-
тор у нас татарским стрелам» (1922): «Не курским соловьем осоловелым».
«Солов» — палиндром слова «волос» (ср. в палиндроме Хлебникова: «Кони,
топот, инок / Солов зов, воз волос»), а также анаграмма «слово». В наброс-
ках ко второй части «Дара» федор Константинович использует ту же игру,
восклицая: «О русское слово, соловое слово...» По-английски solov можно
прочесть как so love, а sol ассоциируется с одиночеством (от латинского
solus (один, одинокий), как в названии набоковского рассказа “Solus Rex”),
с солнцем и алхимическим золотом (от лат. Sol), с пятым звуком музыкаль-
ного звукоряда, а если читать его справа налево — с утратой (loss). Поэтому
триада допускает две противоречивые интерпретации. С одной стороны, она
представляет собой параллель к истории душевной болезни героя («птичья
фаза» →
→
сон разума →
→
предельное одиночество и жажда смерти), а с другой,
предвещает трансформацию через Логос (Слово) и Любовь в солнце/золото
второго рождения.
А. А . Долинин. зНаки и символы в «зНаках и символах» Набокова

178
Статьи. II
супружеской пары протекала в пяти пунктах (Минск, Лейпциг,
Берлин, Лейпциг, Нью-Йорк); женщина рассматривает пять фо-
тографий сына, знаменующих пять стадий его деградации: от
милого младенца до отталкивающего душевнобольного десяти-
летнего мальчика, «недоступного для окружающих». В самом
конце рассказа отец читает пять «красноречивых этикеток»
(“eloquent labels”) на баночках с фруктовыми желе: абрикос,
виноград, слива, айва и райские яблоки (“apricot, grape, beech
[sic!] plum10, quince, crab apple” [29, p. 604]), образующих регрес-
сивную последовательность от сладкого к кислому, которая изо-
морфна жизни сына11.
И, наконец, все десять баночек с желе образуют самую длин-
ную серию, связанную с темой рождения (как-никак это подарок
10 Имеется в виду “beach plum” — слива морская (prunus maritima), произ-
растающая на Атлантическом побережье США. В журнальной редакции рас-
сказа слово “beach” было набрано правильно (The New Yorker. 1948, May 15.
P. 33), но во всех последующих публикациях, начиная со сборника “Nabokov’s
Dozen: A Collection of Thirteen Stories” [26, p. 58], заменено на его омофон
“beech” (береза). Скорее всего, это просто невыправленная опечатка, хотя
нельзя полностью исключить и намеренное искажение, смысл которого неясен.
11 Насколько можно судить по рекламным объявлениям в газетах и жур-
налах, в начале 1940-х гг ., когда Набоковы приехали в Америку, многие
американские фирмы и магазины выпускали подарочные наборы фруктовых
желе к праздникам — дню Благодарения, Рождеству и Пасхе, обычно из
двенадцати баночек. Желе из тех фруктов, которые упоминает Набоков,
входили в некоторые наборы (виноград и райские яблоки — чаще других,
слива и абрикос — реже), но только порознь или в других сочетаниях. Так,
например, на Рождество 1940 г. нью -йоркский универмаг “Gimbels” пред-
лагал набор из желе винограда, айвы, райских яблок, земляники, малины
и ежевики, по две баночки каждого (The New York Times. 1940, December
4). В 1941 г. на Пасху новоанглийская фирма также предлагала дюжину
баночек шести разновидностей: слива (beach plum), желе к оленине (venison
jelly, изготовлялось обычно из винограда или красной смородины), дикие
райские яблоки, черноплодная малина, дикий виноград, бузина (Ibidem.
1941. March 23). По воспоминаниям видного энтомолога Чарлза Ли Реминг-
тона (Charles Lee Remington, 1922–2007), который в 1946–1947 гг., будучи
аспирантом гарварда, дружил с Набоковым и бывал у него дома, Набоковы
любили угощать гостей фруктовыми желе компании “Gerber” [17, p. 115].
Скорее всего, однако, это ошибка памяти, потому что знаменитая компания
“Gerber” специализировалась на производстве детского питания и фруктовые
желе в ассортимент ее продукции не входили.

179
ко дню рождения). Они упоминаются в тексте пять раз12. Кри-
тики заметили, что повторяемость этого мотива и его появление
в самых важных местах текста — в первом абзаце, в начале
второго и в финале — говорят о его символическом значении,
но не смогли предложить сколько-нибудь убедительные его ин-
терпретации13. Лишь геннадий Барабтарло обратил внимание на
то, что пять фруктовых желе «следуют друг за другом в порядке
возрастания терпкости и так или иначе соответствуют пяти фо-
тографиям сына, которые женщина рассматривала за час до
этого». По его верной догадке, именно последовательность деся-
ти фруктов является «ключом к невидимому метасюжету» рас-
сказа, хотя показать, как работает и что открывает этот ключ,
ему не удалось [16, p. 92].
При рассмотрении загадочного ряда из десяти элементов,
как кажется, необходимо иметь в виду, что он представляет
собой некий список, прочитанный (подобно списку кораблей
у Мандельштама) только до середины, и мы не знаем, какие
фрукты занимают в нем места с шестого по десятое. Тем са-
мым ряд разделяется на известное/неизвестное, что придает
ему свойства модели «двоемирия», где граница между пятью
и шестью есть граница между посюсторонним и потусторон-
ним. Конечно, инобытие от нас закрыто, но мы можем строить
предположения о нем (или, используя набоковскую метафору,
о вкусе следующих пяти фруктов), улавливая некие слабые,
неясные сигналы из потустороннего мира. Если группа из пяти
известных нам фруктов есть параллель к земной жизни персо-
нажей — от сладкого абрикоса до кислого райского яблока, от
младенчества до безумия, старости и смерти, то уместно пред-
положить, что шестой фрукт должен быть во всяком случае
слаще, чем предшествующий.
12 Согласно словарю символов, десять «обладает значением полноты, завер-
шенности и возврата к единству после завершения цикла из первых девяти
цифр. Пифагорейцы считали десять самым священным из чисел. Это был
символ всего творения. Если все проистекает из десятки и все к ней возвра-
щается, значит, это также образ полноты движения» [19, p. 981].
13 См., например, странную идею Ларри Р. Эндрюса, считающего, что баночки
желе связаны с родительской самоуверенностью и потому «таинственным
образом становятся причиной смерти сына» [14, p. 140].
А. А . Долинин. зНаки и символы в «зНаках и символах» Набокова

180
Статьи. II
На то, что цифра 6 является ключом к «изнанке» рассказа,
указывает телефонный разговор пожилой женщины с безымянной
девушкой, которая после полуночи дважды неверно набирает
номер и звонит в квартиру стариков, тревожа их покой:
“Can I speak to Charlie?,” said a girl’s dull little voice.
“What number you want? No. That is not the right number.”
<...>
The telephone rang a second time. The same toneless anxious
young voice asked for Charlie.
“You have the incorrect number. I will tell you what you are
doing: you are turning the letter O instead of the zero” [29, p. 602].
—
Могу я поговорить с Чарли? – спросил однотонный не-
громкий девичий голос.
—
По какому номеру вы звоните? Нет. Это не тот номер.
<...>
Телефон зазвонил снова. Тот же монотонный озабоченный
голос попросил позвать Чарли.
—
Это не тот номер. я вам объясню, что вы делаете: вы
набираете букву О вместо нуля.
Само слово «номер» (number), трижды повторенное женщи-
ной, указывает на то, что читатель должен отнестись к ее словам
с более пристальным вниманием, чем это до сих пор делали
критики. Сравнив два номера — свой и тот, который нужен
девушке, — она осмысляет досадное недоразумение как инте-
ресную задачу и находит ее красивое решение. В 1940-е гг. нью -
йоркские телефонные номера состояли из двух букв (начальные
буквы названия района, где находилась телефонная станция) и
пяти цифр, и женщина резонно предполагает, что звонящая по
инерции набирает третью букву (“О”) вместо того, чтобы перей-
ти на цифры и набрать ноль, то есть заменяет знак на символ,
ибо буквы или литеры алфавита — суть знаки, а числа или
цифры — символы.
Это объяснение привлекает внимание ко всем известным
особенностям старого телефонного диска и современного теле-
фона, которые по сути дела представляют собой простейшую
шифровальную машину, позволяющую переводить цифры-симво-
лы от 2 до 9 в буквы-знаки и наоборот. Если женщина преобра-

181
зует цифру в букву “О”, читатель может (и должен) проделать
обратную операцию и найти, какую «цифру» набирает девушка.
Взглянув на свой телефон, каждый легко найдет правильный
ответ: вместо «пустого» нуля девушка набирает цифру шесть,
которой на телефонном диске соответствуют три буквы —
M,N,O.
Тень слова OMEN (знак, предзнаменование, пророчество)
в этом сочетании букв едва ли случайное совпадение: если счи-
тать числовое значение буквы “О” шифром, то ошибка девушки
становится значимой. Она знает правильный номер некоего Чар-
ли, ей не терпится поговорить с ним, она звонит после полуно-
чи, то есть по какому-то неотложному делу, и все же набирает
цифру шесть вместо нуля, причем не единожды, а дважды, — что
малоправдоподобно. По всей видимости, она выступает в роли
передатчика-медиума. Отсюда ее однотонный голос, передающий
закодированное тайное сообщение, где цифра 6 непосредствен-
но адресована родителям несчастного юноши. Тот факт, что
неправильно набранная цифра не названа в тексте, а должна
быть установлена «идеальным читателем» с помощью простого
декодирования, делает ошибку (как и многие другие значимые
ошибки персонажей Набокова) важным ключом, который приот-
крывает «внутреннюю схему» рассказа, намекая на его скрытое
главное событие.
В контексте «знаков и символов» с его акцентом на сериях
и номерах, неназванное число шесть получает нескольких важ-
ных связей и значений. Сразу же отметим, что пятница, когда
начинается действие рассказа, в США считается шестым днем
недели. На одной из фотографий сына, которую рассматривает
женщина, ему шесть лет, когда, по ее воспоминанию, он «рисо-
вал чудесных птиц с человеческими руками и ногами и страдал
бессонницей, как взрослый» (“drew wonderful birds with human
hands and feet, and suffered from insomnia like a grown-up man”).
Рисунки фантастических птиц напоминают не только о Сирине,
как говорилось выше, но и о мортальной символике в древне-
египетском и древнегреческом искусстве, где подобные птицы —
это символы души, отправляющейся в иной мир; а бессонница
мальчика связывает его как с отцом (ср. восклицание последнего:
“I can’t sleep because I am dying” («я не могу спать, потому что
А. А . Долинин. зНаки и символы в «зНаках и символах» Набокова

182
Статьи. II
я умираю»)), так и с самим Набоковым, который всю жизнь
страдал бессонницей14.
Телефонный диск с десятью цифрами соотнесен в рассказе
с десятью баночками желе и надписями на них, которые, как
показано выше, проецируются на жизнь персонажей. цифра 6
на диске, таким образом, соответствует следующему за райскими
яблочками фрукту, название которого остается нам неизвестным.
Можно предположить, однако, что она обещает персонажам
второе рождение, которое последует за ужасами безумия, пре-
следований, старости, отчаяния и смерти. На это указывает на-
звание пятого фрукта — crab apple, поскольку основное значение
слова crab (бот. дичок) — это краб или рак, эмблема четверто-
го знака зодиака, символизирующего воскрешение, переход из
мрака в свет15.
Сигнал из потусторонности, как кажется, адресован женщине
в ответ на ее горькие мысли о «судьбе нежности и любви в мире»,
о страданиях и гибели невинных жертв, прежде всего детей:
She thought of the endless waves of pain that for some reason
or other she and her husband had to endure; of the invisible giants
hurting her boy in some unimaginable fashion; of the incalculable
amount of tenderness contained in the world; of the fate of this
tenderness, which is either crushed, or wasted, or transformed into
madness; of neglected children humming to themselves in unswept
corners; of beautiful weeds that cannot hide from farmer and
helplessly have to watch the shadow of the simian stoop leave
mangled flowers to its wake, as the monstrous darkness approaches
[29, p. 601].
Она думала о бесконечных волнах боли, которую они с му-
жем по какой-то причине должны выносить; о невидимых вели-
канах, мучающих ее мальчика какими-то немыслимыми спосо-
бами; о неисчислимой величине нежности, которая содержится
14 Ср. двуязычный финал его стихотворения “An Evening of Russian
Poetry” (1945), напечатанного в «Нью-Йоркере» без двух последних стихов:
“Bessónnitza, tvoy vzor oonýl i stráshen; / lubóv moyá, otstóopnika prostée”
(“Insomnia, your stare is dull and ashen, / my love, forgive me this apostasy”)”
(The New Yorker. 1945, March 3. P. 24 . [27, p. 162–163]).
15 См. об этом: [19, p. 239–240].

183
в мире; об участи этой нежности, раздавленной или растрачен-
ной или обращенной в безумие; о заброшенных детях, которые
что-то мурлычут сами себе в неметеных углах; о прекрасных
сорняках, которые не могут спрятаться от жнеца и лишь бес-
помощно следят его сгорбленную, как обезьяна, тень, оставля-
ющую за собой растерзанные цветы, а чудовищная тьма все
ближе и ближе.
O смерти детей (от естественных причин) и горе их родителей
Набоков несколько раз писал по-русски — в ранних рассказах
«Боги» (1923) и «Рождество» (1924), в «Камере обскуре», в пье-
се «Событие». Сына главного героя англоязычного романа «Под
знаком незаконнорожденных», над которым писатель работал
с 1942 по 1946 г., мучают и убивают омерзительные садисты —
прямой отклик на известия об уничтожении еврейских детей
в нацистских концлагерях. «Как ни хочется спрятаться в свою
башенку из слоновой кости, — признался Набоков сестре вско-
ре после завершения романа, 15 июня 1946 г.,
—
есть вещи,
которые язвят слишком глубоко, напр<имер> немецкие мерзости,
сжигание детей в печах, — детей, столь же упоительно забавных
и любимых, как наши дети» [8, с. 41]. Во всех упомянутых текстах
(быть может, за исключением фарсово-пародийного, почти аб-
сурдистского «События») нам дают понять разными, все услож-
няющимися способами, что в мире Набокова физической смертью
существование индивидуального сознания не заканчивается и
безутешные родители могут надеяться на загробную встречу со
своим ребенком. «Смерти нет. < ...> Смерти быть не может», —
декларирует потерявший сына отец в ученических, не печатав-
шихся при жизни автора «Богах»16. В «Рождестве» тот же по-
стулат выражен с помощью простейшей символики: герой со
значимой фамилией Слепцов, похоронив сына, проклинает жизнь,
которая кажется ему «горестной до ужаса, унизительно бесцель-
ной, бесплодной, лишенной чудес», но прозревает, когда у него
на глазах из кокона вдруг выползает прекрасная ночная бабоч-
ка — эмблема души мальчика, претерпевшего второе рождение
[6, с. 168]. В «Камере обскуре», наоборот, герой, предавший
память об умершей дочери Ирме, слепнет, сначала в переносном
16 О рассказе см.: [21, p. 41 –64].
А. А . Долинин. зНаки и символы в «зНаках и символах» Набокова

184
Статьи. II
смысле, морально, а потом в буквальном, после автомобильной
катастрофы. Сама катастрофа Набоковым не описана, но фабуль-
ный эллипсис занимает короткая (около страницы) глава XXIX17,
в которой — единственный раз в романе — использована необы-
чайно высокая, «небесная» точка зрения, когда в кругозор не-
видимого наблюдателя попадает «вся эта щека земли, от гибрал-
тара до Стокгольма», озаренная «улыбкой прекрасной погоды»
[6, т. 3, с. 364], и отдельные детали: желтый дирижабль над
францией, берлинский продавец мороженого, которое так люби-
ла Ирма, ее мать, чем-то «странно взволнованная». Еще Уильям
Роу предположил, что это взгляд Ирмы с небес, так сказать,
из детского рая [33, p. 87–88]18. Спиритуалистское прочтение
поддерживается анаграммой имени Ирмы в первом и последнем
предложениях главы: «Старуха, собИРающая на пригорке аро-
МАтные травы, видела...» и «Старуха собИРала над обрывом
ароМАтные травы». Интересно, что в английском переводе На-
боков снял эпитет к существительному “herbs” (травы) — види-
мо, потому, что необходимые для анаграммы буквы содержались
в других словах: “The old woMAn gatheRIng herbs on the hillside
saw...” [25, p. 237–238]. Анаграммированы имена мертвых —
жены героя «Под знаком незаконнорожденных» Ольги и их за-
мученного сына Давида — и в очень странной русскоязычной
реплике одного из солдат, везущих отца на встречу с сыном:
“PoDI GALOnishch DVA vysvistal za-noch” [24, p. 221]. Похоже,
что солдат здесь, подобно девушке в «знаках и символах», вы-
ступает в роли медиума, передающего герою, еще не подозрева-
ющему о гибели сына, сообщение из загробного мира, где встре-
тились Ольга и Давид19.
Телефонные звонки в рассказе, как представляется, выполня-
ют ту же функцию, сообщая матери несчастного юноши (и чи-
тателям) о главном событии фабулы — о смерти сына и о том,
17 В английском варианте романа, получившем название “Laughter in the
Dark”, это глава 32.
18 В. Александров, согласившись с Роу, связал «небесную» точку зрения в
главе с идеями П.Д . Успенского о четвертом измерении [12, p. 6 –8]. Ср. так -
же: [2, с. 124 –125]; [30, p. 563].
19 Подробнее см.: [3, с. 104–106].

185
что в ней нужно видеть не уничтожение, а выздоровление со-
знания, его переход в иной мир, второе рождение (отсюда мотив
дня рождения и бросающееся в глаза слово “birthmark” в по-
следнем абзаце) — не бессмысленный и пустой нуль, а осмыс-
ленное, хотя и неназванное шестое звено в открытой, незавер-
шенной, разворачивающейся последовательности.
Собственно говоря, ясный намек на такое понимание смерти
юноши содержится в самом рассуждении его матери, где она
уподобляет смерть жнецу, срезающему своим серпом прекрасные
цветы вместе с колосьями. Это уподобление в общем виде идет
от Апокалипсиса20, а по отношению к детям — от немецкой
народной песни “Es ist ein Schnitter, der heisst Tod” («Есть жнец,
чье имя Смерть»). Она вошла в знаменитый сборник Ахима
фон Арнима и Клеменса Брентано «Волшебный рог мальчика.
Старые немецкие песни» (“Des Knaben Wunderhorn. Alte deutsche
Lieder”, 1806–1808) под названием “Erntelied (Katolisches Kir-
chenlied)” («Жатвенная песня (Католический гимн)»), потом бы-
ла литературно обработана Брентано, включена в многочислен-
ные хрестоматии и учебники немецкого языка, несколько раз
положена на музыку, в том числе Мендельсоном, Шуманом,
Брамсом, и цитировалась в десятках известных текстов (напри-
мер, в финале романа А. Дёблина «Берлин. Александерплац»).
Смерть в ней персонифицирована в образе жнеца, срезающего
красивые цветы, перечисление которых занимает ее бóльшую
часть, но заканчивается она твердым сотериологическим упова-
нием. Обреченный «цветок», от лица которого поется песня,
бросает вызов смерти и бесстрашно торопит приход «жнеца»,
чтобы скорее оказаться в небесном саду (“In den himmlischen
Garten”) [15, S. 55]. Набоков мог читать саму песню или об-
работку Брентано на уроках немецкого языка в Тенишевском
20 «И взглянул я, и вот светлое облако, и на облаке сидит подобный Сыну
Человеческому: на голове его золотой венец, и в руке его острый серп.
И вышел другой Ангел из храма и воскликнул громким голосом к сидящему
на облаке: пусти серп твой и пожни, потому что пришло время жатвы, ибо
жатва на земле созрела. И поверг сидящий на облаке серп свой на землю,
и земля была пожата. И другой Ангел вышел из храма, находящегося на небе,
также с острым серпом. <...> И поверг Ангел серп свой на землю, и обрезал
виноград на земле...» (Откр. 14: 14–19).
А. А . Долинин. зНаки и символы в «зНаках и символах» Набокова

186
Статьи. II
училище, но, адресуясь к американским читателям, он, скорее
всего, имел в виду не германский (в 1947 г. неуместный), а аме-
риканский подтекст — вариацию на ту же тему в хрестоматийном
стихотворении генри Лонгфелло «Жнец и цветы» (“The Reaper
and the Flowers”, 1839):
There is a Reaper whose name is Death,
And, with his sickle keen,
He reaps the bearded grain at a breath,
And the flowers that grow between.
<...>
“My Lord has need of these flowerets gay,”
The Reaper said, and smiled;
“Dear tokens of the earth are they,
Where He was once a child.”
“They shall all bloom in the fields of light,
Transplanted by my care,
And saints, upon their garments white,
These sacred blossoms wear.”
And the mother gave, in tears and pain,
The flowers she most did love;
She knew she should find them all again
In the fields of light above.
Oh, not in cruelty, not in wrath,
The Reaper came that day;
‘T was an angel visited the green earth,
And took the flowers away [22, p. 21–22]21.
21 Первоначально стихотворение входило в цикл «Псалом смерти» и имело
эпиграф — строфу из элегии валлийского поэта метафизической школы
генри Воана (Henry Vaughan, 1621–1695) “They are all gone into the world
of light!” («Все они ушли в мир света!»): “Dear, beauteous death! the jewel of
the just, / Shining nowhere, but in the dark; / What mysteries do lie beyond
thy dust; Could man outlook that mark!” («Дорогая, прекрасная смерть!
бриллиант праведных, / Ты светишь только во тьме; / Какие тайны скры-
ты по ту сторону праха; / Может ли смертный заглянуть за этот предел»)
(The Knickerbocker, or New York Monthly Magazine. Vol. XIII . 1839, No 1
(January). P. 12). В этой элегии умерший сравнивается с оперившейся
птицей, вылетевшей из гнезда: “He that hath found some fledged bird’s nest,
may know / At first sight, if the bird be flown; / But what fair well, or grove

187
Есть Жнец по имени Смерть, / И своим острым серпом /
Он одним махом срезает брадатые колосья, / И цветы, растущие
меж них. // <...> “Моему господину нужны эти веселые цве-
ты, — / С улыбкой говорит жнец, — Ведь они дорогие при-
меты земли, / где когда-то он был ребенком. //Все они рас-
цветут в полях света, / заботливо пересаженные мной, /
И святые на своих белых одеждах / Станут носить эти свя-
щенные белые цветы.” //И мать с болью и в слезах / Отдала
столь любимые ею цветы, / зная, что найдет их вновь / В гор-
них полях света. // Не с жестокостью и не с гневом / Жнец
пришел в тот день, / То ангел слетел на зеленую землю /
И с собою унес цветы22.
Набоковская тайнопись модернизирует и маскирует сенти-
ментальную риторику Лонгфелло, при этом оставляя неизменной
теодицею стихотворения. Как жнец по имени Смерть, автор
рассказа забирает больного юношу не «с жестокостью и гневом»,
а с надеждой на его встречу с любящими родителями в «горних
полях света». И герои, не ведая о том, отмечают это событие
«за неожиданно праздничным ночным чаепитием» (“unexpected
festive midnight tea”), с удовольствием разглядывая «светящие-
ся желтые, зеленые, красные баночки» (“luminous yellow, green,
red jars”). На первый взгляд «знаки и символы» кажутся «от-
крытым текстом», который заставляет читателя возненавидеть
безличную злую силу жестокой случайности, или, как пишет
Майкл Вуд, «гигантов и садовников», использующих какую-то
девушку, чтобы мучить бедных беспомощных пожилых людей
he sings in now, / That is to him unknown. //And yet, as Angels in some
brighter dreams / Call to the soul, when man doth sleep: / So some strange
thoughts transcend our wonted themes, / And into glory peep” [40, p. 247]
(«Тот, кто нашел гнездо оперившейся птицы, может понять / Не раздумы-
вая, что птица улетела, / Но у какого прекрасного источника или в какой
роще поет она ныне, / Ему неведомо. //И все же, подобно тому, как ангелы
в самых ярких снах, / Взывают к душе, пока человек спит, / Некоторые
странные мысли выходят за грань наших привычных представлений, / И за-
глядывают в славу»). Ср. «птичью» тему в рассказе: птенец, выпавший из
гнезда и барахтающийся в луже, — это параллель к состоянию безумного
юноши, а рисунки птиц и попытки «улететь» из жизни предвещают его
смерть как освобождение.
22 Пер. А . Курт. Стихотворный перевод А. М . федорова см.: [1, с. 46–47].
А. А . Долинин. зНаки и символы в «зНаках и символах» Набокова

188
Статьи. II
(и с ними нас, сочувствующих жертвам) [41, p. 72]. главным
виновником этого действа, конечно же, оказывается всесильный
автор, причиняющий боль невинным и оставляющий их в на-
пряженном ожидании и страхе, когда в третий раз раздается
зловещий телефонный звонок. Неужели это все та же глупая
девушка? Или звонят из больницы, чтобы известить их о смер-
ти сына? Вырвавшись из этой ловушки и отыскав зашифрован-
ную «изнанку», мы воспринимаем рассказ совершенно иначе,
и тогда нам открывается авторский замысел. Сама ошибка в
телефонном номере, похожая на жестокую шутку, оказывается
проявлением благой воли, если мы обнаружим в ней тайное за-
кодированное сообщение — главный знак и символ текста; и не-
определенность третьего звонка становится несущественной,
поскольку кто бы на сей раз ни набрал номер, послание, которое
мы уже получили и расшифровали, непреложно23. Если это зво-
нит девушка, значит, родителям передается цифра 6, если звонят
из больницы — что ж, мы уже получили новость «из первых
уст» и, следовательно, можем не бояться за самоубийцу. Что до
пожилых родителей, которые, в отличие от читателей, не могут
расшифровать послание, их слезы и боль о любимом сыне будут
неподдельными, но горе их будет недолгим. зная тайный код,
мы можем быть уверены, что в вымышленной вселенной Набо-
кова им тоже будет позволено вырваться и встретить «автора»
тайного сообщения.
Проанализировав «знаки и символы», мы видим, что его
внутренняя схема — mutatis mutandis — подобна «Сестрам
Вэйн», хотя первый рассказ, безусловно, драматичней и изощ-
ренней. Если «Сестры Вэйн», по-видимому, сочинялись ради
изящной загадки, то загадка в «знаках и символах» была придума-
на ради самого рассказа. Ее решение не отменяет существующих
этических, исторических и психологических истолкований,
23 «знаки и символы» не первый текст Набокова, где случайный телефонный
звонок связан с темой общения с умершими. В пятой главе «Дара» с теле-
фонного звонка начинается вещий сон федора, в котором он встречается с
погибшим отцом. Наутро выясняется, что ночной звонок действительно был:
звонил незадачливый русский абонент, уже раньше несколько раз попадавший
не туда: «...на этот раз был в ужасном волнении, случилось что-то, — так и
оставшееся неизвестным» [7, с. 531].

189
но ставит под сомнение избитые клише, характерные для «эсте-
тики восприятия». Те, кто отказывается искать скрытую за-
вершенность фабулы, таящуюся под обманчивой открытостью
сюжета «знаков и символов», куда более виновны в «соотно-
сительной мании», чем их оппоненты, поскольку они, подобно
больному юноше, убеждены, что в мире Набокова все относится
к ним, и они могут свободно проецировать на него собственные
сомнения, неуверенность и страхи. Как «облака в пристальном
небе» не обмениваются никакой информацией о помешанном
юноше, так и тексты Набокова с их «изнанкой» обращены лишь
к самим себе и их автору, хотя и дают возможность «заглянуть
в славу» тем читателям, которые готовы принять заданные ими
правила игры.
СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
1. Вестник Европы. 1897, кн. 5 (май). С. 46–47 .
2. Долинин А.А . Истинная жизнь писателя Сирина. Работы о На-
бокове / Изд. второе, дополненное. СПб.: Симпозиум, 2019.
568 с.
3. Долинин А.А . О некоторых анаграммах в творчестве Набоко-
ва // Культура русской диаспоры: Владимир Набоков — 100.
Материалы научной конференции (Таллинн — Тарту, 14–17 ян-
варя 1999 г.) . Таллинн, 2000. С . 99 –107.
4. Империя N. Набоков и наследники. Сборник статей / Ред.- сост .
Ю. Левинг, Е. Сошкин. М.: Новое литературное обозрение, 2006.
544 с.
5. Набоков В. Собрание сочинений американского периода. В 5 т.
Т. 2. СПб.: Симпозиум, 1997. 672 с.
6. Набоков В. Собрание сочинений русского периода. В 5 т. Т. 2.
СПб.: Симпозиум, 2009. 784 с.
7. Набоков В. Собрание сочинений русского периода. В 5 т. Т. 4.
СПб.: Симпозиум, 2002. 786 с.
8. Набоков В. Переписка с сестрой. Анн Арбор: Ардис, 1985. 125 с.
А. А . Долинин. зНаки и символы в «зНаках и символах» Набокова

190
Статьи. II
9. Новейшая полная и всеобщая гадательная книга. М.: Типография
С. Орлова, 1866. 588 с.
10. Томашевский Б.В . Теория литературы. Поэтика. М .: Аспект
Пресс, 1999. 334 с.
11. Трезьяк Дж. Разгадывая страдание // Владимир Набоков: Pro
et contra. Антология. Т . 2. СПб.: Издательство РХгИ, 2001.
С. 852–863.
12. Alexandrov V. The Fourth Dimension of Nabokov’s Laughter in
the Dark // Nabokov at Cornell / Ed. by G. Shapiro. Cornell:
Cornell University Press, 2003. P. 3 –9 .
13. Anatomy of a Short Story. Nabokov’s Puzzles, Codes, “Signs and
Symbols” / Ed. by Y. Leving. New York: Continuum, 2012. 432 p.
14. Andrews L.R . Deciphering “Signs and Symbols” //Nabokov’s Fifth
Ark / Ed. by J.E . Rivers and C. Nicol. Austin: University of Texas
Press, 1982. P. 139–152.
15. Arnim Acim von, Brentano Clemens. Des Knaben Wunderhorn.
Alte deutsche Lieder. Heidelberg; Frankfurt: Mohr und Zimmer,
1806. S . 55.
16. Barabtarlo G. Nabokov’s Little Tragedies (English Short Stories) //
G. Barabtarlo. Aerial View: Essays on Nabokov’s Art and Meta-
physics. New York: Peter Lang, 1993. 301 p.
17. Boyd B. Nabokov: The American Years. Princeton: Princeton
University Press, 1991. 800 p.
18. Carroll W. Nabokov’s “Signs and Symbols” //A Book of Things
About Vladimir Nabokov / Ed. by C. R. Proffer. Ann Arbor;
Michigan: Ardis, 1974. P. 203–217 .
19. Chevalier J., Cheerbrant A. Dictionary of Symbols / Transl. from
the French by J. Buchanan-Brown. Harmondsworth, New York:
Penguin, 1996. 1178 p.
20. Hagopian J. Decoding Nabokov’s “Signs and Symbols” //Studies
in Short Fiction, 18 (Spring 1981). Vol. 18. No 2. P. 115–119.
21. Kuzmanovich Z. Nabokov, Grief, and Repitition //Nabokov Studies.
Vol. 16. 2019. P. 41 –64.
22. Longfellow H.W. The Poetical Works: In 6 vols. Vol. I. London:
Houghton Mifflin, 1904. 574 p.

191
23. Malin I. Reading Madly //Torpid Smoske: The Stories of Vladimir
Nabokov / Ed. by Steven G. Kellman and Irving Malin. Amster-
dam-Atlanta; GA: Rodopi, 2000. 246 p.
24. Nabokov V. Bend Sinister. New York: Vintage, 1990. 241 р.
25. Nabokov V. Laughter in the Dark. New York: Vintage, 1989. 187 p.
26. Nabokov V. Nabokov’s Dozen: A Collection of Thirteen Stories.
New York: Doubleday, 1958. 214 p.
27. Nabokov V. Poems and Problems. New York; Toronto: McGraw-
Hill, 1970. 218 p.
28. Nabokov V. Selected Letters 1940–1977 / Ed. by Dmitri Nabokov
and Matthew J. Bruccoli. San Diego, New York; London: Mariner
Books, 1989. 624 p.
29. Nabokov V. The Stories of Vladimir Nabokov. New York: Vintage,
1995. 685 p.
30. Naiman E. When Nabokov Writes Badly: Aesthetics and Morality
in Laughter in the Dark // The Russian Review. Vol. 73. No 4
(October 2014). P. 550–570.
31. Richter D.H. Narrative Entrapment in Pnin and “Signs and
Symbols” // Papers on Language and Literature. Vol. 20. No 4
(Fall 1984). P. 418–430.
32. Rosenzweig P. The Importance of Reader Response in Nabokov’s
“Signs and Symbols” //Essays in Literature. 7 (Fall 1980). P . 255–
260.
33. Rowe W.W. Nabokov’s Spectral Dimension. Ann Arbor: Ardis, 1981.
142 p.
34. Tammi P. Problems of Nabokov’s Poetics: A Narratological Analysis.
Helsinki: Suomalainen Tiedeakatemia, 1985. 390 p.
35. The History of Playing Cards: With Anecdotes of their Use in
Conjuring, Fortube-Telling, and Card-Sharping / Ed. by S. Taylor
and Оthers. London: Hotten, 1865. 543 p.
36. The Knickerbocker, or New York Monthly Magazine. Vol. XIII.
1839. No 1 (January).
37. The New Yorker. 1945, March 3.
38. The New Yorker. 1948, May 15.
А. А . Долинин. зНаки и символы в «зНаках и символах» Набокова

192
Статьи. II
39. Toker L. “Signs and Symbols” in and out of Contexts //A Small
Alpine Form: Studies in Nabokov’s Short Fiction / Ed. by Ch. Nicol
and G. Barabtarlo. New York; London: Garland, 1993. P. 167–180.
40. Vaughan H. The Complete Poems / Ed. by A. Rudrum. London;
New York: Penguin Classics, 1995. 720 p.
41. Wood M. The Magician’s Doubts: Nabokov and the Risks of Fiction.
London: Princeton University Press, 1994. 260 p.
42. Zadkiel. The Universal Dream-Book and The Popular Fortune Teller
by Sibly, the Great Astrologer. London, 1920. 278 p.
REFERENCES
1. Vestnik Evropy [Herald of Europe]. 1897, kn. 5 (May). P. 46–47.
2. Dolinin A.A . Istinnaia zhizn’ pisatelia Sirina. Raboty o Nabokove
[The Real Life of the Writer Sirin. Works about Nabokov]. Izd. vtoroe,
dopolnennoe [Expanded second edition]. St. Petersburg, Symposium,
2019. 568 p.
3. Dolinin A.A . O nekotorykh anagrammakh v tvorchestve Nabokova
[On Some Anagrams in the Works of Nabokov]. Kultura russkoi
diaspory [Culture of the Russian Diaspora]: Vladimir Nabokov — 100.
Materialy nauchnoi konferentsii (Tallinn — Tartu, January 14–17,
1999). Tallinn, 2000. P. 99 –107.
4. Imperiia N. Nabokov i nasledniki. Sbornik statei [Nabokov and Heirs.
Collected Articles]. Red. - so st. Y. Leving, E. Soshkin. Moscow, Novoe
Literaturnoe Obozrenie, 2006. 544 p.
5. Nabokov V. Sobranie sochinenii amerikanskogo perioda. V 5 t. T. 2
[American Period. Collected Works. In 5 vols. V . 2]. St. Petersburg,
Symposium, 1997. 672 p.
6. Nabokov V. Sobranie sochinenii russkogo perioda. V 5 t. T . 2
[Russian Period. Collected Works In 5 vols. V . 2]. St. Petersburg,
Symposium, 2009. 784 p.
7. Nabokov V. Sobranie sochinenii russkogo perioda. V 5 t. T . 4
[Russian Period. Collected Works In 5 vols. V. 4]. St. Petersburg,
Symposium, 2002. 786 p.

8. Nabokov V. Perepiska s sestroi [Correspondence with Sister]. Ann
Arbor: Ardis, 1985. 125 p.
9. Noveishaia polnaia i vseobshchaia gadatel’naia kniga [Newest,
Complete and Universal Divination Book]. Moscow, Tipografiia
S. Orlova, 1866. 588 p.
10. Tomashevskii B.V . Teoriia literatury. Poetika [Literary Theory.
Poetic]. Moscow, Aspekt Press, 1999. 334 p.
11. Trzeciak J. Razgadyvaia stradanie [Unraveling Suffering]. Vladimir
Nabokov: Pro et contra. Antologiia. V . 2. St. Petersburg, Izdatel’stvo
RKhGI, 2001. P. 852–863.
А. А . Долинин. зНаки и символы в «зНаках и символах» Набокова

194
DOI: 10.54015/x5657-7268-2741-h
О.Ю. Воронина
«Я САМ НАЗВАЛ ЭТО ОЗЕРО...»:
СЮЖЕТ НЕВОЛИ И СПАСЕНИЯ
В СТИХОТВОРЕНИИ В. НАБОКОВА
«СТРОКИ, НАПИСАННЫЕ В ОРЕгОНЕ»
(1953)
© 2022 О.Ю . Воронина
Литературный фонд В. Набокова
Нью-Йорк, США
Дата подачи статьи: 19 декабря 2022 г.
Аннотация: Одной из загадок «Строк, написанных в Орего-
не» (1953) является обилие референций к европейской литера-
туре — от артурианских легенд до Виктора гюго и от Вольфган-
га фон гёте до Мориса Метерлинка, — которым противостоят
не просто мнимо-идиллические ландшафты американского за-
пада, но и взятое в скобки утверждение Набокова о конце Ев-
ропы. В данной работе рассматривается столкновение литера-
турных подтекстов внутри поэтического текста и вместе с тем
анализируются мотивы разрушения, жестокости и неволи, ко-
торым противостоят светлые образы обновления, спасения и
надежды. Прочтение «Строк...» параллельно с «Лолитой» и «Пни-
ным», во время интенсивной работы над которыми было напи-
сано стихотворение, а также расшифровка аллюзии к «Мариен-
бадской элегии» гёте в заключительной строке приводят
к раскрытию фигуры немецкого поэта как ключевой для набо-
ковских размышлений о войне и Холокосте. Еще одним ключом
к «Строкам...» служит сокрытое в топониме «Мерлин-озеро»
пророчество легендарного волшебника, спасающее ребенка-ча-
родея от гибели и обещающее королевству историческую по-
беду добра над злом. Как показывает сравнительная интерпре-

195
тация «Синей птицы» и «Строк...», вместе с исследованием
сюжета спасения Мерлина в хронике гальфрида Монмутского
и разбором переписки Набокова с редактором журнала «Нью-
Йоркер» Катариной Уайт, набоковские аллюзии служат откликом
на коллективную травму середины ХХ в. и несут в себе заряд
сопротивления историческому насилию, от которого автор и его
семья спаслись, бежав из Европы в США в 1940 году.
Ключевые слова: поэтика сокрытия, перекрещивающиеся
подтексты, редакционная переписка, Вторая мировая война, Хо-
локост, Виктор гюго, Морис Метерлинк, И. -В . фон гёте, арту-
рианская литература, Мерлин, «Лолита», «Пнин», историческое
насилие, коллективная травма.
Информация об авторе: Ольга Юрьевна Воронина — канди-
дат филологических наук, PhD, попечитель Литературного фонда
Владимира Набокова. Нью-Йорк, США. E -mail: olvor@mail.ru
.
Olga Yu. Voronina
‘I HAVE NAMED THE LAKE MYSELF...’:
THE NARRATIVE OF CAPTIVITY AND ESCAPE
IN NABOKOV’S 1953 POEM
“LINES WRITTEN IN OREGON”
© 2022 Olga Yu. Voronina
The Vladimir Nabokov Literary Foundation
New York, USA
Received: December 19, 2022
Abstract: The mystery of “Lines Written in Oregon” (1953)
consists in its abundance of references to European literature —
from Arthurian legends to Victor Hugo and from J.W . von Goethe
to Maurice Maeterlinck — juxtaposed with pseudo-idyllic landscapes
of the American West and paired up with a parenthetical statement
on the end of Europe. This essay investigates the clash of literary

196
Статьи. II
subtexts within Nabokov’s poem alongside its contrasting motifs
of destruction and salvation, cruelty and hope, and unfreedom and
escape. The essay’s parallel reading of “Lines” and Nabokov’s two
novels, Lolita and Pnin, during the composition of which the poem
was written, as well as its deciphering of the allusion to Goethe’s
“Marienbad Elegy” in the poem’s final line, leads to the divulging
of the German poet as the principal figure in Nabokov’s ruminations
on World War II and the Holocaust. Another key to the puzzling
poetic structure of the “Lines” is hidden in the poem’s toponym,
“Lake Merlin.” Beneath it lies a prophesy which guaranteed salvation
to the great magician of yore when he was still a child and promised
a historical win to his king’s realm in a distant future. An attempt
is made to interpret the amalgamation of references in the “Lines”
as Nabokov’s response to the mid-20th century collective trauma —
the response which contains an impetus of artistic resistance to
the historical violence which the author and his family escaped in
1940 as European refugees.
Keywords: poetics of concealment, clashing subtexts, editorial
correspondence, World War II, Holocaust, Victor Hugo, Maurice
Maeterlinck, J.W. von Goethe, Arthurian literature, Merlin, “Lolita”,
“Pnin”, historical violence, collective trauma.
Information about author: Olga Yu. Voronina — PhD in
Philology, Trustee of the Vladimir Nabokov Literary Foundation.
New York, USA. E -mail: olvor@mail.ru
.
Стихотворение «Строки, написанные в Орегоне» появилось
на свет кочевым и плодовитым летом 1953 года. Набоков толь-
ко что получил грант фонда гуггенхайма и потому мог, отка-
завшись от преподавания в весеннем семестре, всецело посвятить
себя переводу «Евгения Онегина» и другим литературным
занятиям [1, c. 266–268]. «Лолита» начала принимать окон-
чательные очертания по пути из Нью-Йорка в Аризону и да-
лее, на тихоокеанском Северо-западе. Кроме того, из-под на-
боковского карандаша потихоньку выкарабкивался «Пнин». Как
писал автор редактору «Нью-Йоркера» Катарине Уайт, первая
глава романа повествует о «пожилом человечке... не очень

197
приятном, но забавном»1 [11]. Она была отправлена в жур-
нал 26 июля. На следующий день Набоков отослал Уайт «Бал-
ладу о Лонгвудской долине». Хотя этой версии баллады будет
поначалу отказано в публикации [1, c. 268], «Строки, написан-
ные в Орегоне», отправленные в «Нью-Йоркер» 8 июня, Уайт
приняла с энтузиазмом2 [11]. Они появились в печати 29 августа
[32, c. 28]:
Esmeralda! now we rest
Here, in the bewitched and blest
Mountain forests of the West.
Here the very air is stranger.
Damzel, anchoret, and ranger
Share the woodland’s dream and danger.
And to think I deemed you dead!
(In a dungeon, it was said;
Tortured, strangled); but instead —
Blue birds from the bluest fable,
Bear and hare in coats of sable,
Peacock moth on picnic table.
Huddled roadsigns softly speak
Of Lake Merlin, Castle Creek,
And (obliterated) Peak.
Do you recognize that clover?
Dandelions, l’or du pauvre?
(Europe, nonetheless, is over).
Up the turf, along the burn
Latin lilies climb and turn
Into Gothic fir and fern.
1 Письма Набокова к Катарине Уайт, 26 и 27 июля 1953 г. Автор благода-
рит Литературный фонд Владимира Набокова за разрешение опубликовать
отрывки из редакционной переписки и стихотворение «Строки, написанные
в Орегоне» в оригинале и переводе.
2 Письмо К. Уайт к Набокову, 8 июля 1953 г.
Эсмеральда! отдохнем
В благодатных, колдовских
горных запада лесах.
здесь и воздух необычней.
Дева, странник и лесничий
Разделяют грезы леса — и угрозы.
я за мертвую тебя чуть не признал!
(В подземелье, от удушья, от кандал);
вместо этого, однако, посмотри —
Птицы синие как синий-синий сказ,
В соболиной шубе заяц и медведь,
На столе для пикника — павлиний глаз.
Придорожных знаков сдержанность речей:
Мерлин-озеро, Призамковый ручей,
И Хребет, что стерт с лица земли
(теперь ничей).
Признаешь ты этот клевер?
Одуванчик, l’or du pauvre?
(Но Европы нет, бесспорно).
Вверх, где дерн на склоне выжжен,
Лилии латынью брызжут,
готикой сменяясь елей, превращаясь
в кочедыжник.
О. Ю. Воронина. «я сам Назвал Это озеро...»

198
Статьи. II
Cornfields have befouled the prairies
But these canyons laugh! And there is
Still the forest with its fairies.
And I rest where I awoke
In the sea shade — l’ombre glauque —
Of a legendary oak;
Where the woods get ever dimmer,
Where the Phantom Orchids glimmer —
Esmeralda, immer, immer3. 4
Лишь на первый взгляд это произведение можно счесть не-
замысловатым. «Строки, написанные в Орегоне» стоит читать
с предельным вниманием не только потому, что они сопутствуют
созданию «Лолиты» и «Пнина», но и потому, что в них звучит
важная для Набокова тема магии. Несколько экзальтированная
интонация стихотворения, заданная четырехстопным хореем, от-
сылающим читателя к «Песне о гайавате» Лонгфелло [18, p. 22;
37, p. 22], контрастирует с образами мрачной лесной чащи и
скрытых в ней «угроз»: тускнеющего сумрака, выжженного скло-
на, словно выписанного готической вязью папоротника-коче-
дыжника... Не менее загадочны и эмоционально неоднозначны
таящиеся в «Строках...» литературные реминисценции. Такие
из них, как отсылки к «Собору Парижской Богоматери» Виктора
гюго и «Синей птице» Мориса Метерлинка, вроде бы очевидны;
другие — к И.-В. гёте и гальфриду Монмутскому, заложивше-
му основы артурианского канона в валлийской и общеевропей-
ской традиции, — наоборот, намеренно сокрыты и поддаются
расшифровке не сразу, а при поступательном и сравнительном
разборе. Немало вопросов возникает также к жанру стихо-
творения и его лингвистическим особенностям. Что это — ода
3 После публикации в «Нью-Йоркере» стихотворение с небольшими вариа-
циями вошло в сборники, изданные после смерти автора [33, p. 498–499; 35,
p. 136–137].
4 здесь и далее, за исключением тех случаев, где дается ссылка на переводы,
опубликованные в русскоязычных изданиях, стихотворение и письма В. На-
бокова, а также цитаты из литературных произведений и научных статей на
английском языке переведены мной. — О .В .
Осквернили волю прерий кукурузные посевы,
А каньоны все смеются!
И красуется все там же чаща с феями лесная.
Отдыхаю, где проснулся,
В глубине дубовой тени —
L’ombre glauque — легендарной.
где тускнеет леса сумрак,
где цветет Пыльцеголовник,
Все пребудет, Эсмеральда, immer, immer4.

199
североамериканским просторам, с их лесостепью, горными кря-
жами, озерами и лощинами или элегия, посвященная другому,
разоренному, континенту, который Набоковы были вынуждены
покинуть в 1940 году? К кому обращена последняя строка сти-
хотворения, содержащая повтор-заклинание на немецком языке?
Если это цитата, то каково ее происхождение и чем она связана
с другими подтекстами «Строк...»?
Брайан Бойд прочитывает «Строки...» в восторженном ключе,
как лирический взгляд вовне и внутрь, позволяющий Набокову
переосмыслить настоящее посредством прошедшего. Он утверж-
дает, что стихотворение воплощает «магию Европы, которую На-
боков вновь обнаружил и почувствовал здесь, на американском
западе» [33, p. 74]. Роберт Майкл Пайл видит в «Строках...»
закодированную отсылку к подсемейству чешуекрылых Plusiinae,
на мысль о котором Набокова мог натолкнуть увиденный в Оре-
гоне павлиний глаз и который, в свою очередь, напомнил ему
о бабочке, пойманной в Батово в 1909 г. [38, p. 270]. Десяти-
летний лепидоптеролог даже дал видовое название своей по-
имке, чтобы потом с горечью узнать о более ранней атрибуции
Plusia excelsa Kretschmar (1862) немецким ученым. Как пишет
Пайл, в энтомологических справочниках той поры «открытие»
юного Набокова на «два или три вида отстояло» от Chrysoptera
moneta esmeralda. Первая строка стихотворения, по-видимому,
и стала эхом той, пережитой в юности как утрата, «эсмеральды»
[33, p. 73–74, 270]. Но, хотя Набоков мстительно присвоил имя
самого С.А. Кречмара недалекому и невезучему герою «Камеры
обскуры», который в конце романа сначала ослеп, а затем под-
вергся глумлению юной любовницы [36, p. 134], Пайл не ре-
шился сопоставить авторский акт мщения с энтомологическим
подтекстом «Строк...». Сделав акцент на удачных набоковских
поимках в западных штатах десятилетия спустя, он допустил,
что в заключительной строке стихотворения, “Esmeralda, immer,
immer”, лирический герой — новоиспеченный гражданин Нового
Света — счастливо вздыхает, совершив очередное лепидоптеро-
логическое открытие на континенте и переживая его «подлинное
напряжение и вкус» [33, p. 74; см. также 48].
Уайт не была осведомлена в энтомологии, но ее реакция на
рукопись «Строк...» в целом совпадает с тем, как Пайл и Бойд
О. Ю. Воронина. «я сам Назвал Это озеро...»

200
Статьи. II
воспринимают это стихотворение. Редактор «Нью-Йоркера»
почему-то нашла меланхоличную «Балладу о Лонгвудской долине»
«плоской», однако осталась в восторге от другой рукописи: «Мое
восхищение Вашими “Строками из Орегона” <sic> безгранич-
но; это стихотворение можно читать вслух снова и снова»5 [11].
Посылая Набокову чек за публикацию, она не удержалась от
озорного жеста:
Передайте от меня привет Вашей Эсмеральде. Надеюсь, что
работа над книгами идет хорошо и очарование Вашего лета
продлится и дальше [11] 6.
И в самом деле, лето выдалось чудесным. Трактовка Пай-
ла содержательна и ценна, и, к тому же, трудно поспорить с
тем, что утверждает Бойд: воспевая черты «благодатных, кол -
довских / горных запада лес[ов]» и «смеющиеся» каньоны но-
вой Patria, Набоков не просто изображает как свершившееся,
но и признает успешным свое перемещение из России детства
и Европы молодости в иные ландшафты, на другие берега. Одна
счастливая поимка за другой вкупе с каждой новой написанной
страницей придают этой летней поездке особую насыщенность
и многозначность. Долгосрочное пребывание на западе США
становится для Набокова одним из кульминационных момен-
тов начала «Американского периода»: трагедия изгнанничества
обернулась благополучной оседлостью на новом месте, а успехи
в творчестве и науке превзошли все ожидания. Его готовность
обозначить родство новой среды обитания со старой звучит в
письме от 2 мая 1953 г. гарвардскому историку искусств гарри
Левину. Планы Левиных поехать летом во францию напоминают
Набокову о том, какие путешествия он сам нынче предпочитает
европейским турне:
Мне любопытно, вызовет ли у меня Ваш рассказ об этой
поездке ностальгию по Европе или, по крайней мере, по франции.
5 Письмо К. Уайт к Набокову, 21 июня 1953 г.
6 Письмо Уайт от 21 июня. Эта реакция отличается от ожидаемой самим На-
боковым. Вложив стихотворения «Тополь» и «Строки, написанные в Орегоне»
в письмо Эдмунду Уилсону от 20 июня, он посетовал на неудачу с публика-
цией в «Нью-Йоркере» первого и предсказал, что в печати второго Уайт ему
тоже откажет [31, p. 313].

201
<...> я теперь уже знаю, что, приезжая на свой милый запад,
я всякий раз испытываю укол узнавания, и никакие Швейцарии
не смогут увлечь меня прочь от Живописного каньона или Се-
ребристого ручья [34, p. 137].
Не этой ли сентенцией заканчиваются «Строки...»? Одно из
предложений в набоковском признании в любви к американско-
му западу — «(Но Европы нет, бесспорно)» — особым образом
подчеркивает сходство между стихотворением и письмом к Ле-
вину. Как и в «Лолите», где знаменитое «(пикник, молния)» по-
мещено в ущелье скобок, чтобы как можно более сжато описать
смерть матери гумберта [9, c. 18], строка о конце Европы со-
держит в себе историю жизненного пути автора. В этой фразе,
сформулированной убедительно и лаконично, подобно театраль-
ной ремарке наотмашь, сквозит не только горечь потери, но и
окончательность ее принятия.
И все же память о Европе не может не быть саднящей раной.
Там похоронены его родители. Там, наравне со многими «уби-
ты[ми], забыты[ми], неотмщенны[ми], неподкупны[ми], бессмерт-
ны[ми]» друзьями, в концентрационном лагере Нойенгамме погиб
младший брат Сергей [12, c. 41]. Европа для Набокова также
является бесконечным источником литературных, художествен-
ных, философских и бытовых референций, от которых он не
собирается отказываться, несмотря на то что в 1953 г. изобра-
жает «европейскость» гумберта скорее как изъян, нежели до-
стоинство: чем больше жилец Шарлотты гейз кичится своим
европейским происхождением, тем бессердечней и преступней
кажется его поведение. Расставание с Европой болезненно, остро,
невозможно, и боль, им вызванная, — одна из причин того, что
меж задорных, трижды рифмующихся терцетов «Строк...» про-
бивается скрипичный минор, всхлип меланхолии. Набоков по-
вествует не об одной лишь топографии, когда упоминает «Хребет,
что стерт с лица земли». Этот уничтоженный кем-то горный кряж
аукается и с европейскими руинами Второй мировой, и с «гора-
ми боли» из «Подлинной жизни Себастьяна Найта»7.
7 Хотя Набоков использует в романе «пейзажную» метафору, в переводе
С. Ильина речь идет о менее конкретных «глыбах боли»: «Потом, мало-помалу,
демоны физической немощи погребают под глыбами боли все разновидности
О. Ю. Воронина. «я сам Назвал Это озеро...»

202
Статьи. II
«Передайте привет от меня Вашей Эсмеральде», — восклица-
ет Уайт, как бы подыгрывая автору в том, что «Эсмеральда» — его
спутница, что она жива и невредима, на воле и счастлива.
На самом деле, имя героини гюго, которое открывает и завер-
шает стихотворение, совсем не служит обозначением прелестной
игривости или ласковым обращением к жене автора. О чем оно
побуждает задуматься читателя — об очаровании Эсмеральды
или о ее преследователях и казни? О красоте и великолепии
Европы — или о горечи военных потерь и послевоенного хаоса?
Эсмеральда рождена вне брака и вскоре утрачена матерью. Она
дочь женщины, неспособной спасти своего ребенка даже после
того, как они воссоединились после долгой разлуки. И хотя это
нежное дитя танцует с козочкой и кружит головы, ее собственный
брак заключен из жалости, а тот, кого она любит, с готовностью
идет на предательство. Сцена смерти Эсмеральды на плахе мог-
ла бы войти в учебники инквизиции, стать кошмаром, карающим
палачей. И преследователь бедной танцовщицы, Клод фролло, и
ее верный поклонник, Квазимодо, погибнут вскоре после того,
как увидят юное тело извивающимся в конвульсиях на виселице.
Рассуждая о «Соборе Парижской Богоматери» (1831), фран-
цузский критик Жюль Жане не мог не отметить мрачный колорит
романа: «Как много ужасов нагромождено на этих трагических
страницах! Какая разрушительность, какие жуткие страсти, какие
невероятные события! Все самые страшные преступления, все
суеверия Средних веков просеяны, замешаны и сбиты в единый
ком лопаткой из золота и железа» [цит. по: 41, p. 165]. Набоков-
ская Эсмеральда вылеплена из того же теста. Третья строфа
стихотворения читается как прямая отсылка к судьбе «цыганоч-
ки» гюго. героиня Набокова удушена, замучена в «подземелье
[dungeon]», вызывающем в воображении читателя «пыточную
комнату», в которой ногу танцовщицы из «Собора Парижской
Богоматери» одели в «испанский сапог» [4, c. 170]. Кроме того,
строка «я за мертвую тебя чуть не признал!» является слегка
измененной цитатой из романа. Она обращает нас к эпизоду,
в котором Пакетта Шантфлери пытается увещевать жандармов,
мысли, философии, догадок, воспоминаний, надежд, сожалений. Ковыляя, мы
плетемся уродливыми ландшафтами, нам все равно, куда плестись, потому
что все кругом — боль, и ничего кроме боли» [14, c. 169].

203
явившихся арестовать ее дочь: «я считала ее мертвой. < ...> Вы
у меня ее не отнимете, я в этом уверена» [4, c. 192].
Тем не менее, если у гюго слова Пакетты, обращенные к
жандармам, переходят в крик утраты («Ведь это моя дочь! <...>
Это невозможно. < ...> Дитя мое, дитя мое!») [4, с. 193], в «Стро-
ках, написанных в Орегоне» чередование мотивов света и тьмы
создает ощущение отчаяния, граничащего с надеждой. Набоков
не просто предваряет горестное восклицание матери оптимистич-
ной первой строфой, но и переводит ее высказывание в модаль-
ность избавления: «я за мертвую тебя чуть не признал!» Эта
поправка вводит в стихотворение тему не-смерти или смерти
едва не свершившейся, но в последний момент предотвращенной,
что, в свою очередь, намекает на возможность спасения «Эсме-
ральды», схожее с бегством семьи самого автора из оккупиро-
ванной Европы. С этой точки зрения Уайт оказывается права:
среди имплицитных адресатов «Строк...» могут быть не только
персонаж из «Собора Парижской Богоматери» и бабочка павли-
ний глаз, напомнившая Набокову о лепидоптерологическом от-
крытии, первенство которого принадлежало не ему, но и лица,
пострадавшие от исторических катаклизмов, включая спутницу
и музу автора, а также их сына, увезенного в Америку прочь от
войны и Холокоста.
Внешне беззаботные, но на поверку трагические, «Строки...»
олицетворяют ту сторону набоковской поэтики сокрытия, которая,
как утверждает Роберт Олтер, «касается серьезных вещей —
душераздирающих поворотов современной истории; любви и со-
крушительных ударов, которым подвергается любящий; ужасных
последствий неравных, расчетливых отношений; верности и пре-
дательства» [15, p. 3]. Из-за контрастности подтекстов исследо-
вание тем стихотворения и приемов его сложения требует линзы,
которая помогла бы выявить мельчайшие искривления в поэти-
ческой текстуре, — например, там, где аллюзии приходят в стол-
кновение друг с другом на образном уровне или как варианты
двух разных мифопоэтических моделей мира. Противоречия в
трактовке образов и эмоциональная полярность «Строк...» по-
буждают читателя глубже погрузиться в источники реминисцен-
ций и одновременно выступают элементом вторичного, как бы
тайного (требующего разгадки) поэтического сюжета.
О. Ю. Воронина. «я сам Назвал Это озеро...»

204
Статьи. II
Одной из иллюстраций контрастности набоковских подтекстов
в «Строках...» выступают псевдо-беззаботные зарисовки природы
Орегона. Действие в стихотворении происходит «[в] благодатных,
колдовских / горных запада лесах», но это не реалистично опи-
санный пейзаж, а сказочный ландшафт, населенный «анахоретами»
(“anchoret”) и «девами» (“damsel”) из средневековых легенд, а
также героями детских книг, которые обещают слабому победу над
сильным и даруют беднякам и изгоям воплощение несбыточных
желаний. Так, по-былинному облаченные звери («В соболиной
шубе заяц и медведь») апеллируют к русским народным сказкам,
в то время как «чаща с феями лесная» служит эхом не только
«Смерти Артура» Томаса Мэлори (1485), но и таких произведений
в жанре фэнтези викторианской и эдвардианской эпох, как «золо-
той ключ» (1867) и «Принцесса и гоблин» (1872) Джорджа Мак-
дональда, «Принц Приджио» (1889) Эндрю Ланга, «Питер Пэн»
(1904, 1928) Дж. М. Барри и «Пак с горы Пука» (1906) Редьярда
Киплинга. Внутреннее напряжение «Строк...» нарастает уже в на-
чале, благодаря введению в первую строфу двух противоречивых
эпитетов, «благодатных, колдовских» (“bewitched and blessed”),
относящихся к орегонским лесам. Эти прилагательные не просто
обводят магическим кругом пространство стихотворения, под-
черкивая слияние в нем сакральных и оккультных мотивов, но и
сближают лиризм «Строк...» с идеей «реализации невозможного»,
лежащей в основе мифопоэтики фэнтези [27, p. 3].
Помимо сказочных животных, Набоков упоминает в «Стро-
ках...» и волшебных пернатых. Его «птицы синие как синий-синий
сказ» выступают прямой аллюзией к символистской «Синей пти-
це» (1908), в которой Метерлинк изобразил загадочное путеше-
ствие детей в прошлое и будущее, а также за пределы жизни и
смерти, в компании дýхов верных им предметов, таких как Хлеб,
Сахар, Огонь и Вода. Путь в мир явлений, недоступных просто-
му глазу, приводит Тильтиля и Митиль к обретению добродете-
ли и познанию подлинной ценности простых радостей, а также
к пониманию того, что смерти нет8. «Строки...» перекликаются
8 Набоков имел в виду именно «Синюю птицу (Blue bird)» Метерлинка,
а не сиалий (bluebirds) из семейства дроздовых. Об этом говорит его ответ
на редакционный вопрос «Нью-Йоркера» о том, писать ли слова вместе или
раздельно. В письме Уайт от 10 июля 1953 г. Набоков указал: «просто синие

205
с заключительной сценой пьесы, в которой нравственно преоб-
раженный Тильтиль воспринимает свою прежнюю — полную
лишений — жизнь как нечто прекрасное. Так, мальчик смотрит
из окна на лес и замечает прежде неценимую им красоту при-
роды, причем новая острота зрения как раз и подчеркивает глу-
бину его духовного преображения: «А вон лес!.. Какой же он
большой, какой же он красивый!.. И тоже как будто совсем но-
вый!.. До чего же здесь хорошо!» [7, c. 463]. Безусловно, набо-
ковские птицы «синие как синий-синий сказ» напоминают нам и
о Синей Птице, которая должна поспособствовать исцелению
дочери соседки Тильтиля9.
формируя подтекст «Строк...», сказки, легенды и былины,
а также сказочная пьеса Метерлинка сходятся в одной точке. Ею
становится фигура магического помощника, благодаря которому
темные силы капитулируют и наступает торжество добра. А кон-
трастность подтекстов достигается за счет того, что будто бы
невинные литературные ауканья в «Строках...» вызывают к жизни
иные, настораживающие, образы. Среди них — упомянутые в
седьмой и десятой строфах лилии (Latin lilies, букв.: латинские
лилии) и орхидеи («Пыльцеголовник (Phantom Orchids)»). Симво-
лизируя как непорочность, так и страсть, цветы манят странника
в «готик[у]» елей и заросли папоротника — туда, «где тускнеет
леса сумрак», способный его поглотить. Жутковатые дебри из
«Строк...» («здесь и воздух необычней»; «грезы леса — и угро-
зы») перекликаются с лесами Советской России, мифической
«зоорландией», в которых, ступив на «уходящ[ую] вглубь вит[ую]
тропинк[у]» из детской сказки, исчезает герой «Подвига» Мартын
Эдельвейс10. В них также есть отдаленное сходство с мерцающей
на заднике «Лолиты» чащобой из фантазий гумберта, где бродят
птицы, любые синие птицы» (“just blue birds, any blue birds”). Если бы речь
шла о биологическом виде, раздельное написание с точки зрения Набокова-
ученого было бы невозможным [11].
9 Набоков повторяет слова Тильтиля, который дарит девочке горлицу, но изви-
няется за то, что она не столь яркой окраски, как сказочные птицы: «я видел со-
всем синих. Понимаешь, синих-пресиних! Но только их не поймать!» [7, с. 464].
10 Мартын мечтает о путешествии еще в детстве, когда смотрит на акварельное
изображение чудесного леса и одновременно слушает читаемую матерью
сказку о мальчике, преодолевшем грань волшебной картинки [13, c. 99 –101].
О. Ю. Воронина. «я сам Назвал Это озеро...»

206
Статьи. II
«зачарованные охотники» и скачет сквозь ночь Лесной царь, по-
хититель детей и предвестник их смерти11. Когда во второй части
романа гумберт преувеличенно сетует на непригодность амери-
канских лесов для плотских утех, в его воображении возникают
не пасторальные рощи и перелески, а полный ядовитых растений
и сказочных пресмыкающихся фантастический лес:
Но в американской глуши любитель вольного воздуха не
найдет таких удобных возможностей предаться самому древне-
му из преступлений и забав. Ядовитые растения ожгут яго-
дицы его возлюбленной, безыменные насекомые в зад ужалят
его; острые частицы лесного ковра уколют его в коленища,
насекомые ужалят ее в коленки; и всюду кругом будет стоять
непрерывный шорох потенциальных змей — что говорю, полу-
вымерших драконов! — между тем как похожие на крохотных
крабов семена хищных цветов прилепляются, в виде мерзкой
изумрудной корки, равно и к черному носку на подвязке, и к
белому неподтянутому носочку (курсив мой. — О . В.) [9, c. 208].
Из мрачных зарослей «Строк...» открывается и новый ракурс
на аллюзию к Метерлинку. Упомянутые Набоковым не одна, а
множество синих птиц могут служить указателем к третьему
действию пьесы, в котором дети попадают в чертоги Ночи и
Тильтиль начинает по очереди открывать бронзовые двери, веду-
щие в палаты недугов и ужасов. И хотя цель путешественников —
найти единственно подлинную Птицу Счастья, в одной из комнат
они оказываются окруженными миллионами синекрылых перна-
тых. Поймав и вынеся на волю десятки из них, Тильтиль и Ми-
тиль обнаруживают, что птицы умерли, не выдержав дневного
света [7, c. 405–406]. Воспринятые сквозь призму этого сюжета,
«птицы синие как синий-синий сказ» Набокова оказываются не
только аллегорией победы добра, но и указанием на то, что в
«Строках...» действие, возможно, перенесено в царство Ночи,
которым она правит вместе со своими детьми, Сном и Смертью,
11 Мотив сказочного леса сопутствует фигуре «зачарованного охотника»,
к которой гумберт прибегает для описания своего влечения к девочкам-под-
росткам. Например, рассуждая об исполнении супружеских обязанностей по
отношению к Шарлотте, он вспоминает, как «пытался напасть на пахучий след
нимфетки, несясь с припадочным лаем сквозь подсед дремучего леса» [9, c. 98].

207
или, точнее, в ее «дивный, бесконечный, неизъяснимо, сказочно
прекрасный сад — сад мечты и ночного света, где среди звезд и
планет, озаряя все, к чему бы они ни прикоснулись, без устали
порхая с одного драгоценного камня на другой, с одного лунного
луча на другой и исчезая вдали, волшебные синие птицы стремят
свой беспрерывный и плавный полет, и так их тут много, что
кажется, будто это уже не птицы, а дыхание, лазурный воздух,
душа чудесного сада» [7, с. 405].
Этот пример показывает, что, перекрещивая подтексты, Набо-
ков создает у читателя ощущение неустойчивости ландшафта, его
мифопоэтической и даже метафизической зыбкости. Будучи досто-
верным благодаря ботаническим и энтомологическим подробностям
пейзажа, набоковский лес одновременно выступает ландшафтом
сказки, которая, согласно К. Леви-Строссу, выполняет функцию
медиации между «жизнью и смертью, микрокосмом и макрокосмом,
человечеством и сверхъестественными существами» [6, c. 42; 26,
p. 227–228]. заметим, что в сад царицы Ночи попадают лишь
после смерти или с помощью волшебного алмаза, врученного
Тильтилю феей — проводницей между двумя мирами [7, c. 399].
Еще один окололитературный сюжет «Строк...» позволя-
ет Набокову расширить сказочный локус стихотворения до
трансцендентного — введя в него мотивы бессмертия души, —
и исторического, за счет слияния мотива мифического ужаса
с отсылками к пережитой человечеством страшной были. Амаль-
гама из этих значений сокрыта в последней строке, «Эсмеральда,
immer, immer», которая представляет собой одно из наиболее
загадочных восклицаний во всем поэтическом наследии писателя.
Утверждая в автобиографии, что «не чувствовал ни малейшего
неудобства от незнания немецкого» [8, c. 314], и заявляя в «Ни-
колае гоголе» (1944) об отвращении к германии12, Набоков за-
вершает «Строки...» на языке, который, по-видимому, отвергает
12 Набоков слегка завуалировал свое отношение к германии в «Николае
гоголе», переведя разговор с ненависти на пошлость («Преувеличивать ни-
чтожество страны в тот момент, когда с ней воюешь и хотел бы видеть ее
уничтоженной до последней пивной кружки и последней незабудки, — это
опасное приближение к краю пропасти под названием пошлость, которая зияет
перед тобой во времена революций и войн»), но пожелание гибели врагу, тем
не менее, проступает сквозь риторическую вуаль [10, c. 450].
О. Ю. Воронина. «я сам Назвал Это озеро...»

208
Статьи. II
и по политическим причинам тоже13. Выше уже говорилось о
сокрытой в стихотворении надежде на спасение, адресованной
не только героине гюго, но, вероятно, и другим несчастным, не
сумевшим избежать «темницы» истории. Но может ли утеше-
ние пострадавшим от палачей — например, обещание того, что
они «всегда, всегда (immer, immer)» пребудут в вечности пра-
ведных, — содержаться и во втором обращении к Эсмеральде?
И если это так, то почему посул сделан на немецком языке?
Или же слова «Esmeralda, immer, immer» — зарок безграничной
любви, подобный заключительным словам «исповеди» гумберта:
«И это — единственное бессмертие, которое мы можем с тобой
разделить, моя Лолита» [9, c. 376]?
Вероятнее всего, ключом к загадке служит тот, чья страстная
надежда скрывается за немецкими словами. Раскрыть подтекст
помогает хронологическая близость «Строк...» к «Лолите» и «Пни-
ну». Все три произведения объединены мотивами трагической
утраты возлюбленной и таящего угрозы леса. Взглянув на стихо-
творение как на отблеск интенсивной работы Набокова над обо-
ими романами, можно заметить, что слово «immer» повторяется
в «Трилогии страсти» гёте — автора упомянутого в «Лолите»
«Лесного царя» [9, c. 295]. Во второй части трилогии, «Элегии»,
известной также как «Мариенбадская элегия (Die Marienbader
Elegie)» (1823), отразилась влюбленность семидесятитрехлетнего
поэта в семнадцатилетнюю Ульрике фон Леветцов14:
Doch nur Momente darfst dich unterwinden,
Ein Luftgebild statt ihrer festzuhalten;
Ins Herz zurück! dort wirst du‘s besser finden,
Dort regt sie sich in wechselnden Gestalten;
Zu vielen bildet eine sich hinüber,
So tausendfach,
und immer immer lieber.
[20, p. 311]
13 Тщательно изучив высказывания писателя на немецком, Дитер циммер
допустил, что нежелание Набокова использовать язык для литературного
творчества было связано с незнанием, а не политикой («Его немецкий был не
лучше, чем он сам признавал. У меня никогда не было причин сомневаться,
что он говорил чистую правду, указывая на свой “детский немецкий”» [47]).
14 Они познакомились в 1821 г. на мариенбадском курорте. Два года спустя
Ульрике отказала гёте в браке.
И ты глядишь в восторге, в восхищенье,
Но только миг — она здесь неживая,
Она верней в твоем воображенье —
Подобна той, но каждый миг другая.
Всегда одна, но в сотнях воплощений,
И с каждым — все светлей
и cовершенней.
[3, c. 171]

209
Все известные нам переложения «Элегии» на русский язык
избегают имитировать повторение двух усиливающих эпитетов
гёте и воплощают его поэтическую мысль другими способами —
например, с помощью сравнительного суффикса и прилагатель-
ного меры и степени («все светлей и совершенней», как это
сделано в приведенном выше переводе В. Левика). Но причина,
побудившая Набокова к цитированию «Элегии» на немецком язы-
ке, вероятно, не в этом. Внедрение столь бросающегося в глаза
лингвистического элемента в текст «Строк...» должно было обо-
значить его инородность и при этом подчеркнуть закономерность
присутствия гёте в стихотворении, которое одновременно отдает
дань основе основ набоковской поэтики — ее укорененности в ев-
ропейской литературной традиции — и заявляет о конце Европы.
«Строки...» парадоксально утаивают фигуру немецкого поэта
и при этом помещают ее в лирический эпицентр стихотворения.
С одной стороны, в «immer, immer» таится отсылка к сочиняемой
Набоковым тем летом «Лолите». На то, что обстоятельства не-
сбыточной страсти гёте послужили одним из «прологов» к не-
возможной — одержимой и порочной — «любви» гумберта к две-
надцатилетней Долли гейз, указывает соседство слова «ombre»
(«тень»), отчасти омофоничного имени гумберт (“Humbert”),
с упоминанием легендарного дуба («Отдыхаю, где проснулся /
В глубине дубовой тени — / L’ombre glauque — легендарной»).
«Дубами гёте» в германии называют старинные деревья, при-
частные к его творчеству, включая дуб в Веймаре, под которым,
согласно легенде, поэт сочинял «фауста» и другие произведения.
(Под одним из них был якобы написан эпизод Вальпургиевой
ночи и «Ночная песнь странника» [40, p. 37].) Кроме того, Аль-
фред Аппель полагает, что Набоков в шутку сослался на «Стра-
дания юного Вертера», когда присвоил матери Лолиты имя Шар-
лотта в честь героини романа гёте [30, p. 370].
C другой стороны, помимо прекрасного мифа, с «Дубами гёте»
связана страшная явь, на которую в «Строках...» намекают «угро-
зы» набоковского леса и сумрак, тускнеющий там, где высится
«легендарный» дуб. Отряды рабочих, нанятых для строительства
веймарского лагеря смерти в Эттерсберге, вырубили все деревья,
кроме одного дуба. Как считало их начальство, дуб служил на-
поминанием о гёте, который дружил с Шарлоттой фон Штейн,
О. Ю. Воронина. «я сам Назвал Это озеро...»

210
Статьи. II
жившей в замке неподалеку, и который признавался своему био-
графу Питеру Эккерману, будто в эттерсбергских лесах он чув-
ствовал себя «великодушным и свободным» [40, p. 37]. Так как
местная аристократия не разрешила командованию СС назвать
лагерь «K.L. Ettersberg», генрих гиммлер придумал для него на-
звание «Бухенвальд». Рядом с «Дубом гёте (Goethe-Eiche)», так-
же известном как «Толстый дуб (Dicke Eiche)», в Бухенвальде
пытали и казнили заключенных [40, p. 36].
Витающий над «Строками...» призрак легендарного немецкого
поэта, чье имя для Набокова ассоциируется не только с прекрас-
ной поэзией, но и с лагерем уничтожения десятков тысяч людей,
усиливает образ реальности-перевертыша, введенный в стихотво-
рение аллюзией к Метерлинку и другими сказочными мотивами:
по словам Ночи, наставляющей Тильтиля, пробуждение в этом
мире может означать как спасение от гибели, так и погружение
в смертные кошмары [7, c. 404]. Кроме того, с помощью цитаты
из «Элегии» Набоков заостряет тему преступности неравной или
нежеланной любви, уже звучащей в реминисценциях из «Собора
Парижской Богоматери», где юную Эсмеральду до смерти пре-
следует давший обет безбрачия фролло. Возможно, поэтому в
«Строках...» «тень» дуба обозначена словом “ombre”, созвучным
имени одержимого страстью к двенадцатилетней девочке эгоис-
тичного гумберта (“Humbert”). То, что “immer” в стихотворении
повторяется дважды, сопоставимо как с двойным именем нимфо-
лепта (“Humbert Humbert”), так и с инвариантами придуманных
и потом отвергнутых им парных прозвищ-псевдонимов: “Otto
Otto”, “Lambert Lambert” и “Mesmer Mesmer” [9, c. 375]. за-
метим, что по крайней мере два из этих имен немецкоязычного
происхождения, а последнее из них, рифмующееся с цитатой из
гёте, позаимствовано у немецкого врача франца Месмера, одного
из изобретателей гипноза — индивидуальной техники внушения,
которая в 1930-х гг. приобрела тоталитарный характер [5, c. 650].
Связь между гёте и Холокостом закреплена в «Пнине». В пя-
той главе романа Набоков упоминает Веймар, сополагая об-
раз немецкого поэта со связанной с этим регионом памятью
насильственной смерти. После того как читатель узнает, что
возлюбленная героя, Мира Белочкина, умирает в крематории
Бухенвальда, один из злодеев романа — внешне благодушный

211
германист д-р гаген, — делает в присутствии Пнина пафосное,
но нетактичное замечание. Оплакивая не погибших, а опоро-
ченную литературную святыню, гаген связывает отведенные
под концентрационные лагеря леса Веймара с именами таких
немецких писателей и мыслителей, как Виланд, гёте, Шиллер
и Коцебу: «Aber warum, но для чего <...> для чего нужно было
устраивать этот ужасный лагерь так близко!» [12, c. 169–170].
Как доказал Омри Ронен, роль гёте в этом списке центральна. По-
мимо образа пышных германских лесов, «тема огня, огня “selige
Sehnsucht”, или предсмертного экспериментирования фауста
с Адом, навсегда сопутствует гёте в более поздних произведениях
Набокова» [39, p. 249].
здесь следует подчеркнуть, что сопоставление выраженных в
«Элегии» чувств с переходящей в одержимость страстью, изо-
браженной в «Лолите» и «Соборе Парижской Богоматери», от-
теняет самоотверженность поклонения немецкого поэта своей
возлюбленной и демонстрирует, насколько он был далек от того,
чтобы стать ее темной тенью. У гёте пылкое обращение к пре-
лестной особе зиждется не на страсти-обладании, а на страсти-
смирении, признающей невозможность физической близости.
Но в то время, как образ Ульрике отражается в сердце лириче-
ского героя «в сотнях воплощений», каждое из которых для него
«immer immer lieber», или во много раз драгоценнее оригинала,
гумберт, вожделеющий дочь своей квартирной хозяйки, не спо-
собен на подобные чувства. Для квартиранта Шарлотты гейз
невозможно представление о возлюбленной как о той, кто «вер-
ней в... воображенье». Он считает себя вправе удерживать ее в
плену как физически, так и эмоционально, постоянно утоляя
похоть, которая подавляет и порабощает девочку. Бегство Лоли-
ты от «опекуна» и начало ее полной лишений, но независимой
взрослой жизни становится кульминацией ключевой для всего
романа темы спасения вопреки обстоятельствам, связанной с тем,
что Вацлав гавел однажды назвал «силой бессильных» или «вла-
стью безвластных» (“the power of the powerless”) [22].
Таким образом, аллюзия к гёте в «Строках...» не только слу-
жит комментарием к губительной страсти главного героя «Лоли-
ты», но и позволяет соотнести ее с насилием, порожденным
войной и тоталитаризмом. Как и танцовщица гюго, «старлетка»
О. Ю. Воронина. «я сам Назвал Это озеро...»

212
Статьи. II
Набокова обречена на гибель, но слова «immer, immer» и вы-
сказанная в стихотворении мысль о конце Европы позволяет,
помимо этих героинь, отнести к адресатам последней поэтической
строки-заклинания несметные человеческие жертвы недавних
европейских трагедий. Перекрещивающиеся подтексты Набокова
сулят всем, не сумевшим избежать гибели от одержимости, жес-
токости и безумия, то, что они «всегда, всегда» пребудут в безо-
пасном укрытии «горных запада лесов», в «благодатном» мире,
где волшебство опосредует смерть.
Раскрываясь в соприкосновении друг с другом, аллюзии к
гюго, Метерлинку и гёте проливают свет на настроения и твор-
ческие замыслы Набокова того плодотворного, проведенного в до-
роге лета, когда один «чудовищный» новый роман постепенно
перекочевывает из авторского воображения на страницы машино-
писи, а другое, не менее горькое, произведение следует за ним по
пятам. Связь «Строк...» с европейским литературным подтекстом,
«Лолитой» и «Пниным» превращает многие элементы поэтиче-
ской структуры стихотворения — лингвистические и образные,
продолжающие определенную мифопоэтическую традицию или
ниспровергающие ее — в комментарий к этим двум романам.
Кроме того, «Строки...» сопутствуют переходу самого Набокова
от признания в эмигрантской и, отчасти, европейской литературе
1930–40-х гг. к американской и мировой славе. Вот почему так
важно обратить внимание еще на один образ-загадку «Строк...»,
а именно «Мерлин-озеро» — аллюзию к персонажу средневе-
ковой французской литературы, которому удалось вырваться
из безвестности и добиться величия благодаря своему владению
словом. Названное в пятой строфе, имя Мерлина служит одним
из «придорожных знаков», направляющих читателя к глубинным
смыслам стихотворения, включая идею о способности литерату-
ры найти прибежище жертвам насилия, дать им возможность
одолеть смерть.
Имя Мерлина связано с легендами, герои которых могут быть
одновременно храбрыми и жестокими, совершающими славные
подвиги и неспособными удержаться на пути добродетели. Имен-
но Мерлин предсказывает королю Артуру великое будущее и, где
мудростью, а где и колдовством, помогает ему совершить рыцар-
ские подвиги и добиться объединения земель [21, p. 2]. главным

213
достоинством Мерлина служит способность увидеть незримое
за гранью настоящего и четко, кратко и образно изложить свои
видения. В «Повести о Мерлине» Вульгаты старый мудрец опи-
сывается как тот, кто «познает все, что хочет, по одному лишь
слову, и ничто не может быть от него сокрыто» [45, p. 227]. Тем
не менее сила предвидения не спасает Мерлина от гибели: он
умирает или впадает в вечный транс от чар своей ученицы, вол-
шебницы Вивиен (Нимуэ) [28, p. 109]. Благодаря тому, что имя
волшебника в стихотворении окружено мотивами разрушения:
петля, пытки и стертая с лица земли горная вершина, — а также
его соседству с набоковским приговором Европе, повторение сло-
ва «immer» в последней строфе обретает ритуально-магический
оттенок. Доминирующая в «Строках...» тема неволи и спасения
позволяет предположить, что «Мерлин-озеро» выступает «дорож-
ным знаком» к подтексту, связанному с угрозой насилия, и что
топоним ставит знаменитого чародея в один ряд с Эсмеральдой,
пострадавшей, как ей было напророчено, от людской жестокости.
Сложность ответа на вопрос о том, каково это насилие и от
кого исходит угроза, заключается в отыскании озера Мерлина
на карте артурианской литературы. Так, одна из популярных
ассоциаций между чародеем и водой связана со сценой в лодке:
Мерлин с Артуром пересекают водную гладь, чтобы завладеть
мечом, который посулила королю Владычица Озера (Lady of the
Lake). Однако эта сцена центральна скорее для образа Владычи-
цы как благодетельницы Артура, нежели для фигуры Мерлина.
В некоторых версиях легенды, например в «Ланселоте» Вульга-
ты, она собственноручно создает озеро, но не для того, чтобы
обитать в нем, а для сокрытия своего настоящего местонахожде-
ния15. В старофранцузском «Мерлине», поэме Робера де Борона
(ок. 1212 г.), волшебница может даже ступать по озеру, как по
суше, но лишь потому, что под его поверхностью тайно соору-
жен подводный мост [46, p. 57–58]. Столетия спустя Теннисон
вообще откажется от сцены с гребной лодкой, сделав акцент на
15 «В том месте, где Озеро казалось шире и глубже всего, у владычицы
было несколько красивых и великолепных домов. Поодаль в долине протекал
кишащий рыбой ручей. Все поместье было так спрятано, что никто никогда
не мог его найти, ибо обманчивое озеро так скрывало его, что оно было
не видно» [25, p. 12].
О. Ю. Воронина. «я сам Назвал Это озеро...»

214
Статьи. II
естественной связи между владычицей и ее водным домом: «Ибо
она обитает / В глубинах; спокойна, какие бы бури / Ни со-
трясали наш мир, и, когда гладь бурлит, / Ступает царственно
по водам, как наш господь» [43, p. 441]. Иными словами, хотя
Мерлин часто изображен на иллюстрациях к эпизоду с Эскалибу-
ром, озеро, из которого является меч, — не «Мерлин-озеро»: оно
связано с другим легендарным персонажем16. гибель Мерлина от
заклинания Вивиен, или Нимуэ, часто также называемой Влады-
чицей Озера, — еще один эпизод, который придется исключить
из подтекста «Строк...». Многочисленные имена чародейки, та-
кие как Нимуэ, Ниманэ, Нименче, Ниниева, Ниниана, Нивиана,
Ниньяна и Вивиан (Вивьен), подчеркивают ее русалочью или
нимфическую природу [16, p. 171–190; 17, p. 55–81; 24, p. 56–73].
Но хотя допустимо, что заклятие на Мерлина наложено на бе-
регу озера, которое является ее стихией, темницей мага обычно
становится лесная чаща, высокая башня на лесной опушке у ку-
ста боярышника, пещера или корни древнего дуба17. К тому же
сгубившая великого мага Нимуэ не во всех легендах — та самая
волшебница, что появляется из глубин, дабы вручить королю его
непобедимый меч. В некоторых артурианских текстах она также
не соотносится с нимфой, которая спасает младенца княжеской
крови, воспитывает как свое собственного дитя, а потом наде-
ляет рыцаря именем «Ланцелот Озерный»18. В «Смерти Артура
16 Среди изображений Мерлина на берегу озера или в лодке — иллюстрация
Альфреда Каппса (Alfred Kappes) «Как Артур завладел своим мечом Эскали-
буром» [44, p. 14–15]. Джон Данкан (John Duncan) изображает Мерлина
в лодке на веслах в сцене обретения Артуром меча на картине «Взятие
Эскалибура (The Taking of the Excalibur)» (1897), находящейся в городском
центре искусств Эдинбурга. На гравюре Обри Бердслея (Aubrey Beardsley)
«Владычица Озера говорит Артуру о мече Эскалибуре (The Lady of the Lake
telleth Arthur of the sword Excalibur)» Мерлин и Артур стоят в задумчивости
у воды [29, p. 46–47]. Эта иллюстрация воспроизводится во многих изданиях.
17 В «Истории Мерлина» Мерлин заточен в башне [45, p. 416]. У Мэлори
его гробница находится под камнем, из-под которого на поверхность иногда
пробивается голос волшебника [28, p. 109].
18 У Мэлори одарившую Артура Эскалибуром Владычицу Озера Балин убивает
до того, как Мерлином овладеет страсть к Нимуэ [29, p. 45, 53, 102–103].
О множественности образов Владычицы Озера см. работу С. Э . Холбрук
[23, p. 761–777].

215
(Le Morte Darthur)» Мэлори все ее встречи с Мерлином проис-
ходят в лесах. Более того, по мнению Мюриэл Уитакер и Карен
Салливан, гибель Мерлина проистекает из его ипостаси «дикого
лесного человека» (лешего), которая становится все более вы-
раженной, приводя к тому, что маг теряет истинно человеческую
способность к состраданию, унаследованную от земной матери,
и поддается демоническим побуждениям, унаследованным от
дьявола-отца [46, p. 57; 42, p. 71]. Так как Набоков, который
изучал средневековую французскую литературу в Кэмбридже
[2, c. 203–204, 208], был хорошо знаком с этими сюжетами,
с эпизодом гибели Мерлина от чар Владычицы Озера его «Мер-
лин-озеро» тоже, по-видимому, имеет мало общего.
Вплетение имени волшебника в поэтическую ткань «Строк...»
наряду с именем Эсмеральды отсылает нас не к гибели, а к со-
хранению жизни героя — судьбоносному инциденту у озера,
который спас Мерлина-ребенка и, в дальнейшем, привел к его
вознесению у королевского престола как одного из главных по-
мощников Артура. Этот эпизод описан в «Истории королей Брита-
нии (Historia Regum Britanniae)» (1136) гальфрида Монмутского,
где изображено противостояние будущего мага могущественному
королю Вортигерну. Король тешит свое самолюбие, сооружая
башню до небес, но постройка рушится каждую ночь, и астрологи,
вызванные к престолу, предлагают найти ребенка, рожденного
без отца, и принести его в жертву ради успеха задуманного.
Как утверждают «маги», убийство незаконнорожденного дитя
и окропление места строительства его кровью позволит башне
устоять. Найденная слугами жертва оказывается не кем иным,
как Мерлином: дьявол в человеческом обличье хитростью овладел
его матерью [19, p. 136–140, 144].
Представ пред королем, мальчик избегает гибели благодаря
тому, что обнаруживает необыкновенные инженерные способ-
ности, а также пророческий дар. По его словам, под фунда-
ментом башни находится озеро. Слуги раскапывают землю и
обнаруживают воду, после чего Мерлин предсказывает, что два
дракона, спящие на дне, вскоре пробудятся и вступят в бой,
причем один из них будет представлять бриттов, а другой —
саксов, а исход битвы чудовищ определит судьбу королевства на
столетия вперед. Будущий волшебник обещает победу бриттам:
О. Ю. Воронина. «я сам Назвал Это озеро...»

216
Статьи. II
«Наконец-то угнетенные восстанут и дадут отпор ярости чуже-
земцев» [19, p. 144; 42, p. 82–84].
«Мерлин-озеро» Набокова актуализирует оба подтекста —
относящийся к «Собору Парижской Богоматери» и «артуриан-
ский», побуждая читателя сопоставить незаконнорожденного
волшебника с танцовщицей гюго, которая пострадала, в част-
ности, от своего незаконного происхождения и которую тоже
называли «колдуньей». Сближая Мерлина и Эсмеральду, На-
боков проводит параллель между средневековой легендой и
литературой нового времени, древним пророчеством и недавно
завершившейся битвой с мировым злом. «яви мне, что скрыто
под фундаментом. Под ним есть что-то, что мешает башне усто-
ять», — приказывает Мерлин Вортигерну [19, p. 140]. Когда
король подчиняется приказу, ему является не просто кратер
с водой, а идея величия, более обширная и глубокая, чем меч-
та одного правителя о земной славе [19, p. 140]. Символическое
значение «Мерлин-озера» в «Строках...» Набокова, по-видимому,
столь же велико. фантастический топоним напоминает нам
о том, что будущее нации нередко зависит от спасения ребен-
ка, который, по чистой случайности, способен оказаться чудо-
творцем.
История публикации «Лолиты» известна. Отвергнутый из-
дательствами «Вайкинг», «Саймон и Шустер», «Нью Дирекшнз»,
«фаррар, Страус», и «Даблдэй», роман попал в парижское из-
дательство «Олимпия Пресс», печально знаменитое своим ката-
логом порнографических публикаций. Благородный подкидыш
в книжном борделе Мориса Жиродиа, «Лолита» была вынуждена
пережить обвинения в непристойности, а также запрет британ-
ской таможни и французского суда, прежде чем упорство На-
бокова, проницательность нескольких критиков и острое деловое
чутье Уолтера Дж. Минтона помогли ей завоевать читающую
публику [1, c. 307–308, 315, 317–323, 352–356, 360–363]. Путь
«Строк...» к читателю, напротив, был совсем не тернист. Воспри-
ятие Катариной Уайт этого стихотворения как незамысловатой
летней лирики ускорило необычайно легкий перенос текста на
журнальные страницы. Въедливый редактор свела свои коммента-
рии к минимуму: она поинтересовалась у Набокова о двух знаках
препинания, а также сделала одно орнитологическое замечание.

217
Относящийся к Мерлину комментарий Уайт тоже был нехарак-
терно милосердным:
я не думаю, что имеет значение, существует ли озеро Мер-
лина или нет. (Вполне вероятно, что оно есть, даже если его
нет на нашей карте.) [11] 19.
На это полу-утверждение, полу-вопрос последовал краткий
ответ Набокова:
я сам назвал это озеро. Возможно, что его еще нет на кар-
тах, но это не важно [11] 20.
Несущественной реальность топонима была лишь в специфи-
чески набоковском смысле. Как в «Строках...», так и в переписке
с «Нью-Йоркером», Набоков утверждал свое право полагаться
на перекрещивающиеся подтексты для кодирования личного
исторического опыта и коллективной травмы. Сокрытие связей
между судьбой легендарного мудреца и героиней гюго, между
гёте и гумбертом, между свершившимися бедствиями и маня-
щим будущим позволяло ему обозначать жестокость и вызывае-
мые ей несчастья на карте воображения, то есть в той области,
над которой, в отличие от истории и реальных судеб, он мог
безгранично раскидывать свой волшебный оберег.
СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
1. Бойд Б. Владимир Набоков: Американские годы. Биография /
Пер. с англ . М. Бирдвуд-Хеджер, А. глебовской, Т. Изотовой,
С. Ильина. СПб.: Симпозиум, 2010. 950 с.
2. Бойд Б. Владимир Набоков: Русские годы. Биография / Пер.
с англ. г . Лапиной. СПб.: Симпозиум. 2010. 696 с.
3. Гёте И. -В. Лесной царь / Пер. В. Левика. СПб.: Азбука, 2019.
320 с.
19 Письмо К. Уайт к Набокову, 6 июля 1953 г.; письмо Набокова к Уайт,
10 июля 1953 г.
20 Письмо Набокова к Уайт, 10 июля 1953 г.
О. Ю. Воронина. «я сам Назвал Это озеро...»

218
Статьи. II
4. Гюго В. Собор Парижской Богоматери. СПб.: Типография
А.С. Суворина, 1894.
5. Люксембург А. Комментарии //В. Набоков. Собр. соч . амери-
канского периода. В 5 т. Т . 2 . СПб.: Симпозиум, 2008. С . 601–669.
6. Мелетинский Е.М ., Неклюдов С.Ю., Новик Е.С., Сегал Д.М.
Структура волшебной сказки. М.: РггУ, 2001. 234 с.
7. Метерлинк М. Синяя птица / Пер. с англ . Н.М. Любимова //
Пьесы. М.: Искусство, 1958. С . 361–465.
8. Набоков В. Другие берега // В. Набоков. Собр. соч . русского
периода. В 5 т. Т. 5 . / Сост. Н. Артеменко-Толстой. СПб.: Сим-
позиум, 2008. С. 140–335.
9. Набоков В. Лолита // В. Набоков. Собр. соч . американского
периода. В 5 т. Т . 2 . / Сост. С. Ильина, А. Кононова. СПб.:
Симпозиум, 2008. С . 8 –390 .
10. Набоков В. Николай гоголь // В. Набоков. Собр. соч . амери-
канского периода. В 5 т. Т. 1. / Сост. С. Ильина и А. Кононова.
СПб.: Симпозиум, 2004. С. 400–522.
11. Набоков В. Переписка с журналом «Нью-Йоркер». Папка 39 //
The New York Public Library / Berg Collection / Vladimir Nabokov
papers / Manuscripts and typescripts.
12. Набоков В. Пнин / Пер. с англ. г. Барабтарло. СПб.: Азбука,
2015. 320 с.
13. Набоков В. Подвиг //В. Набоков. Собр. соч . русского периода.
В 5 т. Т. 3 . / Сост. Н . Артеменко-Толстой. СПб.: Симпозиум,
2003. С. 94–249.
14. Набоков В. Подлинная жизнь Себастьяна Найта //В. Набоков.
Собр. соч . американского периода. В 5 т. Т. 1 / Сост. С . Ильина,
А. Кононова. СПб.: Симпозиум, 2004. С . 24–191.
15. Alter R. Nabokov and the Real World: Between Appreciation and
Defense. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2021. 248 p.
16. Arthurian Women: A Casebook / Ed. by Thelma S. Fenster. New
York and London: Routledge, 1996. 424 p .
17. Berthelot A. Merlin and the Ladies of the Lake //Arthuriana. Spring,
2000. Vol. 10, No 1. P. 55 –81.
18. Clark N. Burglaries and Celebrations. The University of California,
Santa Cruz: 1974. 331 p.

219
19. Geoffrey of Monmouth. The History of the Kings of Britain / Transl.
by N. Wright. Woodbridge, Suffolk, and Rochester, NY: The Boydell
Press, 2007. 392 p.
20. Goethe W. von . Trilogie der Leidenschaft //Selected Verse / Ed.
by David Luke. London and New York: Penguin Books, 1964. 336 p.
21. Goodrich P. H . Introduction // Merlin: A Casebook / Ed. by
Goodrich and Raymond H. Thompson. New York: Routledge, 2003.
452 p.
22. Havel V. The Power of the Powerless: Citizens Against the State
in Central-Eastern Europe. London: Hutchinson, 1985. 228 p.
23. Holbrook S. E . Nymue, The Chief Lady of the Lake, in Malory’s
Le Morte Darthur // Speculum. October, 1978. Vol. 53, No 4.
P. 761–777 .
24. Kaufman A. S. The Law of the Lake: Malory’s Sovereign Lady //
Arthuriana. Fall 2007. Vol. 17, No 3. P. 56–73.
25. Lancelot. Part I //Lancelot-Grail. The Old French Arthurian Vulgate
and Post-Vulgate in Translation / Ed. by Norris J. Lacy. Vol. 2.
New York and London: Garland Publishing, 1993. 458 p.
26. Lévi-Strauss C. Anthropologie structurale. Paris: Librairie Plon,
1958. 454 p.
27. Levy M., Mendlesohn F. Children’s Fantasy Literature: An Intro-
duction. Cambridge: Cambridge University Press, 2016. 282 p.
28. Malory T. Le Morte Darthur. Sir Thomas Malory’s Book of King
Arthur and of His Noble Knights Sand of the Round Table, Vol. 1.
London: Macmillan and Co., Ltd., 1920. 578 p.
29. Malory T. The Birth, Life and Acts of King Arthur of His Noble
Knights of the Round Table, Their Marvelous Enquests and Adven-
tures, The Achieving of the San Greal and in the End the Morte
DArthur with the Dolorous Death and Departing out of This World
of Them All. The Text as Written by Sir Thomas Malory and Im-
printed by Thomas Caxton at Westminster the Year MCCCCLXXXV
and Now Spelled in Modern Style. New York: E.P. Dutton, 1927.
538 p.
30. Nabokov V. Annotated Lolita. Revised and Updated / Ed., with
preface, introduction, and notes by A. Appel, Jr. New York: Vintage,
1991. 544 p.
О. Ю. Воронина. «я сам Назвал Это озеро...»

220
Статьи. II
31. Nabokov V. Dear Bunny, Dear Volodya: The Nabokov-Wilson Let-
ters, 1940–1971 / Ed. by S. Karlinsky. Berkeley and Los Angeles:
University of California Press, 2001. 400 p.
32. Nabokov V. Lines Written in Oregon //The New Yorker. August
29, 1953. P. 28.
33. Nabokov’s Butterflies: Unpublished and Uncollected Writings / Ed.
and annotated by B. Boyd and R.M. Pyle; preface by B. Boyd; new
translations from the Russian by Dmitri Nabokov. Boston: Beacon
Press, 2000. 782 p.
34. Nabokov V. Selected Letters: 1940–1977 / Ed. by Dmitri Nabokov
and Matthew J. Bruccoli. New York: Harcourt, 1989. 624 p.
35. Nabokov V. Selected Poems / Ed., with an introduction by
Th. Karshan; new translations by Dmitri Nabokov. New York: Alfred
A. Knopf, 2012. 240 p.
36. Nabokov V. Speak, Memory: An Autobiography Revisited (1967).
New York: Vintage International, 1989. 336 p.
37. Orr D. Flying On in the Reflected Sky // The New York Times
Book Review. July 20, 2012. P. 22.
38. Pyle R.M . Swift and Underwig, Boulderfield and Bog. How Nabokov
Drew the World from Its Details //Fine Lines: Vladimir Nabokov’s
Scientific Art / Ed. by S. Blackwell and K. Johnson. New Haven,
CT: Yale University Press, 2016. 336 p.
39. Ronen O. Nabokov and Goethe // Cold Fusion: Aspects of the
German Cultural Presence in Russia / Ed. by G. Barabtarlo. New
York and Oxford: Berghahn Books, 2000. 288 p.
40. Rydell A. The Book Thieves. The Nazi Looting of Europe’s Libraries
and the Race to Return a Literary Inheritance / Transl. by Henning
Koch. New York: Penguin Books, 2015. 368 p.
41. Shaw F. A. Two Great French Poets. Second Paper. Victor Hugo //
Demorest’s Monthly Magazine. 1885–86. Vol. 22, Iss. 2–11 .
42. Sullivan K. The Danger of Romance: Truth, Fantasy, and Arthurian
Fictions. Chicago and London: The University of Chicago Press,
2018. 336 p.
43. Tennyson A. The Poems and Plays of Alfred Lord Tennyson. New
York: The Modern Library, 1938. 1133 p.

221
44. The Boy’s King Arthur / Ed. by Sidney Lanier. New York: Charles
Scribner’s Sons, 1908.
45. The Story of Merlin / Transl. by Rupert T. Pickens // Lancelot-
Grail. The Old French Arthurian Vulgate and Post-Vulgate in
Translation / Ed. by Norris J. Lacy. Vol. 1. New York and London:
Garland Publishing, 1993. 512 p.
46. Whitaker M. Arthur’s Kingdom of Adventure: The World of Malory’s
Morte Darthur. Cambridge: D.S . Brewer, 1984. 136 p.
47. Zimmer D. What about Nabokov’s German? May 30, 2016 //Dieter
E. Zimmer Website. Available at: http://www.d -e-zimmer.de/
HTML/2016Nabokov’sGerman.htm (Accessed November 6, 2023).
48. Zimmer D. A Guide to Nabokov’s Butterflies and Moths (Web
Version). Available at: http://www.d -e -zimmer.de/eGuide/Biogra-
phies.htm (Accessed November 6, 2023).
REFERENCES
1. Boyd B. Vladimir Nabokov: Amerikanskie gody. Biografia [Vladimir
Nabokov: The American Years. Biography]. Per. [Transl.] s angl.
M. Birdwood-Hedger, A. Glebovskoi, T. Izotovoi, S. Il’ina. St. Pe-
tersburg, Symposium, 2010. 950 p.
2. Boyd B. Vladimir Nabokov: Russkie gody. Biografiia [Vladimir
Nabokov: Russian Years. Biography]. Per. s angl. [Transl.] G. Lapinoi.
St. Petersburg, Symposium, 2010. 696 p.
3. Goethe J.W . Lesnoi tsar’ [The Erl-King]. Per. [Transl.] V. Levika.
St. Petersburg, Azbuka, 2019. 320 p.
4. Hugo V. Sobor Parizhskoi Bogomateri [The Hunchback of Notre-
Dame]. St. Petersburg, Tipografiia A.S. Suvorina, 1894.
5. Luxemburg A. Kommentarii [Commentary]. V . Nabokov. Sobr.
soch. amerikanskogo perioda. V 5 t. T. 2 [American period.
Collected Works. In 5 vols. V . 2]. St. Petersburg, Symposium, 2008.
P. 601–669 .
6. Meletinskii E.M ., Nekliudov S. Yu., Novik E.S., Segal D.M . Struk-
tura volshebnoi skazki [Structure of the Fairy Tale]. Moscow,
RGGU, 2001. 234 p.
О. Ю. Воронина. «я сам Назвал Это озеро...»

Статьи. II
7. Maeterlinck M. Siniaya ptitsa [The Blue Bird]. Per. s angl. [Transl.]
N.M . Liubimova. P’esy. Moscow, Iskusstvo, 1958. P. 361–465.
8. Nabokov V. Drugie berega [Other shores]. Sobr. soch. russkogo
perioda. V 5 t. T. 5 [Russian Period. Collected Works. In 5 vols.
V. 5]. Sost. N. Artemenko-Tolstoi. St. Petersburg, Symposium, 2008.
P. 140–335.
9. Nabokov V. Lolita [Lolita]. Sobr. soch. amerikanskogo perioda.
V 5 t. T. 2 [American Period. Collected Works. In 5 vols. V . 2].
Sost. S. Il’ina, A. Kononova. St. Petersburg, Symposium, 2008.
P. 8–390.
10. Nabokov V. Nikolai Gogol’ [Nikolai Gogol]. Sobr. soch. amerikan-
skogo perioda. V 5 t. T. 1 [American Period. Collected Works.
In 5 vols. V. 1]. Sost. S . Il’ina i A. Kononova. St. Petersburg,
Symposium, 2004. P. 400–522.
11. Nabokov V. Perepiska s zhurnalom “New Yorker” [Correspondence
with the New Yorker Magazine]. Papka 39. The New York Public
Library. Berg Collection. Vladimir Nabokov papers. Manuscripts
and typescripts.
12. Nabokov V. Pnin. Per. s angl. [Transl.] G. Barabtarlo. St. Petersburg,
Azbuka, 2015. 320 p.
13. Nabokov V. Podvig [Glory]. Sobr. soch. russkogo perioda. V 5 t.
T. 3 [Russian Period. Collected Works. In 5 vols. V . 3]. Sost. N. Ar-
temenko-Tolstoi. St. Petersburg, Symposium, 2003. P. 94–249.
14. Nabokov V. Podlinnaia zhizn’ Sebast’iana Naita [The Real Life of
Sebastian Knight]. Sobr. soch. amerikanskogo perioda. V 5 t. T. 1
[American Period. Collected Works. In 5 vols. V . 1]. Sost. S . Il’ina,
A. Kononova. St. Petersburg, Symposium, 2004. P. 24 –191.

III

225
DOI: 10.54015/d2507-0632 -3252-a
Р.Р. Горошкова
«БОРьБА ДВУХ МИРОВ.
ВСЕ ЭТО НА ФОНЕ СНЕгА».
ЗАМЕТКИ О РОЖДЕСТВЕНСКИХ РАССКАЗАХ
Владимира НабокоВа
К ВОПРОСУ О НАБОКОВЕ И ДИККЕНСЕ
© 2022 Р.Р. горошкова
Национальный исследовательский университет
«Высшая школа экономики»
Санкт-Петербург, Россия
Дата подачи статьи: 9 декабря 2022 г.
Аннотация: Владимир Набоков дважды в своем творчестве
обращался к жанру рождественского рассказа: в 1924 г. из-под
его пера вышло меланхолическое «Рождество», в 1928-м
—
безжалостно-ироничный «Рождественский рассказ». В статье
показано, как оба рассказа интертекстуально связаны с рож-
дественскими повестями «создателя Рождества» Чарльза Дик-
кенса. Кроме того, рассмотрена рефлексия Набокова над этим
угасающим в ХХ веке жанром: если первый рассказ представляет
собой набоковский эксперимент над каноническими элемента-
ми рождественского текста, своеобразную попытку реанимации
жанра, то второй рассказ — реквием по отжившему свой век
литературному феномену.
Ключевые слова: Владимир Набоков, Чарльз Диккенс, Рож-
дество, «Рождественские рассказы», смерть жанра.
Информация об авторе: Рената Ришатовна горошкова —
старший преподаватель, НИУ «Высшая школа экономики»,
190068. Наб. канала грибоедова, д. 123, Санкт-Петербург, Рос-
сия. E-mail: rgoroshkova@hse.ru
.
ORCID ID: https://orcid.org/
0000-0002-1993-9881.

226
Статьи. III
Renata R. Goroshkova
‘STRUGGLE BETWEEN TWO DIFFERENT WORLDS.
ALL AGAINST A SNOWY BACKGROUND’.
SOME NOTES ON NABOKOV’S CHRISTMAS STORIES
THE ISSUE OF NABOKOV AND DICKENS
© 2022 Renata R. Goroshkova
HSE University
St. Petersburg, Russia
Received: December 9, 2022
Abstract: Vladimir Nabokov twice in his career turned to the
genre of a Christmas story: in 1924, he wrote the melancholic
“Christmas”, and in 1928, the harshly ironic “The Christmas Story”
was published. The article shows how both stories are intertextually
connected with Charles Dickens’s Christmas books of the 1840s.
In addition, the article analyses Nabokov’s reflection on thе genre
that was dying out in the 20th century: if the first story is Nabokov’s
experiment on the canonical elements of the Christmas text, a kind
of attempt to reanimate the genre, then the second story is a
requiem for an anachronistic literary phenomenon.
Keywords: Vladimir Nabokov, Charles Dickens, “Christmas
Books”, Christmas, the end of genre.
Information about author: Renata R. Goroshkova — Senior
Lecturer, HSE University. Griboedov Canal Embankment, 123,
190068, St. Petersburg, Russia. E -mail: rgoroshkova@hse.ru
.
ORCID ID: https://orcid.org/0000-0002-1993-9881.
Искусство всегда, не переставая, занято двумя
вещами. Оно неотступно размышляет о смерти
и неотступно творит этим жизнь.
Борис Пастернак
«Нынче святочных рассказов никто не пишет. главная при-
чина — ничего такого святочного в жизни не осталось», — так

227
начинает свой рассказ c не самым оригинальным названием
«Святочная история» Михаил зощенко в 1925 году. Действитель-
но, в начале XX века в русской литературе «рождественский
рассказ» переживал настоящий кризис, практически вымер, чему
способствовали не только естественные причины — завершение
жизненного цикла литературного жанра, бурно плодоносящего
в середине и конце XIX века, но и причины социо-политические
(в частности, большевистская антиклерикальная кампания и за-
прет всего, что связано с религией и церковью)1.
С другой стороны, русские эмигранты, покинувшие Рос-
сию после революции 1917 г., смогли продлить жизнь рож-
дественского рассказа. Тоска по всему тому, что потеряли и
чего лишились, — по родине, традициям и укладу жизни, —
заставляла эмигрантов трепетно относиться к воспоминаниям
из прошлого, самые яркие и светлые из которых были связаны
с праздниками, в частности с Пасхой и Рождеством. По мнению
Е.В. Душечкиной, отношение эмигрантов к традиции (в пла-
не сохранения языка, веры, обряда, литературы) определяло
ориентацию созданных ими рождественских текстов на иде-
ализированное прошлое, на воспоминания, культ домашнего
очага [7, с. 250].
В литературоведении до сих пор остается открытым вопрос,
какого определения заслуживает понятие «рождественская исто-
рия» / «рождественский рассказ». Но бесспорным родоначаль-
ником этого жанра, несмотря на присутствие некоторых рожде-
ственских сюжетов в более ранней литературе, считается Чарльз
Диккенс. Именно он своим циклом рождественских повестей
1841–48 гг. заслужил славу создателя Рождества, сформиро-
вавшего своеобразную философию этого праздника и, по сло-
вам некоторых исследователей, сделавшего Рождество событием
печатного мира [12, p. 22]. Как писал один лондонский критик
в газетной статье 1849 г.: «Рождество было Рождеством мно-
го-много столетий до Диккенса, но его рождественские истории
превратились в такой же обычай, как и рождественский гусь,
1 Подробнее o большевистской борьбе с Рождеством — в главе «Антирожде-
ственская кампания. Борьба с елкой» в книге «Русская елка» Е.В . Душечкиной
[6, с. 227 –233].
Р. Р . Горошкова. «Борьба двух миров. все Это На фоНе сНега»

228
Статьи. III
при этом последний поглощается не с таким рвением, как чита-
ются эти истории: широко и со смаком» [12, p. 22].
И в русской литературе рождественская тематика появилась
и укрепилась именно благодаря Диккенсу, пишет Е.В. Душечки-
на в главе «Christmas stories Чарльза Диккенса и русский рож-
дественский рассказ» [7, c. 142–149]. Действительно, с середины
XIX века сложно найти хоть одного известного русского писате-
ля, не написавшего хотя бы одного рождественского рассказа.
Владимир Набоков, возможно, был последним. Во всяком случае,
именно он поставил жирную точку в истории жанра, заговорив
о его смерти. В своих рассказах «Рождество» и «Рождественский
рассказ» Набоков не просто следует традиции и конвенциям
создания рождественского рассказа, не преминув сделать от-
сылки и к Диккенсу, но и, будто препарируя «покойника», сни-
мает внешнюю оболочку, изучая анатомию «пациента».
Рассказ «Рождество» (1924) начинается примерно так же, как
диккенсовские «Рождественская песнь в прозе» и «Одержимый,
или Сделка с призраком»: одинокий человек находится в большом
доме в канун Рождества в совсем не праздничном настроении.
Этот человек тоскует по только что похороненному сыну. На-
боков, будто проводя эксперимент, буквально убирает из пове-
ствования все канонические элементы рождественской прозы.
Нет рождественской надежды на чудо: ребенка никто не спас от
болезни, он умер до начала рассказываемой истории, и на про-
тяжении всего повествования читатель постепенно погружается
в атмосферу безнадежности и горя. Сам Набоков в комментариях
[8, c. 697] к рассказу сравнивает его композицию с шахматной
задачей «обратный мат», в которой белые должны заставить
черных поставить мат белому королю2. И действительно: главный
2 Первым же «ходом» он сел в «нежилой угол» своей мызы (оптимальный
вариант для подготовки «обратного мата» — поставить своего короля в угол
доски, уменьшая ему пространство для маневра). «Оппонент» Слепцова —
а в игре, где мат — это смерть, и Слепцов к ней стремится, оппонент — это
не нарратор, который здесь лишь наблюдает за партией, а тот, кто хочет
сохранить Слепцову жизнь, то есть провидение (Бог) или сама жизнь — от -
ветным ходом посылает ему «мелкие нелепые сны» — и само упоминание об
этих снах, как о «не имеющих отношения к его горю», показывает, как герой
сознательно старается сосредоточиться на своей утрате, словно шахматист

229
герой будто бы поставил задачу довести себя до самоубийства и
ход за ходом загоняет себя в глубины отчаяния. В доме полностью
отсутствует настроение праздника, а все физические, бытовые
признаки Рождества намеренно убираются.
Увидя на столе елку, он спросил рассеянно, думая о своем:
—
зачем это?
Иван <...> низким круглым голосом ответил:
—
Праздничек завтра.
—
Не надо, убери... — поморщился Слепцов... [8, c. 187–188].
Основной звук рассказа — траурная тишина: «Было тихо,
как бывает тихо только в погожий, морозный день» [8, c. 185],
«...на том берегу, над снежными крышами изб, поднимались тихо и
прямо розоватые струи дыма» [8, c. 186]. Вместо рождественских
песнопений или колокольного звона, традиционных признаков
рождественской поры, слышен только треск (но не тот треск огня
в камине, под который рассказываются рождественские истории
в рождественский сочельник или собираются гости на рождествен-
ский ужин): «Между пальцев к тонкой складке кожи прилипла
застывшая капля воска. Он растопырил пальцы, белая чешуйка
лопнула (курсив здесь и далее мой.
—
Р.Г .)» [8, c. 184]. Этот
прием — чередование звука, в основном глухого, внезапного,
короткого, и цвета, в основном белого, относящегося к цветовой
палитре зимы (или похоронного савана), — создает ритмический3
узор повести: «...так весело выстрелила под ногой половица,
и на беленую лавку легли райскими ромбами отражения цветных
стекол» [8, c. 185], «где-то очень далеко кололи дрова, — каж -
дый удар звонко отпрыгивал в небо, — а над белыми крышами
на партии. В заключительной части игры он погружается в чтение сынов-
него дневника. «А на последней странице был рисунок пером: слон — как
видишь его сзади — две толстых тумбы, углы ушей и хвостик» — возможно,
этот слон, который в шахматах бьет по диагонали, и должен был поставить
«обратный мат» королю, зажатому в «нежилом углу» доски, ведь Слепцов
захлопывает тетрадь и произносит заветное слово: «Смерть». Но «противник»
находит неожиданный «ход бабочкой», и последнее слово рассказа вопреки
всем логическим построениям оказывается другим — «счастье».
3 Из такого же ритмического «полотна» сделана, например, и «Рождественская
песнь в прозе» Ч. Диккенса [4].
Р. Р . Горошкова. «Борьба двух миров. все Это На фоНе сНега»

230
Статьи. III
придавленных изб, за легким серебряным туманом деревьев,
слепо сиял церковный крест» [8, c. 186]; «Паркетные полы тре-
вожно затрещали под его шагами. Комната за комнатой за-
полнялись желтым светом; мебель в саванах казалась незна-
комой» [8, c. 186]... Такая геометрически выверенная шахматная
симметрия видна в рассказе не только на примере звуковых и
визуальных образов, она присуща тексту на разных уровнях:
чередуются и противопоставляются пространства дома и улицы;
также чередуются день и ночь: каждая из четырех частей рассказа
посвящена определенному времени суток. Симметрично располо-
жены и предметы, друг другу противопоставленные размером или
значением, например низкий стул — высокие сани: «Слепцов сел
в угол, на низкий плюшевый стул» [8, c. 184] / «После обеда
он поехал туда — в старых санях с высокой прямой спинкой»
[8, c. 186]; или гроб с умершим ребенком и коробка с коконом,
сохранившим жизнь: «Слепцов перевез тяжелый, словно всею
жизнью наполненный, гроб в деревню» [8, c. 185] / «В сто-
ле он нашел тетради, расправилки, коробку из-под английских
бисквитов с крупным индийским коконом» [8, c. 187]. В этих
тетрадях, найденных вместе с коробкой, он прочтет о той жизни
сына, о которой ничего не знал и теперь уже не узнает:
«Вечером ездил на велосипеде. В глаз попала мошка. Про-
езжал, нарочно два раза, мимо ее дачи, но ее не видел...»
Слепцов поднял голову, проглотил что-то — горячее, огром-
ное. О ком это сын пишет?
<...> «Мы почти переглянулись. Моя прелесть, моя ра-
дость...»
—
Это немыслимо, — прошептал Слепцов, — я ведь никог-
да не узнаю...
[8, c. 187].
здесь Слепцов обнаружил то «слепое поле»4, которое не ви-
дел, о котором не знал, когда сын был жив, но которое теперь
4 Слепое поле — термин Р. Барта, которому он не дал точного определения,
но здесь его можно сформулировать так: то, что оживляет человека, находяще-
гося в кадре или на изображении, открывает тот «тайник», который не виден
глазу, но заставляет работать воображение и всегда является неотъемлемой
частью настоящего искусства [2, с. 101–107].

231
позволяет воскресить, оживить умершего в воображении и памя-
ти: «Воспоминание для Набокова не есть любовное перебирание
заветных подробностей и деталей. Оно — тот самый духовный
акт воскресения личности» [1, c. 270]. Нарратор здесь будто
случайно затрагивает упущенную, нераскрытую сюжетную ли-
нию первой любви, переживаемой летом на каникулах, исто-
рию, о которой в рождественском зимнем рассказе писать не
принято — не по сезону — и которой можно коснуться разве
что в воспоминании. Мотив памяти вообще является одним из
важнейших в рождественских рассказах: «Памятная дата про-
воцирует человека на мысленное воспроизведение событий и
обстоятельств... Эта особенность переживания календаря лежит
в основе церковных календарных праздников и в первую оче-
редь — Рождества, главный смысл которого состоит в воспоми-
наниях о рождении Иисуса Христа, чем и объясняется особое
пристрастие “рождественской” литературы к мотиву “воспоми-
наний”» [7, с. 148]. Поэтически воспевая русскую зиму, Набоков
и сам, безусловно, по-эмигрантски предавался воспоминаниям
о том, что осталось в России и чего нет больше нигде — русском
зимнем меланхолическом пейзаже, той «золотой жиле духов-
ности, скрытой под унылой поверхностью», «богатой бедности»
[9, с. 9], так щедро разбросанной в произведениях всех русских
писателей — предшественников Набокова и русской живописи
XIX века: «Сугробы подступали к самым окнам флигеля, плотно
держали в морозных тисках оглушенное деревянное строеньи-
це. Перед крыльцом чуть вздувались над гладким снегом белые
купола клумб, а дальше сиял высокий парк, где каждый черный
сучок окаймлен был серебром, и елки поджимали зеленые лапы
под пухлым и сверкающим грузом» [8, c. 185]; «над белыми кры-
шами придавленных изб, за легким серебряным туманом деревьев,
слепо сиял церковный крест» [8, c. 186].
Воспоминание как прием — основная ткань рассказа — на -
рушает созданную автором в отношении всего остального по-
вествования симметрию: того, что происходило в прошлом и
вспоминается (или узнается из детской тетради), значительно
больше, чем событий, происходящих в реальном времени. Все
важные для героя события уже прошли, некоторые из них плотно
«упакованы» в небольшую деревянную коробку (как она только
Р. Р . Горошкова. «Борьба двух миров. все Это На фоНе сНега»

232
Статьи. III
их смогла вместить?) и «распаковываются» впервые не только для
читателя, но и для Слепцова. Впрочем, им жизнь уже «до конца
понята»: «Слепцов зажмурился, и на мгновение ему показалось,
что до конца понятна, до конца обнажена земная жизнь — го -
рестная до ужаса, унизительно бесцельная, бесплодная, лишенная
чудес...» [8, c. 189].
Но после очередного щелчка («И в то же мгновение щелкнуло
что-то
—
тонкий звук — как будто лопнула натянутая резина»
[8, c. 189]), в самый последний момент событие происходит
в реальном времени повествования: из кокона в детской короб-
ке, которую отец принес из холодного места в теплую комнату,
вылупляется бабочка: «громадная ночная бабочка, индийский
шелкопряд, что летает, как птица, в сумраке, вокруг фонарей
Бомбея» [8, с. 189]. В рассказе упоминается много бабочек,
собранных сыном: «Теперь они давно высохли — нежно по-
блескивают под стеклом хвостатые махаоны, небесно-лазурные
мотыльки, рыжие крупные бабочки в черных крапинках, с пер-
ламутровым исподом» [8, c. 187]. Все перечисленные бабочки
мертвы так же, как и тот язык, на котором сын произносил
их названия: «И сын произносил латынь их названий слегка
картаво» [8, c. 187], а вылупившийся шелкопряд — жив и
обладает неслучайным для повести орнаментом, которого нет
у уже упомянутого махаона: у индийского шелкопряда, как
видно на любой фотографии этого вида, на крыльях четыре сим-
метрично расположенных узора — «четыре слюдяных оконца»
[8, c. 189] — их столько же, сколько частей у рассказа. Эти
четыре ненастоящих глаза, смотрящих со стены на Слепцова,
ослепшего от слез, горя и зимнего снега, возможно, позволят
ему прозреть: «И крылья — еще слабые, еще влажные — все
продолжали расти, расправляться, вот развернулись до предела,
положенного им Богом» [8, c. 189]. Так и эта рождественская
история достигает положенной ее автором высоты, того напря-
жения чувств и мысли, которое способно вызвать соприкосно-
вение с тем, что находится за границей реальности. Читатель,
в зависимости от убеждений, может рассматривать появление
бабочки как символ возрождения души, мистический знак или
как случайное пробуждение природы, которое объясняется науч-
но. Подобно умершему сыну Слепцова, оставившему в этом мире

233
бисквитную коробку, сохранившую в себе жизнь, умирающий
или уже умерший жанр рождественского рассказа оставляет
в истории литературы память о возможности чуда, или о том,
что дает надежду даже в самых безнадежных случаях.
«Рождественский рассказ» — написанный в декабре 1928 г.
и опубликованный в русской эмигрантской газете «Руль» в Берли-
не — карикатурно изображает индустрию и иерархию писатель-
ства в ее самом худшем виде. Показан обычный вечер рядовых
представителей литературного сообщества новой большевистской
России 1920-х годов.
Начинающий писатель Антон голый вынес свое произведение
на суд двух старших коллег, один из которых — представитель
журнала с говорящим, стилизованным под все большевистское,
названием «Красная явь» и прямо отсылающим к журналу «Крас-
ная новь», выходившему в первые десятилетия советской власти.
Неясно, каков сюжет произведения писателя голого, но читателю
даются некоторые намеки: что-то в духе времени — о победе
рабочего класса над интеллигенцией. Известный писатель Но-
водворцев — фамилия которого состоит из двух слов «новый»
и «двор», с намеком на то, что автор пишет при новом дворе,
является представителем новой писательской реальности, «крас-
ной яви», — дает несколько рекомендаций молодому писателю:
«Вообще с символами нужно осторожнее обращаться, — хмуро
сказал Новодворцев, — Вот у меня есть сосед — препорядоч-
ный человек, партийный, активный. А все-таки так выражается:
“голгофа пролетариата”» [8, c. 271]. Этот писатель Новодворцев
имеет много общего с художником Чартковым из «Портрета»
гоголя, который так же все подводил «под один строгий порядок
аккуратности и однообразия» [3, c. 112]: оба были талантливы
в молодости, а позже растеряли способность создавать, и оба это
ясно понимали («Но точно ли был у меня талант? — сказал он
наконец, — не обманулся ли я?» [3, c. 116]), оба приобрели славу,
впрочем, специфическую. У гоголя находим: «Слава не может дать
наслаждения тому, кто украл ее, а не заслужил... И потому все
чувства и порывы его обратились к золоту» [3, c. 112], у Набокова:
«Теперь гражданские его надежды сбылись. Среди молодых, среди
Р. Р . Горошкова. «Борьба двух миров. все Это На фоНе сНега»

234
Статьи. III
новых он чувствовал себя легко, вольно. Новая жизнь была душе
его впрок и впору. Шесть томов. Его имя известно. Но тусклая
слава, тусклая...» [8, c. 273]. Возможно, тусклость славы (или
слава с отрицательным значением) связана именно с тем, что Но-
водворцев — этот, по выражению А.А. Долинина, «сборный шарж
на оставшихся в СССР и близких к власти писателей-реалистов
второго ряда» [5, c. 13] — является настоящим советским писа-
телем 20-х годов — периода, который назван Набоковым в эссе
«Несколько слов об убожестве советской беллетристики и по-
пытка установить причины оного» [13] периодом упадка русской
литературы. Как пишет Е.Д. Толстая, «Показан пожилой мастер,
который давно снискал определенную известность и который,
оказывается, имеет заслуги именно перед этой “новой” словес-
ностью, перед ее системой ценностей» [10, c. 479]. И повесть
гоголя, и рассказ Набокова в конечном счете об одном и том же —
о даре и бездарности, гениальности и пошлости.
Действие происходит в канун Рождества, но герои заметили
это (на канцелярском скудном языке), только выглянув в окна:
«Масса снегу навалило, — сказал критик, отпустив штору. — Се-
годня, кстати, сочельник» [8, c. 271]. Но ни у кого из участников
не обнаруживается никаких теплых чувств и воспоминаний о
праздновании Рождества, кроме тех, что связаны с их профессией:
«Во время óно, в сей день, ваша братия строчила рождественские
фельетончики...» [8, c. 271]. Критик сразу же предлагает готовую
схему рождественской истории в одном предложении: «Борьба
двух миров. Все это на фоне снега» [8, c. 271], и маститый пи-
сатель Новодворцев, оставшись один, на протяжении остальной
части рассказа отчаянно пытается использовать эту формулу для
создания некоего произведения. Во время мучительного процесса
придумывания истории Новодворцев, страдающий от недостатка
воображения, время от времени приходит к воспоминаниям,
очень похожим на то, что происходит в «Рождественской пес-
не в прозе» Диккенса. Например, прежде чем настроиться на
творчество, Новодворцев решил выглянуть из своего окна. Его
взгляд падает на кого-то из дома напротив, кого-то, кто сидит
в своей комнате и работает — считает деньги: «В одном окне
горел зеленый колпак лампы, кто-то работал у стола; как бисер,

235
блестели счеты» [8, c. 272] — это, конечно, прямая отсылка к
Скруджу и аналогичной сцене у Диккенса [11, p. 38].
Второй пример — когда Новодворцев «...вдруг, ни с того,
ни с сего, вспомнил гостиную в одном купеческом доме, большую
книгу статей и стихов с золотым обрезом (в пользу голодающих),
как-то связанную с этим домом, и елку в гостиной, и женщину,
которую он тогда любил, и то, как все огни елки хрустальным
дрожанием отражались в ее широко раскрытых глазах, когда она
с высокой ветки отрывала мандарин» [8, c. 273]. В этом отрыв-
ке — три отсылки к «Рождественской песне в прозе» Чарльза
Диккенса: гостиная в купеческом доме — это рождественский
бал торговца физзиуига, а женщина — та самая, которую лю-
бил когда-то Скрудж, когда был еще способен кого-то любить.
Третья деталь, книга с золотым обрезом, — это важная для исто-
рии жанра отсылка к первому изданию «Рождественской песни
в прозе», которое, как того требовал Диккенс, должно быть не
только красивым, но и доступным, «должно быть рождествен-
ским подарком само по себе, в светло-коричневом переплете
с позолотой...» [14, p. 220]. Как пишет биограф Майкл Слэйтер,
Диккенс настаивал на том, чтобы книга продавалась не дороже
пяти шиллингов, то есть чтобы была доступна представителям
низших классов [14, p. 220]. Похоже, Набоков знал все эти
факты из биографии Диккенса о выпуске благотворительного
издания для бедных. В «Рождественском рассказе» Набоков не
только показал «красную явь» советской литературы и изоб-
разил посредственных людей, которые превращают искусство
в банальность, но и лаконично попытался раскрыть жизненный
круг умирающего жанра рождественской истории, помянув и то,
с чего все началось — а началось все буквально с издания с по-
золоченными страницами.
«Рождественский рассказ» намного трагичнее и беспро-
светнее, чем рассказ «Рождество», наполненный меланхолией,
отчаянием и мыслями о самоубийстве: ведь что может быть
хуже — в понимании гениального автора — чем пошлость и без-
дарность? Эта грустная нерождественская история заканчивается
«рождением» первых строчек еще не написанного произведения
Новодворцева, настоящим началом конца истории жанра «рож-
дественский рассказ», его смертью.
Р. Р . Горошкова. «Борьба двух миров. все Это На фоНе сНега»

236
Статьи. III
СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
1. Аверин Б.В. Дар Мнемозины. Романы Набокова в контексте
русской автобиографической традиции. СПб.: Пальмира, 2016.
402 с.
2. Барт Р. Camera lucida. М .: Ад Маргинем Пресс, 2011. 272 с.
3. Гоголь Н.В. Петербургские повести. СПб.: Азбука, 2021. 512 с.
4. Горошкова Р.Р. Музыкальные аспекты стиля «Рождественской
песни в прозе» Ч. Диккенса // Вестник СПбгУ. Сер. 9, вып. 3
(сентябрь 2011 г.) . С. 42 –47.
5. Долинин A.A . Набоков и советская литература («Приглашение
на казнь») //Slavica Revalensia. Vol. 6 (2019). C. 9 –44.
6. Душечкина Е.В. Русская ёлка. История. Мифология. Литера-
тура. СПб.: Издательство Европейского университета, 2012.
360 с.
7. Душечкина Е.В. Русский святочный рассказ. Становление жан-
ра. СПб.: Издательство СПбгУ, 1995. 256 с.
8. Набоков В. Полное собрание рассказов. СПб.: Азбука, 2020.
752 с.
9. Нива Ж. Возвращение в Европу. Статьи о русской литературе.
М: Издательство «Высшая школа», 1999. 199 c.
10. Толстая Е.Д . Игра в классики. Русская проза XIX–XX веков.
М.: Новое литературное обозрение, 2017. 504 с.
11. Dickens Ch. Christmas Books. Wordsworth Classics, 1995. 384 p.
12. Moore T. Victorian Christmas in Print. New York: Palgrave Mac-
millan, 2009. 184 p.
13. Nabokov V. A Few Words on the Wretchedness of Soviet Fiction
and an Attempt to Determine Its Cause (Essay, 1926) //Think,
Write, Speak. Uncollected Essays, Reviews, Interviews, and
Letters to the Editor. Ed. by B. Boyd and A. Tolstoy. Penguin
Books, 2019.
14. Slater M. Charles Dickens. New Haven: Yale University Press,
2009. 696 p.

REFERENCES
1. Averin B.V. Dar Mnemoziny: Romany Nabokova v kontekste russkoi
avtobiograficheskoi traditsii [Mnemosyne’s Gift: Nabokov’s Novel
in Context of the Russian Autobiographical Tradition]. St. Petersburg,
Palmira, 2016. 402 p.
2. Bart R. Camera lucida. Мoscow, Ad Marginem Press, 2011. 272 p.
3. Gogol N.V . Peterburgskie povesti [The Petersburg Tales]. St. Peters-
burg, Azbuka, 2021. 512 p.
4. Goroshkova R.R. Muzykal’nye aspekty stilia “Rozhdestvenskoi pesni
v proze” Ch. Dikkensa [Musical Aspects of the Style of “A Christmas
Carol” in Prose by Ch. Dickens]. Vestnik SPbGU. Ser. 9, iss. 3
(September, 2011). P. 42–46.
5. Dolinin A.A. Nabokov i sovestskaia literatura (“Priglashenie na
kazn”) [Nabokov and Soviet Literature (Invitation to a Beheading)].
Slavica Revalensia, Vol. 6 (2019). P. 9–44 .
6. Dushechkina E.V. Russkaia elka. Istoriia. Mifologiia. Literatura
[The Russian Christmas Tree. History. Mythology. Literature].
St. Petersburg, European University Press, 2012. 360 p.
7. Dushechkina E.V. Russkii sviatochnyi rasskaz. Stanovlenie zhanra
[The Russian Christmas Short Story. The Formation of the Genre].
St. Petersburg, SPbGU Publ., 1995. 256 p.
8. Nabokov V. Polnoe sobranie rasskazov [The Complete Short Stories].
St. Petersburg, Azbuka, 2020. 752 p.
9. Niva Zh. Vozvrashchenie v Evropu. Stat’i o russkoi literature
[A Return to Europe. The Articles on Russian Literature]. Moscow,
The Higher School Publ., 1999. 199 p.
10. Tolstoy H.D . Igra v klassiki. Russkaia proza XIX–XX vekov [Playing
Hopscotch. Russian Prose in the 19th and 20th Centuries]. Moscow,
Novoe Literaturnoe Obozrenie, 2017. 504 p.
Р. Р . Горошкова. «Борьба двух миров. все Это На фоНе сНега»

238
DOI: 10.54015/b3160-6399 -8202-t
Е.Д . Толстая
«НАш ПЕгАС ПЕг»:
НАБОКОВ СВЕРгАЕТ ТУРгЕНЕВА
© 2022 Е. Д. Толстая
Еврейский университет
Иерусалим, Израиль
Дата подачи статьи: 12 декабря 2022 г.
Аннотация: Тургенев упоминается — вернее, возникает в
качестве третьестепенного персонажа — в четвертой главе на-
боковского романа «Дар», и на него как бы переходит то ирониче-
ское освещение, в котором описаны Чернышевский и остальные
«шестидесятники». В том же шаловливом духе там приводятся и
цитаты или отсылки к тургеневским текстам, иногда фиктивные.
Несколько лет спустя, в начале 1940-х, Набоков пишет основной
корпус своих будущих «Лекций по русской литературе», рас-
считанных на американскую студенческую аудиторию. Именно
в «Лекциях» он последовательно подвергает все более жесткой
переоценке Тургенева как писателя. Автор статьи пытается про-
верить самое серьезное набоковское обвинение, предъявленное
Тургеневу, — в дурном вкусе.
Ключевые слова: Набоков, Тургенев, Айхенвальд, «Лекции
по русской литературе», «Дар».
Информация об авторе: Елена Дмитриевна Толстая —
почетный профессор Еврейского университета в Иеруса-
лиме. Yizreel St., 6, Apt. 3, 9458908 Jerusalem, Israel.
E-mail: elenadtolstaya@gmail.com .

239
Helena D. Tolstoy
‘OUR PEGASUS IS PIEBALD’:
NABOKOV’S DETHRONING OF TURGENEV
© 2022 Helena D. Tolstoy
The Hebrew University of Jerusalem
Israel
Received: December 12, 2022
Abstract: Turgenev is mentioned — or rather, appears as a
peripheral character — in the fourth chapter of Nabokov’s novel
The Gift, and the ironic lighting in which Chernyshevsky and
the rest of the people of the sixties are described seems to flow
over him. In the same playful spirit are also the few quotes or
references to Nabokov’s texts in The Gift which sometimes turn
out to be fictitious. A few years later, in the early 1940s, Nabokov
wrote the main body of his future Lectures on Russian Literature,
designed for an American student audience. It is in the Lectures
that he consistently subjects Turgenev to an increasingly harsh
reassessment as a writer. The author of the article is trying to
examine Nabokov’s most serious accusation brought against
Turgenev — in bad taste.
Keywords: Nabokov, Turgenev, Aikhenvald, “Lectures on
Russian Literature”, “The Gift”.
Information about author: Helena D. Tolstoy — Professor
Emerita of the Hebrew University of Jerusalem. Yizreel St. 6, Apt. 3,
9458908 Jerusalem, Israel. E-mail: elenadtolstaya@gmail.com .
Табель о рангах. В 1940 г., вскоре после переезда в США,
Набоков получил приглашение преподавать русскую литературу.
По его собственным словам, «к счастью, не пожалел времени на
написание ста лекций — около двух тысяч страниц — по русской
литературе <...> Этого хватило на двадцать академических лет
в Уэлсли и Корнелле» [12, p. 5].

240
Статьи. III
В своих лекциях он любил устанавливать иерархию русских
литераторов. В 1947 г. она была следующей: «В начале второго
семестра Набоков сообщил нам, что он расположил русских
писателей по степеням значимости и что мы должны записать
эту систему в наши тетрадки и выучить ее наизусть. Толстой
был обозначен “5 с плюсом”, Пушкин и Чехов — “5”, Тургенев —
“5 с минусом”, гоголь — “4 с минусом”. А Достоевский был
“3 с минусом” (или “2 с плюсом”...)» [11, с. 169]. В лекции об
«Анне Карениной» иерархия выглядела иначе: Толстой, гоголь,
Чехов, Тургенев [7, с. 223]. Несколько позже дана новая градация:
Толстой, Пушкин, Лермонтов, гоголь, Чехов [5, с. 44]. Тургенев
же оценивается все ниже и ниже и окончательно выбывает из
первого ряда. Наверно, что-то помешало Набокову прочесть со-
чинения Л.В . Пумпянского о Тургеневе, выходившие в конце
1920-х
—
начале 1930-х гг ., — возможно, репутация исследова-
теля как ренегата, в 1926 г. решившего быть «заодно с миро-
порядком», и его марксистско-социологическая изготовка. Пум-
пянский, не отвлекаясь на возможные вкусовые аберрации, видел
в Тургеневе первопроходца и основоположника русской прозы,
совершившего в ней революцию, подобную той, что Пушкин со-
вершил в поэзии.
Виктимизация Тургенева. Но в своих лекциях Набоков не
только дал Тургеневу низкую оценку, но фактически сделал из
него мальчика для битья. У Набокова были предшественники:
Тургенев к концу XIX в. был уценен — уже Достоевский отказал
ему в гениальности и жестоко его спародировал в «Бесах». Для
Чехова он был воплощением старомодности. Символистские кри-
тики, после первоначальных дифирамбов Мережковского Турге-
неву как протосимволисту, от него отреклись [8]. Русский мо-
дернизм отвел ему место во втором ряду, подле гончарова.
гершензон и Анненский сокрушались о его вялости. Айхенвальд,
учитель Набокова, в особенности строго судил его за «литера-
турное жеманство и манерность» [1, с. 256], за поверхностность:
«самое крепостничество и кровь, позорную эпопею рабства, сумел
написать все той же ровной и безобидной акварелью» [1, с. 256]
(Ср.: [7, с. 119]), и за устарелые приемы повествования: «Никто

241
не обходится у него без биографии или формуляра» [1, с. 256]
(Ср.: [7, с. 124, 131]). Как мы видим, часть набоковских суждений
о Тургеневе вторит Айхенвальду.
Ревизия Тургенева в «Даре». Первые признаки переоцен-
ки Тургенева появились еще в набоковской «Машеньке»: само
имя героя «ганин» направляет ассоциации читателя в сторону
тургеневской повести «Ася», где так тоже зовут героя. Рекон-
струкция прошлого ганина, составляющая повествование романа,
освобождает его и от тоски по возлюбленной, и от ностальгии
по прошлому. заодно изживается и ностальгия литературная —
по традиции, возврат к которой, очевидно, заказан. Набоков
отождествил с ней Тургенева.
Тургенев действует в главе четвертой «Дара» как персонаж
шестидесятнической массовки: он то готов угождать радикалам,
(ср.: «заискивание таких авторов, как даже Тургенев, перед судом
общественного мнения» [6, с. 382]; или подробнее, в сцене на
защите диссертации Чернышевского: «Народу навалило так мно-
го, что стояли на окнах. “Налетели, как мухи на падаль”, —
фыркал Тургенев, который, должно быть, чувствовал себя заде-
тым, в качестве “поклонника прекрасного”, — хотя сам был не
прочь мухам угождать»1 [6, с. 415]), то убегает от хохота Черны-
шевского, о котором сказано: «...когда хохотал, то закатывался
и ревел оглушительно (издали заслышав эти рулады, Тургенев
убегал)» [6, с. 427], то импровизирует с приятелями-литератора-
ми домашний фарс (будущая «Школа гостеприимства» григоро-
вича) и сам в нем играет, произнося «приписываемые ему слова,
которыми в молодости он однажды будто бы обмолвился во вре-
мя пожара на корабле: “Спасите, спасите, я единственный сын
у матери”» [6, с. 428] (ср.: [2, с. 139]). Рассказывается о гипотезе
биографа Страннолюбского (выдуманного Набоковым) о якобы
мистической связи между Чернышевским и Тургеневым, и На-
боков лукаво журит виртуального Страннолюбского за преуве-
личенное внимание к соответствиям в датах и фамилиях, которые
будто бы говорят в пользу его гипотезы [6, с. 428]. Чернышевский
1 А.А. Долинин доказывает, что этот эпизод — мистификация Набокова
[4, с. 339].
Е. Д . Толстая. «Наш пегас пег»: Набоков свергает тургеНева

242
Статьи. III
изображен раздувающим враждебность Тургенева к Толстому
и т.д . Тургенев здесь — лишь третьестепенный персонаж истории
Чернышевского, и на него переливается разъедающая кислота
набоковской ревизии.
Тургеневское в «Даре». Отсылки к Тургеневу вновь появ-
ляются в «Даре», где он уже поставлен под явное сомнение:
Так неужели у Тургенева все благополучно? Вспомните эти
дурацкие тэтатэты в акатниках? Рычание и трепет Базарова?
Его совершенно неубедительная возня с лягушками? И вооб-
ще — не знаю, переносите ли вы особую интонацию тургенев-
ского многоточия и жеманное окончание глав? [6, с. 258].
Тэтатэт в акатнике — это, скорее всего, беседка из акаций
и сирени в «Отцах и детях», в которой Базаров встречается
с фенечкой. Правда, как раз в романе «Отцы и дети», который
Набоков разбирал со студентами, Тургенев это слово не ис-
пользует, зато оно, с его стародворянским ореолом, встречается
у Бунина. Акатник, то есть аллея, заросли или беседка из ака-
ций, — это вышедшая из употребления форма, произведенная
от иноязычного корня, в которой уже Достоевский усматривал
повод для издевки — ср. «агатовое дерево» в кармазиновском
«Мерси!» в «Бесах».
Собственно реминисценций из Тургенева в «Даре» немного.
Легкими касаниями они создают кулёр локаль шестидесятых, взя-
тых в юмористическом ключе. здесь полупародийное упоминание
о «тургеневском тире» перед «и»: «Приходил Серно-Соловьевич —
(тургеневское тире) и в уединенном углу заводил с кем-нибудь
беседу»2 [6, с. 442]; пародийное цитирование фразы «Дай руку,
дорогой читатель, и войдем со мной в лес» [6, с. 506] (из рассказа
«Татьяна Борисовна и ее племянник» из «записок охотника»),
и т.д ., и даже костюмерия — светло-серые тупоносые ботинки
[6, с. 408] из «Накануне» [4, с. 325]. Упомянуты в «Даре» и за-
тасканные обороты, которые якобы употреблял Тургенев, облыж-
но зачисленный Набоковым в посредственности шестидесятых
2 О тургеневском тире перед «и» см. комментарий Долинина с примерами
[4, с. 416–417].

243
и более поздних годов: «“Ну, это не так интересно”, — сказал
федор Константинович, который во время этой тирады (как
писали Тургенев, гончаров, граф Салиас, григорович, Боборыкин),
кивал головой с одобрительной миной (курсив мой.
—
Е.Т .)»
[6, с. 515]. Однако как раз у Тургенева фраза: «который во время
этой тирады» не обнаружена — эту проделку Набокова заметил
Долинин [4, с. 531], правда, выражения со словом «мина» ис-
пользуются. В «Даре» только одна не осмеянная тургеневская
аллюзия, драматически полновесная, — на повесть «Несчастная»:
антисемит щеголев издевается над падчерицей зиной теми же
словами, что и отчим Сусанны Ивановны негодяй Ратч3.
Лекции. Отношение Набокова к Тургеневу окончательно
оформляется в сороковых, когда он становится преподавате-
лем русской литературы и весьма прихотливо варьирует раз-
даваемые ей оценки. Лекции о русской литературе, читанные
Набоковым в сороковых-пятидесятых в Уэлсли и Корнелле и
изданные по-английски в 1981 г., собраны — и не им самим
—
из разнородных, рукописных и машинописных, набросков. Они
отредактированы и приведены в окончательную форму также
не им самим — сам он считал их сырыми и недостойными пуб-
ликации и против нее возражал. Сделал эту работу уже после
смерти Набокова библиограф фредсон Бауерс при содействии
Веры и Дмитрия Набоковых. Помнится, эти лекции читались в
восьмидесятых по-английски с огромным пиететом, но все-таки
на нынешний взгляд кажется, что автор был прав в своем не-
желании их печатать.
Лекции по русской литературе для иностранцев неминуемо
поверхностны и эклектичны. формат лекций требует понемнож-
ку рассказывать биографию, понемножку комментировать тексты,
3 Долинин ссылается на Ронена, впервые ее заметившего: «Не думаю, что
наша зинаида Оскаровна будет особенно холить вас. Ась, принцесса?»
[6, с. 524] — по замечанию О. Ронена, издевательское обращение щеголева
к падчерице — это интертекстуальный сигнал, отсылающий к повести Турге-
нева «Несчастная» (1869) и семейной драме ее героини [13, p. 26]. В одной
из сцен повести отчим Сусанны, издеваясь над ней, восклицает: «...все жиды,
так же как и чехи, урожденные музыканты! Особенно жиды. Не правда ли,
Сусанна Ивановна? Ась?» [9, т. 8, с. 72] — [4, с. 537].
Е. Д . Толстая. «Наш пегас пег»: Набоков свергает тургеНева

244
Статьи. III
понемножку давать «дух эпохи». Набоков в своих лекциях делал
это подчас очень остроумно, а иногда и совершенно безответ-
ственно:
В то время Россия представляла собой сплошной сон: народ
спал — в переносном смысле слова, интеллигенты полуночни-
чали — буквально, беседуя или размышляя до пяти утра, а
поутру отправлялись на прогулки. То и дело мы видим, как они
бросаются на кровать не раздевшись и забываются в истоме
или впрыгивают в свою одежду [7, с. 120–121].
Набокова забавляли и девицы сороковых с их удивительными
бытовыми привычками. Американские университеты еще на на-
шей памяти — в семидесятых и восьмидесятых — продолжали
иронизировать над нравами викторианской эпохи в курсах по
литературе XIX в.: в таком же духе и наблюдения Набокова:
Тургеневские девушки обычно резво вскакивают с постелей,
облачаются в кринолины, обрызгивают лицо холодной водой и
свежие, как розы, выпархивают в сад, где и происходят неиз-
бежные встречи под сенью беседок [7, с. 121].
Впав в шаловливый тон и игриво отстранившись от Тургене-
ва как от представителя викторианской эпохи, Набоков начина-
ет с убийственного диагноза: «Он не великий писатель, хотя
и очень милый» [7, с. 124]. Подкрепляет он этот вывод тем, что
не находит у Тургенева воображения:
Его дару недоставало воображения, то есть естественной
повествовательной способности... он избегает описывать дей-
ствия... Поэтому его повести и рассказы почти целиком состоят
из диалогов на фоне разнообразных декораций [7, с. 127].
затем Набоков придирается к тургеневской повествовательной
технике — журит за приверженность к «тяжеловесным эпило-
гам»:
Тургеневу стоит неимоверных усилий как следует предста-
вить нам своих героев, он наделяет их узнаваемыми чертами и
обстоятельной родословной, но вот он собрал все подробности
воедино, и рассказ вдруг обрывается, занавес падает, и тяже-
ловесный эпилог должен позаботиться обо всем, что случится
с вымышленными персонажами за пределами романа [7, с. 131].

245
И в конце концов заключает: «Композиционные приемы Тур-
генева, в особенности переходы от темы к теме, однообразны и
трафаретны» [7, с. 132]. Все эти пассажи давно описаны и изуче-
ны исследователями Набокова.
«Увязает в омерзительной слащавости». Но самое главное
обвинение Набокова против Тургенева — это упрек в дурновку-
сии, впервые появляющийся уже в «Даре»: там это делается во
фразе, где авторский голос как бы сливается с мнением персо-
нажа, Чернышевского: «Тургенев с его чересчур стройными ви-
дениями и злоупотреблением Италией» [6, с. 416]. Что имеется
в виду под чересчур стройными видениями? Скорее всего, вене-
цианский эпизод в романе «Накануне», а в нем одна фраза: «как
стройный сон молодого бога» [9, т. 6, с. 286], которая, действи-
тельно, отдает марлинизмом — но она всего одна. где еще Тур-
генев мог злоупотребить Италией? Его тексты об Италии — на -
перечет. Упомянутый венецианский эпизод на три страницы
в последней главе «Накануне», рассказ «Три встречи» с абзацем
о случайно подсмотренном чужом ночном свидании в Сорренто
да крошечная сцена на Изола Белла в «Призраках» (1864), —
но поскольку Чернышевский выведен был из литературного про-
цесса уже в 1862 г., для него этот текст был недоступен.
Упрек в дурном вкусе предъявлен в набоковских лекциях
и к некоторым неназванным текстам Тургенева:
Однако когда он сворачивает со своего пути и отправляется
в поисках красоты за пределы старинных русских парков, он
увязает в омерзительной слащавости... Его мистика вся окута-
на духами, зыбкой дымкой дождя, она проступает сквозь пла-
стичную живопись старинных портретов, которые в любую
минуту могут ожить, мелькает меж мраморных колонн и прочей
бутафории. От его привидений холодок не бежит по телу, вер-
нее, бежит, но какой-то странный. Описывая красоту окружа-
ющей жизни, он не жалеет красок, и роскошь в его представ-
лении оказывается смесью «золота, хрусталя, шелка, алмазов,
цветов, фонтанов»: украшенные цветами, но бедно одетые ро-
мантические барышни плывут на лодках, распевая песни, а де-
вицы с золотыми кубками в руках и развалившиеся на тигриных
шкурах (символы их занятий) устраивают шумные игрища на
берегу [7, с. 127–128].
Е. Д . Толстая. «Наш пегас пег»: Набоков свергает тургеНева

246
Статьи. III
На какие тексты Тургенева на самом деле опирается здесь
Набоков? «Призраки» он практически назвал сам. Благовония,
видимо, отсылают к «Песни торжествующей любви». Кажется,
однако, что эту вещь надо бы вынести за рамки дискуссии о
вкусе, поскольку это стилизация стилизации, то есть подражание
романтическим новеллам, подражающим новеллам Ренессанса,
и было бы странно упрекать это сочинение за наличие в нем
романтических стереотипов.
Один из источников процитированного перечня нашел До-
линин: «Набоков цитирует повесть Тургенева “Первая любовь”,
героиня которой воображает следующую сцену: “Представьте
себе великолепный чертог, летнюю ночь и удивительный бал. Бал
этот дает молодая королева. Везде золото, мрамор, хрусталь,
шелк, огни, алмазы, цветы, куренья, все прихоти роскоши”»
[4, с. 342]. Правда, при этом остается незамеченным, что эта
фраза отнюдь не вяжется с предыдущей набоковской фразой:
«Описывая красоту окружающей жизни, он не жалеет красок».
Перед нами не описание окружающей жизни, а фантазия юной
героини, перпендикулярная этой самой окружающей ее жизни,
то есть убогому семейству, бедности и грязи. Совершенно оче-
видно, что это ее собственные представления о роскоши, так что
у Набокова нет никакого права сказать о Тургеневе: «роскошь
для него — это золото» и далее по вышеприведенному списку,
в который, заметим, Набоков добавил фонтан, отсутствующий
в оригинале.
В повести «Первая любовь» автор далек от отождествления
с героиней и доказывает это, разоблачая с помощью одного из
персонажей культурный уровень героини как весьма средний.
Оказывается, она не различает красивое и прекрасное:
—
Вы любите роскошь? — перебил ее Лушин.
—
Роскошь красива, — возразила она, — я люблю все кра-
сивое.
—
Больше прекрасного? — спросил он.
—
Это что-то хитро, не понимаю. Не мешайте мне [9, т. 6,
с. 344].
Для Платона красота есть соответствие идее, для Канта она —
воплощение эстетической идеи. Отличать просто красивое от

247
прекрасного, в котором присутствует нечто высшее, некий ду-
ховный элемент — это основа основ для людей сороковых годов.
Лушин в этом диалоге выводит героиню на чистую воду как
девицу не вполне интеллигентную — разумеется, в понятиях
того времени. И тем не менее Набоков, то ли в шутку, то ли
сознательно позволяя себе шалость, отнесся к этой импровизации
героини как к «авторскому тексту».
Там бубна звон. Но все же, где Набоков взял своих девиц
с кубками и шкурами? Неужели выдумал? Нет, на самом деле
это просто другой эпизод из той же «Первой любви»: зинаида
одобряет стихи поэта — своего поклонника, но предлагает ему
иную тему:
—
я бы представила, — продолжала она, скрестив руки на
груди и устремив глаза в сторону, — целое общество молодых
девушек, ночью, в большой лодке — на тихой реке. Луна светит,
а они все в белом и в венках из белых цветов, и поют, знаете,
что-нибудь вроде гимна.
—
Понимаю, понимаю, продолжайте, — значительно и меч-
тательно промолвил Майданов.
—
Вдруг — шум, хохот, факелы, бубны на берегу... Это
толпа вакханок бежит с песнями, с криком. Уж тут ваше дело
нарисовать картину, господин поэт... только я бы хотела, что-
бы факелы были красны и очень бы дымились и чтобы глаза
у вакханок блестели под венками, а венки должны быть темные.
Не забудьте также тигровых кож и чаш — и золота, много
золота.
—
где же должно быть золото? — спросил Майданов, от-
кидывая назад свои плоские волосы и расширяя ноздри.
—
где? На плечах, на руках, на ногах, везде. говорят, в древ-
ности женщины золотые кольца носили на щиколотках [9, т. 6,
с. 333].
Кажется, что красивости, вменяемые Тургеневу в вину На-
боковым — видимо, на основе этого самого эпизода, — уж со-
всем никак нельзя идентифицировать как ценности, актуальные
для самого Тургенева: во-первых, вышеприведенный перечень
общих мест — не более чем литературная импровизация девицы
среднего культурного уровня. Во-вторых, виртуальная картина,
Е. Д . Толстая. «Наш пегас пег»: Набоков свергает тургеНева

248
Статьи. III
описываемая влюбленной зинаидой, — это прежде всего ее сек-
суальная фантазия: героиня подсознательно стремится пойти
на поводу у своей страсти; ведь это она сама «девушка в белом
венке», в то время как все существо ее призывает и «красные» и
«очень» дымящиеся факелы, и вакханок именно в темных венках,
соответствующих темным сторонам натуры, которые оргийное
действо должно освободить. Блестящие глаза ее вакханок, веро-
ятно, должны означать сексуальное возбуждение (ср. блестящие
глаза Анны Карениной). Тигровые шкуры, в которые вакханкам
полагалось драпироваться, празднуют торжество оргийного, при-
родного начала. Действительно, в фантазии зинаиды одну из
девиц в белом вакханки забирают с собой, и этот поворот пред-
сказывает жизненный выбор героини.
Однако и сама зинаида предпочитает отнестись к своей им-
провизации иронически. фраза, венчающая весь этот этюд: «не
забудьте также тигровых кож и чаш — и золота, много золота»,
звучит у героини пренебрежительно, как заведомое клише, ка-
ковым этот сюжет и был уже в 1860 году. Кстати, и с золотом
у Набокова натяжка: у Тургенева зинаида, описывая вакханок,
говорит о золоте не чаш, а нательных украшений, упоминая
золотые кольца на ногах — естественно, голых, да и шкуры
в этом топосе служат, так сказать, прозодеждой, а не знаком
роскоши.
Набоков не хочет замечать этого пренебрежения самой геро-
ини к романтическому стереотипу, который она использует. Так
что, конечно, Набоков сознательно несправедлив, приписывая
Тургеневу те «ценности», которыми даже его героиня (чей куль-
турный уровень под вопросом) оперирует с явной интенцией от
них дистанцироваться. Но и эта двойная предосторожность На-
бокову не мешает трунить над бедным Тургеневым.
Есть вдобавок и другие доказательства того, что Тургенев не
мог относиться к предложенному сюжету о вакханках иначе, как
с иронией. Вакханка — тема античной скульптуры, позднее Ру-
бенса и Пуссена; в особенности прославились картины на этот
сюжет, написанные на исходе XVIII в. Жан-Батистом грезом,
Элизабет Виже-Лебрен (1785) и Джорджем Ромни (1791). Имен-
но у греза и у Ромни вакханка изображена в темном венке из
черного винограда, у греза она завернута в шкуру. Но в пятиде-

249
сятых-шестидесятых годах XIX в. эта тема уже не могла не ощу-
щаться как избитое клише классицизма, выродившегося в салон-
ное искусство, где она стала лишь предлогом для изображения
наготы.
Тургеневский роман «Накануне» вышел в том же 1860 г., что
и «Первая любовь», и образ героини романа имеет много общего
с прототипом повести. Естественно было бы предположить, что
в текст «Накануне» могли перелиться впечатления, отразивши-
еся в «Первой любви». И действительно: в эпилоге легкомыслен-
ный, склонный к компромиссам Павел Шубин превращается
в модного салонного скульптора. Тургенев осмеивает Шубина,
выставившего статую под названием «Вакханка»:
Шубин в Риме; он весь предался своему искусству и счита-
ется одним из самых замечательных и многообещающих молодых
ваятелей. Строгие пуристы находят, что он не довольно изучил
древних, что у него нет «стиля», и причисляют его к француз-
ской школе; от англичан и американцев у него пропасть заказов.
В последнее время много шуму наделала одна его Вакханка;
русский граф Бобошкин, известный богач, собирался было ку-
пить ее за 1000 скуди, но предпочел дать 3000 другому ваятелю,
французу pur sang, за группу, изображающую «Молодую по-
селянку, умирающую от любви на груди гения Весны» [9, т. 6,
с. 299–300].
Тургенев инсинуирует, что Шубина не напрасно причисляют
к французской школе, поскольку он сильно продвинулся в этом
направлении — очевидно, по части пошлости и угождения пуб-
лике, хотя в этом ему все же не перещеголять чистокровного
француза.
Таковы эти множественные кавычки вокруг темы вакха-
нок у Тургенева, которые капризный Набоков не захотел за-
метить.
Мы вправе задать еще один вопрос: перечитывал ли он осталь-
ного Тургенева, помимо романа «Отцы и дети», который он раз-
бирал со студентами в своих лекциях? Например, героиня повести
«Вешние воды» зовется у него Маша [7, с. 128]. Объяснение
может быть простое — полистал с середины, увидел «Мария
Николаевна» и запомнил: Маша. Однако Марией Николаевной
Е. Д . Толстая. «Наш пегас пег»: Набоков свергает тургеНева

250
Статьи. III
зовут в этой повести злодейку Полозову, которая фигурирует во
второй части, а героиня, влюбленность в которую рассказчика
описана в первой части, носит имя Джемма, но она-то в лекциях
как раз и не упоминается. В общем, приходится признать, что
иногда в силу шаловливого, но несомненно злого умысла, а по-
рой и по небрежности, вместо Тургенева в «Лекциях» Набокова
фигурирует подсобный муляж.
***
Неужели просто шалость? Не было ли у Набокова допол-
нительных причин отмежеваться от Тургенева? Может быть,
все-таки был какой-то мотив?
Для современников набоковских прозаических дебютов сход-
ство его с Тургеневым поначалу было очевидным: Юлий Айхен-
вальд на чтении «Машеньки» 13 января 1926 г. воскликнул, что
появился «новый Тургенев». Критик повторил известную фразу
Некрасова, назвавшего Достоевского новым гоголем [11, с. 18].
И в том же 1926-м глеб Струве, рецензируя «Машеньку» в па-
рижском «Возрождении», напишет: «Для тех, кто любит сравни-
вать и прослеживать влияния, скажем, что на романе Сирина,
если не считать Тургенева, больше всего сказалось влияние Бу-
нина» [11, с. 18]. Почему Струве прибег к этой оговорке: «если
не считать»? Наверно, влияние Тургенева было самоочевидным.
Айхенвальд по сути говорит о сходстве Набокова с Тургеневым,
преломленным через Бунина [11].
На наш взгляд, и типологически амплуа Набокова в его по-
колении литераторов напоминает амплуа Тургенева в своем.
Именно он, как и Тургенев, живя за границей, создает большую
русскую прозу. Это тоже любимчик, баловень, аристократ, на
голову выше всех вокруг, полиглот и в какой-то степени космо -
полит. Он тоже безусловный и непримиримый либерал, на ра-
дость русским европейцам, и безусловный атеист, и тоже с тягой
к оккультному. При этом оба автора отстраняются от Достоев-
ского, хотя в чем-то на него похожи: возможно, это что-то
—
до-
вольно мелочная и брюзгливая агрессивность, типичная и для
Тургенева, и для Достоевского, которую читатель с удивлением
наблюдает и у Набокова, декларативно не приемлющего Досто-
евского, — но посвятившего ему целых пять разборов. Набоков,

251
как и Тургенев, ориентирован на европейскую грамматически и
логически правильную фразу — и вместе с тем невероятно, бес-
прецедентно расширяет возможности русской речи. Как и для
Тургенева, для него важна визуальность.
Долинин оспорил правоту Айхенвальда:
Однако, при всей опоре «Машеньки» на литературную тра-
дицию, Ю. Айхенвальд был не прав, когда, прослушав роман
в авторском чтении, сгоряча назвал Набокова вторым Турге-
невым. Сама традиция в романе не только воспроизводится,
но и становится предметом рефлексии; отталкиваясь от тради-
ции, Набоков ищет способы ее обновления [3, с. 40].
Долинин, видимо, считает, что айхенвальдовское сравнение
обижает Набокова, потому что Тургенев — это автор, лишь вос-
производящий традицию. На самом деле Тургенева трудно на-
звать даже обновителем традиции, потому что никакой традиции
не было — его творчество было чистым изобретением и безус-
ловным новаторством.
Как же можно объяснить враждебность к Тургеневу у Набо-
кова? Вспомним фразу из лекций, в которой Набоков, как кажет-
ся, говорит как бы о Тургеневе, и заметим, что в какой-то момент
смысл ее начинает «отсвечивать» и «переливаться»:
Ему вообще жилось гораздо лучше за границей, чем в Рос-
сии. западные критики не выводили его из себя своими со-
крушительными атаками. Он дружил с Мериме и флобером.
Книги его переводились на французский и немецкий языки.
Единственный достойный русский прозаик, известный в лите-
ратурных кругах запада, Тургенев неизбежно считался не толь-
ко величайшим, но в сущности единственным Русским Пи-
сателем, так что он купался в лучах славы и был преисполнен
безоблачного счастья. Он поражал иностранцев обаянием и
прекрасными манерами, но сталкиваясь с русскими писателями
и критиками, тотчас же становился самодовольным и надмен-
ным [7, с. 125].
Для счастья русскому писателю надо жить за границей,
при этом важно, чтоб его книги переводились на разные языки,
а главное, чтобы его не доставала отечественная критика: тог-
да и манеры у него будут, и обаяние. Это, конечно, описание,
Е. Д . Толстая. «Наш пегас пег»: Набоков свергает тургеНева

252
Статьи. III
и нисколько не завистливое, удачной тургеневской литератур-
но-жизненной стратегии, но в какой-то момент в нем начинает
«отсвечивать» что-то вроде программы, которую Набоков, воз-
можно, нехотя, полностью выполнил.
СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
1. Айхенвальд Ю.И. Силуэты русских писателей. М.: Республика,
1994. 602 с.
2. Григорович Д.В . Литературные воспоминания. М.: Художествен-
ная литература, 1987. 354 с.
3. Долинин А.А . Истинная жизнь писателя Сирина. Работы о На-
бокове. СПб.: Академический проект, 2004. 400 с.
4. Долинин А.А. Комментарий к роману Владимира Набокова «Дар».
М.: Новое издательство, 2019. 648 с., ил.
5. Каминская Ю.В. «Всех великих русских писателей можно вы-
строить в такой последовательности...»: Лирика Набокова как
поле формирования литературного канона //Культура и текст.
2022. No 1 (48), С. 43–56.
6. Набоков В. Собрание сочинений русского периода. В 5 т. Т . 4 .
СПб.: Симпозиум, 2002. 784 с.
7. Набоков В. Лекции по русской литературе. СПб.: Азбука-Атти-
кус (Азбука-Классика, Non-Fiction), 2021. 450 с.
8. Пильд Л. Введение //Тургенев в восприятии русских символи-
стов. Тарту, 1999. C. 9 –17.
9. Тургенев И.С . Полное собрание сочинений и писем. В 30 т. М .:
Наука, 1978–2014.
10. Чернышевский Н.Г . Полное собрание сочинений. В 15 т. М .:
гослитиздат, 1939–1953.
11. Шраер М. Бунин и Набоков. История соперничества. М .: Аль-
пина Нон-фикшн, 2014. 230 с.
12. Nabokov V. Strong Opinions. New York: McGraw-Hill, 1973. 335 p.
13. Ronen O. Nine Notes to The Gift //The Nabokovian. 2000. No 44.
P. 20–26.

REFERENCES
1. Aikhenvald Y.I. Siluety russkih pisatelei [Silhouettes of Russian
Writers]. Moscow, Respublika, 1994. 602 p.
2. Grigorovich D.V. Literaturnye vospominaniia [Literary Memoirs].
Moscow, Hudozhestvennaia literatura, 1987. 354 p.
3. Dolinin A.A . Istinnaia zhizn’ pisatelia Sirina: Raboty o Nabokove
[The Real Life of the Writer Sirin. Works about Nabokov]. St. Pe-
tersburg, Akademicheskii proekt, 2004. 400 p.
4. Dolinin A.A . Kommentarii k romanu Vladimira Nabokova “Dar”
[Commentary on the Vladimir Nabokov’s Novel The Gift]. Moscow,
Novoe izdatel’stvo, 2019. 648 p., il.
5. Kaminskaya Y.V. “Vseh russkih pisatelei mozhno vystroit’ v takoi
posledovatel’nosti...”: Lirika Nabokova kak pole formirovaniia
literaturnogo kanona” [“All great Russian writers can be arranged
in the following sequence...”: Nabokov’s Lyrics as a Field of Shaping
the Literary Canon”]. Kultura i text, 2022, No 1 (48). P. 43–56.
6. Nabokov V. Sobranie sochinenii russkogo perioda. V 5 t. T . 4 .
[Russian Period. Collected Works. In 5 vols. V . 4.] St. Petersburg,
Symposium, 2002. 784 p.
7. Nabokov V. Lektsii po russkoi literature [Lectures on Russian
Literature]. St. Petersburg, Azbuka-Atticus (Azbuka-Classics, Non-
Fiction), 2021. 450 p.
8. Pil’d L. Vvedenie [Introduction]. Turgenev v vospriiatii russkih
simvolistov [Turgenev in the Perception of Russian Symbolists].
Tartu, 1999. P. 9–17 .
9. Turgenev I.S. Polnoe sobranie cochinenii i pisem v 30 tomah
[Complete Works and Letters. In 30 vols]. Moscow, Nauka, 1978–
2014.
10. Chernyshevsky N.G. Polnoe sobranie sochinenii. V 15 t. [Complete
Works. In 15 vols.] 1939–1953, Hudozhestvennaia literatura.
11. Shrayer M. Bunin i Nabokov. Istoriia sopernichestva [Bunin and
Nabokov. The History of Rivalry]. Moscow, Alpina Non-Fiction,
2014. 230 p.
Е. Д . Толстая. «Наш пегас пег»: Набоков свергает тургеНева

254
DOI: 10.54015/m4216-8231-2018-f
С.Я. Сендерович, Е.М . Шварц
МУРАВьИНЫЕ КРЫЛьЯ СМУРОВА.
КУЗМИН В ЗЕРКАЛАХ
НАБОКОВСКОгО БАЛАгАНА
© 2022 С.я . Сендерович
Корнеллский университет
Итака, штат Нью-Йорк, США
© 2022 Е.М . Шварц
Санкт-Петербург, Россия / Итака, штат Нью-Йорк, США
Дата подачи статьи: 14 декабря 2022 г.
Аннотация: Насмешка над «Крыльями» Кузмина в романе
Набокова «Соглядатай» — не вполне пародия или сатира. В соб-
ственном балагане Набокова сатира балаганная, ее цель нужно
разгадать. Та игра, разбором которой мы заняты, адресована
автором самому себе. Амплуа набоковского любвеобильного
Смурова заключается не в том, что он пародия на Ваню Смурова
Кузмина, и не в том, что он не сексуальный левша, а в том, что
он, так сказать, левша соглядатайства, свойства, профессио-
нально присущего писателю. Это остроумная и проницательная
карикатура на тот мир, в котором живет лирический романист.
Смысл кузминского контекста «Соглядатая» прочитывается при
включении его в широкий контекст творчества Набокова. здесь
важен мотив крыльев, относящийся к смысловому полю пре-
одоления гравитации. С его помощью в балагане надувания
материи Набоковым разыгрывается свое серьезное. Весь полет
смуровского воображения, несмотря на его сходство с подлинной
стратегией лирического художника, оказывается не на счастье.
Его крылья — муравьиные, бутафорские. Кузмин внес в поэ-
зию конкретность, любовь к малым деталям бытия и легкую,
не мистифицированную чувственность в качестве выражения

255
индивидуального взгляда на мир. Острая наблюдательность На-
бокова имеет то же экзистенциальное основание. Эту установку
можно с полным правом назвать кузминской традицией в Се-
ребряном веке.
Ключевые слова: Михаил Кузмин, лирический романист,
соглядатайство интроспективное, Серебряный век.
Информация об авторах: Савелий яковлевич Сендерович —
доктор философии, почетный профессор Корнеллского универ-
ситета. Итака, штат Нью-Йорк, США. E-mail: ss51@cornell.edu
Елена Михайловна Шварц — кандидат исторических наук, не-
зависимый исследователь. Санкт-Петербург, Россия / Итака,
штат Нью-Йорк, США. E -mail: ymshvarts@yahoo.com .
Savely Y. Senderovich, Elena M. Shvarts
ANT WINGS OF SMUROV.
KUZMIN IN THE MIRRORS
OF NABOKOV’S FAIRGROUND BOOTH
© 2022 Savely Y. Senderovich
Cornell University
Ithaca, New York, USA
© 2022 Elena M. Shvarts
St. Petersburg, Russia / Ithaca, New York, USA
Received: December 14, 2022
Abstract: The travesty that is visibly addressed toward M. Kuz-
min’s Wings in V. Nabokov’s The Eye cannot be fully grasped in
terms of satire or parody. It should be understood in the context
of Nabokov’s peculiar fairground booth (balagan) and must be
illuminated in the unique terms of the latter: it is addressed by the
author to himself. In this context, Nabokov’s protagonist, Smurov,
is not a sexually lefthanded, as would be logical to assume, but a
lefthanded as a Watcher or Spy (as the author himself translates

256
Статьи. III
the Russian title of the novel, Sogliadatai in the Foreword to the
English translation). That kind of lefthandedness, introspective
espying, is a professional property of a fiction writer. The Eye is a
caricature of the world of not simply a writer, a novelist but of a
lyrical fiction writer, lyrical novelist. In The Eye we discover the
presence of the wings motif. In Nabokov’s world the motif of wings
belongs to the context of the motif of overcoming gravitation,
and he uses it to play out a most serious issue of his view of art.
However, the whole flight of Smurov’s imagination, despite its
similarity to the strategy of a lyrical writer, is unfortunate. His
wings are those of the ant and even at that just stage-props. Kuzmin
is known as a poet whose defiantly personal world was expressed
through miniscule details of quotidian life in the tonality of light
sensuality free from any mysticism at the age when the latter was
fashionable. This attitude inherited by Nabokov can be seen as the
Kuzmin tradition of Russian Silver Age.
Keywords: Kuzmin, lyrical novelist, introspective espying,
Silver Age.
Information about authors: Savely Y. Senderovich — PhD
in Philosophy, Professor Emeritus of Russian Literature & Medieval
Studies at Cornell University. Ithaca, New York, USA. E-mail:
ss51@cornell.edu . Elena M. Shvarts — PhD in History, Independent
Researcher. St. Petersburg, Russia / Ithaca, New York, USA.
E-mail: ymshvarts@yahoo.com .
Второстепенный персонаж романа Набокова «Соглядатай»
(1930), Роман Богданович, недалекого ума русский немец (частый
потешный персонаж прозы Набокова), описывает в письмах дру-
гу, своего рода дневнике эпистолярной формы, главного героя
романа, Смурова:
...господин Смуров принадлежит к той любопытной касте лю-
дей, которую я как-то назвал «сексуальными левшами». Весь об-
лик господина Смурова, его хрупкость, декадентство, жеманство
жестов, любовь к пудре, а в особенности те быстрые страстные
взгляды, которые он постоянно кидает на Вашего покорного слу-
гу, все это давно утвердило меня в моей догадке [11, с. 83 –84].

257
Там, где появляется «сексуальный левша», да еще по фа-
милии Смуров, возникает и летучая тень Михаила Кузмина.
Возлюбленную Смурова, Варвару, называют Ваней. Это оче-
видное расщепление кузминского мотива воспринимается как
насмешка Набокова над нашумевшей повестью Кузмина «Кры-
лья» (1906), героя которой зовут Ваня Смуров. Ольга Сконечная
внесла в эту тему значительную глубину. Она указала на то, что,
перелицовывая Кузмина в «Соглядатае», Набоков пародирует
символистскую тему неземной любви и соловьевскую эроти-
ческую окрашенность метафизических образцов символистско-
го искусства [16, с. 85–86]. О. Сконечная вписала Набокова
в «лунный» пейзаж Символизма, подробно рассмотрев лунный,
или гомосексуальный, контекст в литературе Серебряного ве-
ка, включающий В. Розанова, Д. Мережковского и з. гиппиус
[17, с. 210–211].
В настоящей работе мы не будем касаться мотива гомосексуа-
лизма в «Соглядатае». Этот повторяющийся мотив набоковского
творчества разыгрывается в ряду самых разнообразных балаган-
ных перевертышей — обращений в камере обскуре, зеркальных
энантиоморфов, карикатур, пародий и клоунад. Ко всем этим
метаморфозам у Набокова замечается особое пристрастие, с их
помощью он осуществляет свои арлекинады, свой балаган. здесь
мы займемся рассмотрением сложных, многократно искажающих
отражений, флиртующих со своими источниками, с помощью
которых Набоков воскрешает в романе «Соглядатай» тени про-
шлого, в особенности петербургского Серебряного века, и среди
них — Михаила Кузмина.
Петербургский Серебряный век входит в роман «Соглядатай»
не той стороной, какую хотел бы представить Смуров. «Кое-что
—
например, слово “благодарствуйте”, произносимое полностью,
с сохранением букета согласных, — должно было непременно
открыть чуткому наблюдателю, что Смуров принадлежит к луч-
шему петербургскому обществу» [11, с. 59 –60]. Имя Смурова
было, действительно, известно в Петербурге. «Дядя сам ездил
выбирать деликатесы к Смурову и к Елисееву», — вспоминает
А.Н . Бенуа [1, c. 161]. Упоминают магазин гастрономической и
фруктовой продукции купца Смурова и С.К. Маковский в книге
«На Парнасе Серебряного века» [10, c. 123], и сам М.А . Кузмин
С. Я. Сендерович, Е. М. Шварц. муравьиНые крылья смурова

258
Статьи. III
в своем дневнике за июнь 1906 г.: «После обеда, чтения дневни-
ков, раскраски своих ушей, поехали к Ивановым; заезжали к
Смурову за Cassis и Curaçao» [7, с. 174]. Магазин С.А . Смурова
помещался на Морской улице, 25/11 и был, вероятно, ближай-
шим к дому Набоковых большим гастрономом. Набоковский Сму-
ров кокетливо рекомендует себя являющимся «всегда под маской»
[11, с. 88], как бы претендуя на принадлежность к культуре
Серебряного века. Но с петербургским контекстом он знаком не
более, чем с ялтой, которую он выбирает в качестве арены сво-
их воображаемых подвигов в гражданской войне, которыми он
пытается покорить Ваню. Насмешка над «Крыльями» Кузмина
у Набокова — не вполне пародия или сатира; она входит со-
ставным аспектом в сложную выразительную игру. Мы попадаем
в собственный балаган Набокова, и сатира в нем балаганная,
ее цель не очевидна, ее нужно разгадать.
Автобиографический герой Кузмина, Ваня Смуров, в очень
существенном отражает своего автора. Как бы это ни показалось
странным, аналогична функция набоковского Смурова. Любве-
обильный Смуров «Соглядатая» никак не «сексуальный левша».
Он, скорее, пародийный Дон Жуан [17, с. 212]. Восприятие Ро-
мана Богдановича ложно, оно откристаллизовалось как озорной
mise-en-abîme в картине, полной кривых, но довольно очевидных
аллюзий к Михаилу Кузмину в романе Набокова. Амплуа набо-
ковского Смурова заключается в том, что он, так сказать, левша
соглядатайства, свойства, профессионально присущего писате-
лю. «я понял, что единственное счастье в этом мире — это наблю-
дать, соглядатайствовать, во все глаза смотреть на себя, на дру-
гих, — не делать никаких выводов, — просто глазеть» [11, с. 93].
Смуров «Соглядатая» — левша того типа соглядатайства, которое
присуще его автору: Набоков — лирический романист; он занят
соглядатайством интроспективным — он подсматривает за собой
и передает это свое своим героям, чаще всего в карикатурном
перевернутом преображении. Д. Бартон Джонсон заметил, что в
английской версии романа «Соглядатай» (“Thе Eye”) «по счаст-
ливому совпадению глаз наблюдателя [eye] и Я рассказчика [I]
звучат одинаково» [20, p. 342]. Трехъязычный Набоков, вероят-
но, сразу услышал в английском названии темы своего романа
“The Eye” — I (я), относящееся не только к Смурову.

259
В отличие от своего создателя, Смуров пуст и влюблен в
себя, ему необходимо обрести образ себя самого. Он достигает
этого путем реконструкции своих отражений в глазах окружаю-
щих. Но его представления о том, как его видят другие, ложны,
а те другие, в свою очередь, видят его в искаженном свете. Ис-
кажения из разных источников сталкиваются — как бы пере-
секаются в зеркалах; так возникают драматические коллизии,
в которых живет Смуров. «Тема “Соглядатая” — погоня в ходе
расследования, которая ведет героя через зеркальный ад и за-
канчивается растворением в образах двойников», — поясняет
свой замысел англоязычному читателю Набоков в Предисловии
к переводу романа [22, p. IV]. Это остроумная и проницательная
карикатура на тот мир, в котором живет лирический романист,
пародия на свое, набоковское, серьезное.
Смурову придано еще одно важнейшее собственное качество
автора — писателя-иллюзиониста, мага, надувателя материи —
разумеется в карикатурном, леворуком отражении. Смуров на-
дувает окружение Вани своим псевдо-героизмом, а самого себя
своей мнимой бесплотностью. за его трюками немедленно сле-
дует разоблачение. Как символ его неудачного надувания на
спиритическом сеансе у Вайнштока появляется дух Абум с ре-
пликой «Надул» [11, с. 63]. Роман Богданович, на дневник кото-
рого Смуров возлагает надежду бессмертия, «дует над чаем»1
[11, с. 86].
Впрочем, карикатурное воссоздание этой виртуозно туго за-
крученной психологической ситуации — лишь повод для про-
буждения игры теней, которые только поверхностно напоминают
свои ближайшие очевидные источники, жалкого Смурова и его
малоинтересное окружение, а по существу несут весть из род-
ственного им царства теней, бессмертную весть об исчезнувшем,
поглощенном бездной истории. Стихия ностальгии пронизывает
«Соглядатая». Облики, мелькающие в зеркалах, которыми обстав-
лено смысловое пространство повести, получают свою субстан-
цию из мира, живущего в памяти участников ее событий, русских
эмигрантов в Берлине.
1 О мотиве надувании материи у Набокова см: [14].
С. Я. Сендерович, Е. М. Шварц. муравьиНые крылья смурова

260
Статьи. III
зеркала множественны, и множественны тени, в них мелька-
ющие. Помимо Кузмина, тут появляется и тень Вячеслава Ива-
нова. Самый мотив зеркал, отражающихся друг в друге, был
достопамятно сформулирован Ивановым:
где я? где я?
По себе я
Возалкал.
я — на дне своих зеркал.
(«Прозрачность», 1905)
затем он цитирует себя в статье «Ты еси» (1907) и коммен-
тирует: «Этот стих, который не был понятен в прежние времена
никому, кроме людей исключительной и внутрь устремленной
созерцательности, выражает едва ли не общеиспытанный психо-
логический факт в ту эпоху, когда наука не знает более, что такое
я как постоянная величина в потоке сознания» [6a, c. 425–426].
Иванов говорит здесь о писательской созерцательности, или в
пародийном ключе — соглядатайстве. Речь идет о современном
кризисе индивидуализма, преодоление которого Иванов ищет в
религиозной соборности, объединяющей христианство и диони-
сийство. В его статье «Религиозное дело Владимира Соловьева»
появляется совсем уже близкий сюжету «Соглядатая» пассаж:
Человек, в тварном сознании зависимости познавания сво-
его от некоей данности, кажется себе самому похожим на живое
зеркало. Все, что познает он, является зеркальным отражением,
подчиненным закону преломления света и, следовательно, не-
адекватным отражаемому. Правое превращается в этом отра-
жении в левое, и левое в правое; связь и соразмерность частей
остались те же, но части переместились, фигура отражения и
проекция отражаемого тела на плоскости не наложимы одна на
другую в том же порядке сочетания линий. Как восстановляет-
ся правота отражения? Через вторичное отражение в зеркале,
наведенном на зеркало. Этим другим зеркалом — speculum
speculi, — исправляющим первое, является для человека, как
познающего, другой человек [6b, c. 109].
По Иванову, индивидуальное сознание склонно к ошибкам,
исправление ошибок индивидуального сознания — функция со-

261
борности. Спекуляция Иванова направлена на осуждение инди-
видуализма в пользу соборности — позиция, диаметрально про-
тивоположная установке Набокова, строгого индивидуалиста.
Перипетии «Соглядатая», таким образом, фарс на тему этико-
гносеологической программы Иванова. Пародийное отражение
фигуры Вяч. Иванова в «Соглядатае» можно увидеть в еврее
Вайнштоке [13, с. 309 –311].
Связь между Ивановым и Кузминым в «Соглядатае» нераз-
рывна. Один выглядывает из-за плеча другого (то Смуров, то
Ваня). Вячеслав Иванов и Михаил Кузмин были своего рода
полярными представителями петербургского Серебряного века:
первый представлял идеалистическую, мистическую и соборную
позицию, а второй — эпикурейскую, индивидуалистическую,
декадентскую. Н.А. Богомолов и Джон Малмстад, исследователи
творчества и быта русских символистов, с которыми Кузмин за-
вязал знакомство после выхода «Крыльев», утверждают: «При
достаточно серьезных внутренних различиях в отношении к ху-
дожественному творчеству, хотя бы внешне кузминская легкость,
за которой ощущалась глубинная серьезность, должна была впол-
не отвечать представлениям Иванова о пути всякого истинного
искусства, где должно непременно осуществляться восхождение
“a realibus ad realiora”, в каждом отдельно взятом моменте бы-
тия — просвечивать след вечности» [3, с. 98]. Они были соот-
несенными зеркалами эпохи, расположенными друг против дру-
га, отражавшими друг друга и таким образом в известном
смысле служившие перевертышами друг друга. Эти двое пре-
красно сосуществовали на ивановской Башне.
Если в тексте «Соглядатая» перекличка с Ивановым по кон-
цептуально важному, можно сказать, опознавательному мотиву
зеркал очевидна, то выбор Кузмина в качестве объекта и средства
балагана теней в этой повести все же нуждается в пояснении —
он несомненен, но смысл его не очевиден. Та игра, разбором
которой мы заняты, в конечном счете адресована автором само-
му себе, и это условие особой сложности, которая обернулась
бы герметической непроницаемостью, если бы Набоков не воз-
вращался к своим играм вновь и вновь в разных вариантах, под
разными углами освещения. Набоков всегда, прежде всего, занят
выражением себя. Смысл кузминского контекста «Соглядатая»
С. Я. Сендерович, Е. М. Шварц. муравьиНые крылья смурова

262
Статьи. III
прочитывается при включении его в широкий контекст творчества
Набокова. здесь мы переходим к рассмотрению мотива крыльев
у Набокова.
Обыгрывание мотива крыльев в связи с кузминской повестью
возникло при участии самого Кузмина. В 1912 г. вышла в свет
6-я книга рассказов з. гиппиус «Лунные муравьи»; в ее состав
входит рассказ «Он — белый». герою рассказа, феде Смурову,
умирающему от потери воли к жизни, является черт с крыльями
и сообщает ему, что он, будучи первоначально ангелом, пожерт-
вовал собой ради осуществления божественного замысла дать
людям свободу выбора между светом и тенью и пал на землю
[4, с. 19–25]. Сочетание имени Смурова с падением, победой
материальной тяжести и ненужностью крыльев попадает в Куз-
мина под углом, близким набоковскому. Кузмин откликнулся на
появление «Лунных муравьев» в своих «заметках о русской бел-
летристике», опубликованных в «Аполлоне» (1912, No 3–4)
[8, с. 68–69]. Откликнулся он и на повесть С. городецкого «Свет-
лая быль», в которой заметны пародийные отклики на «Крылья»,
также в своих «заметках о русской беллетристике» («Аполлон»,
1910, No 8): «не взлетела [повесть городецкого] как Жар-птица,
а упала как Ванька-летальщик» [8, с. 39]. Исчерпывающий разбор
полемического контекста «заметок о русской беллетристике»
Кузмина, относящегося к роману «Крылья», дал А.г . Тимофеев
[18, с. 50 –56], предварив свою работу эпиграфом «Рожденный
ползать — летать не может . Надпись у входа в муравейник».
В романе Набокова «Дар» мотив крыльев развит в широ-
кую мелодию. В главе первой рассказывается история молодого
поэта яши Чернышевского, заблудившегося в противоречиях
пробудившегося гомосексуализма и кончающего жизнь само-
убийством. Мать яши, Александра яковлевна Чернышевская,
хозяйка эмигрантского литературного салона, предлагает груст-
ную историю яши в качестве темы ищущему путей перехода от
поэзии к прозе федору годунову-Чердынцеву. федор чувствует,
что между ним и яшей было даже не сходство, а одинаковость
духовной породы «двух нескладных по-разному, угловато-чувстви-
тельных людей» [12, с. 220]. Не без искреннего участия думает
он об Александре яковлевне: «Сорокапятилетняя, некрасивая,
сонная женщина, потеряв два года назад единственного сына,

263
вдруг проснулась: траур окрылил ее...» [12, с. 223]. Эта ложная
окрыленность не ведет никуда. Ни яше самому, ни его истории
не суждено преодолеть закона гравитации, федора эта тема не
привлекает. История яши исчерпана, «Меж тем, ничто не оста-
новилось после яшиной смерти...» [12, с. 236]. Без абзаца, через
запятую, перечисляются текущие события: «кое-как скончался
Ленин, умерли Дузе, Пуччини, франс», и в том числе сообщается,
что «[В] июле, в веселый и безоблачный день, состоялся очень
удачный муравьиный лет: самки взлетали, их пожирали воробьи,
взлетая тоже; а там, где им никто не мешал, они долго потом
ползали по гравию, теряя свои слабые бутафорские крылья» [12,
с. 245]. Связь эпизода муравьиного лёта с яшей может быть
понята, если восстановить его подтекст — любимую поговорку
Санчо Пансы: «Не на счастье муравью крылья дадены». Какое
значение для Набокова имел «Дон Кихот», мы можем судить по
курсу его гарвардских лекций, посвященных роману Сервантеса.
Он полагал, что его герой «в наши дни стал более великим, чем
был в утробе Сервантеса», что Дон Кихот и его оруженосец, два
маленьких силуэта, отбрасывают огромные тени на всю литера-
туру последующих столетий [23, p. 12, 112].
Эту поговорку Санчо Пансы можно рассматривать как свое-
образный эпиграф к «Соглядатаю» — весь полет смуровского
воображения, несмотря на его сходство с подлинной стратегией
лирического художника, оказался не на счастье. В самой фамилии
Смурова можно уловить отзвук муравья. Его крылья муравьи-
ные. В романе есть еще два персонажа, чьи фамилии намекают
на крылья: полковник Мухин, жених Вани, и муж сестры Вани,
Хрущов. Набоков озабочен тем, чтобы этот намек был замечен.
История любви Смурова к безуспешно надуваемой им Ване за-
канчивается тем, что он «...навсегда оставил Ваню на балконе,
вместе с ветром, вместе с мутным весенним небом, вместе с та-
инственным басовым звуком невидимого аэроплана» [11, с. 90].
Набоковская ассоциация бесполезных крыльев с гомосексуа-
лизмом — устойчивый комплекс: помимо «Соглядатая» и «Дара»,
он может быть прослежен в «Бледном пламени», где напористый
гомосексуалист Кинбот, желающий обрести бессмертие, как
и Смуров, в чужих писаниях, попадает в городок поэта Джона
Шейда, спрыгнув на парашюте [24, p. 246]. Смысл этого странного
С. Я. Сендерович, Е. М. Шварц. муравьиНые крылья смурова

264
Статьи. III
эпизода заключается в том, что парашют контрапунктом пере-
кликается с крыльями — это приспособление не для полета,
а для падения, оно способствует комфорту победы гравитации.
Описание этого эпизода введено как комментарий к строфе 691
поэмы Шейда, в которой он описывает свой обморок, почти кли-
ническую смерть, после своего доклада «Чем нам важна поэзия».
Нужно помнить, что для Набокова поэзия способна преодолеть
неизбежность смерти, только она знает горацианско-пушкинское
бессмертие.
Итак, крылья — набоковский мотив, относящийся к смысло-
вому полю преодоления гравитации. С его помощью в балагане
надувания материи Набоковым разыгрывается свое серьезное.
глава вторая «Дара» посвящена несостоявшейся книге федо-
ра об отце, ученом-энтомологе, и здесь мотив крыльев обретает
истинную жизнь в связи с мотивом бабочки. Среди эпизодов,
посвященных бабочкам, особенно интересен один, где пересека-
ются мотивы бабочки и муравья.
Он учил меня, как разобрать муравейник, чтобы найти гу-
сеницу голубянки, там заключившую с жителями варварский
союз, и я видел, как, жадно щекоча сяжками один из сегментов
ее неповоротливого, слизнеподобного тельца, муравей заставлял
ее выделить каплю пьяного сока, тут же поглощаемую им, —
а за то предоставлял ей в пищу свои же личинки, так, как если
б коровы нам давали шартрез, а мы — им на съедение младен-
цев. Но сильная гусеница одного экзотического вида до этого
обмена не снисходит, запросто пожирая муравьиных детей и
затем обращаясь в непроницаемую куколку, — которую наконец,
к сроку вылупления, муравьи (эти недоучки опыта) окружают,
выжидая появления беспомощно сморщенной бабочки, чтобы
броситься на нее; бросаются, — а все-таки она не гибнет: «Ни-
когда я так не смеялся, — говорил отец, — как когда убедился,
что ее снабдила природа клейким составом, от которого слипа-
лись усики и лапки рьяных муравьев, теперь уже валявшихся
и корчившихся вокруг нее, пока у нее самой, равнодушной
и неуязвимой, крепли и сохли крылья» [12, с. 293].
Крепнущие крылья бабочки противопоставлены в «Даре» бу-
тафорским крыльям муравья. Крылатая бабочка становится сим-
волом отцовского мира. федор хотел бы поместить изображение

265
бабочки orpheus Godunov, впервые описанной отцом, на фрон-
тисписе задуманной книги о нем [12, с. 295]. федор рассказыва-
ет, что от общения с отцом и пребывания в окружении его кол-
лекций бабочек «жизнь приобретала такую колдовскую легкость,
что казалось — вот сейчас тронусь в путь. Оттуда я и теперь
занимаю крылья» [12, с. 299].
Демонстрирует познания в энтомологии и набоковский Сму-
ров. Он систематизирует свои отражения в различных душах,
сравнивая свои поиски себя с научной систематикой, вспоминая
приключения описаний бабочек Линнея [11, с. 69]. Но изучение
себя, в отличие от вклада в научную систематику Линнея и На-
бокова, не приносит бессмертия.
Мотив крыльев и бескрылости получает завершение в «Аде».
В адском, перевернутом мире этого романа интерес героини к
энтомологии оборачивается ее пристрастием к гусеницам, транс-
формам бабочек, но, в противоположность им, существам ползу-
чим и бескрылым. «я без ума от всего, что ползает», — говорит
девочка Ада мальчику Вану в своем ларвариуме, размещенном
в бывшей ванной комнате, с его тяжелым отвратительным запа-
хом сырой земли и гниющих растений [21, p. 59 –60]. На одного
из персонажей «Ады» падает тень Кузмина. Отца Вана и Ады,
Демона Вина, русскоязычные персонажи романа зовут Демьян.
Вспоминается повесть Кузмина «Картонный домик» (1907), в ко-
торой автор изобразил себя в персонаже по фамилии Демьянов,
обыграв агиографическую смежность имен святых Козьмы и Да-
миана (Демьяна).
И все же, как мы уже предположили, Набоков обратился к
тени Кузмина не ради пародии. Набоковские тени неизменно
получают свой высший смысл в интимной связи со своим серьез-
ным самого автора. Набокова не интересует сатира как таковая,
он не прибегает к чисто негативной буффонаде. Тень Кузмина
только потому и появляется в набоковских балаганах, что с ним
было связано нечто очень важное, положительно важное для
Набокова. В пору господства символизма с его трансцендентны-
ми устремлениями, квази-религиозными идеями и сочетанием
надменного демонизма с идеалистическим народничеством, Куз-
мин внес в поэзию конкретность, любовь к малым деталям бытия
и легкую, не мистифицированную чувственность в качестве
С. Я. Сендерович, Е. М. Шварц. муравьиНые крылья смурова

266
Статьи. III
выражения сугубо партикулярного, индивидуального взгляда
на мир. В .М. Жирмунский назвал его одним из самых больших
поэтов поколения «преодолевших символизм». Кузмин внес в
культуру эпохи плодотворный элемент. Его программная статья
«О прекрасной ясности» («Аполлон»», 1910, No 4) была воспри-
нята как манифест новой поэзии. Поэты этого направления «тре-
бовали четкости, законченности и прочности поэтических об-
разов, логической точности и вещественности слов и словесных
сочетаний» [5, с. 182]. Такова была художественная вера ак-
меистов.
Эта установка близка прозаику Набокову. Индивидуализм —
важнейший принцип его художнической позиции; он сопрово-
ждается неприятием мистицизма, трансцендентизма и трансцен-
дентализма символистов. Индивидуализм наделяет высшей
ценностью жалость и любовь к малой, случайной и смертной
вещи. Острая наблюдательность Набокова имеет экзистенциаль-
ное основание. Размышление на эту тему он передал герою
«Дара». По пути на очередной урок английского или французско-
го федор думает:
...вот он, особенный, редкий, еще не описанный и не назван-
ный вариант человека, занимается Бог знает чем, мчится с урока
на урок, тратит юность на скучное и пустое дело, на скверное
преподавание чужих языков, — когда у него свой, из которого
он может сделать все что угодно — и мошку, и мамонта, и ты-
сячу разных туч. Вот бы и преподавал то таинственнейшее и
изысканнейшее, что он, один из десяти тысяч, ста тысяч, быть
может даже миллиона людей, мог преподавать: например <...>
пронзительную жалость — к жестянке на пустыре, к затоп-
танной в грязь папиросной картинке из серии «национальные
костюмы», <...>
—
ко всему сору жизни, который путем мгно-
венной алхимической перегонки, королевского опыта,
становится чем-то драгоценным и вечным [12, с. 344].
Эту установку можно с полным правом назвать кузминской
традицией в Серебряном веке2. Одна особенность «Дара» убеж-
дает нас в том, что новое, привнесенное Кузминым в прозу, при-
2 О связи поэтического мотива алхимии с Кузминым в творчестве Набокова
см.: [15, с. 37].

267
влекло внимание Набокова. В 1916 г., в сборнике «Стрелец»,
вышла повесть Кузмина «Чудесная жизнь Иосифа Бальзамо, гра-
фа Калиостро». Во Введении к ней автор сообщает, что задумал
создание «Нового Плутарха», серии биографий исторических лиц.
«...[я] отнюдь не думал предлагать на общее внимание компиля-
тивные биографии, а еще менее выдавать свои фантазии за исто-
рические исследования». Кузмин захотел соединить исторические
данные с некоторой свободой воображения для того, чтобы вы-
разить нечто, не очевидное в сухих фактах: «главным образом
меня интересуют многообразные пути Духа, ведущие к одной
цели, иногда не доводящие и позволяющие путнику свертывать
в боковые аллеи, где тот и заблудится несомненно. Мне важно
то место, которое занимают избранные герои в общей эволюции,
в общем строительстве Божьего мира» [9, с. 5].
Эти лукавые, приглушенно-иронические строчки отличают
автора как от идеалиста, готового точно определить роль исто-
рического лица в мировом процессе, так и от автора беллетри-
зирующих биографий, пользующегося историческим лицом как
поводом для увлекательных авантюр воображения. Воображение
для Кузмина — «младшая сестра ясновидения», орган прозрения,
проникновения в занимательную оболочку внешней пестрой сме-
ны картин и событий.
герой «Дара», федор годунов-Чердынцев, выбрав темой для
своей первой прозы биографию Н.г . Чернышевского, идет по та-
кому же редкостному пути. «Жизнь Чернышевского» в «Даре» —
не роман или повесть; это даже не биография, а исследование
исторической фигуры в качестве феномена — человеческого,
культурного, литературного. Плутарх дает, действительно, об-
разец для такого жанра. «Жизнь Чернышевского» даже ближе
к Плутарху, чем кузминская «Чудесная жизнь Иосифа Баль-
замо», которая претендует на следование Плутарху, но все же
является повестью, беллетристикой. «Жизнь Чернышевского»
годунова-Чердынцева, которую он сам сравнивает с романизи-
рованной биографией, — скорее исследование путей Духа. Эта
биография рассказывает о том, как властитель дум русской ин-
теллигенции XIX в. заблудился в своих намерениях и в своей
жизни, как, возомнив себя пролагателем исторических путей,
С. Я. Сендерович, Е. М. Шварц. муравьиНые крылья смурова

268
Статьи. III
оказался пустоцветом. ясновидящее, оно же скептическое (в са-
мом первоначальном значении этого слова), воображение позво-
ляет автору на каждом шагу разглядеть то, чем идеализирующие
биографы не занимались. В начале ХХ в. появилась критика
идей Чернышевского. Его «вывели на чистую воду» Волынский и
Айхенвальд, что совершенно правильно замечает хозяйка берлин-
ского литературного салона Александра яковлевна Чернышевская
[12, с. 378]. федор, в отличие от них, занят проникновением
в личность «властителя дум» Чернышевского, его стиль и эсте-
тику, исследованием его бездорожий.
По пути, намеченному Кузминым, герой Набокова, федор
годунов-Чердынцев идет дальше, чем это заметно на первый
взгляд. Плутарх писал парные, сопоставительные биографии.
«Новый Плутарх» Кузмина исследует «многообразные пути Ду-
ха». Особым, неочевидным образом федор годунов-Чердынцев
идет по его стопам. Размышляя о своем даре, о том, чему бы он
мог учить, он добавляет к «королевскому опыту», кузминскому
вниманию «к сору жизни» многое, «начиная с очень редкого и
мучительного, так называемого чувства звездного неба, упомя-
нутого, кажется, только в одном научном труде, паркеровском
“Путешествии Духа”...» [12, с. 344–345]. глава вторая «Дара»
посвящена подготовительной работе федора для книги об отце,
ученом-натуралисте, который был полной противоположностью
Чернышевскому, испытывавшему презрительную ненависть ко
всем этим ученым специальностям «...от изучения крылышек
бабочек до изучения наречий кафрского языка» [12, с. 418–419].
Обоих, и философа Чернышевского, и энтомолога годунова-Чер-
дынцева, устремления завели далеко. Ученый, занимавшийся
«изучением крылышек бабочек», провел жизнь в опасных далеких
экспедициях, последняя из которых оказалась для него роковой,
но обессмертила его имя в таксономии открытых им насекомых.
«Властитель дум» и бездарный беллетрист Чернышевский провел
бесплодные четверть века в сибирской ссылке, вернулся из нее
и прожил еще несколько пустых лет. Хотя федор годунов-Чер-
дынцев от осуществления книги об отце отказался, замысел ее
все же изложен в рассказе о нем в самых существенных чертах.
Обе жизни сопоставлены в Плутарховой параллельной парадигме.

269
***
В 1907 г. в «цветнике Ор» вышла пьеса Кузмина «Коме-
дия о Евдокии из гелиополя, или Обращенная куртизанка». Это
своеобразная модернистская, стилизованная, эстетская и слегка
ироническая обработка мистерии на тему жития святой. Пьеса
чрезвычайно близка по духу пассеизму художников «Мира ис-
кусства», обращению к прошлым историческим эпохам не для
их достоверного воспроизведения, а для стилизации, проекций
собственного эстетического чувства, которому требовалось остра-
нение, дистанция, отрыв от реалистического изображения жизни.
Кузмин был тесно связан с кругом художников «Мира искус-
ства». г .г. Шмаков подчеркивает, что «сам художественный метод
“мирискусников” отвечал психологическим потребностям Кузмина
как поэта» [19, с. 350]. Кузмин написал музыку к «Балаганчи-
ку» Блока, «которая оттеняла и подчеркивала попытку Блока
омолодить и преобразить “одураченную материю”, “мертвечину”
средствами искусства» [19, с. 342]. «Опыт “Балаганчика” Блока
во многом определил драматургические подходы самого Кузмина»
[19, с. 343], в частности, в «Комедии о Евдокии».
Александр Блок в 1907 г. написал для журнала «золотое
руно» (No 7–9) обзор новейшей драматургии под названием
«О драме». Один раздел этой статьи посвящен «Комедии о Евдо-
кии из гелиополя, или Обращенной куртизанке»:
«Комедия о Евдокии» приближается к роду «лирической
драмы», «мистерии», «священного фарса». Это неопределенное
количество отдельных сцен, написанных играющей прозой и
воздушными стихами. Мелодия мистерии звенит, как серебря-
ный колокольчик, в освеженном вечернем воздухе. Это — наи-
более совершенное создание в области лирической драмы в
России, проникнутое какой-то очаровательной грустью и на-
питанное тончайшими ядами той иронии, которая так свойствен-
на творчеству Кузмина [2, с. 183–184].
Эти поэтические строки проецируют самого Блока на Кузмина.
Они рисуют то, чего Блок хотел бы достичь, но чему мисти-
ческий символизм — весомый элемент блоковской вселенной,
противоположный воздушной стихии Кузмина, — не позволял
проявиться в таком чистом виде. Блоковская оценка Кузмина
С. Я. Сендерович, Е. М. Шварц. муравьиНые крылья смурова

270
Статьи. III
отлично демонстрирует то, как необходимы были друг другу
противоположные элементы петербургского Серебряного века,
представленные этими двумя художниками. В этой же статье
«О драме» Блок защищает Кузмина от мнения, что все его кор-
ни — западные; в противоположность этому мнению он фан-
тазирует о раскольнических корнях кузминского творчества и,
понимая, насколько это шаткое утверждение, предлагает личное
поручительство: «я глубоко верю в эту мою генеалогию Кузмина»
[2, с. 183]. Он оговаривается, что «с именем Кузмина соединены
для нас некоторые места в повестях “Крылья” и “Картонный
домик”, места, в которых автор отдал дань грубому варвар-
ству...» В связи с этой защитой появляется следующее забавное
замечание:
Современная критика имеет тенденцию рассматривать Куз-
мина как проповедника, считать его носителем опасных каких-
то идей. Так мне пришлось слышать мнение, будто «Крылья»
для нашего времени соответствуют роману «Что делать?» Чер-
нышевского. Мне думается, что это мнение, не лишенное остро-
умия, хотя и очень тенденциозное, не выдерживает ни малейшей
критики. Впрочем, столь частое в наше время навязывание
писателю того, что ему не снилось, в этом случае разбивается
о хрустальный юмор Кузмина [2, с. 185].
Блок нигде прямо не сказал о своем понимании романа «Кры-
лья». Но, как тонко подметил г.г. Шмаков, «некоторые осо-
бенности поэтического мироощущения Блока позволяют нам
думать, что суть “Крыльев” была Блоком точно уловлена. Дело
в том, что “Крылья” Кузмин задумал как философский роман...»
[19, c. 352]. В самом деле, «Крылья» — своего рода Bildungsroman,
и просветительская проповедь не устраняется даже ситцевой
легкостью кузминского стиля. Пересечение путей Кузмина и
Чернышевского, это столкновение зеркальных отражений, —
узнаваемо набоковская сложная перспектива. И в набоковских
зеркалах эти двое неожиданно оказываются визави друг дру-
га — в качестве леворуких зеркальных отражений: тень Кузмина
мелькает в ложном отражении Смурова, героя «Соглядатая»,
в качестве «сексуального левши», которым он не является, —
а герой «Жизни Чернышевского» в «Даре», и вовсе завертев-
шись на ветру пародийных обращений, имеет «обе руки левые»

271
[12, с. 375]. Но при этом федор годунов-Чердынцев понима-
ет, «что такие люди, как Чернышевский, при всех их смешных
и страшных промахах, были, как ни верти, действительными
героями» [12, с. 383]. Арлекинады, в которых предстают тени
Чернышевского и Кузмина у Набокова, разыгрывают мотивы их
творчества и жизни, при этом ловя блики чего-то своего, набо-
ковского; в случае Кузмина очевиднее всего — мотивы и приемы
художественного выражения.
СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
1. Бенуа А.Н . Мои воспоминания. В 5 т. Т .1. М.: Наука, 1990. 560 с.
2. Блок А.А . Собрание сочинений. В 8 т. Т. 5. М.; Л.: гИХЛ, 1962.
799 с.
3. Богомолов Н.А ., Малмстад Дж. Э. Михаил Кузмин: искусство,
жизнь, эпоха. М.: Новое литературное обозрение, 1996. 318 с.
4. Гиппиус З.Н . Собрание сочинений. В 15 т. Т . 4. Лунные муравьи:
Рассказы. Пьесы. М.: Русская книга, 2001. 528 с.
5. Жирмунский В.М. Два направления современной лирики //
Вопросы теории литературы. Статьи 1916–1926 гг. ‘s-Gravenhage,
Mouton&Co, 1962. Photomechanic Reprint. Originally published:
Leningrad, 1928. P. 182–189.
6. Иванов, Вяч. a) По звездам. СПб.: Оры, 1909. 440 с.; b) Бороз-
ды и межи. М .: Мусагет, 1916. 351 с.
7. Кузмин М.А . Дневник 1905–1907. СПб.: Издательство Ивана
Лимбаха, 2000. 608 с.
8. Кузмин М.А . Проза и эссеистика. В 3 т. Т. 3 . М .: Аграф, 2000.
768 с.
9. Кузмин М.А . Собрание сочинений. В 6 т. Т. 6: Чудесная жизнь
Иосифа Бальзамо, графа Калиостро. М .: Книжный Клуб «Книго-
век», 2017. 512 с.
10. Маковский С.К . На Парнасе Серебряного века. М.: XXI век —
Согласие, 2000. 560 с.
11. Набоков В. Собрание сочинений русского периода. В 5 т. Т. 3.
СПб.: Симпозиум, 2000. 848 с.
С. Я. Сендерович, Е. М. Шварц. муравьиНые крылья смурова

272
Статьи. III
12. Набоков В. Собрание сочинений русского периода. В 5 т. Т . 4.
СПб.: Симпозиум, 2000. 784 с.
13. Сендерович С.Я., Шварц Е.М . Набоковский парадокс о еврее //
Парадоксы русской литературы. СПб.: Ина-Пресс, 2001. С. 299–
317.
14. Сендерович С.Я., Шварц Е.М . Рассказ Набокова «Картофельный
эльф»: Мотив надувания //Nabokov Online Journal. 2015. Vol. 9.
С. 1–12 .
15. Сендерович С.Я ., Шварц Е.М . Тьма алхимических трактатов.
О мотиве алхимии у Набокова. // Набоков и современники.
Историко-литературный альманах / Отв. ред. О .Ю. Сконечная,
Т.О. Пономарева, О.А . Дмитриенко. СПб.: Симпозиум, 2021.
Вып. 1. С. 22–49.
16. Сконечная О.Ю . Набоковский Смуров в зеркале «Крыльев» и
«Шагов Командора» (Реминисценции из М. Кузмина и А. Блока
в «Соглядатае») // Международная конференция «Культурное
наследие российской эмиграции: 1917–1940 годы»: Сборник ма-
териалов. М ., 1993. С. 85–86 .
17. Сконечная О.Ю. Люди лунного света в русской прозе Набокова.
К вопросу о набоковском пародировании мотивов Серебряного
века //звезда. 1996, No 11. С . 207–214.
18. Тимофеев А.Г . Полемический контекст некоторых «заметок о
русской беллетристике» М.А . Кузмина //Мих. Кузмин и русская
культура ХХ века. Тезисы и материалы конференции 15–17 мая
1990 г. Л.: 1990. С . 50–56.
19. Шмаков Г.Г . Блок и Кузмин // Блоковский сборник, 2. Труды
второй научной конференции, посвященной изучению жизни и
творчества А.А. Блока. Тарту, 1972. С. 341–364.
20. Johnson, D. Barton. Eyeing Nabokov’s Eye //Canadian American
Slavic Studies. Irvine (CA). Fall 1985. Vol. 19, No 3. P . 328–350.
21. Nabokov V. Ada or Ardor. A Family Chronicle. New York: McGraw-
Hill, 1969. 589 p.
22. Nabokov V. The Eye. New York: Vintage International, 1990. 104 p.
23. Nabokov V. Lectures on Don Quixote. San Diego: Harcourt Brace
Jovanovich, 1983. 219 p.
24. Nabokov V. Pale Fire. New York: G.P . Putnam’s Sons, 1962. 315 p.

273
REFERENCES
1. Benua A.N. Moi vospominania. V 5 t. T. 1 [My Memories. In 5 vols.
V. 1]. Mosсow, Nauka, 1990. 560 p.
2. Blok A.A. Sobranie sochinenij. V 8 t. T . 5 [Collected Works in
8 vols. V . 5]. Мosсow, Leningrad, GIKhL, 1962. 799 p.
3. Bogomolov N.A., Malmstad J. E . Mikail Kuzmin: iskusstvo, zhizn’,
epocha [Mikhail Kuzmin: Art, Life, Epoch]. Moscow, Novoe Lite-
raturnoe Obozrenie, 1996. 318 p.
4. Gippius Z.N. Sobranie sochinenij. V 15 t. T. 4 . Lunnye murav’i :
Rasskazy, p’esy [Collected Works. In 15 vols. V . 4 . Moon Ants:
Stories, Plays]. Moscow, Russkaia Kniga, 2001. 528 p.
5. Zhirmunskij V.M. Dva napravlenia sovremennoi liriki [Two Direc-
tions in Modern Lyrics]. Voprosy teorii literatury. Stat’i 1916–1926
[Issues of Literary Theory. Articles 1916–1926]. ‘s-Gravenhage,
Mouton&Co, 1962. Photomechanic Reprint. Originally published:
Leningrad, 1928. P. 182–189.
6. Ivanov Viach. a) Po zvezdam [By the Stars]. St. Petersburg, Ory
Publ., 1909. 440 p.; b) Borozdy i mezhi [Furrows and Boundaries].
Moscow, Musaget, 1916. 351 p.
7. Kuzmin M.A . Dnevnik 1905–1907 [A Diary 1905–1907]. St. Pe-
tersburg, Ivan Limbakh Publ., 2000. 608 p.
8. Kuzmin M.A . Proza i esseistika. V 3 t. T. 3 [Proze and Essays.
In 3 vols. V . 3]. Moscow, Agraf, 2000. 768 p.
9. Kuzmin M.A . Sobranie sochinenii. V 6 t. T. 6: Chudesnaia zhizn’
Iosifa Balzamo, grafa Caliostro [Collected Works. In 6 vols. V . 6.
Wonderful Life of Joseph Balzamo, count Caliostro]. Mosсow,
Knizhnyj Klub “Knigovek”, 2017. 512 p.
10. Makowskij S.K. Na Parnase Serebrianogo Veka [On Parnassus of
the Silver Age]. Mosсow, Soglasie, 2000. 560 p.
11. Nabokov V. Sobranie sochinenii russkogo perioda. V 5 t. T . 3
[Russian Period. Collected Works. In 5 vols. V . 3]. St. Petersburg,
Symposium, 2006. 848 p.
12. Nabokov V. Sobranie sochinenii russkogo perioda. V 5 t. T . 4
[Russian Period. Collected Works. In 5 vols. V . 4]. St. Petersburg,
Symposium, 2002. 784 p.
С. Я. Сендерович, Е. М. Шварц. муравьиНые крылья смурова

Статьи. III
13. Senderovich S.Y ., Shvarts E.M . Nabokovskii paradox o evree [Na-
bokov’s Paradox about Jew]. Paradoxy russkoi literatury [Paradoxes
of Russian Literature]. St. Petersburg, Ina-Press, 2001. P . 299–317.
14. Senderovich S.Y., Shvarts E.M. Rasskaz Nabokova “Kartofel’nyj
Elf”. Kommentarij k motivu naduvaniia [Nabokov’s Short Story
“The Potato Elf”. Commentary on the motif naduvanie (fooling)].
Nabokov Online Journal. 2015. Vol. 9 . С. 1–12 .
15. Senderovich S.Y., Shvarts E.M. “T’ma alhimicheskih traktatov”.
O motivah alhimii u Nabokova [“The Darkness of Alchemical
Tractates”. Motif of Alchemy in Nabokov]. Nabokov i sovremenniki.
Istoriko-literaturnyi al’manakh [Nabokov and Contemporaries. Annual
Journal]. Otv. red. O.Yu. Skonechnaya, T.O . Ponomareva, O.A . Dmit-
rienko. St. Petersburg, Symposium, 2021. Vol. 1. P . 22–50.
16. Skonechnaya O.Yu. Nabokovskij Smurov v zerkale “Kryl’ev” i
“Shagov Komandora”: (Reminiscencii iz M. Kuzmina i A. Bloka v
“Sogliadatae”) [Nabokov’s Smurov in the Mirror of Wings and
Commander’s Steps. Reminiscences from Kuzmin and Blok in
Nabokov’s The Eye]. Mezhdunarodnaia Konferenciia “Kul’turnoe
Nasledie Rossiiskoj emigracii: 1917–1940 gody” [International con-
ference “Cultural Heritage of Russian Emigration: 1917–1940”].
Moscow, 1993. P. 85–86 .
17. Skonechnaya O.Yu. Liudi lunnogo sveta v russkoj proze Nabokova.
K voprosu o nabokovskom parodirovanii motivov Serebrianogo Veka
[Moonlight People in Nabokov’s Russian Prose. The Issue about
Nabokov’s Parody of Motifs of Silver Age]. Zvezda, 1996, No 11.
P. 207–214 .
18. Timofeev A.G . Polemicheskij kontekst nekotorych zametok o russkoj
belletristike M.A. Kuzmina. [Polemical Context of some Notes on
Russian Fiction by Mikhail Kuzmin]. Mikail Kuzmin i Russkaia
Kultura XX veka [Mikail Kuzmin and Russian Culture of 20th
Century]. Leningrad, 1990. P. 50–56.
19. Shmakov G.G. Blok i Kuzmin. Blokovskij sbornik, 2. Trudy vtoroj
nauchnoj konferencii, posviashhennoj izucheniiu zhizni i tvorchestva
A. Bloka [Blok Symposium, 2. 2nd Research Conference on the Life
and Works of A. Blok]. Tartu, 1972. P. 341–364.

275
DOI: 10.54015/k0873-4580-9968 -n
В.Б . Полищук
ТЕМНЫЕ АЛЛЕИ АНТИТЕРРЫ:
БУНИНСКИЕ МОТИВЫ
В РОМАНЕ В. НАБОКОВА «АДА»
© 2022 В.Б. Полищук
независимый исследователь, Союз переводчиков России
Санкт-Петербург, Россия
Дата подачи статьи: 7 декабря 2022 г.
Аннотация: Несмотря на то что сложные отношения Буни-
на и Набокова, а также обусловленные ими интертекстуальные
связи между произведениями двух авторов неоднократно рас-
сматривались такими исследователями, как Б. Бойд, О. Ронен,
А. Долинин, А. Бабиков и М. Шраер, недостаточно изученными
остаются бунинские мотивы в романе Набокова “Ada or Ardor”
(1969). Представляется, что по совокупности причин многие
образы, мотивы и сюжетные коллизии набоковского романа,
связанные с любовными отношениями между персонажами и с
фантасмагорическим миром Антитерры, где сочетается русский
и европейский колорит, отчасти восходят к поздним произведе-
ниям Бунина и в особенности к его сборнику рассказов «Темные
аллеи».
Ключевые слова: Набоков, Бунин, русская литература
ХХ в., пародия, альтернативная история, фантастика.
Информация об авторе: Вера Борисовна Полищук — кан-
дидат филологических наук, Союз переводчиков России, Санкт-
Петербургское отделение. А/я 99, 195112, Санкт-Петербург,
Россия. E-mail: amalgamka@yandex.ru
.

276
Vera B. Polishchuk
DARK ALLEYS OF ANTITERRA:
BUNIN’S MOTIVES IN NABOKOV’S ADA
© 2022 Vera B. Polishchuk
Independent Researcher, Union of Translators of Russia (UTR)
St. Petersburg, Russia
Received: December 7, 2022
Abstract: Despite the fact that the complex relationship between
Bunin and Nabokov, as well as the intertextual connections between
the works of the two authors caused by them, have been repeatedly
considered by such researchers as B. Boyd, O. Ronen, A. Dolinin,
A. Babikov and M. Shrayer, Bunin motives in Nabokov’s novel Ada
or Ardor (1969) still remain insufficiently studied. It seems that
for a combination of reasons, many of the images, motives and plot
collisions of Nabokov’s novel, associated with love relationships
between characters and with the phantasmagoric world of Antiterra,
where Russian and European flavors are combined, partly date back
to Bunin’s later works and, in particular, to his collection of short
stories Dark Alleys.
Keywords: Nabokov, Bunin, Russian literature of the 20th
century, parody, alternative history, science fiction.
Information about author: Vera B. Polishchuk — PhD
in Philology, Union of Translators of Russia (UTR). St. Pe-
tersburg Branch, P.O. Box 99, 195112 St. Petersburg, Russia.
E-mail: amalgamka@yandex.ru
.
Взаимоотношения В. Набокова и И. Бунина (а в случае этих
двух авторов личное и литературное оказывалось тесно пере-
плетено) уже не раз привлекали внимание таких исследователей,
как Брайан Бойд, Александр Долинин, Омри Ронен, Андрей Ба-
биков и Максим Шраер, — точно так же, как и обусловленные
этими отношениями интертекстуальные связи между произведе-
ниями Набокова и Бунина. Несмотря на это, практически не

277
изученной осталась сложная и последовательная структура от-
сылок к прозе Бунина в романе Набокова «Ада, или Радости
страсти» (1969) и то, что «Ада» представляет собой даже не
столько продолжение многолетней полемики Набокова со стар-
шим писателем, сколько предельно концентрированный пастиш
рассказов и повестей Бунина. Представляется, что по совокуп-
ности причин многие образы, мотивы и сюжетные коллизии
набоковского романа, связанные с любовными отношениями
между персонажами и с фантасмагорическим миром Антитерры,
где сочетается русский дворянский и европейский колорит, от-
части восходят к поздним произведениям Бунина и в особенности
к его сборнику рассказов «Темные аллеи».
В письме Марку Алданову от 6 мая 1942 г. Набоков форму-
лирует то, что принципиально важно для понимания его литера-
турной полемики с Буниным: «Неужели вы не согласны со мной,
что “Натали” (и остальные прелестницы “Аллей”) в композици-
онном отношении совершенно беспомощная вещь? Несколько
прелестных (но давно знакомых и самоперепетых) описательных
параграфов — et puis c’est tout [вот и все. — В .П .]. Характерно,
что они все умирают, ибо все равно, как кончить, а кончить на-
до. гениальный поэт — а как прозаик почти столь же плохой,
как Тургенев» [13, с. 219].
Следует отметить, что, судя по всему, претензии Набокова к
однотипным приемам сюжетостроения распространялись не толь-
ко на «Темные аллеи», но и на весь корпус бунинской прозы в
целом; прежде чем получить развернутое воплощение в романе
«Ада», они накапливались очень долго, и были случаи, когда
Набоков их высказывал. В подтверждение тому взглянем повни-
мательнее на хронологию появления нескольких рассказов Бу-
нина и Набокова, объединенных сходной концовкой. В 1934 г.
Набоков пишет рассказ «Красавица», и в нем, за семь лет до
появления «Натали» (1941), уже содержится завуалированный
выпад в адрес шаблонных мелодраматических ходов как таковых1.
1 По мысли М. Шраера, для Набокова было принципиально важно возразить
Бунину и оспорить его идею о конечности человеческой жизни, воплощен-
ную в однотипных концовках со смертью героинь. Концовка набоковской
«Красавицы» намекает на дальнейшее бессмертие умершей родами героини.
О полемике Бунина и Набокова, связанной с разницей в метафизических
воззрениях, см.: [13, c. 216–221].
В. Б. Полищук. темНые аллеи АНтитерры: буНиНские мотивы в «аде»

278
Статьи. III
Известно, что Бунин, внимательно и ревниво следивший за успе-
хами Набокова, слышал «Красавицу» в чтении автора на ли-
тературном вечере, устроенном 8 февраля 1936 г. журналом
«Литературные записки». Однако стрела Набокова метила не в
«Натали», которая еще не была написана, а в более ранние рас-
сказы Бунина. Тем не менее, невзирая на насмешку Набокова и,
возможно, вопреки ей, в 1941 г. Бунин в «Натали» остается
верен своим излюбленным приемам концовки, восходящим к
русской классической традиции. фраза Набокова о самопере-
певах Бунина, скорее всего, касается не только описательных
параграфов. Ведь финал «Натали» почти дословно повторяет,
например, концовку более раннего бунинского рассказа «Малень-
кий роман» (1909–1926): «А в конце марта, будучи уже в дерев-
не, на севере, я неожиданно получил — почтой, через Москву —
телеграмму из Женевы: “Исполняя волю покойной, сообщаю вам,
что она скончалась 17 сего марта. Эль-Маммуна”» [2, c. 339]
(любопытно, что в ранней редакции, которую Набоков читать не
мог, текст телеграммы был другой: согласно ему, героиня уми-
рала от преждевременных родов, и автором телеграммы был
родитель, а не муж героини [2, c. 522]). В рассказе Бунина «Три
рубля» (1942), который не входит в цикл «Темные аллеи»,
но близок к нему по тематике и духу, а написан год спустя после
«Натали», финалом также становится смерть героини от одной
из самых распространенных в литературном каноне XIX в. при-
чин — чахотки2. главный герой встречается в провинциальном
русском городке с барышней-гимназисткой, которая решается
продать свою девственность за три рубля, поначалу принимает
ее за проститутку, затем осознает ошибку и увозит девушку
с собой: «Осень мы хотели провести в Москве, но и осень и
зиму провели в ялте — она начала гореть и кашлять, в комнатах
у нас запахло креозотом... А весной я схоронил ее» [3, c. 318].
Намеренные переклички и взаимные полемические отсылки отыс-
киваются и в других произведениях Бунина и Набокова, не всегда
2 Рассказ был впервые опубликован в нью-йоркском журнале «Новоселье»,
в мартовском номере за 1942 г., и к маю того же года, когда Набоков писал
Алданову о самоповторах Бунина, он уже вполне мог прочитать и этот рас-
сказ, тем самым получив подтверждение, что Бунин снова и снова повторяет
финальный ход.

279
связанных с любовной тематикой; к таким парам можно отнести
рассказы «Снежный бык» (1911) и «Рождество» (1925), «Неиз-
вестный друг» (1923) и «Адмиралтейская игла» (1933), «Роман
горбуна» (1930) и «Картофельный эльф» (1929)3. В своей моно-
графии «Бунин и Набоков. История соперничества» Максим
Шраер упоминает о «последних выпадах» Набокова против Бу-
нина и причисляет к ним не только образы карикатурных ана-
граммированных литераторов в романе «Смотри на арлекинов!»,
но и саму фигуру Вана Вина в романе Набокова «Ада, или Ра-
дости страсти» (“Ada or Ardor”) (1969)4.
Однако это лишь незначительная часть нитей, соединяющих
Бунина и его поэтику с «Адой». Парадоксальным образом сю-
жетная линия любовной жизни Вана совпадает с изначальным
замыслом Бунина касательно «Натали», который он обрисовал в
очерке «Как я пишу»: «Мне как-то пришло в голову: вот гоголь
выдумал Чичикова, который ездит и скупает “мертвые души”,
и так не выдумать ли мне молодого человека, который поехал
на поиски любовных приключений? И сперва я думал, что это
будет ряд довольно забавных историй. А вышло совсем, совсем
другое» [4, c. 373]. Для понимания принципиальной разницы
в поэтике двух авторов важно то, что набоковский Ван по су-
ществу подпадает под это описание, но, в отличие от мрачного
трагизма «Темных аллей» и других рассказов Бунина о любви,
в истории Вана трагизм неизменно сочетается с комизмом, соз-
давая характерный для Набокова гротеск и черный юмор, хоро-
шо знакомые внимательному читателю уже по «Лолите». здесь
уместно вспомнить, что в интервью журналу «Тайм» Набоков
заметил: «К Вану Вину я питаю гадливость» [8, c. 591]. (Интер-
вью было помещено в номере журнала, на обложке которого —
3 У обоих авторов также есть рассказы, озаглавленные «Ужас» и «Красавица»:
набоковский «Ужас» посвящен метафизическому откровению, а «Красавица»
составляет часть полемики с Буниным; бунинский «Ужас» — короткая зари-
совка-анекдот о пережитом рассказчиком испуге, причиной которого оказалась
лошадь, чесавшаяся о забор; «Красавица» в составе «Темных аллей» — о кра-
сивой холодной мачехе и страдающем от пренебрежения маленьком пасынке.
4 По мысли Шраера, «имена Иван Вин и Иван Бунин связывает анаграмматизм
и частичная рифмовка <...> а также роль, которая отведена в “Аде” поздней
русской дворянской культуре» [13, с. 240].
В. Б. Полищук. темНые аллеи АНтитерры: буНиНские мотивы в «аде»

280
Статьи. III
портрет Набокова на фоне куполов собора Василия Блажен-
ного и броская надпись: «Роман жив и живет на Антитерре».)
Вана Вина можно отнести к той веренице набоковских героев,
которых автор в другом интервью сравнил с химерами на фа-
саде готических соборов: «Некоторые мои персонажи, без со-
мнения, ужасно гадкие, но мне действительно все равно, они
вне моего я, как мрачные монстры на фасаде собора — демоны,
помещенные там, только чтобы показать, что они оттуда изгна-
ны» [7, c. 577]. Однако Ван, в отличие от германа Карловича,
скорее, расположен на том же полюсе, что и гумберт: «герман
и гумберт сходны лишь в том смысле, в каком два дракона, на-
рисованные одним художником в разные периоды его жизни,
напоминают друг друга. Оба они — негодяи и психопаты, но
все же есть в раю зеленая аллея, где гумберту позволено раз в
год побродить в сумерках. германа же ад никогда не помилует»
[6, c. 55]. Подобно гумберту, Ван (вместе с Адой) также надломил
душу маленькой девочке Люсетте и подтолкнул ее, уже повзрос-
левшую, к смерти, и так же, как гумберт, в этом раскаялся5.
Не только Ван-мальчик/юноша/мужчина, но и стареющий Де-
мон — это пародия на совокупного лирического героя Бунина
в целом (а также, возможно, на некоторые его биографические
обстоятельства, которые могли быть известны Набокову, в част-
ности на роман с молодой писательницей галиной Кузнецовой и
тройственный союз четы Буниных и Кузнецовой). Оба персона-
жа, и отец, и сын Вины, смонтированы из вариаций бунинских
персонажей и автоописаний самого Бунина, и в них неизменно
присутствует набор одних и тех же составляющих: барствен-
ность, подчеркнуто породистая и аристократическая/экзотиче-
ская красота, самолюбование, самоуверенность, мужской напор и
мужская сила, неутомимость и неотразимость, снисходительное и
завоевательское отношение к женщинам всех сословий, темпера-
мент и сочетание цинизма с влюбчивостью; в то же время небыва-
лая острота восприятия, изощренность всех пяти чувств, а также
цепкость памяти; наконец, особое переживание быстротечности
времени и старения (Ван, будучи писателем, ученым и филосо-
фом, иронически наблюдает за собой, Демон же просто тяжело,
5 Подробнее о Люсетте как ключевом образе романа «Ада» см.: [1, с.154–176].

281
хотя и не без самоиронии, переживает старость и красит волосы
«в полуночную синеву» и «чернее черного» [8, c. 378, 176]). Со-
вокупного бунинского автобиографического героя объединяет
с Ваном литературный прародитель, а именно Дон Жуан.
Потому-то Набоков вводит в «Аду» сцену в кинозале на лайнере
«Адмирал Тобакоff», где, бросившись в океан, кончает с собой
отвергнутая Ваном сводная сестра Люсетта, влюбленная в него
и его сестру Аду. Сам лайнер также представляет собой аллю-
зию, причем двойную: это роскошное судно, которое совершает
трансатлантическое плавание и попадает в шторм. Сочетание
подробно выписанной роскоши, морской стихии и нагнетаемого
напряжения, которое разрешается несчастьем, отсылает к бунин-
скому рассказу «господин из Сан-франциско» (1915), где подоб-
ное плавание совершает пароход «Атлантида», в свою очередь,
целым рядом черт отсылающий к истории гибели «Титаника»
в 1912 г. Итак, на борту судна «Тобакоff» Ван случайно смотрит
фильм с участием Ады под названием «Последний порыв Дон
Жуана» (киносъемки и сюжет до этого уже бегло упоминались
в романе). В фильме престарелый покоритель сердец, с трудом
сохраняющий остатки мужской силы, терпит поражение из-за
чар юной цыганки Долорес, помешавших ему овладеть Донной
Анной. Что касается подчеркивания аристократизма, который,
согласно множеству мемуаров, был одним из пунктиков само-
го Бунина, вспомним, что главные герои «Ады» носят двойные
имена: русские и англизированные варианты: Ван Вин — Иван
Дементьевич, а Демон — Дементий Дедалович. Таким образом
в этих именах зашифрована контаминация латинского слова
“dementia” (безумие) и имени мифологического Дедала, отца
Икара [5, c. 55] 6. генеалогическое древо Вана и Ады, которым
открывается роман, представляет собой запутанный ребус (как
и гербарий Аквы), в котором фигурируют аристократические,
но опять-таки полупародийные, каламбурные или говорящие
русские дворянские фамилии: земский, Дурманов, Темносиняя,
Виноземцев (Вайнлендер), гарина7. Помимо аллюзий к текстам,
входящим в состав сборника «Темные аллеи», Набоков вводит
6 Об альтернативной реальности «Ады» см. также: [1, с. 40–41].
7 Подробнее о поэтике имен в «Аде» см.: [12, с. 514–515].
В. Б. Полищук. темНые аллеи АНтитерры: буНиНские мотивы в «аде»

282
Статьи. III
в роман и отсылки к некоторым другим наиболее известным рас-
сказам Бунина, — более ранним, в том числе доэмигрантского
периода. Среди них прежде всего «грамматика любви» (1915),
«Легкое дыхание» (1916), «господин из Сан-франциско» (1915),
«Солнечный удар» (1926), «Митина любовь» (1924), «В ноч-
ном море» (1924), «Роман горбуна» (1930), «Маленький роман»
(1909), «Три рубля» (1942).
В рассказе «Легкое дыхание» весь город узнает о двойной
жизни и распутности внешне приличной барышни из хорошей
семьи, Оли Мещерской: она поддается ухаживаниям пожилого
мужчины, брата директрисы гимназии; кокетством едва не дово-
дит до суицида гимназиста, завлекает казачьего офицера, не
принадлежащего к ее кругу, и вступает с ним в близость. Офицер
убивает ее, история становится местной городской сенсацией
и в перспективе — городской легендой. Сравним: в начале ро-
мана Набокова героиня еще гимназистка, ученица дорогой шко-
лы для девочек; другой гимназист и почти ровесник, Ван, ревну-
ет ее даже к однокашницам и грозится: «мальчишку, который
прикоснется к тебе, я уничтожу» [8, c. 156]; у барышни Ады
завязывается тайный роман с Перси де Преем (барчуком, затем
армейским офицером) и учителем музыки филипом Раком, че-
ловеком не из ее круга. Используя «грамматику любви» в каче-
стве канвы, Набоков выстраивает травестию: если у Бунина
рассказ — история любовного помешательства обнищавшего
барина на умершей горничной Лушке, ставшей местной легендой,
то в «Аде» прислуга в окрестностях Ардиса, впрочем, наравне
с местной аристократией, передает из уст в уста слухи о пре-
красной запретной любви Вана и Ады, о чем последние узнают
с большим запозданием:
—
...но известно ли тебе, какая легенда, подлинная легенда,
выросла вокруг нас, пока мы играючи предавались любви?
Ей было всегда невдомек, снова и снова повторяла она
<...>, что первое их лето, проведенное среди орхидей и садов
Ардиса, стало в округе священной тайной и символом веры.
Романтической складки горничные, чье чтение состояло из
«гвен де Вер» и «Клары Мертваго», обожествляли Вана, обо-
жествляли Аду, обожествляли радости страсти и Ардисовы
сады [8, c. 395–396].

283
К бунинским рассказам «господин из Сан-франциско» и
«Солнечный удар» в «Аде» отсылает сюжетный ход с любов-
ным влечением, стремительно разгорающимся на борту корабля
(в «господине из Сан-франциско» дочь богатого американца за-
сматривается на принца некоего азиатского государства). При-
мыкает сюда и рассказ «Визитные карточки» из цикла «Тем-
ные аллеи»: там находим коллизию соблазнения на корабле и
эротическую сцену в каюте — именно те картины, в которых
воплощаются несбывшиеся мечты Люсетты. В «Аде» Люсетта
пробирается на лайнер «Тобакоff», чтобы соблазнить Вана, и
пытается физическими и словесными чарами заманить его к себе
в каюту, но терпит крах: воспоминание об Аде заслоняет для
него живую девушку. К бунинскому рассказу «Митина любовь»,
который, в свою очередь, был написан во многом под впечат-
лением от «Володи» Чехова, в «Аде» существует целая группа
отсылок: это и ревность Вана к актерской карьере возлюбленной
и ее роману с другим мужчиной, и острое ощущение фальши от
театра (в «Аде» — не только от театра, но и от кино).
Тем не менее, несмотря на вышеперечисленные отсылки и
переклички, главные претексты «Ады» — это рассказы из бунин-
ского цикла «Темные аллеи», и прежде всего — «Чистый поне-
дельник» и «Натали».
«НАТАЛИ»
завязка рассказа — любовный треугольник на фоне летней
жизни в усадьбе, его участники — охочий до ухаживаний мо-
лодой брюнет Алексей Мещерский, приехавший навестить род-
ственника, его кузина Соня и ее подруга Наташа (Натали). Над
ними подшучивает отец Сони — престарелый улан, который
тайком красит усы, игриво поглядывает на прислугу и держит
у себя в кабинете живописное полотно с обнаженной женщиной,
изображенное рассказчиком в гротескных тонах. застав Соню
со своим поклонником, Натали уезжает и выходит за нелюби-
мого родственника Мещерского, который впоследствии умирает,
и лишь тогда она соглашается стать женой самого Алексея, од-
нако вскоре умирает в родах (дальнейшая судьба Сони остается
В. Б. Полищук. темНые аллеи АНтитерры: буНиНские мотивы в «аде»

284
Статьи. III
читателю неизвестна). Одна из важных составляющих сюже-
та — то, что Соня, имеющая власть над кузеном, заставляет
его напоказ ухаживать за Натали, чтобы отвести от него и себя
подозрения прислуги и престарелого отца. Кроме того, здесь
присутствует и очень характерный для эротизма «Темных ал-
лей» мотив любовных ласк, которые идут по нарастающей и не
получают окончательного разрешения. (Он звучит и в «Чистом
понедельнике», и в «гале ганской», где героини также невинные
молодые девушки.)
Набоков прибегает к тому, что я назвала бы «букетной аллю-
зией», и использует в «Аде» значительную часть этих сюжетных
ходов и образов, что делает источник отсылок несомненным.
Любовный треугольник сводится к Аде и Вану, которые лишь
поначалу считают себя кузенами, но вскоре, еще подростками,
узнают, что они единокровные брат и сестра (это не мешает их
роману), и их сестре Люсетте, которую они еще с детства во-
влекают в эротические игры. Чтобы отвлечь внимание матери,
гувернантки, прислуги и подруг, Ада приказывает Вану как мож-
но больше внимания уделять маленькой Люсетте, а это порож-
дает трагическую влюбленность девочки в кузена и заодно
в кузину, что впоследствии и разрушит ее душу и жизнь. Что
касается мотива эротических ласк, идущих по нарастающей,
то первые главы «Ады» более чем подробно развивают тему того,
как Ван и его сестра познают друг друга. Утрируя любовный
треугольник Бунина, Набоков превращает его в многогранник:
у подросшей Ады — параллельно романы с Перси де Преем и
домашним учителем музыки филипом Раком; в нее безнадежно
влюблены соседский барчук грег (григорий), одноклассницы из
школы, и это не полный список. Ревнующий ее Ван, в свою
очередь, выпутывается из притязаний влюбленной в него слу-
жанки Бланш и заводит интрижку с подругой Ады, Кордулой де
Прей, не считая других трофеев.
Образ молодящегося отца-улана в набоковском романе па-
родийно двоится и распадается на два дублирующих друг друга
образа стареющих родителей, которые упорно молодятся и за-
водят все более юных возлюбленных: Марина, актриса, красит
волосы, отчаянно и нелепо гримируется, крутит роман с лати-
ноамериканским молодым актером Педро, похожим на фавна;

285
Демон, который в Ардисе не живет, наведывается туда, развязно
обсуждает с Ваном стати молодой горничной; он также с воз-
растом все заметнее старается замаскировать седину, а к закату
своих лет в любовницы Демон берет уже нимфеток, и кроме
того, он не в состоянии скрыть не вполне родственные чувства
к Аде. Пародийность здесь возникает и за счет удвоения, и за
счет авторской иронии. Добавлю также, что и Ван и его отец —
большие ценители обнаженной натуры в искусстве8.
«ЧИСТЫЙ ПОНЕДЕЛьНИК»
главные герои этого рассказа, остающиеся для читателя бе-
зымянными, отличаются особым обаянием и яркой, экзотической
красотой, привлекающей к ним всеобщее внимание. Они жадны
до удовольствий жизни, физически неутомимы и наделены спо-
собностью остро переживать влюбленность:
Похоже было на то, что ей ничто не нужно: ни цветы,
ни книги, ни обеды, ни театры, ни ужины за городом, хотя все-
таки цветы были у нее любимые и нелюбимые, все книги, какие
я ей привозил, она всегда прочитывала, шоколаду съедала за
день целую коробку, за обедами и ужинами ела не меньше
меня, любила расстегаи с налимьей ухой, розовых рябчиков
в крепко прожаренной сметане, иногда говорила: «Не понимаю,
как это не надоест людям всю жизнь, каждый день обедать,
ужинать», — но сама и обедала и ужинала с московским по-
ниманием дела. явной слабостью ее была только хорошая одеж-
да, бархат, шелка, дорогой мех...
Мы оба были богаты, здоровы, молоды и настолько хо-
роши собой, что в ресторанах, на концертах нас провожали
взглядами. я, будучи родом из Пензенской губернии, был в ту
пору красив почему-то южной, горячей красотой, был даже
«неприлично красив» <...> «Черт вас знает, кто вы, сицилиа-
нец какой-то» <...> А у нее красота была какая-то индийская,
персидская: смугло-янтарное лицо, великолепные и несколько
зловещие в своей густой черноте волосы, мягко блестящие, как
черный соболий мех, брови, черные, как бархатный уголь, глаза;
8 Подробнее о роли живописи у Набокова см.: [14].
В. Б. Полищук. темНые аллеи АНтитерры: буНиНские мотивы в «аде»

286
Статьи. III
пленительный бархатисто-пунцовыми губами рот оттенен был
темным пушком... [3, c. 239–240].
Тот же самый набор качеств присущ «двум молодым разно-
полым демонам» [8, c. 407] — например, в романе снова и снова
описывается «несокрушимый аппетит» и Ады, и Вана во всех
отношениях, их яркая красота и обаяние. В описаниях внешности
Ады присутствует мотив цыгано-испано-индийской экзотики:
«глаза сохранили сладострастные складки на веках; ресницы —
сходство со штриховой гагатовой инкрустацией; райки — неуло-
вимую приподнятость, словно у погруженного в гипнотический
транс индуса» [8, c. 207]. Отсылками к «Чистому понедельнику»
служат и резкие перемены в настроении Ады, и ее метафизиче-
ские рассуждения (которые, впрочем, поддерживает Ван), и лейт-
мотив трагического расставания. Однако между претекстом и
романом есть важное различие: если в рассказе Бунина двое
влюбленных замкнуты друг на друга, то набоковский роман, как
убедительно показывает, в частности, Брайан Бойд в своей ра-
боте «“Ада” Набокова. Место сознания», во многом посвящен
тому, как Ада и Ван прямо или косвенно губят окружающих —
Люсетту, Марину, Акву, Демона. У Бунина героям не суждено
воссоединиться, поскольку взбалмошная красавица после первой
и единственной ночи любви исчезает и принимает постриг; на-
боковская чета преодолевает все на своем пути, чтобы перело-
мить судьбу, хотя сокрушается о гибели Люсетты.
К претекстам «Ады» в цикле «Темные аллеи» относятся также
несколько рассказов об отношениях барчука/барина и горнич-
ной/прислуги, иногда деревенской, иногда городской; ключевые
сюжетные элементы — соблазнение/насилие, обещание женить-
ся и последующий обман или мысли о женитьбе, которые от-
вергнуты как нечто невыполнимое. Это рассказы «Степа», «Таня»
и «гость», построенные по схожей схеме, а также собственно
рассказ «Темные аллеи», который Бунин изначально планировал
назвать, как и весь цикл, «Шиповник». В «Аде» Набоков паро-
дирует и доводит до абсурда шаблонную коллизию о прислуге и
барине, поскольку Вана вожделеет горничная-недотепа Бланш,
страдающая венерической болезнью; ее усилия по соблазнению
оказываются тщетны, затем на сцене появляется якобы мальчик-
казачок, который оказывается переодетой девушкой, сестрой

287
Бланш, и, наконец, выясняется, что сестер три: «Он говорил, что
сумеет найти свидетелей, таких, как сестрица твоей Бланш и
конюшенный юноша, которого, как подозреваю, изображала млад-
шая из трех сестер de Тоurbе, все три — ведьмы, но пусть их»
[8, c. 322]. (здесь присутствует и характерная для Набокова
тройная аллюзия: отсылка и к «Трем сестрам» Чехова, и к трем
ведьмам из «Макбета».)
Сам рассказ «Темные аллеи» — это еще и встреча двух по-
старевших влюбленных, которые не забыли друг друга. У На-
бокова Ада и Ван снова и снова встречаются, и признаки физи-
ческого старения бессильны перед их любовью, завязка которой
произошла в «темных аллеях» Ардиса, также под чтение стихов,
под липами и среди цветов, однако, в отличие от чужеродности
Надежды и Николая, влюбленные Ада и Ван еще и духовно
близки, перебрасываются шутками и стихами. Любопытно, что
описание внешности Надежды, бывшей возлюбленной пожилого
военного, Николая Алексеевича, находит отражение в портрете
постаревшей и погрузневшей Ады. У Бунина читаем: «...вошла
темноволосая, тоже чернобровая и тоже еще красивая не по
возрасту женщина, похожая на пожилую цыганку, с темным
пушком на верхней губе и вдоль щек, легкая на ходу, но полная,
с большими грудями под красной кофточкой» [3, c. 8]. У Набо-
кова: «Ада предупредила его в недавнем письме, что она “сильно
переменилась как очерком, так и окрасом”. Она теперь носила
корсет, подчеркивавший непривычную царственность ее тела»
[8, c. 533 –534].
К претекстам из цикла «Темные аллеи» с сюжетами о прислу-
ге и барине примыкает рассказ «Антигона»: в нем завязывается
мимолетный роман между барчуком и сиделкой его дядюшки-
генерала; присутствуют мечты о браке-мезальянсе, безоглядное
спонтанное соитие в библиотеке, раскрытие тайны влюблен-
ных, разлука. Помимо этих общемелодраматических элементов
в линии Вана и Ады упомянем еще эпизодического персонажа
«Ады» — красавицу-сиделку Татьяну, бледную, темноглазую и
темноволосую, которую Ван домогался, лежа после ранения на
больничной койке; она отвергла его и впоследствии написала
ему любовное письмо. Пародийная отсылка к «Онегину» оче-
видна — но в «Антигоне» барчук-студент едет в гости и твердит
В. Б. Полищук. темНые аллеи АНтитерры: буНиНские мотивы в «аде»

288
Статьи. III
первую строфу «Онегина»: «Мой дядя самых честных правил».
Примечательна характерная иронико-комическая подробность:
в усадебной библиотеке он смертельно скучает, а сиделка при-
ходит взять новые книги и читает в основном Мопассана — того
самого Мопассана, которого Бунин считал образцом, достой-
ным подражания, а Набоков пародировал в той же «Аде», вы-
являя логическую несостоятельность его новеллы «Ожерелье».
Наконец, предельно сниженный вариант пародии на ситуацию
«больной — сиделка» в «Аде» представлен дядей Даном и его
сиделкой, оказывающей ему услуги сексуального рода: «...Бесс
(имя которой обладает в русском языке известным побочным
значением), грудастой, но в остальном гнусноватой сиделке Да-
на, которую он предпочел всем остальным и даже притащил за
собою в Ардис, — поскольку ей удавалось губами выдавливать
из его бедного тела последние капли “play-zero” (как называла
это одна старая шлюха)» [8, c. 422].
Одним из важных претекстов «Ады» послужил и бунинский
рассказ «Руся»: как и «Ада», он выстроен ретроспективно —
зрелый мужчина вспоминает свой юношеский роман с хозяйской
дочкой в усадьбе, где служил репетитором. В числе элементов
рассказа: усадебный быт, пикировки девушки и юноши за столом,
младший сиблинг хозяйской дочери, соития в лесу и в гостиной
усадьбы, детальное описание внешности девушки глазами влю-
бленного юноши, ее наряды на голое тело. По сюжету безумная
ревнивая мать Руси, княжна экзотических восточных кровей, вся
в черном, застав их вдвоем, едва не пристреливает юношу и раз-
лучает влюбленных запретом: «Вдруг послышались мягко бегущие
шаги — и на пороге встала в черном шелковом истрепанном
халате и истертых сафьяновых туфлях ее полоумная мать. Черные
глаза ее трагически сверкали. Она вбежала, как на сцену, и крик-
нула: — я все поняла! я чувствовала, я следила! Негодяй,
ей не быть твоею!» [3, c. 51]. Весь набор элементов этого юно-
шеского романа есть в «Аде», но роман начинается между под-
ростками 12 и 14 лет. Безумием страдает не мать обоих, Марина,
а ее сестра Аква, которую до поры до времени выдают за мать
Вана, скрывая факт инцеста. запрет на близкие отношения ис-
ходит уже от отца влюбленных, Демона, который любит носить
черное. Что касается мелодраматического хода с огнестрельным

289
ранением, завзятый бретёр и задира Ван дерется на дуэлях
по пустяковому поводу, а также, после запрета Демона, едва
не стреляется сам.
Обратим также внимание, что на примере «Руси» хорошо
видно, как отличаются функции насыщенной описательности у
Бунина и Набокова. В «Русе» перечисление растений и насеко-
мых создает лирическое описание в русле реалистической тра-
диции: «И везде невообразимая тишина — только комары ноют
и стрекозы летают. Никогда не думал, что они летают по но-
чам, — оказалось, что зачем-то летают. Прямо страшно» [3, c. 45].
В романе Набокова подобная описательность получает четкую
сюжетную функцию и обоснование: Ада увлекается ботаникой,
энтомологией и орнитологией, что поначалу раздражает Вана и
пугает Марину как слишком взрослое поведение.
Особое место среди претекстов «Ады» занимает бунинский
рассказ «зойка и Валерия» с его ярко выраженным эротизмом.
Как и «Митина любовь», рассказ представляет собой оммаж
«Володе» Чехова и отчасти «Поединку» Куприна. здесь главный
герой, Левицкий, неудачлив в любви, однако также вовлечен
в любовный многоугольник: сначала влюблен в восточную даму
Дарию Тадиевну, затем разрывается между чувствами к зрелой
красавице Валерии и тщательно скрываемой запретной симпатией
к несовершеннолетней зойке, которая провоцирует его ревность.
заметим значимую деталь: Дария Тадиевна выздоравливает после
тифа и ее черноволосая голова коротко острижена, а в «Аде»
коротко остригают Акву, страдающую от головных болей и галлю-
цинаций. Обратим также внимание, что, как и безымянного «си-
цилианца» из «Чистого понедельника», окружающие определяют
Левицкого через понятие «южной крови» и поддразнивают этим:
«А признайтесь, коллега: ведь есть в вас какая-нибудь восточ-
ная кровь, жидовская, например, или кавказская? <...> — Есть
польская, есть, может быть, ваша украинская, — ведь Левиц-
кие есть и украинцы, — слышал от деда, будто есть и турец-
кая. < ...>
—
Так что будьте осторожны, дамы и девицы, он
турок и вовсе не такой скромник, как вы думаете. Да и влюбчив
он, как вам известно, по-турецки» [3, c. 79]. зойка — умствен-
но отсталая, но телесно созревшая девочка-подросток, которая
подглядывает за ухаживаниями взрослых, доносит Левицкому
В. Б. Полищук. темНые аллеи АНтитерры: буНиНские мотивы в «аде»

290
Статьи. III
и хитроумно манипулирует им, чтобы добиться от него ласк.
В «Аде» Люсетта, наоборот, телесно созревает куда позже сестры,
но после тяжелой болезни также считается слегка отстающей
в умственном развитии; она ревнива и, спровоцированная Ваном
и Адой, не просто заражается ранним интересом к сексу, но, как
и зойка, подглядывает за старшими (нельзя не упомянуть, что
мотив вуайеризма в «Аде» и в целом в прозе Набокова занимает
важное место).
К рассказу Бунина «Ворон», как и к «Русе», в «Аде» отсылает
тайное постепенное сближение юноши и девушки под строгим
оком родителя (здесь он — хозяйский сын, а она — молоденькая
застенчивая гувернантка). Сюжет новеллы снова собран из шаб-
лонных элементов: застигнутые врасплох после периода страст-
ных поцелуев влюбленные разлучены приказом властного отца
героя, а в следующую встречу оказывается, что девушка вышла
замуж за этого самого отца, мрачного «ворона», искушавшего ее
разговорами о роскошных нарядах. Кроме того, к образу челове-
ка-ворона и его эмблематичному черному цвету отсылает облик
набоковского Демона (помимо очевидных лермонтовских аллю-
зий). В полуфантастическом мире Антитерры Демон, который
предпочитает носить черное, тоже предстает как полуфантасти-
ческое крылатое существо, человек-птица, щедр на подарки и
проявляет к Аде далеко не родственное внимание, что и Ван,
и Ада отмечают с легкомысленным смехом: «Старый Демон,
сложив горою радужные крылья, полупривстал и сразу осел,
обнимая Аду одной рукой, держа рюмку в другой, целуя девочку
в шею, в волосы, зарываясь в ее свежесть с пылом, для дядюш-
ки отчасти чрезмерным» [8, c. 236]. Кроме разлучника-родителя,
в «Вороне» также присутствует болезненная, истеричная и рев-
нивая младшая сестра хозяйского сына — еще одна прото-Лю-
сетта, мешающая влюбленным. В ее имени, Лиля, содержится
фонетическая и графическая перекличка с именем набоковской
героини. Ключевая романтическая сцена в рассказе — это первый
поцелуй влюбленных во время ливня и грозы и на фоне пожара:
«...в темнеющих комнатах сверкала иногда молния и содрогались
стекла от грома. — Это на нее [маленькую Лилю] так гроза по-
действовала, — радостно сказала она шепотом, когда мы вышли
в коридор, и вдруг насторожилась: — О, где-то пожар! Мы рядом,

291
близко друг к другу, стояли у окна, в которое свежо пахло водой
и городской мокрой пылью, и, казалось, только смотрели и слу-
шали с пристальным волнением» [3, c. 219]. В «Аде» отсылкой
к этой лирической сцене служит «ночь горящего Овина», которая,
как и многие эротические сцены, носит лирико-комический ха-
рактер: с одной стороны, это ночь первой близости подростков,
с другой — она разворачивается на фоне фантасмагорической
путаницы, когда все обитатели усадьбы уезжают смотреть пожар
(комическое описание нарастает), а утром утверждают, будто
Ада ездила с ними. Сама эротическая сцена также полна коми-
ческих подробностей.
Описание любовных побед Вана и разбитых им сердец, в том
числе и девичьих, среди прочего, отсылает к рассказу «галя
ганская»: в нем, как и во многих рассказах, и вошедших, и не
вошедших в цикл и послуживших претекстами «Ады», содержится
подробное и детализированное описание постепенного соблазне-
ния очень юной девушки, почти девочки, и затяжная фаза непол-
ной физической близости. Определенную роль в структуре «Ады»
играют отношения протагониста с проститутками, одновременно
циничные и нежные, причем возраст жриц любви варьируется от
зрелых лет до юных; в бунинском цикле этой теме посвящены
новеллы «Барышня Клара» и «Мадрид», а также примыкающая
внецикловая новелла «Три рубля». Отсылкой к новелле «Второй
кофейник» о живописце и простонародной натурщице, возмож-
но, служит упоминание о нью-йоркском художнике-соседе Вана,
с которым протагонист делит темнокожую служанку-натурщицу
Розу. К этому тематическому блоку претекстов примыкает и
новелла «Речной трактир»: в ней изображена попытка рассказ-
чика спасти безымянную героиню от предполагаемого «падения»
в объятия развратного местного доктора. Обратим внимание на
деталь — провинциальная девушка из «Речного трактира» но-
сит картузик, а в «Аде», как мы помним, в таком же головном
уборе появляется мальчик-казачок, который оказывается пере-
одетой младшей сестрой горничной Бланш. Даже бунинская
миниатюра «Сто рупий», больше напоминающая анекдот, и та
не укрылась от внимания Набокова и нашла отражение в «Аде»:
у Бунина рассказчик долго любуется экзотической красавицей в
гамаке, затем слуга-посредник предлагает ее за деньги. В «Аде»
В. Б. Полищук. темНые аллеи АНтитерры: буНиНские мотивы в «аде»

292
Статьи. III
упоминается щербатая туземная служанка, которую Ван также
примеривался купить: «Опасней всего бывали минуты, когда
он и она перебирались на новую, с новой прислугой и новыми
соседями, виллу, где чувственность Вана во всех ее ледяных,
прихотливых подробностях могла обнаружиться перед ворующей
персики цыганочкой или нахальной дочкой портомойки <...> [Ван]
сообразил, как сообразила и Ада, что очаровательная туземная
девочка, курившая на заднем крыльце, одарит Хозяина своими
манговыми прелестями, едва хозяйская экономка укатит на кино-
фестиваль в Синдбаде» [8, c. 548].
Используя и преображая мир бунинских рассказов в «Аде»,
Набоков распространяет свой принцип во многом пародийной
игры не только на сюжетные коллизии и образы персонажей, но и
на детали, в частности, на предметную сферу. Бунин тщательно
воссоздает фактуру предметов «вспоминаемого» мира, с особой
ностальгией воскрешает в своих описаниях быт, прежде всего,
усадеб (от богатых до обветшалых и разорившихся). Для него
это подробности утраченного прошлого, которое, возможно, не
всегда предстает потерянным раем, но драгоценно потому, что
безвозвратно утрачено. В структуре набоковского текста предмет,
как правило, многофункционален и не только воплощает воспо-
минание, но и играет свою роль в сюжете, причем гораздо более
значительную, чем это бывает в поэтике Бунина. Приведем два
наиболее ярких примера. Первый — это фрагмент о секретере
с потайным механизмом и его содержимом. Навещая взрослого
Вана, уже преподавателя колледжа, безнадежно влюбленная
в него Люсетта с долгими околичностями пытается донести до
кузена, что успела вступить в лесбийские отношения с Адой:
—
Помнишь бабушкин эскретер — между глобусом и по-
ставцом? В библиотеке? <...> внутри его помещался складной
карточный столик и сугубо потайной ящичек. А наша Ада <...>
точно знала, что ящичек там есть, да только забыла, как вы-
свободить оргазм — или как он там называется у карточных
столиков и бюро. <...> Мы обе пристали к тебе, чтобы ты
отыскал потайное чувствилище <...> Ты шарил и шарил, на-
щупывая маленький орган, им оказался крохотный кружочек
красного дерева, затаившийся под войлоком, который ты тис-
кал, я хотела сказать — поглаживал: покрытая войлоком при-

293
жимная пружинка <...> в нем лежала малюсенькая красная
пешка <...> это происшествие предсимволизировало <...> со-
вращение твоей бедной Люсетты, состоявшееся, когда ей было
четырнадцать лет, в Аризоне. < ...> [вполне возможно, что это
не сохранившаяся в памяти речь, а выписка из ее письма или
писем. Изд.] [8, c. 358–360].
Это пространное описание, как бы под увеличительным стек-
лом памяти, не только воскрешает интерьер усадьбы Ардис, но
и одновременно подчеркивает еще одну особенность романа: его
насыщенность эротикой, эротическими образами и каламбурами.
Кроме того, в этом описании вставки наподобие «[Описательная
интонация укрепляет нас в мысли, что эта речь имеет эпи-
столярный источник. Изд.]» [8, c. 365] акцентируют то, о чем
читателю дóлжно помнить на протяжении всего романа: его
метатекстуальную природу — перед нами рукопись, которую
создает Ван при деятельном участии Ады и с пометками из-
дателя, роман-мемуар, свернутый в кольцо, как Уроборос: ведь
финал «Ады» — это пересказ ее зачина, где пожилые герои
вновь возвращаются к себе-детям. Тем самым они свободно
передвигаются во времени и памяти и преодолевают смерть.
Для Набокова и для Вана Вина это ключевой метафизический
момент: они способны преодолеть то, что Бунину и его героям
казалось тупиком.
Второй пример — это упоминание в «Аде» «вжикера»: «Свер-
нутый, лежал в футляре старенький “вжикер”, иначе “низо-
лет” — выцветший, но еще чарующе синий волшебный ковер с
арабесками... < ...> Из-за бессчетных <...> несчастных случаев
<...> воздушная полиция вжикеры запретила; впрочем, четы-
ре года спустя Ван, поклонник этого спорта, заплатил местно-
му умельцу, тот почистил механизм, перезарядил выхрипные
трубки, вообще привел ковер в волшебное состояние, и они с
Адой немало летних дней провели, паря над рощей или рекой»
[8, c. 51]. Впервые этот предмет упоминается в начале романа,
когда Ада, еще девочка, показывает подростку Вану усадьбу и
в том числе чердак. затем предмет быта упоминается еще не
раз: «— Как у тебя с машиной, Ван? — Полная неясность. < ...>
Но мы обходимся, Ада и я, — ездим верхом, на велосипедах,
даже на вжикере» [8, c. 249].
В. Б. Полищук. темНые аллеи АНтитерры: буНиНские мотивы в «аде»

294
Статьи. III
Вводя в свой роман «низолет», Набоков с помощью одного
предмета выполняет сразу несколько задач на разных уровнях:
1. Органично вплетает в ткань романа еще одно напоминание
об альтернативной истории Антитерры, где электричество было
запрещено и само упоминание о нем стало табуированным после
некой «Великой Реакции» (когда Ван, уже старик, описывает
в своем романе первое соитие с Адой на кушетке в ночь горя-
щего Овина и употребляет расхожий и даже шаблонный образ
«электрического разряда» для описания эротических пережива-
ний, то престарелая Ада пресекает его на полуфразе, вмеши-
ваясь в рукопись): «...палец, прижавший сосок, отозвался у нее
в нёбе подобием звона: звонка, зовущего горничную в георгиан-
ских романах, — черта, непостижимая в отсутствие elettricità...
(я протестую. Ты спятил. Это непозволительно и на латыни,
и на латышском. Приписка Ады.)» [8, c. 117]. Связь в этом мире
поддерживается с помощью воды как проводника, и телефонные
звонки по «дорофону», в том числе и между влюбленными, со-
провождаются бурным бульканьем в трубах: это характерный для
Набокова снижающий комизм. Как и низолет, эти сквозные об-
разы создают особый колорит фантастического быта Антитерры,
в котором живут герои.
2. В неологизме «низолет» применительно к летающему ков-
ру с узором из арабесок более чем прозрачно зашифровано сло-
восочетание «ковер-самолет», — а это традиционный атрибут
волшебных сказок, от русских до арабских. Вводя его как элемент
повседневного усадебного быта, Набоков этой яркой деталью
подчеркивает фантастичность, а не просто альтернативную реаль-
ность мира Антитерры и заодно подкрепляет мотив волшебной
сказки, который пронизывает весь роман.
3. Реалия «низолет» усиливает и пародийную тональность,
в том числе подкрепляет пародию на «Темные аллеи». Ведь бу-
нинский цикл рассказов — своего рода реестр декораций, обсто-
ятельств и даже точно описанных поз, в которых герои предают-
ся ухаживаниям и любовным утехам в полном смысле слова.
(Стоя в усадебной библиотеке — «Антигона», лежа в лодке-плос -
кодонке посреди ночного топкого озера — «Руся», стоя в каюте
речного парохода — «Визитные карточки», и т.п .) Обыгрывая
и пародируя бунинскую утраченную Россию «Темных аллей»,

295
замкнутый мир окрашенных ностальгией усадебных описаний,
Набоков подробно, доводя перечисления до гротеска, сообщает,
что его неутомимые герои (не только Ван и Ада, но и Ван и
Демон с другими женщинами) занимались любовью в театральной
гримерной, на чердаке, в гамаке, на крыше, в садовом павильоне-
тире, на палубе моторной яхты за спиной свидетеля, в лесу за
усадьбой, на острове, куда плавали на лодке, и добавляет намек,
что, возможно, Ван с Адой даже умудрились проделать это в
воздухе, на «низолете-вжикере» — что, конечно, вкупе с нагне-
танием лирико-комических любовных эпизодов, где пару застают
врасплох, где за ней подглядывают (горничная Бланш, кузина
Люсетта, кухонный мальчик Ким Богарнэ — фотограф-вуайе-
рист), усиливает ноту пародии.
Намек дан исподволь и со свойственным Набокову компози-
ционным поворотом: вжикер Ван и Ада обнаруживают при первом
осмотре чердака еще детьми, в начале знакомства, даже до перво-
го поцелуя, но появляется он в эротическом контексте: «Добро
пожаловать на чердак. здесь хранилось множество сундуков
и картонок и две бурые кушетки одна на другой, похожие на
совокупляющихся жуков, и масса картин, стоявших по углам
и на полках, лицом к стене, будто обиженные дети. Свернутый,
лежал в футляре старенький “вжикер”» [8, c. 31]. Впоследствии
влюбленные не раз будут находить прибежище на этом чердаке,
а пока что после него выбираются на крышу, в описании которой
также показано будущее влюбленных: «...крыша усадьбы Ардис
представляла собой неописуемую путаницу уровней и углов,
цинково-зеленых и по -рыбьему серых поверхностей, живописных
коньков и закоулков, защищенных от ветра. Тут можно было ва-
ляться в обнимку и целоваться и, прерываясь, любоваться озером,
рощами, лугами» [8, c. 52]. Не исключено также, что запрет на
использование вжикера, который ввели из соображений безопас-
ности (и который упомянут в соседстве с запретом на электри-
чество), оттеняет запретность инцеста: и блаженство полета,
и разряд тока служат метафорами запретной телесной любви.
Что заставило Набокова обратиться к «Темным аллеям» как
претексту и объекту травестии и пародии в «Аде»? Речь вряд ли
может идти о той или иной форме столь поздней литературной
мести и сведении счетов — стадию «преодоления» собственного
В. Б. Полищук. темНые аллеи АНтитерры: буНиНские мотивы в «аде»

296
Статьи. III
ученичества у Бунина Набоков успел пройти еще в русскоязыч-
ный сиринский период, достаточно рано. Вместе с тем многие
исследователи и комментаторы отмечали, что Набоков, отмеже-
вавшись от Бунина как источника влияния, и в русскоязычный,
и в англоязычный период снова и снова возвращался к самому
образу Бунина, носившему более или менее пародийный характер
или иронический оттенок.
Впрямую это было проделано в «Других берегах», где почти-
тельные пассажи завершаются описанием встречи с Буниным в
ресторане, а ее венчает гротескная сцена в гардеробе: «я хотел
помочь стройному старику надеть пальто, но он остановил меня
движением ладони. Продолжая учтиво бороться — он теперь
старался помочь мне, — мы медленно выплыли в бледную пас-
мурность зимнего дня. Мой спутник собрался было застегнуть
воротник, как вдруг его лицо перекосилось выражением недоуме-
ния и досады. Общими усилиями мы вытащили мой длинный
шерстяной шарф, который девица засунула в рукав его пальто.
Шарф выходил очень постепенно, это было какое-то разматыва-
ние мумии, и мы тихо вращались друг вокруг друга. закончив
эту египетскую операцию, мы молча продолжали путь до угла,
где простились» [9, с. 318]. Представляется, что образ мумии
использован неспроста: Набоков символически погребает стар-
шего коллегу. К Бунину также отсылает комический образ ма-
ститого писателя в пьесе «Событие» (1937–1938) и фигуры эми-
грантских литераторов в последнем завершенном романе «Смотри
на арлекинов!» (1973–1974). Такую «верность» Набоков на про-
тяжении всего корпуса текстов сохранял разве что георгию Ива-
нову и георгию Адамовичу, чьи пародийные фигуры тоже перевез
через океан и выпустил на сцену в том же романе. Бунин скон-
чался в 1953 г., «Ада» вышла в США на английском в 1969-м .
Таким образом, шестнадцать лет спустя после смерти некогда
учителя, а затем соперника Набоков решает спародировать одну
из его самых знаменитых книг, которую Бунин называл своим
«литературным завещанием».
Существует и еще один дополнительный аргумент, доказыва-
ющий, что «Темные аллеи» послужили претекстом «Ады», и объ-
ясняющий причину выбора Набокова: не хронологическая бли-
зость, а тематическая особенность цикла «Темные аллеи»: как и

297
«Ада», это реконструкция безвозвратно потерянного прошлого,
затонувшей Атлантиды, которая существует только в воспоми-
наниях многих протагонистов или автора. Действие большей
части новелл происходит в дореволюционной России или в сре-
де русских эмигрантов в Европе, вспоминающих прошлое и жи-
вущих им: лишь в пяти рассказах из сорока действие развивает-
ся за рубежом, но и в них есть флэшбеки в русское прошлое и
русские герои. Можно сказать, что из всех опубликованных на
тот момент произведений русских писателей, которые запечат-
левали бы и усадебный аристократический быт, и любовные
перипетии, бунинский цикл был самым концентрированным и
целостным, и уже в силу этой концентрированности, а также
того новаторства и смелости в изображении секса, к которому
стремился Бунин, напрашивался и как претекст, и как объект
для пародии и травестии путем сгущения красок.
Для Набокова в «Аде», как и в предшествующих русско- и
особенно англоязычных произведениях, было принципиально
важно существенно расширить палитру художественных средств
для описания телесности и тем преодолеть целомудрие русской
классической литературы. О том, насколько погружен был На-
боков в эту задачу и проблематику, свидетельствуют, в частности,
его обширная правка и дополнения перевода «Короля, дамы,
валета» на английский, выполненного Дмитрием Набоковым
(«King, Queen, Knave» — 1968)9. Набоков занимался этим как
раз в период работы над «Адой», и по тому, как он заполнил
лакуны и дополнил эротические сцены и образы, используя тот
же гротескный юмор, что и в «Аде», можно заключить, насколь-
ко важно для него было развить свою описательную манеру
после «Лолиты».
Добавим также, что Набоков использовал в качестве пре-
текста не отдельные новеллы из бунинского цикла выборочно,
а практически все, сосредоточенные на любовных историях на
усадебном фоне, и почти в каждом случае претекст утрирован,
травестирован. По сути, метод, которым действовал Набоков,
используя «Темные аллеи» и ряд более ранних программных
рассказов Бунина как материал для «Ады», — тот же самый,
9 Подробнее см.: [11, с. 260–275].
В. Б. Полищук. темНые аллеи АНтитерры: буНиНские мотивы в «аде»

298
Статьи. III
который он в свое время применил, например, к произведе-
ниям Александра грина и Алексея Николаевича Толстого. У не-
го сложилась излюбленная стратегия: от чего-то оттолкнуться
не только ради победы в литературной войне, а ради выхода
за рамки канона и жанра, которые он снова и снова преодолевал,
и в итоге создавал произведения, которые невозможно уложить
в рамки ранее существовавших жанров10. В случае «Ады» На-
боков использует элементы классической любовной новеллы,
построенной по определенному и не просто жесткому, а омерт-
велому канону, который в русской литературе, с его точки зрения,
нашел свое завершение именно в малой прозе Бунина; затем
переплетает любовную новеллу с классическим семейным ро-
маном, пародируя и то и другое, добавляет элементы альтерна-
тивной истории и фантастики. Подобно юной Аде, которая на
акварельной бумаге скрещивала и выводила фантастические,
не существующие в живой природе гибриды орхидей, Набоков
выводит новый жанр, которого ранее не существовало. Раскроив
парчовую прозу Бунина, он сшивает из нее и других материа-
лов пестрый наряд для своего романа, полного литературной
игры и подпадающего под набоковскую формулу «Смотри на
арлекинов!».
СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
1. Бойд Б. «Ада» Набокова. Место сознания. СПб.: Симпозиум,
2012. 490 с.
2. Бунин И.А . Собрание сочинений в 9 томах. Т. 2. М .: Художе-
ственная литература, 1965. 527 с.
3. Бунин И.А . Собрание сочинений в 9 томах. Т. 7. М .: Художе-
ственная литература, 1966. 399 с.
4. Бунин И.А . Собрание сочинений в 9 томах. Т. 9. М .: Художе-
ственная литература, 1967. 622 с.
5. Ильин С., Люксембург А. Комментарии к роману «Ада» //На-
боков В. Собрание сочинений американского периода. В 5 т.
Т. 4. СПб.: Симпозиум, 2006. С . 614–666.
10 Подробнее см: [10].

299
6. Набоков В. Предисловие к английскому переводу романа «От-
чаяние» (“Despair”) //Владимир Набоков: Pro et contra. СПб.:
Издательство РХгИ, 1999. С. 53–56.
7. Набоков В. Собрание сочинений американского периода. В 5 т.
Т. 2. СПб.: Симпозиум, 1997. 672 с.
8. Набоков В. Собрание сочинений американского периода. В 5 т.
Т. 4. СПб.: Симпозиум, 2006. 672 с.
9. Набоков В. (Сирин В.) Собрание сочинений русского периода.
В 5 т. Т. 5. СПб.: Симпозиум, 2008. 832 с.
10. Полищук В. гиперболоид инженера Вальса: Набоков и советская
фантастика 1910-х
—
1920-х гг . //Slavica Revalensia. Выпуск VIII
(2021). Таллинн: Издательство Таллиннского университета, 2021.
С. 94–114 .
11. Полищук В. Поэтика вещи в прозе Набокова. Ключи к роману
«Король, дама, валет» //Культура русской диаспоры: Владимир
Набоков — 100. Материалы научной конференции (Таллин —
Тарту, 14–17 янв. 1999). Таллинн, 2000. С. 260–275.
12. Тамми П. заметки о полигенетичности в прозе Набокова //
Владимир Набоков: Pro et contra. СПб.: Издательство РХгИ,
1999. С . 508–522.
13. Шраер М. Д . Бунин и Набоков. История соперничества. М.:
Альпина нон-фикшн, 2019. 362 с.
14. Vries G. de, Johnson D.B. Nabokov and the Art of Painting. Am-
sterdam: Amsterdam University Press, 2006. 223 p.
REFERENCES
1. Boyd B. “Ada” Nabokova. Mesto soznaniia [Nabokov’s Ada. The
Place of Consciousness]. St. Petersburg, Symposium, 2012. 490 p.
2. Bunin I.A . Sobranie sochinenii v 9 tomah. T . 2 [Collected Works.
In 9 vols. V . 2]. Moscow, Khudozhestvennaia literatura, 1965. 527 p.
3. Bunin I.A . Sobranie sochinenii v 9 tomah. T . 7 [Collected Works.
In 9 vols. V . 7]. Moscow, Khudozhestvennaia literatura, 1966. 399 p.
4. Bunin I.A . Sobranie sochinenii v 9 tomah. T . 9 [Collected Works.
In 9 vols. V . 9]. Moscow, Khudozhestvennaia literatura, 1967. 622 p.
В. Б. Полищук. темНые аллеи АНтитерры: буНиНские мотивы в «аде»

Статьи. III
5. Il’in S., Luxemburg A. Kommentarii k romanu «Ada» [Commentary
on the Novel Ada]. V . Nabokov. Sobr. soch. amerikanskogo perioda.
V 5 t. T. 4 [American Period. Collected Works. In 5 vols. V . 4]. St.
Petersburg, Symposium, 2006. P. 614–666 .
6. Nabokov V. Predislovie k angliiskomu perevodu romana «Otchaianie»
[Preface to the English Translation of Despair]. Vladimir Nabokov:
Pro et contra. St. Petersburg, Izdatel’stvo RKhGI, 1999. P. 53–56.
7. Nabokov V. Sobranie sochinenii amerikanskogo perioda. V 5 t. T. 2
[American Period. Collected Works. In 5 vols. V . 2]. St. Petersburg,
Symposium, 1997. 672 p.
8. Nabokov V. Sobranie sochinenii amerikanskogo perioda. V 5 t. T. 4
[American Period. Collected Works. In 5 vols. V .4]. St. Petersburg,
Symposium, 2006. 672 p.
9. Nabokov V. (Sirin V.) Sobranie sochinenii russkogo perioda. V 5 t.
T. 5 [Russian Period. Collected Works. In 5 vols. V . 5]. St. Pe-
tersburg, Symposium, 2008. 832 p.
10. Polishchuk V.B . Giperboloid inzhenera Val’sa: Nabokov i sovetskaia
fantastika 1910-kh
—
1920-kh gg. [Engineer Waltz’s Hyperboloid
and Soviet Science Fiction of the 1910–1920s]. Slavica Revalensia.
Vol. VIII (2021). Tallinn: Izdatel’stvo Tallinnskogo universiteta,
2021. P. 94–114.
11. Polishchuk V.B. Poetika veshchi v proze Nabokova. Kliuchi k
romanu «Korol’, dama, valet» [Poetic of Thing in Nabokov’s Prose.
The Key to the Novel King, Queen, Knave]. Kul’tura russkoi dias-
pory: Vladimir Nabokov — 100. Materialy nauchnoi konferentsii
(Tallinn, Tartu, 14–17 January. 1999). Tallinn, 2000. P. 260–275.
12. Tammi P. Zametki o poligenetichnosti v proze Nabokova [Notes
on Polygenicity in Nabokov’s Prose]. Vladimir Nabokov: Pro et
contra. St. Petersburg, Izdatel’stvo RKhGI, 1999. P. 508–522.
13. Shrayer M.D. Bunin i Nabokov. Istoriia sopernichestva [Bunin and
Nabokov. A History of Rivalry]. Moscow, Al’pina Non-fikshn, 2019.
362 p.

АрхИвные мАТерИАлы,
ИСТорИко-бИогрАфИчеСкИе
ИССледовАнИя,
публИкАцИИ

303
DOI: 10.54015/n2745-6229 -9666 -t
Л.Д. Зародова, Е.С . Левшина
МАТЕРИАЛЫ В.В. НАБОКОВА
И ЕгО РОДСТВЕННИКОВ
В РУКОПИСНОМ ОТДЕЛЕ
ПУшКИНСКОгО ДОМА
УКАЗАТЕЛь
© 2022 Л.Д. зародова, Е.С . Левшина
Институт русской литературы (Пушкинский Дом)
Российской академии наук
Санкт-Петербург, Россия
Дата подачи статьи: 3 декабря 2022 г.
Аннотация: В настоящий Указатель были включены мате-
риалы В.В. Набокова, его супруги и родственников по прямой
восходящей линии до пятого поколения, выявленные в фондах
Рукописного отдела Пушкинского Дома. Кроме того, составите-
ли посчитали нужным зафиксировать эпистолярное наследие
П.Н. Тарновской — двоюродной бабушки писателя.
Ключевые слова: Набоковы, Рукавишниковы, Корфы,
М.А. Шишкова, П.Н . Тарновская.
Информация об авторах: Людмила Дмитриевна зародова —
заведующий научно-справочным и учетным аппаратом Рукопис-
ного отдела, ИРЛИ (Пушкинский Дом) РАН. Наб. Макарова, 4,
199004, Санкт-Петербург, Россия. E-mail: luda.dmitrieva@mail.ru .
Екатерина Сергеевна Левшина — младший научный со-
трудник Рукописного отдела, ИРЛИ (Пушкинский Дом)
РАН. Наб. Макарова, 4, 199004, Санкт-Петербург, Россия.
E-mail: svoim4eredom@mail.ru . ORCID ID: https://orcid.org/0009-
0001-7031-0261.

304
Ludmila D. Zarodova, Ekaterina S. Levshina
V.V . NABOKOV’S
AND HIS RELATIVES’ MATERIALS
IN MANUSCRIPT DIVISION
OF PUSHKINSKIJ DOM
INDEX
© 2022 Ludmila D. Zarodova, Ekaterina S. Levshina
Institute of Russian Literature
of the Russian Academy of Sciences
St. Petersburg, Russia
Received: December 3, 2022
Abstract: This Index includes materials of V.V. Nabokov, his wife
and relatives in the line of ascent up to the fifth generation, that were
identified in the funds of the Manuscript Division of Pushkinskij Dom.
In addition, the compilers considered it necessary to include to the Index
the epistolary heritage of P.N . Tarnovskaya — the writer’s great-aunt.
Keywords: the Nabokovs, the Rukavishnikovs, the Korfs,
M.A. Shishkova, P.N. Tarnovskaya.
Information about authors: Ludmila D. Zarodova — Head of
Scientific, Reference and Accounting Apparatus, Manuscript Division,
Institute of Russian Literature (Pushkinskij Dom), Russian Academy
of Sciences. Makarova Emb., 4, 199034, St. Petersburg, Russia.
E-mail: luda.dmitrieva@mail.ru
.
Ekaterina S. Levshina — Scientific
Associate, Manuscript Division, Institute of Russian Literature
(Pushkinskij Dom), Russian Academy of Sciences. Makarova Emb., 4,
199034, St. Petersburg, Russia. E-mail: svoim4eredom@mail.ru
.
ORCID ID: https://orcid.org/0009-0001-7031-0261.
В настоящий Указатель были включены материалы Владими-
ра Набокова, его супруги и родственников по прямой восходящей
линии до пятого поколения, выявленные в обработанных фондах

305
Рукописного отдела Пушкинского Дома. Кроме того, составители
посчитали нужным зафиксировать эпистолярное наследие двою-
родной бабушки писателя по материнской линии — выдающего-
ся врача П.Н. Тарновской.
В Указателе учтены материалы, находящиеся в личных фондах
и фондах учреждений, в Разряде I («Собрание историко-литера-
турных материалов Рукописного отдела»), а также внесенные
в Инвентарные книги. Составителями были просмотрены ката-
логи читального зала Рукописного отдела, описи Разряда I, лич-
ных фондов С.А . Венгерова (ф. 377) и Л.ф . Пантелеева (ф. 224).
Обращаем особое внимание исследователей на то, что све-
дения о материалах не являются исчерпывающими: данные из
необработанных фондов или проходящих в настоящее время на-
учно-техническую обработку в Указатель не вводились. Именно
по этой причине в нем не представлен личный фонд В.В. На-
бокова (ф. 964), учрежденный в 2021 г. и объединивший руко-
писные материалы и книги из швейцарской семейной коллекции
Набоковых.
Указатель систематизирован по принципу построения вос-
ходящей линии родства, начиная с В.В. Набокова и его супруги
В.Е. Набоковой. Каждая персоналия является «гнездообразу-
ющим» элементом и выделяется полужирным шрифтом. Имя
каждого «гнездообразователя» сопровождается дефиницией,
включающей годы жизни и указывающей (разумеется, у всех,
кроме В.В. Набокова) на основной вид деятельности и степень
родства с писателем.
Описание материалов, входящих в «гнездо», дается по прин-
ципу систематизации личного фонда: ввиду отсутствия творче-
ских материалов, сначала приводятся документы к биографии и
по деятельности, затем личные эпистолярные материалы; неко-
торые «гнезда» содержат сведения только о письмах.
Все материалы имеют указание на вид документа (отноше-
ние, письмо, телеграмма и т. п.) . Оригинальность документа не
акцентируется, но копийность (писарская копия, машинопись
и т.д.) отмечается. Дата создания документа приводится в по-
следовательности: год, число, месяц. При отсутствии датировки
используются сокращения: «б. д .» (без даты); «б. г.» (без го-
да). В угловых скобках приводится дата, установленная архи-
вистом после необходимых разысканий. Старый и новый стиль
Л. Д. Зародова, Е. С . Левшина. материалы в.в.Набокова в пушкиНском доме

306
Архивные мАтериАлы
не оговариваются. Последняя позиция в описании — количество
листов в единице хранения. Сведения о шифре документа даны
курсивом1.
УКАзАТЕЛЬ
1. Набоков Владимир Владимирович (1899–1977).
Письма (3) к Рудневу Вадиму Викторовичу. Ксерокопии. 1934,
11июня—25нояб.;б.д.4л.
Р.I.Оп.24.No470.
2. Набокова Вера Евсеевна (1902–1991) — супруга В.В. На-
бокова.
Письма (2) к Маркову Владимиру федоровичу. Автографы,
машинопись. К письму от 17 мая приложены стихотворения (2)
В.В. Набокова; машинопись, англ. яз. 1965, 14 февр. — 17 мая. 6 л.
Р.I.Оп.17.No664.
3. Письма (3) к Маркову Владимиру федоровичу. Автограф,
авторизов. машинопись . К письму от 23 мая приложены стихо-
творения (2) В.В. Набокова; машинопись с авторской правкой.
1965, 23 мая — 1967, 10 марта. 6 л.
Р.I.Оп.17.No665.
4. Набоков Владимир Дмитриевич (1870–1922) — юрист,
издатель, публицист, общественный и политический деятель,
один из лидеров Конституционно-демократической партии; отец
В.В. Набокова.
Автобиография, отправленная в редакцию «Энциклопедиче-
ского словаря». 1906, 22 февр. 2 л.
ф. 377 (арх. С.А. Венгерова). Оп. 7. No 2513.
1 В процессе составления Указателя были использованы принципы, разра-
ботанные при подготовке справочников: Музыка и музыканты. Творческие и
биографические материалы в фондах и коллекциях Рукописного отдела Пуш-
кинского Дома. XVIII–XX вв.: указатель / сост. Л.В. герашко, Л.Д. зародова,
А.г . Носова, Н.А . Прозорова, М.В. Родюкова. СПб.: Дмитрий Буланин, 2003.
С. 9–10; Художники, скульпторы, архитекторы, искусствоведы и коллекционеры
XVIII–XX веков в фондах и коллекциях Рукописного отдела Пушкинского Дома.
Творческие и биографические материалы: указатель / сост. Л .В . герашко,
Л.Д . зародова, Т.И. Краснобородько, А.г. Носова, Н.А . Прозорова, М.В. Родю-
кова, А.В. Сысоева, Т.С . царькова, Е.П. яковлева //Ежегодник Рукописного
отдела Пушкинского Дома на 2017 год. СПб.: Дмитрий Буланин, 2018. С. 7 –11.

307
5. Обращение Набокова В.Д ., Прокоповича С.Н., Андронико-
ва Л.Н ., зарудного А.С ., Муравьева Н.К ., Сидамонова-Эристо-
ва г.Д., кн., Соколова Н.Д . к неустановленному лицу по поводу
издания сборника с целью привлечения внимания общественно-
сти к вопросу об отмене смертной казни. Машинопись. <После
1906>. 2 л.
No 9440.
6. Приветствие Комитета Общества для пособия нуждающимся
литераторам и ученым («Литературный фонд») Бальмонту Кон-
стантину Дмитриевичу. На бланке «Литфонда». Подпись-автограф
и. о. председателя Комитета В.Д . Набокова. 1912, 11 марта. 2 л.
P.I.Оп.2.No509.Л.3–4.
7. Официальное письмо Комитета Общества для пособия нужда-
ющимся литераторам и ученым («Литературный фонд») к градов-
скому григорию Константиновичу. На бланке «Литфонда». Ма-
шинопись, подпись-автограф секретаря Комитета В.Д . Набокова.
С припиской г.К . градовского. 1909, 20 нояб. 2 л.
No 9334(14–28). Л . 36–37.
8. Официальное письмо Комитета Общества для пособия нуж-
дающимся литераторам и ученым («Литературный фонд») к гра-
довскому григорию Константиновичу. На бланке «Литфонда».
Машинопись, подпись-автограф секретаря Комитета В.Д . На-
бокова. 1910, 2 марта. 2 л.
No 9334(29–59). Л . 14 –15.
Ответное письмо г.К. градовского, адресованное секретарю
Комитета В.Д. Набокову, см.: No 9333(9). Л. 20–21.
9. Официальное письмо к Кидошенкову Николаю Васильеви-
чу. На бланке секретаря Юридического общества при Санкт-
Петербургском Императорском университете. Подпись-автограф
В.Д. Набокова. 1900, 11 дек. 3 л.
No 4125. Л. 3–5.
10. Официальное письмо Комитета Общества для пособия нужда-
ющимся литераторам и ученым («Литературный фонд») к Миро-
любову Виктору Сергеевичу. На бланке «Литфонда». Машино-
пись, подписи-автографы председателя Комитета В.Д . Набокова
и секретаря В.П. Кранихфельда. 1913, 4 нояб. 1 л.
ф. 185 (арх. В.С. Миролюбова). Оп. 1. No 666. Л. 1.
Л. Д. Зародова, Е. С . Левшина. материалы в.в.Набокова в пушкиНском доме

308
Архивные мАтериАлы
11. Письма (3) в редакцию журнала «Русская Мысль». 1916,
18 дек. — 1917, 14 февр. 3 л.
ф. 264 (арх. журн. «Русская Мысль»). No 201.
12. Письма (10) к Арсеньеву Константину Константиновичу.
1903, 8 нояб. — 1914, 27 марта. 18 л.
ф. 359 (арх. К.К . Арсеньева). No 369.
13. Письмо к Арсеньеву Константину Константиновичу. 1912,
29апр.2л.
ф. 359 (арх. К.К . Арсеньева). No 738.
14. Коллективное письмо Набокова В.Д ., Винавера М.М., По-
кровского И.<А.>, гессена В.М. к Арсеньеву Константину Кон-
стантиновичу. Рукой <И.А . Покровского>, с подписями-автогра-
фами авторов. 1905, 12 февр. 2 л.
ф. 359 (арх. К.К . Арсеньева). No 370.
15. Письмо к Батюшкову федору Дмитриевичу. 1913, 3 июля. 2 л.
No 15173.
16. Письмо к Бертенсону Сергею Львовичу. 1915, 1 нояб. 2 л.
ф. 468 (арх. С.Л . Бертенсона). No 58.
17. Письма (2) и телеграмма к Ватсон Марии Валентиновне.
Письмо от 5 янв.
—
на бланке «Литфонда». 1911, 5 янв.
—
<1916>. 4 л.
ф. 402 (арх. М.В . Ватсон). Оп. 2. No 377.
18. Письма (11) и телеграмма к Венгерову Семену Афанасьеви-
чу. Письмо от 19 июня 1914 г. — на бланке председателя Коми-
тета «Литфонда»; машинопись, подпись-автограф В.Д . Набокова.
1912, 27 сент. — 1918, 25 авг. / 7 сент.; б. г., 12 июня. 15 л.
ф. 377 (арх. С.А. Венгерова). Оп. 4. No 1585.
19. Письма (2) к Карпову Евтихию Павловичу. На бланке «
→
→
Лит-
фонда»
→
. 1913, 11–15 янв. 2 л.
ф. 550 (арх. Е.П . Карпова). No 73.
20. Письма (21) к Кони Анатолию федоровичу. 1897, 27 янв. —
1917, 13 февр.; б. д. 31 л.
ф. 134 (арх. А.ф . Кони). Оп. 3. No 1152.

309
21. Письмо к Кони Анатолию федоровичу. <1912, дек.> . 2 л.
ф. 134 (арх. А.ф . Кони). Оп. 4. No 639. Л . 1–1а.
22. Письмо к Кранихфельду Владимиру Павловичу. 1912, 5 мая. 2 л.
ф. 528 (арх. В .П . Кранихфельда). Оп. 1 . No 274.
23. Письмо и телеграмма к Лемке Михаилу Константиновичу.
<1905>, 21 окт. — 1913, 29 нояб. 2 л.
ф. 661 (арх. М.К . Лемке). No 764.
24. Письмо к Летковой-Султановой Екатерине Павловне. При-
ложение: денежная расписка В.Д . Набокова. 1912, 3 апр. 2 л.
ф. 230 (арх. Е.П . Летковой-Султановой). No 352.
25. Письма (5) к Пантелееву Лонгину федоровичу. 1909, 1 дек. —
1918, 2/15 марта. 9 л.
ф. 224 (арх. Л .ф. Пантелеева). No 240.
26. Письмо к Радлову Эрнесту Львовичу. <1904, дек.> . 2 л.
ф. 252 (арх. Э.Л . Радлова). Оп. 2. No 1085.
27. Коллективное открытое письмо Набокова В.Д. и Муромце-
ва С.А . к Пантелееву Лонгину федоровичу. Рукой В.Д . Набоко-
ва, с подписями-автографами авторов. 1910, 10/23 авг. 1 л.
ф. 224 (арх. Л .ф. Пантелеева). No 235. Л . 6 .
28. Письмо к Чеботаревской Анастасии Николаевне. 1913, 4 дек. 3 л.
ф. 289 (арх. ф .К. Сологуба). Оп. 5 . No 173.
29. записка к Черкасской-Палечек Марианне Борисовне.
<1910-е>. 2 л.
No 11048.
30. Набокова (урожд. Рукавишникова) Елена Ивановна
(1876–1939) — мать В.В. Набокова.
записка к Радлову Эрнесту Львовичу. <1904>, дек. 3. 1 л.
ф. 252 (арх. Э.Л . Радлова). Оп. 2. No 1086.
31. Набоков Дмитрий Николаевич (1827–1904) — действи-
тельный тайный советник; сенатор, член государственного Со-
вета, министр юстиции (1878–1885); дед В.В. Набокова.
Отношения (9) на имя голубева Ивана яковлевича. На блан-
ках Министерства юстиции. Писарские копии, подпись-автограф
Д.Н . Набокова. 1878, 17 июня — 1885, 12 июня. 17 л.
ф. 134 (арх. А.ф . Кони). Оп. 7. No 55.
Л. Д. Зародова, Е. С . Левшина. материалы в.в.Набокова в пушкиНском доме

310
Архивные мАтериАлы
32. Письмо к головнину Александру Васильевичу. В конволюте
«По поводу стихотворений К.Р .». <1885>, 11 окт. 4 л.
ф. 137 (арх. «К.Р.»). No 88. Л. 8–11.
33. Письмо к Свербееву Александру Дмитриевичу. Б . г .,
<4> февр. 2 л.
ф. 598 (арх. А.Д. Свербеева). Оп. 1 . No 447.
34. Письмо к Хитрово Михаилу Александровичу. <1886>,
<28> нояб. 2 л.
ф. 325 (арх. М.А. Хитрово). Оп. 1 . No 503.
35. Письмо к неустановленному лицу — Алексею Васильевичу.
Б.г.,11мая.2л.
ф. 170 (арх. Н.Я . Макарова). Оп. 3. No 31.
36. Набокова (урожд. баронесса Корф) Мария Фердинан-
довна (1842–1926) — бабушка В.В. Набокова.
Письмо к Маковской (урожд. Леткова) Юлии Павловне. 1909,
7/20 нояб. 2 л.
ф. 230 (арх. Е.П . Летковой-Султановой). No 620.
37. Письма (10) к Свербееву Александру Дмитриевичу. На рус.
ифр.яз.1890,17июня—1909,29апр.;б.д.20л.
ф. 598 (арх. А.Д. Свербеева). Оп. 1 . No 448.
38. Набоковы, семья.
Телеграмма с соболезнованиями к Аксаковой Ольге григо-
рьевне. 1891, 24 февр. 1 л.
ф. 3 (арх. С.Т., К.С., И.С. Аксаковых). Оп. 17. No 107.
39. Рукавишников Иван Васильевич (1841–1901) — горный
инженер, золотопромышленник, благотворитель; дед В.В. На-
бокова.
Письмо к Полонскому якову Петровичу. 1890, 4 марта. 2 л.
No 12408.
40. Рукавишникова (урожд. Козлова) Ольга Николаевна
(1845–1901) — бабушка В.В. Набокова.
записка к Тарновской Прасковье Николаевне. Б. д . 1 л.
ф. 659 (арх. И .ф. Горбунова). No 198. Л . 11.

311
41. Тарновская (урожд. Козлова) Прасковья Николаевна
(1848–1910) — врач-невропатолог, антрополог, криминолог-ис-
следователь; двоюродная бабушка В.В . Набокова.
Письма (15) к горбунову Ивану федоровичу. 1877, <5 янв.> —
1879, 2 янв.; б. д. 30 л.
ф. 659 (арх. И .ф. Горбунова). No 198. Л . 1 –10, 12–31.
42. Письмо к гуревич Любови яковлевне. Б . г., 8 апр. 2 л.
No 20104.
43. Письмо к Скальковскому Константину Аполлоновичу. 1901,
8янв.2л.
No 8816. Л. 9–10.
44. Письма (3) к Тарновской (урожд. зурова) Варваре Павловне.
1873, 24/12 авг.; б. д . 6 л.
No 17992.
45. Корф Фердинанд Николаевич (1805–1869) — барон;
генерал-майор армейской кавалерии; прадед В.В. Набокова.
Письмо к Аксакову григорию Сергеевичу. <1853>, 9 апр. 2 л.
ф. 3 (арх. С.Т., К.С., И.С. Аксаковых). Оп. 16. No 70.
46. Корф (урожд. шишкова) Нина Александровна (1819–
1895) — баронесса; прабабушка В.В. Набокова.
Телеграмма к Аксаковой Ольге григорьевне. 1891, <февр.> . 1 л.
ф. 3 (арх. С.Т., К.С., И.С. Аксаковых). Оп. 17. No 87.
47. Козлов Николай Илларионович (1814–1889) — действи-
тельный тайный советник; военный врач; начальник Медико-
хирургической академии (1869–1871), главный военно-медицин-
ский инспектор (1871–1881); прадед В.В. Набокова.
Автобиография в альбоме Михаила Ивановича Семевского
«знакомые: книга автографов. 1880–1888. II». 1881, 11 янв. 1 л.
ф. 274 (арх. М.И . Семевского). Оп. 1. No 396. Л . 51.
Автобиография опубликована: знакомые: альбом М.И . Семев-
ского, изд.-ред. ист . журн. «Русская Старина»; книга автобиогр.
собственноруч. заметок 850 лиц; 1867–1888.
—
СПб.: тип.
В.С . Балашева, 1888. С . 152.
Л. Д. Зародова, Е. С . Левшина. материалы в.в.Набокова в пушкиНском доме

Архивные мАтериАлы
48. Рукавишников Василий Никитич (1811–1883) — золо -
топромышленник, купец I гильдии, благотворитель; прадед
В.В. Набокова.
Письма (2) к Аксакову григорию Сергеевичу. 1877, 13 ию-
ля—1880,10февр.5л.
ф. 3 (арх. С.Т., К.С., И.С. Аксаковых). Оп. 16. No 77.
49. шишкова (урожд. Булгакова) Мария Алексеевна (1799–
1883) — прапрабабушка В.В. Набокова.
Письма (6) к Аксаковым григорию Сергеевичу, Софье Алек-
сандровне, Ольге григорьевне. <1859–1860>. 11 л.
ф. 3 (арх. С.Т., К.С., И.С. Аксаковых). Оп. 16. No 81.

313
DOI: 10.54015/w1839-2759-6198-h
Л.Д. Зародова, Д.С . Красильникова,
Е.С. Левшина
ОТЕЦ И СЫН НАБОКОВЫ:
«ВСТРЕЧА» АРХИВОВ НА БЕРЕгАХ НЕВЫ
ТОПОГРАфИЯ ВыСТАВКИ
© 2022 Л.Д. зародова, Д.С . Красильникова. Е.С. Левшина
Институт русской литературы (Пушкинский Дом)
Российской академии наук
Санкт-Петербург, Россия
Дата подачи статьи: 3 декабря 2022 г.
Аннотация: В настоящей статье содержится топография
выставки «Отец и сын Набоковы: “встреча” архивов на берегах
Невы», которая проходила в Литературном музее Пушкинского
Дома в октябре — ноябре 2022 г. Прежде всего, кураторы вы-
ставки стремились представить публике разностороннюю, неор-
динарную личность В.Д. Набокова, оказавшего огромное влияние
на своих детей, в том числе на старшего сына — Владимира.
Второй, гораздо более сложной, задачей была попытка соеди-
нить некогда разрозненные материалы семьи Набоковых и их
ближайших родственников, хранящиеся в настоящий момент в
Пушкинском Доме, и преподнести их как единый «набоковский»
комплекс.
Ключевые слова: В.Д. Набоков, В.В . Набоков, семья На-
боковых, Рождествено, Батово, П.Н. Милюков, партия кадетов,
газета «Речь», «Литературный фонд».
Информация об авторах: Людмила Дмитриевна зародова —
заведующий научно-справочным и учетным аппаратом Рукопис-
ного отдела, ИРЛИ (Пушкинский Дом) РАН. Наб. Макарова, 4,
199004, Санкт-Петербург, Россия. E -mail: luda.dmitrieva@mail.ru .
Дарья Сергеевна Красильникова — научный сотрудник, хранитель

314
фонда портретной фотографии Литературного музея, ИРЛИ (Пуш-
кинский Дом) РАН. Наб. Макарова, 4, 199004, Санкт-Петербург,
Россия. E -mail: damarkos95@mail.ru . Екатерина Сергеевна Лев-
шина — научный сотрудник Рукописного отдела, ИРЛИ (Пуш-
кинский Дом) РАН. Наб. Макарова, 4, 199004, Санкт-Петербург,
Россия. E-mail: svoim4eredom@mail.ru . ORCID ID: https://orcid.
org/0009-0001-7031-0261.
Ludmila D. Zarodova, Daria S. Krasilnikova,
Ekaterina S. Levshina
FATHER AND SON NABOKOV:
“MEETING” OF ARCHIVES
ON THE BANKS OF THE NEVA
TOPOGRAPHY OF THE EXHIBITION
© 2022 Ludmila D. Zarodova, Daria S. Krasilnikova,
Ekaterina S. Levshina
Institute of Russian Literature
of the Russian Academy of Sciences
St. Petersburg, Russia
Received: December 3, 2022
Abstract: This article contains the topography of the exhibition
«Father and son Nabokov: “meeting” of archives on the banks of
the Neva», which took place at the Literary Museum of the
Pushkinskij Dom in October — November 2022. First of all, the
curators of the exhibition sought to present to the public the
versatile, extraordinary personality of V.D . Nabokov, who had a
huge influence on his children, including the eldest son, Vladimir.
The second, much more difficult, task was an attempt to combine
the once disparate materials of the Nabokov family and their closest
relatives, currently stored in the Pushkinskij Dom, and show them
as a single «Nabokov» complex.

315
Keywords: V.D. Nabokov, V.V . Nabokov, Nabokov family,
Rozhdestveno, Batovo, P.N. Milyukov, Kadet party, «Rech» (news-
paper), «Literary fund».
Information about authors: Ludmila D. Zarodova — Head of
Scientific, Reference and Accounting Apparatus, Manuscript Division,
Institute of Russian Literature (Pushkinskij Dom), Russian Academy
of Sciences. Makarova Emb., 4, 199034, St. Petersburg, Russia.
E-mail: luda.dmitrieva@mail.ru
.
Daria S. Krasilnikova — Scientific
Associate, Literary Museum, Institute of Russian Literature (Push-
kinskij Dom), Russian Academy of Sciences. Makarova Emb., 4,
199034, St. Petersburg, Russia. E-mail: damarkos95@mail.ru
.
Ekaterina S. Levshina — Scientific Associate, Manuscript Division,
Institute of Russian Literature (Pushkinskij Dom), Russian Academy
of Sciences. Makarova Emb., 4, 199034, St. Petersburg, Russia.
E-mail: svoim4eredom@mail.ru . ORCID ID: https://orcid.org/0009-
0001-7031-0261.
По сложившейся традиции, мы хотим рассказать о выставке,
знакомящей с материалами семьи Набоковых из собраний Руко-
писного отдела, Литературного музея Института русской лите-
ратуры (Пушкинский Дом) РАН и Отдела БАН при ИРЛИ РАН.
Выставка была представлена вниманию публики дважды. Первый
раз она открылась под названием «Выставка, посвященная
152-й годовщине со дня рождения Владимира Дмитриевича На-
бокова (1870–1922)», прошла в дни работы Международной на-
учной конференции «Набоковские чтения» (19–23 июля 2022 г.)
и продлилась всего два дня (21–22 июля). Архивные материалы
вызвали интерес у исследователей и почитателей творчества
В.В. Набокова, однако в столь сжатые сроки не все желающие
смогли их увидеть. По этой причине было принято решение по-
вторить выставку и приурочить ее к XXVI Научным чтениям
Рукописного отдела (31 октября 2022 г.); на этот раз она про-
ходила с 26 октября по 21 ноября 2022 г. Несмотря на практи-
чески не изменившуюся экспозицию, концепция выставки при-
обрела новые смыслы, что нашло отражение в ее названии: «Отец
и сын Набоковы: “встреча” архивов на берегах Невы».
Л. Д. Зародова, Д. С . Красильникова, Е. С . Левшина. отец и сыН Набоковы

316
Архивные мАтериАлы
Вновь представленные документы по-прежнему освещали не-
ординарную фигуру В.Д . Набокова. При этом организаторы стре-
мились уйти от стереотипного восприятия Набокова-старшего
лишь как отца выдающегося писателя и представить Владимира
Дмитриевича в качестве юриста и политического деятеля, тра-
гически погибшего от пуль, предназначавшихся П.Н. Милюкову.
Издатель, публицист, блестящий оратор, чье счастливое время
пришлось на период работы Первой государственной думы, обще-
ственный деятель, принимавший активное участие в работе «Ли-
тературного фонда», — все это Владимир Дмитриевич Набоков.
Он обладал необычайно широким кругозором, был большим це-
нителем и любителем театра, музыки, ярким, незаурядным че-
ловеком, оказавшим огромное влияние на своих детей, в том
числе на старшего сына — Владимира.
Другой, возможно, более сложной и важной задачей, стоявшей
перед организаторами выставки, стала попытка соединить в рам-
ках небольшой экспозиции некогда разрозненные документы,
фотографии, печатные издания, хранящиеся в настоящий момент
в Рукописном отделе, Литературном музее и в Отделе БАН при
ИРЛИ и представить их как единый «набоковский» комплекс.
Прошедшая в октябре — ноябре 2022 г. выставка стала местом
аккумуляции уникальных, разнообразных материалов семьи На-
боковых в значимом для них городе, на родине писателя — в Пе-
тербурге. Именно поэтому организаторы взяли на себя смелость
определить выставку как «встречу архивов на берегах Невы»,
т.е. дома.
Подавляющее большинство представленных экспонатов уже
много лет находится в фондах указанных выше подразделений
Института. Однако часть материалов поступила на хранение
в Пушкинский Дом совсем недавно — летом 2021 г. — в сост а -
ве швейцарского архива Набоковых.
Напомним, что 17 ноября 2020 г. Международный фонд Вла-
димира Набокова (общественная благотворительная организация
США) передал в Институт русской литературы семейную кол-
лекцию Набоковых, в которую входят в том числе архивные
материалы самого писателя, его жены Веры Евсеевны и сына
Дмитрия. Это был длинный и долгий «путь» В.В. Набокова в Рос-
сию из швейцарского города Монтрё.

317
Коллекция, упакованная примерно в 300 коробок, была до-
ставлена на Василеостровскую таможню в конце мая 2021 г.
Для дальнейшей отправки в Пушкинский Дом необходимо было
составить подробные описи материалов, находившихся в этих
коробках. На таможенный склад были направлены сотрудники
Литературного музея и Рукописного отдела. Они на протяжении
месяца, до 26 июня 2021 г., вели напряженную работу в непро-
стых бытовых условиях: производили вскрытие каждой коробки,
просмотр и систематизацию содержимого материала (докумен-
тального, изобразительного, мемориального); определяли, какие
документы поступят в Рукописный отдел, а какие экспонаты —
в Литературный музей, а затем делали их предварительное на-
учное описание.
В конечном итоге работа на складе была завершена, и архив
Набоковых оказался в Пушкинском Доме. В Рукописном отделе
был учрежден личный фонд В.В . Набокова под номером 964,
в настоящее время размещенный в 35 архивных коробках и
27 альбомах большого формата; вскоре начнется его научно-тех -
ническая обработка, по завершении которой фонд станет досту-
пен для исследователей. В Литературном музее, куда были пере-
даны изобразительные материалы и мемориальные вещи из
полученного архива, также ведется работа по атрибуции и по-
становке их на музейный учет. фонды музея пополнились живо-
писью, оригинальной и печатной графикой, фотографиями, ме-
мориальными предметами, семейными реликвиями, монетами.
Особый интерес представляют личные вещи писателя, его супру-
ги и сына, эскизы М.В. Добужинского к пьесе В.В. Набокова
«Событие», а также альбомы с семейными фотографиями, ра-
нее не публиковавшимися фотоснимками родственников, друзей
и любимых мест (Рождествено, Выра и др.).
Примечательно, что поступление швейцарского архива На-
боковых в Институт русской литературы — событие само по
себе выдающееся — послужило и мощным импульсом для по-
иска материалов писателя, а также его родственников в других
фондах Рукописного отдела, в собраниях Литературного музея
и Отдела БАН при ИРЛИ РАН. В результате разысканий в Ру-
кописном отделе была выявлена машинопись переводов двух
стихотворений В.В. Набокова с авторской правкой и большой
Л. Д. Зародова, Д. С . Красильникова, Е. С . Левшина. отец и сыН Набоковы

318
Архивные мАтериАлы
корпус материалов его родственников (главным образом писем)
за 1859–1918 гг. ядром этого комплекса являются материалы
отца писателя — В.Д . Набокова, — многие из которых были
представлены на прошедших в 2022 г. выставках .
Экспонаты выставки «Отец и сын Набоковы: “встреча” архи-
вов на берегах Невы» были размещены в пяти витринах по хро-
нологическому (за редким исключением) и тематическому прин-
ципам.
Выставку открывала витрина, в которой демонстрировались
материалы, связанные с частной жизнью семьи Набоковых. В цен-
тре ее — сделанный незадолго до гибели фотографический пор-
трет В.Д . Набокова, рядом с ним — свидетельство о рождении
горячо любимого первенца Владимира, затем — совместная фо-
тография отца и старшего сына. групповой фотопортрет Набо-
ковых, выполненный в Выре, напоминает о крепких родственных
узах, соединявших большую семью. В витрине экспонировалась
и фотография усадебного дома в Батове. Выра, Батово, Рожде-
ствено — важнейшие «набоковские» локации окрестностей Пе-
тербурга, места, ставшие свидетелями не одного счастливого
месяца, проведенного в них представителями разных поколений
семьи. Деревня и одноименная усадьба на реке Оредеж Батово
была приобретена в 1854 г. прабабушкой В.В. Набокова — ба-
ронессой Ниной Александровной Корф (1819–1895). Со временем
она перешла в собственность Марии фердинандовны Набоковой
(1842–1926) — бабушки писателя (ее письма к самарскому гу-
бернатору А.Д . Свербееву, отправленные из усадьбы, были так-
же выложены в витрине). В 1876–1878 гг. в Батове безвыездно
жил В.Д . Набоков, имея возможность наблюдать за красотой и
разнообразием природы, сменой времен года, деревенской жиз-
нью, радоваться и отдаваться всему тому, что впоследствии про-
изведет неизгладимое впечатление и на его сына Владимира —
в Выре, которая «всегда была для него “домом”» и которую он
любил «больше всего на свете»1. Выра с 1901 г. принадлежала
матери будущего писателя — Елене Ивановне (урожд. Рукавиш-
никова; 1876–1939), также сохранившей восторженные воспо-
1 цит. по: Бойд Б. Владимир Набоков: Русские годы. Биография. М .: изд-во
«Независимая газета»; СПб.: Симпозиум, 2001. С . 58.

319
минания о летних месяцах, проведенных в родительской усадьбе,
и щедро делившейся ими с сыном2.
Деятельность В.Д . Набокова в качестве политика, юриста,
издателя и публициста была представлена в следующей витрине
материалами, связанными с именем председателя Первой госу-
дарственной думы Сергея Андреевича Муромцева (1850–1910).
здесь же можно было ознакомиться с письмами к известному
правоведу Анатолию федоровичу Кони (1844–1927) — не толь -
ко соратнику В.Д . Набокова по юридическому цеху, но и близ-
кому другу всего семейства, — а также с периодическими из-
даниями — газетой «Право», редактором и постоянным автором
которой многие годы являлся В.Д . Набоков, и журналом «Вестник
Права», где он печатался. Особенное внимание обращало на
себя послание от 27 апреля 1903 г., в котором автор благодарил
А.ф . Кони за «нравственную помощь» и высказанное сочувствие
к его статье «Кишиневская кровавая баня», появившейся на
страницах газеты «Право»3. Данная публикация, посвященная
страшным событиям еврейского погрома в Кишиневе, стала зна-
ковой для В.Д. Набокова как юриста и политика: всю жизнь, всей
своей деятельностью он отстаивал право личной свободы чело-
века и равенство граждан перед законом, боролся против давле-
ния государства и защищал тех, кого считали «потенциально
опасными или просто непохожими на остальных»4, в том числе
евреев. Как известно, спустя много лет, в 1940 г., когда немцы
рвались к Парижу, благодарная память об органическом непри-
ятии антисемитизма, неизменной честности и принципиальности
отца в еврейском вопросе спасли жизнь сыну Владимиру и его
семье.
В отдельную витрину включены экспонаты, связанные с мало-
изученным направлением деятельности В.Д . Набокова — его
работой в Обществе для пособия нуждающимся литераторам и
ученым — «Литературном фонде». Между тем в Пушкинском
Доме хранятся уникальные материалы — письма, фотографии,
2 Там же.
3 Набоков В.Д . Кишиневская кровавая баня //Право. 1903. 27 апр. No 18.
Стб. 1281–1285.
4 цит по: Бойд Б. Владимир Набоков: Русские годы. С . 38 –40.
Л. Д. Зародова, Д. С . Красильникова, Е. С . Левшина. отец и сыН Набоковы

320
Архивные мАтериАлы
книги, способные восполнить эту лакуну. В центре выставочной
витрины был расположен фотоснимок, запечатлевший участ-
ников торжественного заседания, посвященного 50-летию ос-
нования фонда, в Александровском зале Санкт-Петербургской
городской думы (8 ноября 1909 г.): за столом президиума сидит
и В.Д. Набоков — со 2 февраля 1909 г. он занимал должность
секретаря Комитета фонда. Присутствует Набоков и на другой
фотографии — групповом портрете членов Комитета во главе
с председателем Н.И. Кареевым (октябрь 1909 г.) . На выставке
был также представлен «Юбилейный сборник Литературного
фонда. 1859–1909», в котором опубликована статья В.Д . Набоко-
ва5, и демонстрировались подписанные им официальные письма
на бланках «Литфонда»: в 1912 г. — в ка ч ест в е испо лн яющего
обязанности председателя, а в 1913 г. — председателя Комитета
фонда. Включенные в витрину документы — письмо В.Д . Набо-
кова к историку театра и литературы С.Л. Бертенсону с отзывом
о его новой книге «Дед русской сцены» (Пг., 1916); послание
к литературоведу ф.Д. Батюшкову, содержащее впечатления от
музыкальных постановок, увиденных на русской и европейских
сценах; восторженная записка к оперной певице М.Б . Черкас-
ской-Палечек; дружеская телеграмма к поэтессе, переводчице
М.В. Ватсон, — свидетельствуют о глубине, разносторонности
интересов и широком круге знакомств В.Д. Набокова. Приме-
чательно, что, будучи сыном министра юстиции, он, естествен-
но, вращался в высшем обществе, но постепенно переместился
в среду либеральной интеллигенции, с которой его роднили
взгляды на дальнейшее развитие России. Многие из единомыш-
ленников Набокова — членов Конституционно-демократической
партии — одновременно принимали участие и в деятельности
«Литфонда», что было неудивительно, так как в руководящее
звено кадетов входили видные ученые, профессора универси-
тетов, известные юристы, публицисты, общественные деятели.
С некоторыми однопартийцами — например, с Л.ф . Пантелее-
вым — В.Д. Набокова связывали теплые дружеские отношения,
5 Набоков Влад. Пятидесятилетие Литературного фонда // Юбилейный
сборник Литературного фонда. 1859–1909 / [сост. и ред. С.А. Венгеров].
СПб.: Обществ. польза, [1910]. С. 474 –487.

321
другие — например, А.И . Каминка, И.В . гессен, — оказались вме -
сте с ним в эмиграции и продолжили совместную издательскую
и общественно-политическую деятельность. Каминке суждено
было оставаться с Набоковым до самого конца: 28 марта 1922 г.,
в зале берлинской филармонии, именно он помогал обезоружить
одного из стрелявших в лидера партии кадетов П.Н . Милюкова
эмигранта-монархиста и стал свидетелем гибели Владимира Дмит-
риевича. В витрине демонстрировалась совместная фотография
П.Н . Милюкова, Н.И. Кареева и В.Д . Набокова.
Часть экспонатов четвертой витрины продолжили повество-
вание о Набокове-публицисте. Прежде всего, это его письма к
адвокату, общественному и земскому деятелю, неоднократно
избиравшемуся в председатели и члены Комитета «Литфонда»,
Константину Константиновичу Арсеньеву (1837–1919), который,
помимо всего прочего, являлся последовательным борцом за
гражданское равноправие евреев в Российской империи. Содер-
жание представленной корреспонденции необычайно интересно
по многим причинам. Оно отражает интенсивную творческую
работу В.Д. Набокова по написанию статей для популярных пе-
риодических изданий: журналов «Вестник Европы» и «Русская
Мысль», газеты «Речь», — а также для специализированной пе-
риодики: газеты «Право», журнала «Вестник Права» и др. Письма
рассказывают и об его участии в качестве автора в различных
сборниках. Одно из таких изданий — «главные деятели и пред-
шественники судебной реформы» (СПб., 1904), вышедшее под
редакцией К.К . Арсеньева, было помещено в витрину. В нем
опубликован очерк Набокова об известном публицисте, идеологе
славянофильства И.С . Аксакове (1823–1886), фигура которого,
вполне возможно, была избрана не только благодаря его за-
слугам как общественного деятеля, но и из-за достаточно близ-
кого родства между автором и героем. Напомним, что бабушка
В.Д . Набокова — Н.А. Корф — была старшей сестрой С.А . Ак-
саковой — супруги г.С . Аксакова, родного брата И.С . Аксакова.
Наконец, укажем, что послания к К.К . Арсеньеву содержат целый
перечень набоковских адресов в Петербурге и его окрестностях:
прежде всего, любимое имение Выра; затем — «Адмиралтей-
ская наб., 10» — фешенебельный особняк тестя, Ивана Васи-
льевича Рукавишникова (1843–1901), в самом центре города;
Л. Д. Зародова, Д. С . Красильникова, Е. С . Левшина. отец и сыН Набоковы

322
Архивные мАтериАлы
«Сергиевская, 38» — в одной из съемных квартир этого дома
семья Набоковых поселилась по возвращении из Выры осенью
1906 г. и жила два года, так как Елена Ивановна отказывалась
возвращаться в дом, рядом с которым произошли страшные со-
бытия «Кровавого воскресенья»6; «47, Морская» — с одной сто-
роны, самый «набоковский», с точки зрения биографии писателя,
адрес, с которым связана бó
→
льшая часть его жизни в России,
с другой стороны — особняк, стены которого не только встречали
представителей высшего света, слышали пение ф.И. Шаляпина,
но и принимали участников заключительных заседаний первого
Всероссийского земского съезда (ноябрь 1904 г.) . В витрине были
также представлены экспонаты, связанные с последними годами
жизни Владимира Дмитриевича в России, — например, написан-
ная им книга «Из воюющей Англии» (Пг., 1916). В 1916 г. делега-
ция представителей русской печати была приглашена британским
правительством в Англию, чтобы засвидетельствовать, что страна
не уклоняется от выполнения союзнического долга, но, напротив,
делает все возможное для общей победы. Произошло это на фоне
слухов о ведущихся между Россией и германией переговоров
о сепаратном мире. В феврале в Лондон отправились К.И. Чуков-
ский, А.Н. Толстой, В.И. Немирович-Данченко, А.А . Башмаков,
Е.А . Егоров и В.Д . Набоков. Последний возглавлял делегацию
и представлял левое крыло прессы. фотография деятелей русской
печати, сделанная во время посещения палаточной мастерской
мебельной фирмы «Waring and Gillow» в Лондоне, включена
в витрину.
Ощущением оторванности от остальной России, невозмож-
ности повлиять на ее дальнейшую судьбу пронизано письмо
В.Д. Набокова к Л.ф . Пантелееву, отправленное из гаспры
2/15 марта 1918 г. Имение «красной графини» С.В. Паниной
стало одним из последних пристанищ семейства Набоковых на
Родине. В послании рассказывается о пережитых тревожных
днях из-за восстания в ялте, об укладе жизни, о мрачных пред-
чувствиях, охвативших автора, вспоминавшего события в Петро-
граде и наблюдавшего происходящее в Крыму при красных. В дан-
ной витрине особенно привлекает внимание издание Нового
6 Бойд Б. Владимир Набоков: Русские годы. С . 88 .

323
завета с вложенным между страниц кусочком атласной ленты,
окрашенной в цвета российского флага...
Содержание последней витрины связано с гибелью В.Д. Набо-
кова и событиями, открывшими новую, «американскую» страницу
в жизни семьи его старшего сына — Владимира. Экспонируется
двухтомник «Письма императрицы Александры федоровны к им-
ператору Николаю II» (Берлин, 1922) в переводе В.Д . Набокова.
Первый том вышел из печати уже после трагедии, произошедшей
28 марта 1922 г., и на титульном листе издания была сделана
вклейка: «Перевод с английского В.Д . Набокова».
В витрине также представлен принтерный вывод первой стра-
ницы номера берлинской газеты «Руль» от 30 марта 1922 г., по-
священного памяти Владимира Дмитриевича. Напомним, что
«Руль» издавался с 1920 г. Набоковым и И.В. гессеном; в данной
газете печатались произведения «Влад. Сирина». В .Д. Набоков
был похоронен на русском кладбище в районе Тегель, на северо-
западе Берлина, 1 апреля 1922 г. фотография могилы, сделанная
в феврале 2002 г., включена в витрину вместе с уникальными
документами: «нансеновскими» паспортами В.В . и В.Е . Набоко-
вых, с которыми они 20 мая 1940 г. покинули францию и пере-
секли Атлантический океан на борту пассажирского парохода
«Champlain», зафрахтованного нью-йоркским обществом помощи
еврейским иммигрантам HIAS, и рисунком шестилетнего Дми-
трия, изобразившего плывущие по океану корабли. Рисунок был
сделан в 1940 г. уже в Нью-Йорке и долгие годы бережно со-
хранялся родителями. завершают экспозицию семейные фото-
графии Набоковых: групповой портрет Владимира Владимирови-
ча, Веры Евсеевны и их сына, сделанный в довоенном Берлине,
и совместная фотография гармоничной четы Набоковых, играю-
щей в шахматы на балконе отеля в Монтрё.
В Топографии выставки дается последовательное описание
каждого экспоната пяти витрин, по форме: РО ИРЛИ — шифр;
Литературный музей — шифр (материалы музея с шифрами «б/н»
находятся в процессе постановки на учет); Отдел БАН при ИРЛИ
РАН — шифр. Рукописные материалы, представленные на вы-
ставке, публикуются в Топографии впервые. Среди них — письма
В.Д . Набокова к А.ф. Кони, К.К. Арсеньеву, Л.ф . Пантелееву,
ф.Д. Батюшкову и др. При публикации орфография и пунктуация
Л. Д. Зародова, Д. С . Красильникова, Е. С . Левшина. отец и сыН Набоковы

324
Архивные мАтериАлы
документов приведены в соответствие с современными нормами;
авторские сокращения раскрыты в угловых скобках; авторские
подчеркивания даны курсивом; описки и ошибки исправлены
без пояснений. Сохранены тире между предложениями внутри
абзацев, сигнализирующие о переходе к новой теме; однако
те же тире в конце абзацев («навесные») сняты.
Выражаем глубокую признательность за помощь сотрудникам
Отдела БАН при ИРЛИ РАН и лично Елене Петровне Максимо-
вой, сотрудникам ИРЛИ РАН Марине Юрьевне Кореневой, Ва-
лентине Александровне Лукиной и Наталье Аркадьевне Прозо-
ровой.
ВИТРИНА 1
1. Набокова М.Ф. Письма (3) к Свербееву А.Д . Из Батова в
<Самару>. 1893, 5 янв.; 1909, 11 апр., 29 апр. На заказной поч-
товой бумаге. В левом верхнем углу л. 10 — типографское тис-
нение в виде серебристого художественного вензеля «N» под
дворянской короной; в правом верхнем углу лл. 15, 17 — типо -
графское тиснение синего цвета: «БАТОВО».
РО ИРЛИ. ф . 598 (арх. А.Д. Свербеева). Оп. 1. No 448. Л . 10–
11, 15–18.
2. Усадебный дом в Батове. фотография. Переснимок. 17,4×23,3.
Неизвестный фотограф. <1920-е
—
1930-е>.
Лит. музей ИРЛИ. Б/н (арх. В.В . Набокова).
3. Набоков В.Д . фотопортрет. В раме. Переснимок. 21,7×16,2 —
фотография, 33×25,7 — рама. Неизвестный фотограф. <Берлин>,
1922, 17 февр.
Лит. музей ИРЛИ. ПД КП 7030/1.
4. Свидетельство о рождении Набокова В.В . 10 апреля 1899 г.
1899, 12 мая. 2 л. Подлинник. С красной сургучной печатью и
гербовой маркой.
РО ИРЛИ. ф. 964 (арх. В .В . Набокова).
5. Набоков В.Д. с сыном Владимиром. фотография. Пере-
снимок. 14,7×9,7. Неизвестный фотограф. 1906.
Лит. музей ИРЛИ. Б/н (арх. В.В . Набокова).

325
6. Семья Набоковых. фотография. Переснимок. 9,7×13,9. Не-
известный фотограф. Выра. 1908.
Стоят: Е.И. Набокова, В.Д . Набоков.
Сидят (взрослые, слева направо): М.ф . Набокова, П.Н. Тар-
новская; дети (слева направо): Е.В. Набокова, О.В. Набокова,
В.В. Набоков, С.В. Набоков
Лит. музей ИРЛИ. Б/н (арх. В.В . Набокова).
ВИТРИНА 2
7. Муромцев С.А . Бюст и барельеф работы С. Дуковича. фото-
графии (2). 8,9×11,9. фотограф <С. Дукович>. <флоренция>.
<1911, февр.> .
РО ИРЛИ. ф . 224 (арх. Л .ф. Пантелеева). No 133. Л . 25, 30.
В письме к заказчику бюста и барельефа Л.ф . Пантелееву от
23 февр. 1911 г. С . Дукович писал: «...Вы совершенно правильно
поняли мою идею относительно движения головы и всей фигуры,
которую я дал Муромцеву.
я хотел представить президента парламента; первого прези-
дента первого русского парламента.
—
Сама цель увековечить
скульптурой этого человека есть именно как первого президента
первого русского парламента; иначе и не может быть» (РО ИРЛИ.
ф. 224. No 133. Л. 4 об.–5).
8. Муромцев С.А. Письмо к Пантелееву Л.ф. С конвертом.
Из Бад-Киссингена в Бад-Райхенхалль. 1910, 1 июля. На кон-
верте, слева, рукой Л.ф . Пантелеева чернилами приписано:
«от С.А. Муромцева».
РО ИРЛИ. ф. 224 (арх. Л .ф. Пантелеева). No 235. Л . 3 –5.
9. Набоков В.Д., Муромцев С.А. Открытое письмо к Панте-
лееву Л.ф . Рукой В.Д. Набокова, с подписями-автографами ав-
торов. Из <Ротенбурга> в Санкт-Петербург. 1910, 10/23 авг.
Открытка с изображением ратуши г. Ротенбурга (офорт).
РО ИРЛИ. ф. 224 (арх. Л .ф. Пантелеева). No 235. Л . 6 .
В «Других берегах» Набоков вспоминал: «...В Бад-Киссингене
(Бавария), только что я догнал вышедших на прогулку отца и мо-
нументального бледнолицего Муромцева, недавнего председателя
Л. Д. Зародова, Д. С . Красильникова, Е. С . Левшина. отец и сыН Набоковы

326
Архивные мАтериАлы
Первой Думы, как он обратил ко мне свою мраморную голову
и важно проговорил: “Смотри, мальчик, только не гоняться за
бабочками: это портит ритм прогулки”» (Набоков В. Другие
берега. СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2011. С . 113).
10. Вестник Права: орган адвокатуры, нотариата, суда.
1915, 31 мая. No 22. гранки (не разрезаны).
РО ИРЛИ. ф. 134 (арх. А.ф. Кони). Оп. 4. No 639. Л. 2–5.
11. Набоков В.Д. Открытое письмо к Кони А.ф . <1906>.
РО ИРЛИ. ф. 134 (арх. А.ф . Кони). Оп. 3. No 1152. Л . 28.
12. Набоков В.Д. Письмо к Кони А.ф. <В Санкт-Петербурге>.
<1906>. На именной почтовой бумаге. В левом верхнем углу
л. 30 — типографское тиснение синего цвета: «Владимир Дмитри-
евич / НАБОКОВ / 47, Морская — Телефон No 2443 / СПБ.».
РО ИРЛИ. ф. 134 (арх. А.ф. Кони). Оп. 3. No 1152. Л . 30–31.
13. Набоков В.Д. Письмо к Кони А.ф. <В Санкт-Петербурге>.
1903, 27 апр.
Текст:
«27/IV/1903.
Дорогой и уважаемый
Анатолий федорович,
Сердечное Вам спасибо за Ваше письмо. Не в первый раз я го-
ворю Вам, как дорого мне Ваше сочувствие, как я счастлив его
заслужить. я уверен, что за сегодняшнюю статью в меня разные
“теплые ребята” нашей милой прессы будут кидать грязью. Тем
спокойнее и презрительнее я буду в состоянии отнестись к этой
грязи, что я чувствую поддержку, нравственную помощь таких
людей, как Вы. я хорошо чувствую, что в моей небольшой статье
мне не удалось выразить весь ужас самого события; но если в ней
отразится ужас впечатления от этого события, — с меня довольно...
Еще раз сердечное Вам спасибо. Всё это время я мало принад-
лежал самому себе. Тяжелая болезнь матери удерживала меня
некоторое время в деревне, а на праздниках пришлось ехать в
Берлин за отцом. Потом наступили экзамены. Всё это мешало мне
посетить Вас, и с глубоким огорчением узнаю о Вашем нездоровье.
На этой неделе непременно Вас навещу и надеюсь убедить Вас, что

327
те “косвенные улики”, о которых Вы говорите, не составляют не
только доказательство, но даже commencement de preuve7. И если
я слегка подосадовал на Вас, то ведь не за себя, а за нашу бедную
газету. Крепко жму Вашу руку, еще и еще благодарю Вас и надеюсь
скоро с Вами увидеться.
Сердечно Вас любящий
Влад. Набоков».
РО ИРЛИ. ф. 134 (арх. А.ф. Кони). Оп. 3 . No 1152. Л . 11–12.
Публикуется впервые.
14. Набоков В.Д. Письмо к Кони А.ф . С конвертом. <В Санкт-
Петербурге>. <1912, дек.> .
РО ИРЛИ. ф. 134 (арх. А.ф . Кони). Оп. 4. No 639. Л . 1–1а.
15. Кони А.Ф . фотопортрет. На паспарту. 9,6×13,4 — фото-
графия, 10,8×17 — паспарту. фотограф К.А . Шапиро. Санкт-
Петербург. <1880-е
—
1890-е>. С фирменной защитной каль-
кой на лицевой стороне. С дарительной надписью К.К . Ар-
сеньеву на обороте: «глубокоуважаемому К.К . Арсеньеву от
А. Кони».
РО ИРЛИ. ф. 369 (арх. К.К . Арсеньева). No 721. Л . 4–5 .
16. Право: еженедельная юридическая газета. 1915. 24 мая.
No 21.
На обложке (л. 6) рукой А.ф . Кони карандашом приписано:
«О женской адвокату<ре>».
РО ИРЛИ. ф. 134 (арх. А.ф . Кони). Оп. 4. No 639. Л . 6–23.
ВИТРИНА 3
17. Набоков В.Д. Телеграмма к Ватсон М.В . <В Санкт-Петер-
бурге>. <1916 >.
РО ИРЛИ. ф. 402 (арх. М.В. Ватсон). Оп. 2. No 377. Л. 4.
18. Ватсон М.В. фотопортрет. На паспарту. 12×8,3 — фото-
графия, 16×10,8 — паспарту. фотограф К.А. Шапиро. Санкт-
7 Начало доказательства (фр.) .
Л. Д. Зародова, Д. С . Красильникова, Е. С . Левшина. отец и сыН Набоковы

328
Архивные мАтериАлы
Петербург. 1884. С дарительной надписью В.П . Эртелю на обо-
роте: «Владимиру Петровичу Эртелю на память М. Ватсон ялта
14е
октября 1886 г.».
Лит. музей ИРЛИ. ПД И-20352.
19. Набоков В.Д. Письмо к Батюшкову ф.Д. Из Сиверской
в <Санкт-Петербург>. 1913, 3 июля.
Текст:
«Сиверская, 3 июля 1913.
Дорогой федор Дмитриевич,
я совершенно согласен по существу с тем, что Вы пишете.
я ведь только одно сказал: на меня рассказ произвел впечатле-
ние выдуманного, а так как он был изложен в стиле не фантазии,
а истинного происшествия, то эта “выдуманность” была мне не-
приятна.
Кстати сказать: по-моему, “Кармен” менее всего может выдер-
жать грандиозную обстановку открытого амфитеатра. Это — перл,
шедевр искусства, но в главнейших своих чертах — интимная
бытовая драма, для которой даже сцена Мариинского театра, в сущ-
ности, немного велика. я уже не говорю о том, что вся прелесть
тонкой оркестровки пропадает при таких условиях. Мне приходилось
читать о постановках “Кармен” в “аренах” городов Nîmes и Tarbes
(не Fréjus8). Но знаете, для чего она ставилась? Для того, чтобы
в последнем действии ввести настоящий бой быков! Это, уж конеч-
но, не входило в намерения Bizet!
“Эдипа” на сцене древнего амфитеатра я не видел, но видел
“Электру” Софокла в arènes de Bayonne9 с M
me
Silvain. Это было
очень хорошо и сильно.
я не успел в понедельник сказать Вам, что мы были бы очень
рады, если бы у Вас нашлось свободное время, чтобы побывать здесь
у нас. Для этого, в сущности, à la rigueur10 достаточно
→
дня, т. е. при-
ехать к обеду. Если на другой день нет необходимости быть в Пе-
8 Ним, Тарб, фрежюс (фр.) .
9 Арены Байонны (фр.) .
10 В крайнем случае (фр.).

329
тербурге, тем лучше. Если же нужно вернуться, то и ночных,
и утренних поездов — сколько угодно.
Искренно Вам преданный
Влад. Набоков».
РО ИРЛИ. No 15173. 2 л.
Публикуется впервые.
20. Милюков П.Н ., Набоков В.Д., Кареев Н.И. групповая фото-
графия. 22×16,2. фотограф А.О . Дранков. Санкт-Петербург. 1910-е .
Лит. музей ИРЛИ. ПД И-1276.
21. Набоков В.Д . записка к Черкасской-Палечек М.Б. <В Санкт-
Петербурге>. <1910-е>. На заказной почтовой карточке с типо-
графским тиснением синего цвета: «47, МОРСКАя». С заказным
конвертом.
Текст: «Блистательной, чудесной Брунгильде. От В. Набокова».
На конверте: «Ее В<ысо>к<ород>ию Марианне Борисовне
Черкасской-Палечек. фонтанка, 189».
РО ИРЛИ. No 11048. 2 л.
Публикуется впервые.
22. Набоков В.Д . Письмо к Чеботаревской А.Н . С конвертом.
В Санкт-Петербурге. 1913, 4 дек. В нижней части конверта рукой
неустановленного лица карандашом приписано: «Вл. Набоков».
РО ИРЛИ. ф. 289 (арх. ф .К. Сологуба). Оп. 5 . No 173. 3 л.
23. Юбилейный сборник Литературного фонда. 1859–
1909 / [сост. и ред. С .А . Венгеров]. — СПб.: Обществ. польза,
[1910]. — VIII, 630 с.; ил.
Книга была раскрыта на авантитуле.
Отдел БАН при ИРЛИ (Пушкинский Дом) РАН. 1938 л / 322.
24. Общество для пособия нуждающимся литераторам и
ученым («Литературный фонд»): торжественное заседание,
посвященное 50-летию основания фонда. групповая фото-
графия. 20×27,3. фотограф К.К . Булла. Санкт-Петербург, Алек-
сандровский зал городской думы. 1909, 8 нояб.
за столом президиума: М.М. Стасюлевич, К.К. Арсеньев,
В.Д . Набоков, В.я. Богучарский, А.С . Пругавин, В.Д. Кузьмин-
Л. Д. Зародова, Д. С . Красильникова, Е. С . Левшина. отец и сыН Набоковы

330
Архивные мАтериАлы
Караваев, Н.ф . Анненский, ф.Д . Батюшков, Н.И. Кареев,
ф.ф . Воропонов, В.г . Котельников, г.К. градовский.
Во втором ряду: Д.Н . Овсянико-Куликовский, В.г . Короленко
и др.
Лит. музей ИРЛИ. ПД И-50626.
25. Комитет Общества для пособия нуждающимся лите-
раторам и ученым («Литературный фонд»): к 50-летию
фонда. групповая фотография. 23×29. фотограф А.О . Дранков.
Санкт-Петербург. 1909, 22 окт.
Слева направо: А.С . Пругавин, С.А. Венгеров, В.я . яковлев-
Богучарский, Н.ф . Анненский, Н.И. Кареев, В.Д. Набоков,
В.г . Котельников, Л.ф . Пантелеев.
Лит. музей ИРЛИ. ПД И-46892.
26. Комитет Общества для пособия нуждающимся лите-
раторам и ученым («Литературный фонд»). Приветствие
Бальмонту К.Д . в связи с 25-летием его поэтической деятельно-
сти. На бланке «Литфонда». Подпись-автограф и. о. председателя
Комитета В.Д. Набокова. <В Санкт-Петербурге>. 1912, 11 марта.
РОИРЛИ.P.I.Оп.2.No509.Л.3–4.
27. Комитет Общества для пособия нуждающимся лите-
раторам и ученым («Литературный фонд»). Официальное
письмо к Миролюбову В.С. об избрании его членом «Литера-
турного фонда». На бланке «Литфонда». Машинопись, подпись-
автограф председателя Комитета В.Д. Набокова и секретаря
В.П. Кранихфельда. <В Санкт-Петербурге>. 1913, 4 нояб.
РО ИРЛИ. ф. 185(арх. В.С. Миролюбова). Оп. 1. No 666. 1 л.
28. Набоков В.Д. Письмо к Бертенсону С.Л . С конвертом. <В
Санкт-Петербурге>. 1915, 1 нояб.
Текст:
«1 ноября 1915.
Морская, 47.
Многоуважаемый Сергей Львович,
простите, что я так поздно благодарю Вас за присылку Вашей
прекрасной книги. В каждом любителе театра и литературы она
должна вызвать живейшее одобрение. Это — не только результат
кропотливого и сложного труда, о размерах которого свидетельству-

331
ют “примечания”. Вы восстановили живой и яркий образ в рамках
эпохи. И сделано это талантливо и занимательно.
От души благодарю Вас и за любезное внимание, и за достав-
ленное большое удовольствие.
Искренно Вас уважающий
Влад. Набоков».
На конверте: «Его Высокородию Сергею Львовичу Бертенсо-
ну. Спасская, 9».
РО ИРЛИ. ф. 468 (арх. С.Л . Бертенсона). Оп. 1. No 58. 2 л.
Публикуется впервые.
В письме В.Д . Набоков благодарит С.Л . Бертенсона за при-
сылку его новой книги «Дед русской сцены: о жизни и деятель-
ности Ивана Ивановича Сосницкого» (см. No 29).
29. Бертенсон С.Л . Дед русской сцены: о жизни и деятель-
ности Ивана Ивановича Сосницкого. — Пг.: скл. изд. в кн . маг.
Ив. Ив. Митюрникова, 1916. — 176, XXI с., ил. С дарительной
надписью Н.А . Котляревскому на авантитуле: «глубокоуважаемо-
му Нестору Александровичу Котляревскому от автора 4-IX-915».
Книга была раскрыта на титульном листе.
Отдел БАН при ИРЛИ (Пушкинский Дом) РАН. 6. 3/1.
30. Комитет Общества для пособия нуждающимся лите-
раторам и ученым («Литературный фонд»): вечер памяти
Н.Ф. Анненского. групповая фотография. 6,6×28,6. фотограф
А.П. Монюшко. Санкт-Петербург. 1912, <после 26 июля>.
В президиуме (слева направо): В.А . Мякотин, В.г . Короленко,
Е.П. Леткова, В.Д . Набоков, Н.И. Кареев, ф.Д. Батюшков,
Л.ф . Пантелеев, П.Н. Милюков.
Лит. музей ИРЛИ. ПД И-53207.
ВИТРИНА 4
31. главные деятели и предшественники судебной рефор-
мы / под ред. К.К. Арсеньева.
—
СПб.: Брокгауз и Ефрон,
1904. — 61 с., с фототип. портретами.
Книга была раскрыта на развороте с началом очерка В.Д. На-
бокова, посвященного И.С . Аксакову (с. 53).
Отдел БАН при ИРЛИ (Пушкинский Дом) РАН. 1938 л / 93.
Л. Д. Зародова, Д. С . Красильникова, Е. С . Левшина. отец и сыН Набоковы

332
Архивные мАтериАлы
32. Арсеньев К.К. фотопортрет. На паспарту. 14×8,7 — фото-
графия, 16,9×10,5 — паспарту. фотограф С.А . Левицкий. Санкт-
Петербург. 1910-е . С дарительной надписью П.И. Вейнбергу на
лицевой стороне: «Многоуважаемому Петру Исаевичу Вейнбер-
гу. К.К. Арсеньев».
фотография была размещена на развороте сборника «главные
деятели и предшественники судебной реформы» (см. No 31), ря-
дом с началом очерка В.Д. Набокова.
Лит. музей ИРЛИ. ПД И-19307.
33. Набоков В.Д . Письмо к Арсеньеву К.К . Из Выры в <Санкт-
Петербург>. 1904, 3 сент. На именной почтовой бумаге с траур-
ной рамкой. В левом верхнем углу лл. 4, 6 — надпись черного
цвета (типографская печать): «Владимир Дмитриевич / НАБО-
КОВ. / Ст. Сиверская — Им. Выра / Телефон — Сиверская,
кабинет В.Д . Набокова».
В витрине экспонировалось начало письма (л. 4–5).
Текст:
«глубокоуважаемый Константин Константинович,
как это мне ни неприятно, я вынужден просить у Вас отсрочки
недели на три. Это лето сложилось для меня так, что я только
с середины августа мог приняться за работу, причем на первых
порах занят был писанием уголовной хроники для декабрьской
книжки “В<естника> Права”. 25го сентября статья об Аксакове
будет мною непременно доставлена. Что касается до Сухово-Ко-
былина, то я пришел к заключению, что мысль о включении его в
галерею деятелей, так или иначе причастных судебной реформе, —
неправильна.
Позволяю себе это сказать, потому что мысль эта — моя .
Обдумывая ее, я не мог не обратить внимание на следующее.
Из тех трех пьес, которые написал Сухово-Кобылин, лучшая —
не имеет никакого отношения к вопросу. Последняя — “Смерть
Тарелкина” — настолько слаба, что о ней говорить нечего. Остается
“Дело”. Но, во-первых, следует вспомнить, что “Дело” только на
моей памяти увидело свет (рампы), и потому о том или ином его
значении для реформы тоже не может быть речи. Во-вторых, “Дело”,

333
в сущности говоря, только яркая иллюстрация до-реформенных
безобразий, очень живая и интересная, но — не дающая никако-
го материала для иной статьи, кроме литературно-критической.
О самом Сух<ово->Кобылине мне не удалось собрать точных био-
графических данных. Всё это, осложняя задачу, делает ее очень
неблагодарной.
Думаю, что исключение Сух<ово>-Кобылина не представит за-
труднений, так как в первоначальной программе он вовсе не пред-
полагался. Во всяком случае, я бы едва ли был в состоянии напи-
сать о нем что-либо соответствующее. Если же это — безусловно
необходимо, то я употреблю все усилия, но боюсь, что слишком
задержу издание. Боюсь также, не выйдет ли что-нибудь в роде “со-
чинения” на тему “до-реформенный суд, по пиесе «Дело»”. Очень
уж узка тема!
я с завтрашнего дня наполовину переселяюсь в Петербург,
т. е . проводить там буду три-четыре дня в неделю. Надеюсь скоро
с Вами увидеться. Очень грустно было узнать об уходе А.ф. Кони
из думы, — хотя я этого ожидал.
Душевно Вас уважающий и преданный,
Влад. Набоков.
3 сентября, пятница, 1904 г.».
РО ИРЛИ. ф. 359 (арх. К.К . Арсеньева). No 369. Л . 4–6 .
Публикуется впервые.
«Статья об Аксакове», о которой идет речь в письме, вошла в
сборник «главные деятели и предшественники судебной реформы»
(см. No 31). В свою очередь, драматург А.В . Сухово-Кобылин
не был включен «в галерею деятелей, так или иначе причастных
судебной реформе».
34. Набоков В.Д. Письмо к Арсеньеву К.К . <В Санкт-Петер-
бурге>. 1907, 3 апр. На заказной почтовой бумаге. В правом
верхнем углу л. 10 — надпись серого цвета (типографская пе-
чать): «Сергиевская 38».
РО ИРЛИ. ф. 359 (арх. К. К. Арсеньева). No 369. Л . 10–11.
35. Набоков В.Д. Письмо к Арсеньеву К.К . <В Санкт-Петер-
бурге>. 1906, 28 апр. На заказной почтовой бумаге. В правом
Л. Д. Зародова, Д. С . Красильникова, Е. С . Левшина. отец и сыН Набоковы

334
Архивные мАтериАлы
верхнем углу л. 8 — надпись синего цвета (типографская печать):
«Адмиралтейская наб., 10».
РО ИРЛИ. ф. 359 (арх. К.К . Арсеньева). No 369. Л . 8–9 .
36. Набоков В.Д. Письмо к Арсеньеву К.К . <В Санкт-Петер-
бурге>. 1914, 27 марта. На заказной почтовой бумаге. В верхнем
правом углу л. 17
—
типографское тиснение синего цвета:
«47, МОРСКАя».
РО ИРЛИ. ф. 359 (арх. К.К . Арсеньева). No 369. Л . 17–18.
37. Набоков Влад. Новая книга А.ф. Кони // Вестник Евро-
пы. — 1912. — Кн. 7. — С. 286–304. Оттиск.
Отдел БАН при ИРЛИ (Пушкинский Дом) РАН. Р2875.
38. Набоков В.Д. Письмо к Арсеньеву К.К. <Из Санкт-Петер-
бурга>. 1912, 29 апр. На заказной почтовой бумаге. В верх-
нем правом углу л. 1
—
типографское тиснение синего цвета:
«47, МОРСКАя»
Текст:
«Душевно уважаемый Константин Константинович,
спешу написать Вам, что я с полной готовностью и удовольстви-
ем напишу статью о книге А.ф . Кони для “Вестника Европы”. Ме-
ня только смущал срок, так как я на этой неделе буду очень занят,
а в воскресенье, 6
го
, должен на 2 дня поехать в деревню. Но
В.Д. Кузьмин-Караваев, с которым я сегодня по этому поводу гово-
рил по телефону, сообщил мне, что статья не запоздает, если я
доставлю ее 15го
–16го
. При таком сроке я рассчитываю справиться
с задачей. Мне будет чрезвычайно приятно появиться на страницах
“В<естника> Е<вропы>” в первый раз.
Душевно желаю Вам отдохнуть и поправиться в прелестном
Висбадене. я сюда вернулся пять дней тому назад и не застал ни-
каких признаков весны. А в Париже и Вене было лето.
Сердечно Вас уважающий и преданный
Влад. Набоков
29 апреля 1912».
РО ИРЛИ. ф. 359 (арх. К.К . Арсеньева). No 738. 2 л.
Публикуется впервые.

335
Упомянутая в письме статья В.Д. Набокова, как и было
запланировано, появилась на страницах «Вестника Европы»
(см. No 37). Она посвящена книге: Кони А.ф. На жизненном
пути: т. 1 . СПб.: тип. т -ва печ . и изд. дела «Труд», 1912. 679 с.
В.Д . Набоков написал отзыв для журнала и на следующий
том издания: Кони А.ф. На жизненном пути: т. 2 . СПб.: тип. т -ва
печ. и изд. дела «Труд», 1912. 792 с. Его статью см.: Набоков
Влад. Второй том книги А.ф . Кони: На жизненном пути //Вест-
ник Европы. 1913. Кн. 1 . С . 290–302. Оттиск данной публикации
см.: Отдел БАН при ИРЛИ (Пушкинский Дом) РАН. Р2864.
39. Набоков В.Д ., Винавер М.М., Покровский И.<А.>, гес-
сен В.М . Коллективное письмо к Арсеньеву К.К. Рукой <И.А. По-
кровского>, с подписями-автографами авторов. 1905, 12 февр.
Текст:
«глубокоуважаемый Константин Константинович!
С искренним сожалением ознакомились мы с содержанием
письма Вашего к М.М . Винаверу. Оно явилось для нас печальною
неожиданностью. Само собою разумеется, что мы менее всего име-
ем в виду чему-либо “поучать” Вас, глубокоуважаемый Константин
Константинович. Мы слишком хорошо понимаем, что не нам “на-
ставлять” Вас тому, что совместимо и что несовместимо с достоин-
ством писателя: русская литература привыкла считать и всегда
будет считать Вас естественным судьей в вопросах литературного
достоинства. Присоединяясь к записке, принятой совещанием ре-
дакций, мы были уверены, что в существе дела мы с Вами солидар-
ны. Мы думали и думаем теперь, что своим участием в комиссии
Вы воспользуетесь именно для того, чтобы подчеркнуть ту связь,
которая, несомненно, существует между свободой печати как тако-
вой и политической свободой вообще.
Происшедшее недоразумение нас глубоко огорчает. Мы не ре-
шаемся просить Вас взять обратно свой отказ от участия в редакции
“Вестника Права”, выраженный в столь категорической форме. Вы,
конечно, не сомневаетесь в том, что, считая для себя великою че-
стью совместную с Вами работу, мы были бы счастливы, если бы
Вы нашли возможность отказаться от своего решения.
Как бы то ни было, если даже предположить, что между нами
существует разногласие по вопросу о желательности или неже-
Л. Д. Зародова, Д. С . Красильникова, Е. С . Левшина. отец и сыН Набоковы

336
Архивные мАтериАлы
лательности участия Вашего в комиссии Кобеко, мы просим Вас
верить, что в нашей среде нет человека, который относился бы к
Вам иначе, как с чувством глубочайшего почтения. Нам хотелось бы
думать, что и Вы, с своей стороны, не откажете нам в том — для
нас в высокой степени ценнее расположение, с которым Вы всегда
к нам относились.
Влад. Набоков
М. Винавер
И. Покровский
В. гессен
12 февраля 1905».
РО ИРЛИ. ф. 359 (арх. К.К . Арсеньева). No 370. 2 л.
Публикуется впервые.
40. Nabokov V.D . The Provisional Government / ed. by A. Field;
int. by R. Pipes. — University of Queensland Press, 1970. — 1 4 7 p.
На англ. яз . В суперобложке.
Книга была раскрыта на развороте фронтисписа с авантиту-
лом — с фотопортретом В.Д . Набокова.
РО ИРЛИ. ф. 964 (арх. В .В . Набокова).
Англоязычное издание воспоминаний В.Д. Набокова «Времен-
ное правительство» опубликовали в год столетнего юбилея со
дня рождения автора.
41. Архив русской революции. Т. 1 .
—
М.: Современник,
1991. — 399 с.
Книга была раскрыта на титульном листе.
Отдел БАН при ИРЛИ (Пушкинский Дом) РАН. 2016 к 171 / 1.
«Архив русской революции» издавался в Берлине И.В. гессе-
ном в 1921–1937 гг. В первом томе «Архива» были опубликова-
ны воспоминания В.Д. Набокова «Временное правительство»
(с. 9–96), которые он начал писать в апреле 1918 г., находясь в
«только что занятом немцами» Крыму. В 1924 г. увидело свет
первое и единственное советское издание воспоминаний В.Д. На-
бокова (М.: Т-во Мир, 1924. 132 с.; на обл.
—
год изд. 1923).
В 1991–1993 гг. несколькими издательствами, в частности «Со-
временником», были выпущены репринтные циклы книг «Архива
русской революции».

337
42. Набоков В.Д. Из воюющей Англии: путевые очерки. — Пг.:
худож. -графич. заведение «Унион». 1916. — 129 с.; ил. С дари-
тельной надписью С.А. Венгерову на титульном листе: «глубо-
коуважаемому Семену Афанасьевичу Венгерову маленькая леп-
та в его богатства. Автор VII / 1916».
Книга была раскрыта на авантитуле.
Отдел БАН при ИРЛИ (Пушкинский Дом) РАН. h1124.
43. Делегация представителей русской прессы в Лондоне,
в палаточной мастерской мебельной фирмы «Waring and Gillow».
групповая фотография. На паспарту. 19,3×24,4 — фотография,
22,8×27,8 — паспарту. Неизвестный фотограф. 1916, февр. С анно-
тацией рукой неустановленного лица чернилами на лицевой стороне.
Слева направо: «молодой Waring, А.Н. Толстой, Вильтон,
К. Чуковский, старший Waring, М. Бальфур, В.И. Немирович-
Данченко, А.ф . Аладьин, В.Д . Набоков, служащий фирмы,
Е.А .Егоров, служащий, ген<ерал> гермониус, служащий».
Лит. музей ИРЛИ. ПД И-50662.
Данная фотография с цитируемой аннотацией была опубли-
кована в книге В.Д . Набокова «Из воюющей Англии» (см. No 42;
с. 103).
29 марта 1922 г. К. Чуковский, узнавший о гибели В.Д . На-
бокова, сделал в дневнике о нем следующую запись: «<...> Кста-
ти: я вспомнил сейчас, что в 1916 году, после тех приветствий,
которыми встретила нас лондонская публика, он однажды сказал:
—
О, какими лгунишками мы должны себя чувствовать.
Мы улыбаемся, как будто ничего не случилось, а на самом деле...
—
А на самом деле — что?
—
А на самом деле в армии развал; катастрофа неминуема,
мы ждем ее со дня на день...
Это он говорил ровно за год до революции, и я часто потом
вспоминал его слова.
Поразительные слова — пророческие — записаны о нем у
меня в Чукоккале:
Почтит героя рамкой черной
И типографскою слезой
П. Милюков огнеупорный
И будет гессен сиротой.
Л. Д. Зародова, Д. С . Красильникова, Е. С . Левшина. отец и сыН Набоковы

338
Архивные мАтериАлы
Милюков оказался воистину огнеупорным — fire proof. Это
сочинено Немировичем еще в 1916 году» (Чуковский К. Дневник
1901–1929. М .: Сов. писатель, 1991. С . 206).
44. Новый Завет господа нашего Иисуса Христа: с С. -Петер-
бургского издания Св. Синода.
—
Берлин: изд. Британского и
Иностранного Библейского Общ-ва, 1916. — 490 с. На рус. яз .
8,5×12,9.
С карандашной пометой рукой неустановленного лица на фор-
заце: «1920», — и вклейкой (печатн.): «Подарок американских
воскресных школ»; с многочисленными карандашными пометами
в тексте рукой неустановленного лица. С вложением двух бу-
мажных икон (типографская печать) — Св. Девы Марии и Св. Те-
резы (размеры 6,2×11,2 и 6,3×11,5). На обороте иконы Св. Тере-
зы — дарительная надпись рукой неустановленного лица
карандашом (на нем яз.): «Miener guten Vera als kl<eines>
Andenken von Ihrer Sie innig libenden Schen<ia> E<iych>»11.
Книга была раскрыта на Втором Соборном Послании св. апо -
стола Павла — на развороте с. 300 и 301, между которыми
вложен кусочек атласной ленты (2,4×3,5), окрашенной в цвета
российского флага.
РО ИРЛИ. ф. 964 (арх. В .В . Набокова).
45. Набоков В.Д . Письмо его к Пантелееву Л.ф . С конвертом.
Из гаспры в Петроград. 1918, 2/15 марта. В верхнем поле
л. 7 рукой Л.ф . Пантелеева чернилами приписано: «получ<ено>
23 марта»; рукой неустановленного лица карандашом — «Вл. На-
боков».
Текст:
«2/15 марта 1918 г.
Дорогой Лонгин федорович,
вчера я прочел в “Русск<их> Вед<омостях>” от 8 марта глубоко
опечалившее меня известие о кончине Серафимы Васильевны. Мне
очень тяжело, что я не могу пожать Вам руку. От всего сердца
11 Перевод: «Моей милой Вере в качестве небольшого подарка на память от
искренне любящей ее Жени Э<йч>» (нем.) .

339
хочу только Вам сказать, что мне крепко Вас жаль, и что я часто
вспоминаю Вас и грущу, что судьба так жестока к Вашей старости.
Бедная Серафима Васильевна, — я могу себе представить, как
тяжело она переживала это ужасное, неслыханное время, — как
оно отразилось на ее душевном и физическом состоянии!.. Жена
моя просит Вам передать выражение своего искреннего, сердечного
сочувствия.
Как Вы, может быть, знаете, я с начала декабря нахожусь вместе
со всей семьей в гаспре, крымском имении гр<афини> Паниной.
Ехал я сюда с тем, чтобы пробыть какой-нибудь месяц, а прошло
уже три, и меньше, чем когда-либо, могу угадать, когда же удастся
мне вернуться. Сейчас невозможно ни выехать отсюда, ни попасть
в Москву и Петербург. В ялте мы пережили тяжелые тревожные дни
из-за событий в ялте, хотя здесь, в самой гаспре, было совершенно
спокойно. Теперь хуже всего — это сознание полной оторванности
от всей России. Впрочем, существует ли она — вся Россия?
Да, я думаю, что самые мрачные пессимисты были бесконечно
далеки в своих предположениях от того беспросветного кошмара,
который мы переживаем. Чему еще можно верить, на что
→
надеться?..
Мы здесь живем как в изгнании, замкнутой домашней жизнью.
Видаемся с Петрункевичами и кое-какими соседями, много ходим,
много читаем — стараемся друг в друге поддерживать бодрость,
но это не всегда удается. — При теперешних условиях Крым пред-
ставляет мало прелести. Хозяева положения и на него наложили
свою руку, и это отражается на всем. здесь происходит такое же
разрушение ценностей и умирание культуры, как и везде в России.
А кáк, должно быть, хорошо и привольно здесь было прежде, —
и кáк красиво!
Буду очень счастлив получить от Вас несколько строк. (Адрес:
Таврическая губ., Кореиз, гаспра, И.И . Петрункевичу, для В.Д.)
Обнимаю Вас, дорогой Лонгин федорович, всей душой с Вами.
Любящий Вас Влад. Набоков».
На конверте: «Лонгину федоровичу Пантелееву. Бассейная,
42. Петроград.».
РО ИРЛИ. ф. 224 (арх. Л .ф. Пантелеева). No 240. Л . 7 –9.
Публикуется впервые.
Л. Д. Зародова, Д. С . Красильникова, Е. С . Левшина. отец и сыН Набоковы

340
Архивные мАтериАлы
ВИТРИНА 5
46. Письма императрицы Александры Федоровны к импе-
ратору Николаю II / пер. с англ. В .Д. Набокова. — Берлин:
Слово, 1922. Т. 1 –2.
—
641; 496 с. Во владельческих перепле-
тах О.А . Новиковой. На титульном листе т. 1 — владельческая
надпись чернилами: «Ольги Новиковой, р. Киреевой. 1923» (год
переправлен на 1922), — и вклейка с текстом (печатн.): «Перевод
с английского В.Д. Набокова». На титульном листе т. 2 — вла -
дельческая надпись чернилами: «Ольги Новиковой». На нахзацах
обоих томов — карандашная запись рукой неустановленного
лица: «Russian <Grim (?)> Sand».
Т. 1 был раскрыт на титульном листе; т. 2 экспонировался
в закрытом виде.
РО ИРЛИ. ф. 964 (арх. В .В . Набокова).
47. газета «Руль». 1922. 30 (17) марта. No 417. С. 1 . Принтер-
ный вывод.
Номер газеты выложен в открытом доступе:
Staatsbibliothek zu Berlin: Preu
→
ischer Kulturbesitz. URL: https://
zefys.staatsbibliothek-berlin.de/kalender/auswahl/date/
1922-3-30/27230028/ (дата обращения: 02.02.2023).
48. Могила Набокова В.Д. Современная фотография. 9,8×15,1.
Неизвестный фотограф. Берлин. 2002. С надписью рукой неуста-
новленного лица на обороте: «Берлин. февр<аль> 2002. Русск<ое>
кладб<ище> в Тегеле».
РО ИРЛИ. ф. 964 (арх. В .В . Набокова).
49. Набоков В.В. France Passeport Nansen. 1940. 10 л. Сложен
«гармошкой». С фотографией (4,4×5,3). Подпись-автограф В.В . На-
бокова.
РО ИРЛИ. ф. 964 (арх. В .В . Набокова).
50. Набокова В.Е. France Passeport Nansen. 1940. 10 л. Сложен
«гармошкой». С фотографиями В.Е . и Д.В. Набоковых (3,9×5,8;
4,4×5,3). Подпись-автограф В.Е . Набоковой.
РО ИРЛИ. ф. 964 (арх. В .В . Набокова).

51. Набоков Д.В. Детский рисунок. 5,8×8,3. 1940, <после
28 мая>. На обороте рисунка — карандашная надписью рукой
<В.Е . Набоковой>: «Д.Н . NYC 1940». С конвертом. На конвер-
те — надпись карандашом рукой <В.Е. Набоковой>: «Митин
рисуночек 1940-го г.» В центре верхней части рисунка имеются
следы проколов от кнопок.
РО ИРЛИ. ф. 964 (арх. В .В . Набокова).
52. Набоковы В.В. и В.Е. с сыном Дмитрием. фотография.
Переснимок. 13,4×22,2. Неизвестный фотограф. Берлин. 1934.
Лит. музей ИРЛИ. Б/н (арх. В.В . Набокова).
53. Набоковы В.В. и В.Е. во время игры в шахматы на балко-
не отеля «Montreux Palace». фотография. Переснимок. 12,4×17,5.
Неизвестный фотограф. Монтрё. 1966.
Лит. музей ИРЛИ. Б/н (арх. В.В . Набокова).
Л. Д. Зародова, Д. С . Красильникова, Е. С . Левшина. отец и сыН Набоковы

342
DOI: 10.54015/b5977-6597-5901-j
А. Устинов
«БРАТьЯ КРУгЛОгО СТОЛА»,
ИЛИ ПОЭТ В. СИРИН
В «РУССКОМ БЕРЛИНЕ»
© 2022 Андрей Устинов
центр открытых исследований
Сан-франциско, США
Дата подачи статьи: 6 декабря 2022 г.
Аннотация: Настоящая работа реконструирует непростые
взаимоотношения Владимира Набокова, тогда поэта В. Сирина,
с представителями «Русского Берлина» на материале четырех
эпизодов его литературной биографии. Первый эпизод — участие
в кружке «Братство Круглого Стола» и ученичество Набокова у
Саши Чёрного. Второй эпизод — публикация двух первых книг
поэта В. Сирина: «гроздь» и «горний путь» и их восприятие
эмигрантской критикой. Третий эпизод — отзывы его «со-
братьев» глеба Струве и Владимира Татаринова на выход «Ани
в стране чудес». Четвертый эпизод — альянс Набокова с Евге-
нием Куммингом и его работа над «Трагедией господина Морна».
Ключевые слова: Владимир Набоков, глеб Струве, Вла-
димир Татаринов, Евгений Кумминг, Константин Мочульский,
Саша Чёрный, Александр Дроздов, литература русской эмигра-
ции, «Русский Берлин», периодика русской эмиграции
Информация об авторе: Андрей Устинов — PhD, филолог,
ведущий научный сотрудник центра открытых исследований.
Сан-франциско, Калифорния, США. E -mail: abooks@gmail.com .
ORCID ID: https://orcid.org/0000-0002-8468-4854.

343
Andrei Ustinov
“BROTHERS OF THE ROUND TABLE”,
OR POET V. SIRIN IN “RUSSIAN BERLIN”
© 2022 Andrei Ustinov
Center for Open Studies
San Francisco, USA
Received: December 6, 2022
Abstract: This essay reconstructs the complex relationship
between Vladimir Nabokov, then the poet V. Sirin, and representatives
of “Russian Berlin” on the basis of four episodes of his literary
biography. The first episode is Nabokov’s participation in the “secret”
society, “The Brotherhood of the Round Table,” as well as his
literary apprenticeship with Sasha Cherny. The second episode is
the publication of the first two books of the poet V. Sirin, The
Cluster and The Empyrean Path, and their perception by émigré
critics. The third episode is the reviews of his “brothers” Gleb
Struve and Vladimir Tatarinov of Nabokov’s translation of Lewis
Carrol’s Alice in Wonderland. The fourth episode is his alliance
with Evgenii Kumming and Nabokov’s writing of The Tragedy of
Mister Morn.
Keywords: Vladimir Nabokov, Gleb Struve, Vladimir Tatarinov,
Evgenii Kumming, Konstantin Mochul’sky, Sasha Cherny, Aleksandr
Drozdov, Russian émigré literature, Russian Berlin, Russian émigré
press.
Information about author: Andrei Ustinov — PhD, Literary
Scholar, Fellow at Center for Open Studies. San Francisco, CA,
USA. E -mail: abooks@gmail.com . ORCID ID: https://orcid.org/
0000-0002-8468-4854.

344
Архивные мАтериАлы
Леониду Ливаку, дорогому другу
Распятый дух срывает гневно узы
И все безумней рвется в Светлый Сад.
А. Чёрный
я за последнее время столько говорю пяти-
стопным ямбом, что трудно писать прозу.
Владимир Набоков
Пока рисует мне природа на плече
знак четырех стихий,
Огонь, вода, земля и воздух горячей,
Чем белые стихи.
Евгений фёдоров
ЭКСПОЗИЦИЯ*
Осенью 1981 г. профессор глеб Струве, безусловно ведущий
в эмиграции и повсеместно признанный историк литературы,
вспоминал «об одном берлинском кружке», созданном в 1922 г.
и поименованном «Братство Круглого Стола»:
Не так давно в «Новом Русском Слове» была напечатана
интересная статья А.В . Бахраха о берлинском клубе русских
писателей.
я в то время (начало 1920-х годов) тоже жил в Берлине,
тогдашнем культурном центре русской эмиграции.
К этому «Клубу писателей», о котором рассказывает Бахрах,
я не принадлежал, хотя и знал многих членов этого клуба и
принимал участие в русской литературной жизни в Берлине,
сотрудничая в газете «Руль» и представляя в Берлине «Русскую
Мысль», журнал моего отца. (Редактировался он тогда в Праге,
но печатался в Берлине <...>)1.
* я признателен Игорю Лощилову и габриэлю Суперфину за консультации
при подготовке настоящей работы.
1 Это вступление отсутствует в другом варианте воспоминаний г. Струве,
включенном в альманах «Три Юбилея Андрея Седых»; см.: [37].

345
Кружок, о котором я хочу рассказать кое-что, назывался
довольно громко и смешно «Братство Круглого Стола». Название
было придумано, как и многое другое в этом кружке, Леонидом
Ивановичем Страховским, сыном бывшего Вятского губернато-
ра, расстрелянного по «Таганцевскому делу». Учившийся в Им-
ператорском Александровском Лицее, но не окончивший его,
Страховский перед революцией был знаком с гумилевым, и этим
знакомством очень гордился2. < ...> Тогда, в Берлине, он был
известен как автор стихов и рассказов, которые подписывал
псевдонимом «Леонид Чацкий».
Любил он всякие выкрутасы. Ему принадлежала идея за-
конспирировать кружок, сделать его «тайным». Он стал секре-
тарем кружка, вел протоколы заседаний3. < ...>
Кружок собирался за круглым столом у меня дома на Бай-
рише штрассе. Правда, это была не квартира, а одна из комнат,
которые я со своей первой женой4 снимал в одной немецкой
семье. < ...>
Нашим близким соседом был живший тогда тоже в Виль-
мерсдорфе Владимир Набоков (его отец в том же году еще
весной был убит на лекции П.Н. Милюкова). Он сразу же стал
одним из членов-учредителей «Братства Круглого Стола». я был
знаком с ним, как и со Страховским-Чацким, еще по Англии.
Другие члены кружка были уже нашими общими знакомы-
ми по литературному Берлину. В протоколе первого собрания
кружка, которое происходило 8 ноября 1922 г., перечисляются
восемь членов-учредителей. Это — В .А . Амфитеатров-Кадашев,
сын А.В. Амфитеатрова, ставший председателем кружка; Сергей
горный, писатель-юморист, приобретший некоторую известность
2 На самом деле, по устному свидетельству знавшей Л. Страховского-Чацкого
Нины Берберовой, «он видал гумилева всего единожды и перемолвился с
ним лишь парой фраз».
3 Ср. в иной версии воспоминаний: «зато я сам в самом конце 1922 года
<...> принимал участие в создании небольшого литературного кружка, о ко-
тором мало кто знал и тогда. Кружок этот был не только частный, но и
“тайный”. Возник он по инициативе нескольких писателей разного возраста,
которых объединяло отчасти личное знакомство, отчасти нежелание бывать
в (берлинском.
—
А.У.) “Доме Искусств”, а отчасти то, что они были со-
трудниками ныне забытого журнальчика (на самом деле альманаха. — А .У.)
“Веретено”, из которого при каких-то обстоятельствах, уже забытых мною,
вышли» [37, с. 190–191].
4 О Ю.Ю. Андре (1902–1991) см.: [40, с. 358].
А. Устинов. «братья круглого стола»

346
Архивные мАтериАлы
еще в России (это был псевдоним С.А . Оцупа, брата поэта Нико-
лая Оцупа5); Сергей Кречетов, известный еще с начальной эпохи
символизма; Иван Лукаш, молодой писатель-прозаик, начавший
писать незадолго до революции или в начале ее (он стал това-
рищем председателя кружка); Владимир Сирин (т.е . В .В . На-
боков); пишущий эти строки; В.Е . Татаринов, журналист, в то
время сотрудник газеты «Руль»; и Леонид Чацкий, который,
как уже было сказано, стал секретарствовать в кружке. <...>
Кажется, был на одном или двух заседаниях Н.В . яковлев, пре-
подаватель русской литературы в русской гимназии, женатый на
дочери А.И. Каминки, одного из редакторов «Руля». [35, с. 5, 8]
Остановимся здесь, чтобы отметить, что Николай яковлев
был одним из первых пропонентов поэта В. Сирина6, выделив его
5 Причины для пользования псевдонимом С. горный (Оцуп) объяснял в письме
в редакцию журнала «Новая Русская Книга», сопровождавшем его автобиогра-
фию: «Если данные прилагаемого листка представляют интерес профессору
А.С . ященко, прошу Вас передать их ему. Кроме псевдонима ничего помещать
не нужно, ибо один брат — Коля (поэт Николай Оцуп. — А.У.) — остался
в СПб, и напоминать “им” о нашей фамилии отнюдь нельзя. Преданный Вам
Сергей горный. Берлин 6/XI, <19>21» (Hoover Institution Archives (Stanford,
CA). Boris I. Nicolaevsky Collection. Box 124, folder 50). Впрочем, «они» следи-
ли за литературными шагами горного. Так, петроградская «Жизнь Искусства»
сообщала по неподтвердившимся слухам 29 мая 1922 г.: «Книгоиздательство
“Русское Искусство” поручило редактирование “Жар-Птицы”, — большо-
го иллюстрированного журнала, — А .А . Оцупу (Сергею горному). До сих
пор журнал редактировал Саша Чёрный» [33]. Вскоре Н. Оцуп выбрался
из Советской России, и в той самой «Жар-Птице» (1922. No 9 . С. 32) было
опубликовано его стихотворение «Опять поля и синие туманы...», следом
за которым был напечатан очерк «Вывески (По русской улице)» его брата
и «брата Круглого Стола» С. горного с посвящением «М. Добужинскому»,
когда-то учившему Набокова рисованию (с. 33 –34). В следующем выпуске
«Жар-Птицы» (1923. No 10. С . 36) появился сонет Н. Оцупа «Мигнула радуга
и вновь затрепетала...» . Добужинский же, которому на всю жизнь удалось со -
хранить дружеские отношения с Набоковым, исполнил графические заставки
для номеров 3, 6, 9, 10, 13 «Жар-Птицы». В No 13 его заставки сопровождали
рассказ «Ватерлоо» И. Лукаша, еще одного «брата Круглого Стола» (c. 22 –23,
26–32). Сразу же после рассказа здесь было опубликовано большое эссе
«графика Добужинского» В. Татаринова, еще одного участника этого «тайного
общества» (с. 33 –35).
6 Первые публикации Набокова в берлинской газете «Руль» (1921. No 43,
7 января): стихотворения «Видение Иосифа», «Крестоносцы», «Павлины» (с. 2)
и рассказ «Нежить» (с. 3) были подписаны «Влад. Сирин» (см.: [13, с. 23]).

347
А. Устинов. «братья круглого стола»
из авторов «Литературного альманаха “грани”» в своем отклике,
появившемся в главном био-библиографическом бюллетене «рус-
ского Берлина», издававшемся Александром ященко ежемесяч-
нике «Новая Русская Книга»: «Из отдельных вещей нужно от-
метить <...>, — писал яковлев, — “Детство” Вл. Сирина7,
молодого поэта, большой, почти на глазах крепнущей лирической
силы, поэта с художественным самоограничением и мерой (см. его
переводы из Р<уперта> Брук<a> в этом же альманахе); “Доктор-
шу” А. Чёрного — прекрасные картины русского уголка в Ви-
ленщине, куда
из русского бушующего ада
«лисьим бегством» спасаются беженцы» [46, с. 21] 8.
Упоминание этого рассказа («грани», с. 163–172) представ-
ляется значимым, если вспомнить, что именно Саша Чёрный
сыграл решающую роль в судьбе Сирина-поэта. Набоков сам
свидетельствовал в поминальной статье «Памяти А.М . Чёрного»
(1932): «Он не только устроил мне издание книжки моих юно-
шеских стихов, но стихи эти разместил, придумал сборнику на-
звание и правил корректуру. Вместе с тем я не скрываю от себя,
что он, конечно, не так высоко их ценил (вкус у А<лександра>
М<ихайловича> был отличный)...» Можно смело утверждать,
Впоследствии и сам Набоков, и его критики варьировали этот псевдоним и
как «В. Сирин», и как «Вл. Сирин» — некое «среднее арифметическое» его
имени. Несмотря на то что, например, на обложке «горнего пути» (Берлин,
1923) автором был указан «В. Сирин», а на титульном листе — «Вл. Сирин»,
первый вариант представляется нам наиболее значимым для литературной
биографии Набокова.
7 Так псевдоним Набокова указан в альманахе «грани» и для «Детства»
(с. 93 –100), и при его статье «Руперт Брук» с соответствующими перево-
дами (с. 211–231).
8 Ниже он писал в поддержку своих будущих «Братьев Круглого Стола»:
«Из статей хороши две — <Александра> Амфитеатрова (отца «брата» Вла-
димира Амфитеатрова-Кадашева. — А.У.) и Вл. Сирина. Первый подвергает
анализу известный всем дар Ключевского давать научно точные и художе-
ственно меткие и глубокие обобщения и характеристики; второй написал
поэтический комментарий к творчеству рано погибшего английского поэта
Р. Брук<а> и привел ряд его стихотворений в своем переводе. я не знаю
подлинника, но должен сказать, что как стихотворения эти переводы превос-
ходны» [46, с. 22].

348
Архивные мАтериАлы
что без его непосредственного участия Набоков как поэт вряд
ли бы состоялся9.
В частности, А. Чёрный привлек его к участию в многочис-
ленных литературных предприятиях — кроме альманаха «грани»,
где A. Чёрный выступил в качестве составителя и редактора, он
привел поэта Сирина в грандиозный берлинско-парижский жур-
нал «Жар-Птица»10, послуживший эмигрантским ответом на до-
революционный «Аполлон»11. В свою очередь, видимо, по пред-
ложению Набокова «Братство Круглого Стола» было намерено
пригласить А. Чёрного в качестве одного из «членов-учредителей
клуба» вместе с Борисом зайцевым, Lolo (Леонидом Мунштей-
ном) и Тэффи (Надеждой Бучинской). По своим общественным
взглядам он, занимая крайне антибольшевистскую позицию, впол-
не подходил «братьям»12, хотя и чурался любых «коллективных»
9 Можно предположить, что А. гликберг поменял свой традиционный псевдо-
ним «Саша Чёрный» именно в эмиграции, поэтому по аналогии с написанием
«А. Белый» далее используется полная форма nom de plume: «А. Чёрный».
10 Ср. замечание Б. Бойда: «Как редактор “Жар-Птицы” и составитель двух
литературных альманахов — “Радуга” и “грани”, Саша Чёрный опубликовал
сиринские стихи, прозу и драматургию. Уже в сентябре 1921 года издательство
“грани” рекламировало сборник Сирина “Стихи”, хотя не были еще известны
ни состав, ни название книги, которая вышла лишь в 1923 году» [5, с. 222].
А. ященко также пригласил А. Чёрного к сотрудничеству в «Русской Книге»,
но последний был вынужден из-за занятости отказаться от этого предложения.
«Многоуважаемый Александр Семенович! — писал он ященко 19 января
1921 г. — Увы, из моих рецензий ничего путного не вышло: перечел взятые
у Вас книги, дошел до состояния морской болезни и скис. <...> Книги воз-
вращаю. Прошу покорно меня извинить, что я не выполнил данной работы, но,
на мой взгляд, все это рязанско-ницшеанское бормотание лежит за пределами
литературы — и писать о них особо, пожалуй, и не стоит» (Hoover Institution
Archives (Stanford, CA). Boris I. Nicolaevsky Collection. Box 127, folder 15).
11 Руководителем Печатно-технического бюро издательства «Русское Искус-
ство», которое выпускало «Жар-Птицу», был Б.г. Скамони — бывший шеф
типографии петербургского издательства «голике и Вильборг».
12 В протоколах «Братства Круглого Стола» фигурируют как «члены братства»,
например: «Чл<ен> бр<атства> Татаринов заботится о Критском и о рецен-
зии об <sic!> С<емене> Юшкевиче» (Hoover Institution Archives (Stanford,
CA). Gleb Struve Papers. Box 108, folder 20; далее везде — GSP). Однако в
современной лингвистической ситуации такое словосочетание представляется
амбивалентным, поэтому здесь предпочтение отдается наименованию «братья
Круглого Стола». Рецензия на двухтомный роман С. Юшкевича «Леон Дрей»

349
действий «Русского Берлина». Как вспоминал зиновий Арбатов
(1893–1967), активный участник «Союза русских журналистов
и литераторов в германии»,
Не только в стороне от нашего союза, но и в большом отда-
лении от всех эмигрантов вообще, держался поэт Саша Чёрный,
оставивший в прозе незабываемую книгу «Первое знакомство»13.
Он редко бывал в нашем кафе. Однажды мы могли приветство-
вать его как гостя на балу русской прессы в Берлине. грустными,
полными печали глазами он глядел на веселившуюся толпу и
почти до рассвета сидел на одном и том же диване, молча на-
блюдая «житейскую суету». Видимо, уже тогда его мозг грызла
коварная мысль об уходе в иной мир, что он вскоре, как мы
слышали, и совершил [1, с. 113] 14.
Вернемся к воспоминаниям г. Струве, где он обращается к
протоколам заседаний их кружка, которые сохранились в его
архиве в гуверовском институте войны, революции и мира (Стэн-
форд, Калифорния):
В протоколе первого собрания мы находим такие пункты:
No 3: «Общество является тайным. Не допускается никаких
влияний» (?).
No 4: «Организация клуба:
a) привлечь финансиста для устройства постоянного по-
мещения при кафэ или ресторане, где будут устраиваться
(Берлин, 1922) за авторством В. Кадашева была напечатана в газете «Руль»
(1922. No 607, 26 ноября. С. 13).
13 Ср. также оговорку мемуариста в главке о Жаке Нуаре (я. Окснере): «Ему
было далеко до Саши Чёрного — поэта большой русской культуры» [1, с. 118].
14 Тем не менее в работе Союза принимал участие «брат Круглого Стола»
И. Лукаш. Вместе с ним з. Арбатов вспоминал также Набокова: «Хорошим,
незамысловатым, сердечно простым писателем и товарищем был Иван Лу-
каш. Он вошел в наш союз. Посещал наше кафе всегда, когда для этого
представлялся какой-либо случай: общее ли собрание членов союза, литера-
турный вечер с заранее выработанной программой или очередное дружеское
собеседование без программы и без определенной темы. Иван Лукаш жил
в Берлине недолго. Одно время он жил в Риге, где редактировал литературный
журнал. В Берлине же он появлялся как беллетрист в газете “Руль”. <...>
фотографическая карточка, на которой сняты правление союза, <Надежда>
Плевицкая, немецкая артистка Лиль Даговер, В. Набоков-Сирин и автор этих
строк каким-то чудом сохранилась у меня и поныне» [1, с. 118–119].
А. Устинов. «братья круглого стола»

350
Архивные мАтериАлы
субботники для публики, где будет находиться секретарь, где
будет постоянная выставка произведений искусства;
b) предполагаемые члены-учредители клуба: Борис зайцев,
Саша Чёрный, Мунштейн, Тэффи»15.
No 5: «Издание сатирического журнала: заведование журна-
лом принадлежит издателю и группе лиц, где не замаскирован
лишь один редактор... Поручить переговоры с О. Кирхнер и Ко.
[одно из книгоиздательств «русского Берлина». — А .У .]: В. Ам-
фитеатрову, Сергею горному и Леониду Чацкому».
No 6: «В принципе разрешается вести переговоры от лица
группы писателей, но не раскрывая тайны Общества». (Поче-
му-то «Братство» тут называлось «Обществом».)
No 7: «План набега на “Сполохи” (один из главных тогдаш-
них берлинских литературных журналов): поручить Сергею
Кречетову и Леониду Чацкому».
No 8: «План набега на “Руль”: поручить Сергею горному и
глебу Струве»16.
Все эти широковещательные пожелания, в том числе и «пла-
ны набега», остались на бумаге. Более поздние протоколы не
сохранились, а может быть, больше и не велись. Но кружок
продолжал собираться и в 1923 году, его заседания все больше
и больше носили характер дружеских литературных встреч,
на которых участники читали свои произведения в стихах и в
прозе. Более чем вероятно, что, с образованием в Берлине на-
стоящего клуба писателей, о котором писал Бахрах, некоторые
члены нашего кружка стали бывать и там.
Помню также одну встречу «около» кружка — не у меня,
а у В.Е . и Р.А. [Владимира Евгеньевича и Раисы Абрамовны. —
А.У .] Татариновых. Не помню, кто на ней был кроме меня и
моей жены. Во всяком случае, далеко не все члены кружка.
На этой встрече В.В. Набоков читал очень «вольные» стихи,
которые он не мог ни напечатать, ни читать публично. Техни-
чески они были прекрасно сделаны [35, с. 8].
15 Следом шел еще один пункт: «c) Поручить техническую организацию клу-
ба: В. Амфитеатрову, Сергею горному и Леониду Чацкому». Всего в архиве
г. Струве сохранилось три протокола собраний участников «Братства» [GSP].
16 Под протоколом «Учредительного заседания “Братства Круглого Стола”»
стоят подписи: Председатель: В. Амфитеатров. Тов<арищ> председателя:
Ив. Лукаш. Секретарь: Леонид Чацкий. Состав общества не менялся: в про-
токоле второго заседания (15 ноября) присутствующие названы не поименно,
а «вся восьмерня» [GSP].

351
В книжном издании воспоминаний Струве за этой газетной
концовкой следовал дополнительный пассаж, посвященный ка-
рикатурам Л. Чацкого времен «Братства Круглого Стола», спа-
сенным им от «утерянного времени»:
Кроме сухих и скучноватых протоколов, памятью о нашем
кружке остались четыре нарисованных Страховским-Чацким
шаржа на членов кружка. Страховский неплохо рисовал и умел
схватить выражение лица тех, на кого он рисовал карикатуры.
Два из его шаржей изображают В.В . Набокова — один в виде
шахматного короля, а другой в виде морского конька. Кроме
них, он нарисовал шаржи на В.А. Кадашева-Амфитеатрова и на
Сергея горного. В последнем он, мне кажется, уловил сходство
не так хорошо, как в Набокове. Шарж на горного он сопроводил
маленьким стишком:
Дядя страшный
И в воде опасный.
Но на высотах
Ведь нет бегемотов.
Эти свои шаржи, которые он озаглавил «Из серии “Детские
игрушки”», Л.И. подарил мне уже во время нашей американской
жизни, вместе с протоколами. я воспроизвожу эти шаржи здесь.
Они занятны [37, с. 193–194].
Название этой серии карикатур на участников «Братства
Круглого Стола» неминуемо отсылало к циклу стихотворений
«Игрушки» А. Чёрного, которые появились в «Жар-Птице» [43].
В этом же «рождественском номере» журнала было напечатано
стихотворение Сирина «Перо», со строчками, не без благодар-
ного намека обращенными к «Жар-Птице» и его литературному
редактору:
зелененьким, юрким внучатам
наказывал леший в бору:
«По черным ветвям, по зубчатым,
Жар-птица порхнет ввечеру!» [34] 17.
17 Как отмечает М. Маликова в комментариях к этому стихотворению, На-
боков переслал автограф «Пера» в письме к «матери из Кембриджа от 7 июня
1921 г.: “...нового нет ничего
—
кроме разве стишка, который я посылаю
тебе: он удался”» [28, с. 556].
А. Устинов. «братья круглого стола»

352
Архивные мАтериАлы
Имя А. Чёрного привлечено здесь умышленно. Как отмечал
Ю. Левинг в своей новаторской статье о связях Набокова с этим
поэтом,
Чёрный был идеальным примером гармоничного симбиоза
лирики и сатиры. В рецензии на перевод сказки «Волшебный
Соловей» Набоков с восторгом отзывался о легком стиле Саши
Чёрного, который, по его мнению, в лишний раз доказывал, «ка-
кой тонкий, своеобразный лирик живет в желчном авторе “са-
тир”». Учительство Чёрного, <...> признавалось — в отличие от
многих других талантливых современников, чьи имена Набоков
принципиально не афишировал. Набоковский опыт использова-
ния творческих находок старшего друга ограничивался в одних
случаях калькированием тематических решений, в других — мел-
кие комедийные положения служили ему ядрами в построении
будущих сюжетных линий. Совершались эти заимствования
с легкостью и даже, по-видимому, с удовольствием [26, с. 52].
Однако их литературные отношения были намного глубже —
здесь по-настоящему проявилась зависимость молодого Набокова
от редакторских и, что важнее, издательских решений А. Чёрного.
ДВЕ КНИгИ ПОЭТА В. СИРИНА
Шаржи времени «Братства Круглого Стола», которые «изобра-
жают В.В. Набокова», сопровождены подписями. На первом, где
он больше похож не на конька, а на сирену с безукоризненным
пробором, следует подпись: «Морской Конек, Вариант Пегаса
20-го ВЕКА» [GSP]. На втором шарже он изображен Л. Чацким
не «в виде шахматного короля», а в виде жирафа с соответству-
ющей надписью «Пегас 20-го века».
Упоминание в обеих карикатурах крылатого коня, уносителя
земных поэтов в поднебесье, служило признанием таланта поэта
Сирина, стихотворный багаж которого был несравнимо бога-
че, чем у других «братьев Круглого Стола», только начинавших
свой литературный путь. Подумать ли: уже в первые месяцы
существования сообщества на его авторском счету было две
книги, вышедших одна за другой. Сначала «гроздь», включавшая
36 стихотворений, написанных Набоковым «в основном с июля

353
1921 по апрель 1922 г.» [28, с. 541], а месяц спустя — большой
сборник «горний путь», едва ли не антология, составленная из
«128 стихотворений, написанных в основном между началом 1918
и июнем 1921 г.» [28, с. 547]. И все это, когда другие «братья»
не могли похвастаться хотя бы одной книжкой. Поэтическое
первенство Набокова признавал в своей рецензии на «гроздь»
Владимир Кадашев.
Его полный откровенного энтузиазма отзыв появился в риж-
ской газете «Сегодня», служившей приютом для материалов,
не попавших в «центральную» печать «Русского Берлина». С са-
мого начала Кадашев без обиняков заявлял, что «“гроздь” —
блестящее доказательство, что надежды, возбужденные первыми
опытами молодого поэта, не остались неоправданными: в этой
книжке дарование Сирина выказано ярко и обещает выработать-
ся в дарование первоклассное», — и далее пояснял свои доводы:
Сирин — поэт светлый, певец Божественной ясности, зо-
лотой гармонии. В дни, когда весь мир, все искусство охвачено
бешеным устремлением к Дисгармонии, к Хаосу, — он хочет
меж безóбразного и безобрáзного разрушения форм воздвиг-
нуть строгий и чистый воздушный замок поэзии внутренне
классической <...> .
Эта влюбленность в «улыбку детскую земли», это радостное
приятие мира, в котором сквозь многопеструю ткань фактов
поэт прозревает стройное Единство, — лейтмотив Сирина [22].
Конечно, это была не рецензия, а дружеский отзыв, когда
один «брат Круглого Стола» поддержал другого. В этом же вы-
пуске «Сегодня» был напечатан рассказ «Путешествие на Марс»
еще одного участника сообщества — Ивана Лукаша18. Мнения
большинства литературных критиков, которые откликнулись на
«гроздь» и «горний путь», заметно разнились.
Решающую роль в издании книг поэта Сирина, как коммен-
тировали собиратели критических отзывов о творчестве Набоко-
ва, сыграл А. Чёрный:
В 1921 г. в одном из номеров берлинского журнала «Жар-
Птица» появился анонс, сообщавший о готовящемся издании
18 Сегодня (Рига). 1923. No 44, 25 февраля. С. 5 –6 .
А. Устинов. «братья круглого стола»

354
Архивные мАтериАлы
книги стихов В. Сирина (таков был псевдоним, избранный На-
боковым во избежание путаницы с отцом)19. При ближайшем
участии редактора «Жар-Птицы» Саши Чёрного20, с которым
начинающего поэта познакомил В.Д . Набоков, к печати было
подготовлено сразу два поэтических сборника: «гроздь» (реально
вышедший уже в декабре 1922 г.) и «горний путь» (увидевший
свет в январе 1923 г.) . Многоопытный Саша Чёрный не только
19 В номерах 1–9 «Жар-Птицы», вышедших в 1921–22 гг., не встречается
объявление «о готовящемся издании книги стихов В. Сирина». В No 7 журнала
за 1922 г. появилось его стихотворение «Весна» («Ты снишься миру снова,
снова...»), напечатанное там с виньеткой Наталии гончаровой (с. 2); это сти-
хотворение не вошло ни в «гроздь», ни в «горний путь». После выхода книг
Набоков продолжил публиковаться в «Жар-Птице»: в No 11 за 1923 г. появи -
лись его стихотворения «И в Божий рай пришедшие с земли...» и «Из мира
уползли — и ноют на луне...», с заставкой работы В. Левитского (с. 32).
В том же выпуске журнала было напечатано стихотворение г. Струве «Нам
суждены еще свиданья...» (1922). В No 12 «Жар-Птицы» (1924), начавшей в
результате финансового кризиса выходить раз в год, «Шекспир» Вл. Сирина
(«Среди вельмож времен Елизаветы...») по-«братски» соседствует на одной
полосе с «Черным монахом» Л. Чацкого («Вот так, как бывало, приду...»)
(с. 32). Как замечает М. Маликова, стихотворение «Шекспир» было «вложено
в письмо к матери из Берлина в Прагу от 26 февраля 1924 г.» [28, с. 587],
поэтому указанная в книге дата: «Декабрь 1924» (с. 297), — не верна.
20 Сообщение об этом появилось в дебютном выпуске «Жар-Птицы»: «Из-
дательство “Русское Искусство” организовано А.Э . Коганом и состоит из
двух работающих в тесной связи аппаратов: одного — руководимого г.К . Лу-
комским — в Париже и другого — в Берлине, руководимого А.Э . Коганом».
Редактором литературного отдела «Жар-Птицы» приглашен А. Чёрный
(Саша Чёрный) [41, с. 41]. В этом же номере журнала было напечатано про-
странное стихотворение Набокова «Крым» (с. 36 –37), позднее включенное им
в «горний путь». Как заметила М. Маликова, это — «первое произведение
Сирина, удостоившееся упоминания в периодической печати» [28, с. 553].
В своей рецензии на дебютный выпуск «Жар-Птицы» М. цетлин (Амари)
констатировал: «Литературный отдел менее эмансипировался от традиций
журналов для занимательного чтения. Эти традиции требуют большого коли-
чества маленьких вещей, что, несмотря на хорошее качество литературного
материала, придает журналу некоторую пестроту. Кроме стихов <К.> Баль-
монта, А. Чёрного, Сергея Маковского, отметим талантливое стихотворение
молодого поэта Владимира Сирина. < . . .> Прекрасны незнакомые заграничным
читателям стихи Ахматовой, приводимые в интересной заметке о ее новых
книгах. Несколько неизвестных еще стихотворений Блока цитирует Андрей
Левинсон из недавно вышедших книг умершего поэта» [42]. Автором рецензии
на вышедший в 1921 г. в издательстве “Petropolis” сборник А. Ахматовой «По-
дорожник», напечатанной на с. 43 этого номера журнала, был «А. Ч<ёрный>».

355
определил расположение стихотворений, не только правил кор-
ректуру, но и придумал название второй книги — сам автор пред-
лагал озаглавить ее «Светлица» или «Тропинка божья» [19, с. 19].
Однако даже участие А. Чёрного, как и его, вероятно, весомый
редакторский вклад, не смогли спасти ни «гроздь», ни «горний
путь» от тотального фиаско у литературных критиков21, которым,
по наблюдению А. Долинина, «эти стихи не могли не показаться
крайне архаичными» [13, с. 29]. Наиболее показательным был
отзыв едва ли не самого тонкого критика русского зарубежья,
Константина Мочульского, прежде печатавшегося в эмигрантском
изводе журнала «Русская Мысль», где тогда работал г. Струве,
а теперь выступившего на страницах нового парижского еже-
недельника «звено»:
Сирин — один из последних потомков знатного рода. за ним
стоят великие деды и отцы: и Пушкин, и Тютчев, и фет, и Блок.
Несметные скопили они сокровища — он чувствует себя бога-
тым наследником. < ...>
Осознание себя как поэта, размышление о поэзии, о твор-
честве — симптом зрелости, идущей к закату.
Только подойдя к цели, оглядываются на пройденный слав-
ный путь и с законной гордостью отмечают содеянное. <...>
Мотив пушкинского памятника — лейт-мотив поэзии Сири-
на. <...> Напев его изыскан, ритмы торжественны, образы бла-
городны. Но это блеск не рассвета, а заката. У стихов Сирина
большое прошлое и никакого будущего22.
В «звене» этот отзыв Мочульского был напечатан вслед за
его же довольно прохладным откликом на третью книгу стихо-
творений А. Чёрного «Жажда» (Берлин, 1923), видимо, также
неслучайно. Выбрав определенную тональность для своих рецен-
зий, он как бы сближает обоих авторов — их стихотворения для
21 Ср.: «Впоследствии Набоков считал, что Саша Чёрный осуществил это из-
дание не потому, что высоко ценил его стихи — у него для этого, по мнению
Набокова, был слишком хороший вкус, — а лишь из доброго отношения к
подающему надежды и плодовитому сыну близкого друга» [5, с. 222].
22 Поскольку рецензия К. Мочульского на «гроздь» никогда полностью не
перепечатывалась, она представлена здесь в Приложении 2 с необходимыми
комментариями.
А. Устинов. «братья круглого стола»

356
Архивные мАтериАлы
критика одинаково плохи: они устарели еще до их публикации.
Литературное наставничество «многоопытного» А. Чёрного в от-
ношении поэта Сирина оказалось очевидным для такого внима-
тельного критика, как Мочульский23.
«за очень немногими исключениями ранние стихи Набокова —
скованные, эклектичные, лишенные собственного голоса, неред-
ко впадающие в напыщенную риторику и сентиментальность,
иногда просто безвкусные...», — замечал А. Долинин в «Истин-
ной жизни писателя Сирина» и выше по тексту приводил доводы
критиков в отношении этой массивной juvenilia:
цитируя сиринский «Сонет», вошедший в сборник «гроздь»,
К.В . Мочульский иронически восклицал: «Не верится, что “аз-
буке душистой ветерка учился он у ландышей и лани”. Эта
азбука не дается так легко. Чувствовалась бы мука, было бы
косноязычие. Не из гербария ли фета эти ландыши?» «Если
доискиваться его поэтических предков, — писал дружески рас-
положенный к Сирину глеб Струве, — надо прежде всего об-
ратиться к очень чтимому им Бунину, отчасти к Майкову и
классикам». «Все его эпитеты взяты от раннего символизма
(багряные тучи, лазурные скалы, лазурные страны, лучезарные
щиты, полнолунья и т. д.), — отмечал А. Бахрах, — многие
строки навеяны Блоком» [13, с. 29]24.
Названный здесь отклик Струве, появившийся в составе его
второй статьи из цикла «Письма о русской поэзии», который он
писал для журнала «Русская Мысль», вызывает двойственное
впечатление. Подобно Кадашеву он попытался написать положи-
тельную рецензию на «гроздь», приправленную довольно сухими
23 См. Приложение 1.
24 Вера Лурье, автор единственного отзыва исключительно о «горнем пути»,
писала, что это — «скучная книга. Происходит это не от недостатка дарования
автора, но нельзя проходить мимо всех современных творческих достижений
и завоеваний, отказаться от всех течений и школ и употреблять образы,
которые давно обесцветились и перестали быть символами. <...> Бледно и
неубедительно. <...> А ведь Сирин совсем молодой поэт, поэтому искренне
хочется, чтобы он изменил свой путь, не добивался непременно плавности и
легкости, употреблял бы меньше красивых слов, а главное — внимательно
занялся изучением новой русской поэзии. Тогда будем надеяться, следующий
его сборник будет ярче и интересней “горнего пути”» [27, с. 23].

357
комплиментами: «В. Сирин еще очень молод, но тем не менее у
него уже чувствуется большая поэтическая дисциплина и тех-
ническая уверенность», — или: «...в нем чувствуются большие
поэтические данные. У него есть и техническое умение, и острое
чувство языка, и вескость образов» [36, с. 297]. Тем не менее не-
возможно избавиться от впечатления, что он с трудом сдерживает
в себе даже не разочарование, скорее досаду: «По молодости
простительны Сирину многие недостатки — местами известная
сентиментальность и слащавость, доходящая даже до безвкусия
<...> . Это — мелкие погрешности по сравнению с главным гре-
хом Сирина: его чисто внешним подходом к миру, бедностью
внутренней символики, отсутствием подлинного творческого огня.
<...> От чтения его стихов — часто очень хороших, умелых сти-
хов! — становится тяжело и душно, хочется какого-то прорыва,
зияния — хотя бы ценой нарушения гармонии» [36, с. 297].
В заключении рецензии Струве спохватывается и проявляет
«братскую» солидарность: «Но будущее Сирина все впереди, и
верится, что он не совсем еще запутался в сетях своего пышно-
го, павлиньего мира. Об этом свидетельствуют некоторые из его
последних стихов, не вошедшие в “гроздь”» [36, с. 298]. здесь
Струве говорит о публикациях в берлинских газетах, где подчас
«братья» печатались вместе, хотя о групповых выступлениях речь
не шла — «Братство Круглого Стола», как было сказано в по-
ложениях, оставалось «тайным» обществом. Череда таких со-
вместных выступлений, когда его участники пересекались на
страницах одного и того же газетного номера, сопровождала
берлинский период литературной карьеры Набокова25.
25 См., например, No 602 газеты «Руль» (19 ноября 1922 г.) с публикацией
двух стихотворений «грибы» («У входа в парк, в узорах летних дней...») и
«На сельском кладбище» («На кладбище солнце, сирень и березки...») В. Си-
рина (с. 2) и рецензией В. Кадашева на книгу М.А . Бекетовой «Александр
Блок. Биографический очерк», только что изданную в Петрограде (с. 17). Воз -
можно, ему также принадлежала редкая рецензия на сказку Эль Лисицкого
«Про 2 квадрата», написанная в консервативном настрое, соответствующем
его стилистике критика: «Под таким названием выпущена изд<ательством>
“Скифы”, с позволения сказать, “детская книжка”, по другому тоже — “су-
прематический сказ про два квадрата, построенный в Витебске. 1920 г.”.
Скучная попытка позабавить витебских коммунят иллюстрированной с помо-
щью устаревших уже футуро-геометрических чертежей “мыслью” о том, как
А. Устинов. «братья круглого стола»

358
Архивные мАтериАлы
«АНЯ» В СТРАНЕ ЭМИгРАНТОВ
Одновременно с подбором и компоновкой стихотворений для
своих книг Набоков взялся за переводы: романа Ромена Роллана
«Кола Брюньон» по договору с издательством «Слово», первым
книгопечатным предприятием «Русского Берлина» [5, с. 212], и
“красный” квадрат на “черной” земле установил “красно”. К тому же конец
явно “контр-революционный”: на последней странице над красным квадратом
угрожающе повис черный квадрат».
В этом же номере была напечатана рецензия Юрия Офросимова на «Ни-
колку Персика», сиринский перевод «Кола Брюньона» (с. 9). Или другой вы-
пуск той же газеты в эпоху Sturm und Drang «Братства Круглого Стола» от
3 декабря 1922 г. (No 613), где на странице 2 были опубликованы снова два
стихотворения В. Сирина: «Снежная ночь» («Как призрак я иду, и реет в тиши-
не...») и «Невеста рыцаря» («Жду рыцаря, жду юного Ивэйна...»), а в разделе
«Критика и библиография» — рецензии В. Татаринова на книгу коллекционера
П.Н. Апостола «Московия в представлении иностранцев XVI–XVII веков»
(Берлин, 1922) и И. Лукаша на «Восточную политику III Интернационала»
(Берлин, 1922) Элиаса гурвича (с. 17). Но в особенности обращала на себя
внимание «ударная» стенгазета «Братства Круглого Стола» в первоапрельском
выпуске «Сегодня», где были напечатаны: «“Сон”. (Из альбома самопародий)»
С. горного с участием В. Сирина, который выступил со «Стихотворением»
(«Пою. где ангелы? В разлуке...»), и В. Татаринова, написавшего абсурдный
«Научный фельетон».
Сам горный, кроме обрамления стенгазеты прологом:
«заснул с газетой в руке. Не знаю — или день был тревожный и тягостный
или лег нехорошо, на левый бок, — утрудил сердце — только снилось всю
ночь что-то неясное и даже удивительное. Будто этот же номер все читаю
да читаю, но узнать не могу. И похоже будто, очень похоже — и не то. Всё
с передовой до хроники прочел, напрягался, потом обливался, стонал даже
во сне (домашние сказывали), а опомниться не мог, в себя придти. Прочту
и опять сначала. И опять. Сами посудите. Вот передовая»
и эпилогом:
«Дочитал до этого места. И проснулся. Не выдержал. Оказалось, что всё
сон. Слава Тебе господи. Приснится же эдакое. Не иначе что на левом боку
лежал. И сердце давило»,
написал разделы «Передовая», «Еще об этюдах. фельетон» (другой «фе-
льетон», написанный А. яблоновским, назывался «гришка зиновьев») и «Эко -
номический отдел», за которым и следовал эпилог [12, с. 5]. Наконец, нельзя
не упомянуть поэтическое выступление В. Сирина и г. Струве дуэтом в
газете «Руль»: на одной полосе были опубликованы стихотворение «Санкт-
Петербург» («Ко мне, туманная Леила!..») первого и «Отрывок (Из Р.- М . Риль-
ке “Der Schutzengel”)» («Ты — птица, прошумевшая крылами...») последнего
(Руль. 1924. No 1061, 1 июня. С. 2).

359
повести «Алиса в Стране чудес» Льюиса Кэрролла. Как пишет
биограф Набокова, эти первые «книги Набокова-Сирина вышли
одна за другой в течение четырех месяцев: в ноябре 1922 года —
“Николка Персик”, в декабре — “гроздь”, в январе 1923 года —
“горний путь” и в марте 1923 года — “Аня в стране чудес”»
[5, с. 238]. Отдельно он рассказывал историю обращения Набо-
кова к «Алисе», «этой чудесной книжке — источнику наслажде-
ния всех английских детей», как напишет об «Ане в стране чудес»
один из «братьев Круглого Стола» глеб Струве, «после Библии
вероятно самой популярной книге в Англии» — отзовется другой
«брат» Владимир Татаринов:
Летом 1922 года «гамаюн», одно из многочисленных русских
издательств, появившихся за последнее время, заказало Сири-
ну перевод «Алисы в Стране чудес». Получив в качестве аван-
са пять американских долларов — сумму по тем временам не-
малую, — он отправился домой на трамвае и, не обнаружив в
кармане мелочи, протянул кондуктору банкноту. На кондукто-
ра это произвело настолько сильное впечатление, что он оста-
новил трамвай, чтобы отсчитать сдачу.
После «Кола Брюньона» перевести «Алису в Стране чудес»
не составляло для Набокова труда. Чтобы получилась вполне
полноценная самостоятельная книжка для русских детей, он
весело перенес в нее все забавы из детского русского дома:
французская мышь, которая пришла в Англию с Вильгельмом
завоевателем, превратилась в мышь, которая осталась в России
после отступления Наполеона, Алиса стала Аней, и Аня обыгра-
ла Алису в игре слов. «Аня в стране чудес» была даже названа
лучшим переводом Кэрролла на иностранные языки [5, с. 233].
По замечанию А. Долинина, переводы «помогли» Набокову
«отойти от стилевых стереотипов современной русской литера-
туры», поскольку для «русифицированных версий двух знамени-
тых игровых повестей <...> ему волей-неволей приходится поды-
скивать эквиваленты ритмизованному, сочному сказовому стилю
французского писателя и каламбурам, пародиям, ироническим
интонациям писателя английского. И хотя в этих переложениях
порою заметны некоторая натужность и сбои ритма, в целом они,
как сказано в редакционном предисловии к публикации отрывков
из “Николки Персика” в газете “Руль”, представляли “по своей
А. Устинов. «братья круглого стола»

360
Архивные мАтериАлы
художественной форме и точности выдающуюся литературную
заслугу”. < ...> В короткой рецензии на “Аню в стране чудес”
г. Струве особо отметил, что “очень удачно передана всюду, не-
смотря на огромные трудности, игра слов”» [13, с. 30].
Рецензия глеба Струве была напечатана в майской книге
журнала «Русская Мысль», который продолжал — пусть и спо-
радически, и меняя свою издательскую географию, — выходить
в эмиграции под редакцией его отца, Петра Бернгардовича, где
сам Струве исполнял обязанности секретаря редакции, как он
рассказывал в другой версии воспоминаний о «Братстве Кругло-
го Стола»: «...я сам переехал в Берлин незадолго до того (осенью
1922 г. — А .У .), чтобы наблюдать за печатанием журнала “Рус-
ская Мысль”, который мой отец редактировал в Праге, но печа-
тание которого по финансовым соображениям было перенесено
в одну из берлинских типографий» [37, с. 190]. Этот отзыв, не-
смотря на упоминание его А. Долининым, был обойден молчанием
при републикации другой, невзрачной и несправедливой рецензии
консервативного педагога Евгения Елачича (1880–1945), напе-
чатанной в издававшемся в течение трех лет в Праге журнале
«Русская школа за рубежом» [11].
Выступив в роли моралиста, подобно герцогине в «Алисе»,
и используя риторику советского школьного методиста, Елачич
осудил издание «Ани в стране чудес» с тем, чтобы «избавить
детей от засорения их юных мозгов подобною недоброкачествен-
ною литературою». Разумеется, что он наотрез отказался при-
знать не только широкую популярность повести Кэрролла, но и
талант переводчика в переложении этой сказки на русский язык:
Что бы ни говорила педагогическая критика, что бы ни
утверждала — все равно книги, подобные рассматриваемой,
будут изготовляться, издаваться и преподноситься детям. Дети
будут эту чепуху читать, а родители думать и утверждать, что
подобное чтение «содействует развитию детской фантазии».
Сознавая в этом отношении полное бессилие свое, все же хо-
чется вновь и вновь повторить не новые уже аргументы. Книга
Карроля появилась в русском переводе уже давно и даже,
кажется, в разных переводах и переделках. Она явно рассчита-
на на дурной вкус родителей и на неразборчивость маленьких
читателей. Это сказка, — но в ней нет ничего поэтического,

361
задушевного, что придает неотъемлемую прелесть настоящей
хорошей сказке. Это длинный набор малосодержательных и
нацело выдуманных (а не художественно созданных), утриро-
ванно невероятных приключений и чудес. < ...> Многие дети
весьма охотно читают такую и для них бесспорную чепуху,
танцы омаров с черепахами, игра в крокет, причем ежи служат
шарами и фламинго и т.д ., и т.д. Но кому же это нужно! Есть
ли хоть тень пользы от чтения подобной отнюдь не поэтической
чепушинки? Сомневаюсь, но вред в такой книге, по-моему, есть
несомненный [16].
Отзыв г. Струве был диаметрально противоположным и по
настрою, и по пониманию удачных лингвистических находок
Сирина, что объяснялось прекрасным знанием английского язы-
ка и у переводчика, и у рецензента:
Нельзя не поблагодарить издательство «гамаюн» за переиз-
дание26 этой чудесной книжки — источника наслаждения всех
английских детей, но не менее радостной и для взрослых, спо-
собных поддаться чарам вымысла в оправе прелестного, искря-
щегося, чисто-английского юмора. Перевод выполнен В. Сири-
ным отлично, — пожалуй, не хуже, чем очень хороший прежний
перевод П<оликсены> Соловьевой (Allegro). Менее удались ему
некоторые стихи, но метод, как и в прежнем переводе, взят
правильный: пародий на известныe русские стихотворения.
Очень удачно передана всюду, несмотря на огромные трудности,
игра слов. Можно возражать лишь против русификации имен:
для тех, кто раньше знал или слыхал об «Алисе в стране чудес»,
она навсегда останется Алисой. Но ведь книжка предназначена
главным образом, для детей, которые впервые познакомятся с
Алисой, и не все ли равно, если она будет зваться Аней. Ри-
сунки С. залшупина могли бы быть лучше: они мало соответ-
ствуют английскому духу вещи. Издана книжка хорошо27.
26 Ср. сходный зачин предшествующей рецензии Струве на «Жизнеописания
наиболее выдающихся живописцев, ваятелей и зодчих эпохи Возрождения»
(Берлин, 1923): «Издательство “Нева”, в активе которого уже числятся не-
сколько художественных изданий, поступило очень хорошо, переиздав хотя
бы сокращенный перевод знаменитого труда Вазари о художниках Возрожде-
ния...» (Русская Мысль (Прага — Берлин). 1923. Кн. III–V . С. 422).
27 В связи с упоминанием художника Сергея залшупина (1899–1931), кото-
рый оформил «Аню в стране чудес», хотелось бы воспользоваться случаем
А. Устинов. «братья круглого стола»

362
Архивные мАтериАлы
Еще раньше рецензии Струве в берлинской газете «Руль» был
напечатан отзыв на «Аню в стране чудес», подписанный иници-
алом «В». В «Словаре псевдонимов русского зарубежья в Европе
(1917–1945)» М. Шруба предлагает несколько возможных кор-
исправить историческую несправедливость по отношению к его сестре, На-
дежде Александровне залшупиной (1898 — середина 1960-х), секретарю
редакции петроградского издательства «Петрополис». Повторяя давнишнюю
ошибку г. Струве, автор этих строк однажды назвал ее «женой графика зал-
шупина», публикуя чудесный мадригал Михаила Кузмина, посвященный ее
эмиграции [24, с. 95–96]. Впрочем, в остальном историческая реконструкция
ее биографии верна [24, с. 144]: в 20-х числах августа 1921 г. она выехала
с мужем, инженером-предпринимателем И.И . Даниловым, в Польшу, откуда
в ноябре — в Берлин, с чем и связано стихотворение Кузмина. Принимала
участие в вечерах берлинского «Дома Искусства» (существовал с 21 ноября
1921 по октябрь 1923 г.), сотрудничала с Издательством з.И . гржебина. По-
сле переезда я.Н. и Е.И . Блох в сентябре 1921 г. и высылки А.С. Кагана с
семьей в ноябре 1922 г. — двух руководителей «Петрополиса» — способство-
вала возобновлению их издательской работы в «Русском Берлине». Справка
залшупиной о книгоиздательстве «Петрополис» была напечатана сразу по
ее приезде в германию (Новая Русская Книга. 1922, No 1. С . 34–35). Теперь
возможно дополнить биографию этой обитательницы «Русского Берлина»
мемуарным рассказом покойной Полины Вахтиной, записанным в 2015 г.:
«Саму Н.А. я до сих пор помню очень хорошо, она была для меня такой
марсианкой, человеком другого мира. Прекрасно одевалась (или мне при
тогдашней нищете и убожестве так казалось), носила шанелевские костюмы
пастельных тонов из толстой плетеной рогожки и короткие юбки, у нас в
те годы не принятые. Туфли были на высоких, но толстых каблуках. Сейчас
у меня складывается впечатление, что она была тяжело больна и приехала
в Петербург прощаться. После отъезда она прислала нам с оказией пару писем,
но они тоже исчезли. Думаю, что она умерла в середине 1960-х.
Муж Н.А ., родной брат моей бабушки Иосиф Израилевич Данилов умер
незадолго до ее приезда в Ленинград. Н.А . вспоминала о нем с любовью,
хотя, судя по всему, он не отличался постоянством и доставлял ей немало
огорчения своими увлечениями: и дамами, и всяческими деловыми проектами,
которые всегда кончались крахом.
Кстати, Н.А . говорила, что ее отец — экономист и издатель — погиб во
время попытки уехать из России во время гражданской войны в Польшу: его
ограбили и выбросили из поезда».
Согласно справочнику «Весь Петроград» на 1917 г. Александр Семенович
и Лидия Давыдовна залшупины, а значит, и их дети, художник-график Сергей
Александрович и издательский работник Надежда Александровна, проживали
по адресу Кирочная ул., д. 17 . А .С. залшупин был известным экономистом,
издателем и редактором популярного тогда журнала «Жизнь и суд», выхо-
дившего с 1911 по 1917 г.

363
респондентов «Руля», пользовавшихся этой подписью, из которых
самым подходящим оказывается Иван Лукаш [45, с. 119].28 Но в
«Словаре» указано, что он подписывался «В» только в рижской
газете «Наше Слово» (1929). Если представить, что это не крип-
тоним, то возможно предположить, что автор отклика на «Аню
в стране чудес» — «брат Круглого Стола» Владимир Татаринов
(1892–1960), который использовал разные подписи для своих
статей и корреспонденций, в частности: «В. Е. Т.», «В. Е. Т -в»,
«В. Т .», «В. Т –в», «В. Т–ов», «В. Т –ъ», «Т», «Т–ъ» [45, с. 125,
131, 136, 137, 386, 388]. Подпись «В» может означать первую
букву его имени или же первую букву в его самом частом псев-
дониме в газете «Руль» — «Bystander» [45, с. 435]29.
В литературной биографии Набокова Татаринов — отчасти
загадочная фигура. Б. Бойд упоминает его только в связи с вы-
ступлением Набокова в 1924 г.: «По воспоминаниям глеба Струве,
на квартире его друзей, Владимира и Раисы Татариновых, Сирин
читал очень “вольные” стихи, которые он не мог ни напечатать,
ни читать публично» [5, с. 269]. А . Долинин замечает об участии
Набокова в другом литературном кружке, просуществовавшем
с конца 1925-го до начала 1933 г., к которому имел отношение
Татаринов: «Когда жестокий экономический кризис заставил
большинство писателей-эмигрантов покинуть германию и русский
Берлин опустел, центром неофициальной литературной жизни
28 Другие возможные кандидатуры: Петр Шустяков, который все же обычно
подписывался «–в» [45, с. 120]; или Владимир Деспотули, который терпеть
не мог Набокова, но тогда еще не вышел на газетную сцену [45, с. 125];
или Владимир цедербаум (не Ю. Мартов!), который не писал литературных
рецензий и не был связан с книгоизданием [45, с. 138].
29 См. рецензию Татаринова на сборник рассказов «брата» Л. Чацкого «фан-
тазии лорда генри» (Берлин: Изд. Е . гутнова, 1922) в другом выпуске «Руля»
(1922. No 625, 17 декабря. С. 11). На этой же полосе напечатан отклик
В. Сирина на сборник стихотворений «Железный перстень» (Берлин: Изд-во
«Медный Всадник», 1922) еще одного участника «Братства Круглого Стола»
С. Кречетова. В следующем воскресном номере «Руля» (No 631, 24 декабря)
были напечатаны стихи «Легенда о старухе, искавшей плотника» («Домик
мой на склоне, в Назарете...») В. Сирина (с. 2); очерк «Мелькания (Символ
улицы)» С. горного (с. 13); в разделе «Критика и Библиография» появились
рецензии на поэтическую книгу федора Сологуба «Пламенный круг» (Бер-
лин — Санкт-Петербург — Москва, 1922) В. Кадашева (с. 21) и В. Татаринова
на «Школьный атлас» (Берлин — Петербург, 1923) проф. Б.ф. Адлера (с. 22).
А. Устинов. «братья круглого стола»

364
Архивные мАтериАлы
стал новый кружок, основанный известным критиком Ю.И. Ай-
хенвальдом и Р.А . Татариновой (1889–1961), женой сотрудника
“Руля” Владимира Татаринова (как мы помним, одного из чле-
нов “Братства Круглого Стола”).30 После смерти Айхенвальда в
декабре 1928 г. кружку было присвоено его имя» [13, с. 370].31
Кажется необходимым прояснить эту примечательную фигуру
«Русского Берлина», тем более что автобиографическая справка
Татаринова была напечатана в ежемесячнике «Русская Книга».
Более развернутый вариант сохранился в архиве А. ященко,
редактора этого ежемесячника, поэтому есть возможность пред-
ставить Татаринова in his own words:
Влад<имир> Евгениев<ич> Татаринов, харьковский журна-
лист. заведующий редакцией газеты «Новая Россия» (ред<актор>
проф<ессор> А.В . Маклецов), сотрудник «Полтавского Дня»,
«Свободного Слова», «Свободной Речи» (Ростов н/Д), «Екате-
ринославского Вестника», «Вестника партии Народной Свободы»
и друг<их> изданий. Член Совета Харьковск<ого> О<бщест>ва
Деятелей литературы и периодич<еской> печати. В конце нояб-
ря 1919 г. эвакуировался из Харькова в Крым, еще работал в
«ялтинском голосе», «Евпаторийском Курьере», «Таврическом
голосе», «земле» (Симферополь) и «Юге России» (Севастополь).
заведовал телеграфным отделом Крымского Пресс-Бюро. После
эвакуации Крыма переехал в Берлин, где сотрудничает в «Руле»
и «голосе Эмигранта».
Редактор экономических бюллетеней агентства «Русспресс»32.
30 г. Струве упоминал ее в воспоминаниях о «Братстве Круглого Стола»:
«Присутствовали на собраниях, но не считались членами, и жены: моя тог-
дашняя жена (Ю. Андре.
—
А.У.) хозяйничала на всех собраниях, бывала
жена В.Е. Татаринова, Раиса Абрамовна, иногда, кажется, жена И.С. Лукаша.
Остальные, в том числе и В.В. Набоков, не были тогда женаты» [37, с. 192].
31 Именно об этом кружке Набоков пишет жене 11 июня 1926 г.: «Вернув-
шись домой, сел писать доклад и писал не переставая весь день (Капланы
отменили урок) до половины второго утра. Вперемежку с докладом писал
рассказик под теперешний советский стиль. Если хватит нахальства, я его
сегодня у Татариновых прочту, выдав его за русское изделье» [29, с. 105].
Доклад, о котором идет речь в письме, — «Несколько слов об убожестве
советской беллетристики и попытка установить причины оного» [29, с. 481].
32 Hoover Institution Archives (Stanford, CA). Boris I. Nicolaevsky Collection.
Box 127, folder 5. Названная выше справка в «Русской Книге» немногословна:
«Вл. Евг. Татаринов, харьковский журналист, с конца 1919 г. сотрудничал

365
Кроме своей журналистской деятельности, Татаринов также
готовил для «Руля» культурные обзоры и посильно способствовал
газетным публикациям поэта Сирина. Его отзыв на перевод сказки
Л. Кэрролла — знак поддержки литературной работы Набокова:
«Alice in Wonderland» — после Библии вероятно самая по-
пулярная книга в Англии. Нельзя себе представить английско-
го ребенка, который не спускался бы вместе с любопытной
девочкой Алисой в волшебную страну чудес. Дети любят эту
книгу не только из-за ее мягкого юмора и захватывающей на-
пряженности фабулы, но и потому, что автор умело собрал в
ней, так сказать, духовный инвентарь среднего английского
ребенка. В ней появляются любимые и знакомые герои англий-
ских сказок, в ней приведены в забавных пародиях классические
английские песенки, стихотворения, поговорки, кусочки из
школьных воспоминаний и т.п .
Эти особенности книги делают ее чрезвычайно трудной для
перевода, с которым мог справиться только человек, не только
хорошо знающий английский язык, английскую жизнь и англий-
скую литературу, но и свободно владеющий русской прозой и
стихом. В данном случае переводчик удовлетворяет обоим этим
требованиям. Чувствуется, что ему пришлось немало поработать
по приспособлению английского текста к пониманию маленьких
русских читателей. Ему это особенно удалось в переводе —
вернее в самостоятельном сочинении — стихов, помещенных в
книге. Вл. Сирин стремился русифицировать все английские
названия и собственные имена. С этой точки зрения напрасно
оставлены такие названия, как Дронт, Лори, грих33.
Книге можно пожелать самого широкого распространения [7].
в крымских периодических изданиях и заведывал телеграфным отделом
крымского Пресс-Бюро. После эвакуации Крыма переехал в Берлин, где
сотр<удничает> в “Руле”, “голосе Эмигранта” и <газете> “Время”» [38, с. 27].
33 В своей рецензии на «Николку Персика» Ю. Офросимов, напротив, осуждал
В. Сирина за русификацию имен в романе Р. Роллана: «Радостная книга о
Николке-Персике, и радостен, свеж перевод ее; на русский язык особенно
трудно, казалось бы, передать всю эту игру слов, подчас рифмованную; по-
рою — почти ритмическую прозу; весь характер этого старческого болтливого
говорка. Дух повести хорошо, сочно сохранен Вл. Сириным, иные словечки
удачно заменены соответственно найденными мало употребляющимися рус-
скими. Но все же порою возникают недоумения: зачем, например, такая при-
тянутая, упорная русификация в именах: глаша, Марθа (да еще через θ!)» [32].
А. Устинов. «братья круглого стола»

366
Архивные мАтериАлы
Справка о Татаринове М. Шрубы закрывает хронологические
лакуны его биографии: «В эмиграции с нояб<ря> 1920 г., эваку-
ировался в Константинополь; жил с 1921 г. в Берлине; в 1931 г.
член редколлегии берлинской газеты “Руль”; с нояб<ря> 1933 г.
в Париже; в 1933–1934 гг. соредактор пражского журнала “зна-
мя России”; в годы Второй мировой войны на юге франции в
Экс-ан -Прованс» [45, с. 748–749]. Вероятно, он покончил с собой
31 декабря 1960 года. Похоронен в Париже.
Ретроспективно Набоков вспоминал о выполненном им для
детей «Русского Берлина» переводе сказки Кэрролла в «Юби-
лейных записках» (“Anniversary Notes”), отвечая на прекрас-
ную статью Семена Карлинского (Simon Karlinsky) “Nabokov’s
Russified Lewis Carroll”:
. ..the same critic is much too kind to my Anya in Wonderland
(1923). How much better I could have done it fifteen years later!
The only good bits are the poems and the word-play. I found an
odd blunder in the “Song of the Soup”: lohan’ (a kind of bucket)
is misspelt by me and twisted into the wrong gender34. Incidentally,
I had not (and still have not) seen any other Russian versions of
the book (as Mr. Karlinsky suggests I may have had) so that my
sharing with Poliksena Solovyov the same model for one of the
parodies is a coincidence. I recall with pleasure that one of the
accidents that prompted Wellesley College to engage me as lecturer
in the early forties was the presence of my rare Anya in the
Wellesley collection of Lewis Carroll editions [48, p. 286–287].
Как это ни удивительно, но, кажется, что прежде чем писать
свой ответ Карлинскому, Набоков перечитал рецензию Струве,
иначе откуда бы могли появиться в «Юбилейных записках» комп-
лимент, что «удачно передана всюду <...> игра слов», или упо-
минание предшествовавшего «Ане в стране чудес» не менее за-
мечательного перевода Поликсены Соловьевой (Allegro).
34 Первый куплет «Черепахового Супа», как его поет Ане Чепупаха, в старой
орфографии выглядит так:
Сказочный супъ — ты зеленъ и прянъ.
Тобой наполненъ горячiй лоханъ!
Кто не отв даетъ? Кто такъ глупъ?
Супъ мой вечернiй, сказочный супъ,
Супъ мой вечернiй, сказочный супъ! [18, с. 95].

367
ЭПИКА И ЛИРИКА
Как вспоминал г. Струве, рассказывая о «Братстве Круглого
Стола», «посещали заседания кружка и другие: например, поэт
Владимир Корвин-Пиотровский, который на заседании читал свой
рассказ; а также Н.С . Арбузов, у которого потом был книжный
магазин. Но так как более поздние протоколы не сохранились,
не могу сказать, были ли они “кооптированы” в кружок или
были его гостями» [35, с. 5, 8]. Среди таких «гостей» нужно на-
звать и Евгения Кумминга (известного также как Евг. или Е. Ком-
нин), чья бурная жизнь была реконструирована Игорем Петровым
и доступна в соответствующих его постах в «Живом журнале»35.
Необходимо отметить, что литературная биография Кумминга
началась еще в Москве, где он дружил с Вениамином Кавериным.
Получив в 1921 г. эстонское гражданство36, он эмигрировал в
35 Ср. также справку Шрубы с указанием его псевдонимов в эмигрантской
печати: «Кумминг Евгений Львович (Eugen Kumming; 18.10.1899, Москва —
27.5.1980, Мюнхен), поэт, журналист, редактор, переводчик; в эмиграции
с 192<1> г.; жил в германии; в 1933 г. редактор-издатель берлинской газеты
“Новое слово”; во время Второй мировой войны в Вермахте в качестве пере-
водчика на восточном фронте; после 1945 г. жил в Мюнхене, в 1953–1954 гг.
директор радиостанции “Свобода”. Псевд.: 1) Е. К.; 2) Е. К –н; 3) Комнин,
Евгений [Комнин, Евг.; Комнин, Е.]» [45, с. 624].
36 См. его статью «Литературная жизнь Москвы» в ревельской газете «По-
следние Известия» (1921. No 75, 4 апреля. С. 4), где он, в том числе, писал
о будущем гражданине «Русского Берлина» и других поэтах:
«Мне горестно и трудно писать о литературной жизни Москвы: горестно,
потому что русская художественная мысль загнана в подполье, трудно, потому
что здесь, на этих страницах, костер национального вдохновения приходится
складывать из отдельных, едва полыхающих угольков — угольков, не задутых
еще аскетической строгостью “рабоче-крестьянской власти”.
Начнем вспоминать о “звездах первой величины”.
Валерий Брюсов, состоящий членом российской коммунистической партии,
занимает в настоящее время должность заместителя Луначарского в литера-
турном отделе Наркомпроса. <...> за последние годы Брюсовым, кроме не-
скольких рассказов и незначительных статей, изобличающих в авторе “честно-
го, но не слишком ортодоксального коммуниста”, изданы две книги: “Опыты по
метрике и ритмике, по эвфонии и созвучьям, по строфике и формам” (книго-
издательство «геликон» — 1918) и “Наука о стихе” («Альциона» — 1919).
Андрей Белый сильно бедствует, исхудал, осунулся. Читает во Дворце
искусств популярные лекции ради заработка. Несколько книг по вопросам
культуры и философии, которым Белый придает громадное значение, тщетно
А. Устинов. «братья круглого стола»

368
Архивные мАтериАлы
германию и начал активно участвовать в жизни «Русского Бер-
лина». В 1933 г. он стал редактором газеты «Новое Слово», при-
держивавшейся национал-социалистских директив, одновремен-
но работал военным переводчиком в Абвере и даже составил
несколько русско-немецких военных словарей.
О том, что Кумминг был гостем «Братства Круглого Стола»,
свидетельствуют шуточные двустишия, сочиненные Набоковым и
сохранившиеся в архиве «брата» Л. Чацкого-Страховского, для ко-
торых другой «брат», г. Струве, оставил специальное пояснение:
Стихотворения, написанные В.В . Набоковым в Берлине в
1923 г., когда мы оба принадлежали к литературному кружку,
который назывался «Братство Круглого Стола» (название было
придумано Л.И . Страховским-Чацким) и собирался большей
частью у меня на квартире (9, Байрише штрассе, Берлин —
Вильмерсдорф). Стихотворения представляют собой эпиграммы
на некоторых (не всех) членов кружка. Не представлены:
Л.И. Страховский (Леонид Чацкий), В.Л . (Корвин)-Пиотровский,
В.А . Амфитеатров-Кадашев. Н .В. яковлев и Н. С.(?) Арбузов
были на периферии кружка и редко посещали собрания. Со-
хранилось несколько протоколов собраний, которые составлял
Л.И. Страховский, и несколько его карикатур [30, с. 24].
Двустишия Набокова сохранились без потерь, вот они:
Как долго спит, о струнный Струве,
твой поэтический Везувий!
ждут своего часа. Советская власть, считая эти книги не приносящими прямой
пользы рабоче-крестьянскому делу, разрешения на печатание не дает.
Вячеслав Иванов издал две книги: “Младенчество” — поэма и “Проме-
тей” — трагедия. Осенью, не получив пропуска за границу, выехал на Кавказ.
Об Александре Блоке ничего не слышно.
В октябре прошлого года приезжали в Москву <Н.> гумилев и М. Кузмин,
выпустивший две новые книжки стихов.
Беллетристики в Москве, да и вообще в России, не существует. Пи-
сатели разъехались по медвежьим уголкам; печатать книги нельзя, писать
агитброшюры не дозволяет совесть, желудок настойчиво подчеркивает свои
требования, — что делать? <...> я намеренно не останавливаюсь на специ-
альных пролетарских организациях, журналах, литературных студиях; не хочу
вспоминать и о “Доме печати”, “Дворце искусств”, “Пролеткульте”.
Бог с ними — с мертворожденными. Русская литература, затравленная,
глушимая рабоче-крестьянским правительством, загнанная в подполье, живет
без них. Она живет и дышит, пусть слабо теперь, как чахоточный, но она
твердо знает: Россия еще воскреснет».

369
Когда мы спорим с Куммингом,
то в комнате безумен гам.
Когда громит нас яковлев,
тогда дрожит, заплакав, лев.
Большой роман принес Лукаш.
А ну, любезнейший, покажь!
В стихах я на борьбу зову
и отдаю Арбузову.
Не знаешь ты, Татаринов,
что каждый стих и стар и нов.
На голове земли, я, — Сирин, —
как ухо, в небо оттопырен37.
Общение Набокова с Куммингом приходится на самый актив-
ный период деятельности «Братства Круглого Стола». Как на-
писал Струве в примечании к этим эпиграммам, они были на-
писаны «в Берлине экспромтом на собрании кружка писателей
на квартире у г.П. Струве в конце 1922 или (вернее) в 1923-м го -
ду» [GSP]. И это общение было более близким, чем Набоков
позволил предполагать в ретроспективе, когда Вера Набокова
писала Роману гринбергу 19 января 1953 г. из Итаки: «Относи-
тельно Кумминга, кот<орого> помнит по “Рулю”, почти ничего
не знает, говорит, “кажется, прохвост”. В литературном же смыс-
ле говорит, что К<умминг> неудачный подражатель тех “акме-
истов”, что помельче» [14, с. 380].
Вместе с ним Набоков, например, благополучно участвовал в
первом вечере «Кружка друзей русской культуры», учредительное
37 [30, с. 24]. Впервые эти эпиграммы были напечатаны в составе эссе г. Стру-
ве «К смерти В.В . Набокова» (Новое Русское Слово. Нью-Йорк. 1977, 17 ав-
густа. С. 8). Ошибки в прочтении исправлены по автографу [GSP].
А. Устинов. «братья круглого стола»

370
Архивные мАтериАлы
Владимир Набоков. Экспромты. Берлин.

371
собрание которого состоялось 25 марта 1924 года. газетный анонс
гласил:
Во вторник, 25 марта в 8
→
час<ов> вечера, в помещении
Flugverband’a (Schöneberger Ufer 40) Кружок друзей русской
культуры устраивает первое исполнительное собрание.
Собрание будет состоять из концертного и литературного
отделений. В концертном примут участие члены Кружка —
Ек<атерина> Девильер, Полина Доберт, Вера Шор, зинаида
Юрьевская и Юрий Шор. У рояля М.г. Антик и В.Н . фидлер.
В литературном отделении прочтут свои произведения
Аяц-Бай, Жак Нуар, Э.С . Кальма, Е.Л. Комнин, И.С . Коноплин,
Лери, В. Сирин и Л.Н. Урванцов.
В перерыве между концертом и литературным отделением
в гостиных Flugverband’a присутствующим будет предложен от
Кружка чай. Разъезд в 2 часа ночи. Билеты можно получать в
ред<акции> «Балтийского Альманаха»38 от 1 ч. до 3 ч. дня еже-
дневно [23] 39.
38 См. в рецензии на второй выпуск «Балтийского альманаха» (Берлин, 1924)
В. Татаринова (Руль. 1924. No 998, 16 марта. С. 7): «Балтийский альманах
не легко поддается критическому обзору, ввиду крайнего разнообразия его
содержания. В нем есть решительно всё: и стихи — очень много стихов
—
и беллетристика, и исторический отдел, и критика, и искусство, и экономика.
Столь же разнородны и авторы — финны, литовцы, эстонцы, латыши, рус-
ские — всех оттенков и направлений и, наконец, даже китайцы. Быть может,
от всей этой пестроты несколько рябит в глазах и хочется, чтобы в будущем
редакция придавала значение не столько количеству, сколько качеству». От-
дельно Татаринов отметил продолжение публикации воспоминаний Ивана
Коноплина (наст. фам. Конопленко; 1894–1953), в будущем резидента со-
ветской разведки сначала в германии, а после в Швейцарии, Иране, Турции,
греции [45, с. 613]: «ценны мемуары Ивана Коноплина о “Бермондтовщине”.
Автор стремится быть объективным и только описывает, не делая выводов.
Но вывод, к несчастью, напрашивается сам собой и заключается в формуле:
“авантюра и контр-разведка”». Меньше чем через месяц Коноплин вышел из
редакции «Балтийского альманаха», объяснив причины в «Письме в редакцию»
газеты «Руль» (1924. No 1016, 6 апреля. С . 6): «глубокоуважаемый г<осподин>
редактор. Не откажите поместить в Вашей газете нижеследующее: ввиду
многих причин, главным образом морального свойства, я складываю с себя
обязанности редактора берлинского отд<еления> “Балтийского Альмана-
ха”. С совершенным уважением Ив. Коноплин. Берлин, 3 апреля». Можно
представить, что Коноплин послужил одним из прототипов образа Мартына
Эдельвейса в романе В. Набокова «Подвиг».
39 Ср. также объявление, напечатанное три дня спустя с дополнением в кон-
цовке: «Оставшиеся билеты будут с понедельника, 24-го, продаваться в
А. Устинов. «братья круглого стола»

372
Архивные мАтериАлы
Как замечает Б. Бойд, этот вечер был «респектабельным <...>
концерт, чай и литературные чтения, продолжавшиеся до двух
часов ночи» [5, с. 269] 40. Однако нельзя согласиться, что там
Сирин оказался «звездой первой величины» — эта честь принад-
лежала Владимиру Клопотовскому (1883–1944), известному под
псевдонимом «Лери», невероятно популярному фельетонисту в
стихах, уступавшему в известности только А. Чёрному. По со-
общению газетной хроники, поэт В. Сирин оказался на этом
вечере в несколько неожиданном для себя литературно-художе-
ственном окружении:
В зале Flugverband’a на днях состоялось первое исполни-
тельное собрание, устроенное «Кружком друзей русской куль-
туры». Собрание открылось концертным отделением, в котором
выступили такие интересные дарования, как Полина Доберт,
исполнившая песни Мусоргского, Вера и Юрий Шор и молодой
пианист закин.
После концертного — состоялось литературное отделение
«Кружка», открывшееся рядом звучных лирических стихотворе-
ний Вл. Сирина в эффектном исполнении поэта. Лев Урванцов
прочитал уже напечатанный в одном из берлинских журналов
психологический рассказ «Мертвые слова».
С большим успехом прочитал Лери свои остроумные «злобы
дня», в которых легкая радость жизни смешана с большой тос-
кой по родине.
закончилось литературное отделение отрывком из романа,
прочитанным И. Коноплиным, и рядом сильных стихотворений
о скитаниях под чужими небесами Кальмы41.
Насколько можно судить по отчету о втором вечере Кружка
друзей русской культуры, который состоялся 16 апреля 1924 г.
там же, «в уютных залах германского Аэроклуба», ни Сирин,
книжных магазинах О. Дьяковой и <И.> Ладыжникова, а в день концерта —
при входе» (Руль. 1924. No 1004, 23 марта. С. 6).
40 В то же время вряд ли Набоков посетил «Собрание монархистов» 24 марта
1924 г., которое состоялось «в 7-ю годовщину печальных дней революции»,
где выступил с речью его однокашник и близкий приятель Сергей Ольден-
бург и о котором Кумминг написал отчет для газеты «Руль» (1924. No 1007,
27 марта. С. 5).
41 Руль. 1924. No 1009, 29 марта. С. 5 .

373
ни Кумминг в нем участия не приняли, зато выступил «восьмой
брат Круглого Стола»: «“Официальная” часть программы была
на этот раз чисто литературная: А. яблоновский прочел свой
новый рассказ “Волшебная сказка”, поэт С. Кречетов — несколь -
ко своих стихотворений. Известная артистка Лидия Рындина
(жена Кречетова.
—
А.У .) очень изящно и с большим вкусом
читала Игоря Северянина и стихи даровитой, сейчас за рубежом
забытой молодой поэтессы Веры Инбер» [17]42. Набоков предпо-
чел выступить на объявленном заранее в «Руле» юбилейном
вечере 20 апреля 1924 г. — объявление здесь приводится полно-
стью, чтобы добавить на карту «Русского Берлина» дополнитель-
ные локусы, имеющие к нему отношение:
19 апреля исполняется столетие со дня смерти Байрона.
В связи с этим Литературный Клуб в воскресенье, 20 апреля,
в помещении Аэро-Клуба (Schöneberger Ufer 40) устраивает
вечер, посвященный памяти Байрона. В вечере примут участие:
артистка музыкальной драмы Р.И. Киттэн, артист А.А . Мурский,
Лоллий Львов, Вл. Сирин, Л. Подольский и др.
Предварительная продажа билетов начнется с понедельника,
14 апреля. Билеты можно получать в книжных магазинах «Мо-
сква» (Nettelbeckstrasse), Ладыжникова (Rankestr. 23) и «Об-
разование» (Nürnberger Str. 65) [3].
В газетном отчете было отмечено, что следом за вступитель-
ным словом Юлия Айхенвальда и рефератом Лоллия Львова,
«Владимир Сирин прочел на английском языке лирические про-
изведения Байрона» (см. Приложение 4). Из опубликованной
заранее программы известно, какие именно стихотворения про-
декламировал на «Байроновском вечере» Набоков:
Вступительное слово «Байрон в России» скажет Лоллий
Львов. затем Вл. Сирин прочтет стихотворение Пушкина «К мо-
рю», посвященное Байрону.
42 В той хронике ниже следовало объявление: «На очередном открытом со-
брании Союза сценических деятелей во вторник 29-го апреля в кафэ “Леон”
поэт Вл. Сирин прочтет одноактную драму “Полюс” и свои “Петербургские
сонеты”, Ив. Коноплин прочтет ряд очерков “Белопарусник” и пролог к
драме-мистерии “Библия”. Нач<ало> в 8
→
ч<асов> в<ечера>» (Дни. 1924.
No 445, 25 апреля. С. 5).
А. Устинов. «братья круглого стола»

374
Архивные мАтериАлы
Во втором отделении Вл. Сирин прочтет два стихотворения
Байрона: a) When we to parted, b) She walks beauty — на ан-
глийском языке и два стихотворения великого поэта: a) Стан-
сы для музыки и b) Еврейские мелодии — на русском языке.
А.А . Мурский прочтет монолог из Манфреда: «Услышь меня,
Астарта!» [4] 43.
«Литературный Клуб» и устроители «Байроновского вечера»
любезно высказали свою признательность выступившим участ-
никам на страницах газеты «Дни»44.
В самом начале апреля Кумминг стал первым критиком, точнее
пересказчиком и описателем сиринской драмы в стихах «Тра-
гедия господина Морна», которая так и осталась не опублико-
ванной Набоковым при жизни. Поводом для создания драмы
стал известный инцидент с «подлой статьей о поэзии Сирина»
[5, с. 259], напечатанной Александром Дроздовым в газете «На-
кануне». В статье «Вл. Сирин», замечает А. Долинин, «он был
представлен благополучным барчуком-дилетантом, “лишенным
творческого горения”. <. . .> После выхода статьи Набоков послал
Дроздову вызов на дуэль, не зная, что его обидчик уже уехал из
Берлина в Москву» [13a, с. 505] 45.
Как пишет Б. Бойд, «поскольку в основе сюжета “Трагедии
господина Морна” лежит неспособность главного героя выпол-
нить условия дуэли, можно предположить, что именно конфликт
с Дроздовым, не ответившим на вызов в начале декабря, явился
толчком к созданию пьесы, о работе над которой одно из со-
перничающих с “Накануне” изданий сообщило в конце этого
месяца» [5, с. 259–260] 46. Действительно, берлинский оппонент
43 Когда к выступающим присоединился Ю. Айхенвальд в день «Байроновского
вечера» в газете была напечатана чуть подправленная программа (Дни. 1924.
No 442, 20 апреля. С . 5).
44 Их корреспонденция появилась в разделе «Хроника»: «Литературный Клуб
выражает искреннюю благодарность Р.И. Киттэн, А.А. Мурскому, Вл. Сирину
и Л. Львову за участие в вечере, 20 апреля, памяти Байрона» (Дни. 1924.
No 448, 29 апреля. С . 5).
45 Все же рецензия Дроздова не лишена остроумия — он очень четко подметил
старомодную вторичность и откровенную «домашность» поэзии В. Сирина.
См. Приложение 3.
46 Одним из поводов противостояния Дроздову мог быть коллективный выпад

375
«Накануне», газета «Дни» в своем «Рождественском номере» раз-
местила в рубрике «В кругах писателей и ученых» следующее
сообщение: «В. Сирин готовит к печати третий сборник стихов и
сборник рассказов. Пишет пятиактную трагедию в стихах “Тра-
гедия господина Морна”»47
.
30 декабря 1923 г. Набоков писал Вере Слоним из Праги:
«Сейчас я работал, сидел у меня Морн, — он просит передать
тебе “сердечный привет”» [29, с. 60]. Еще 31-го: «Мне, понима-
ешь, нужны удобства не ради удобств, а затем, чтоб не думать
о них — и только писать, писать — и развернуться, громыхнуть...
А в конце концов — кто знает, — может быть, оттого, что я
пишу “господина Морна”, сидя в шубе, на арестантской кровати,
против председателя «Веретена» семи участников этого кружка, что и привело
к созданию «Братства Круглого Стола» [13, с. 369]. Их «Бойкот сотрудников
“Накануне”» неоднократно упоминался в набоковедении, но по какой-то за -
гадочной причине никогда не был введен в научный оборот:
«группа писателей, входивших в президиум и совет литературно-художе-
ственного содружества “Веретено”, обратилась к председателю этой орга-
низации и редактору журнала “Сполохи” А.М . Дроздову с нижеследующим
заявлением:
“целый ряд фактов, происходивших за последнее время в литературно-
художественном содружестве «Веретено», в том числе особое приглашение
на первый вечер «Веретена», посланное тов. председателя г<осподином>
<г.> Алексеевым, сотруднику газеты «Накануне» г<осподину> <И.> Василев-
скому (Не-Буква) — приглашение Вами сотрудника той же газеты гр<афа>
А.Н. Толстого, участвовать во втором вечере содружества (т.е. переход из
области чисто-литературного суждения о гр<афе> А.Н . Толстом к прямому
личному общению с ним) — и, наконец, сделанное Вами и г<осподином>
Алексеевым на собрании совета «Веретена» предложение принять в состав
членов «Веретена» гр<афа> А.Н . Толстого, а также общий дух, проникший
в «Веретено» за последнее время, — все это обнаружило наличие глубоко
идейного расхождения между нами и убедило нас в полной невозможности
дальнейшей совместной работы.
Ввиду сего мы заявляем Вам о нашем выходе из состава членов литера-
турно-художественного содружества “Веретено”».
заявление подписано В.А . Амфитеатровым-Кадашевым, Сергеем горным,
Иваном Лукашем, Вл. Сириным, глебом Струве, В. Татариновым и Леонидом
Чацким (Руль. 1922. No 596, 12 ноября, с. 9).
47 Дни. 1923. No 345, 25 декабря. С. 13. здесь же было сообщено о планах
двух других «братьев Круглого Стола»: «Иван Лукаш пишет большой истори-
ческий роман из эпохи Елисаветы Петровны; Леонид Чацкий написал сборник
рассказов “Черная любовь”».
А. Устинов. «братья круглого стола»

376
Архивные мАтериАлы
при свете огарка (это, впрочем, почти поэтично), он выйдет еще
лучше» [29, с. 62].
И снова уже с приходом нового года, 8 января: «Морн растет,
как пожар в ветреную ночь! У меня осталось всего две сцены
сочинить, причем уже есть самый конец последней — восьмой —
сцены. я пишу Лукашу, что это все — блистательный пустяк —
но не верю... Впрочем... <.. .> Не могу дольше писать сегодня —
надо итти на вечер. Меня вывозят в свет! Из моих знакомых тут
только вечно юный Сергей Маковский» [29, с. 64]. Наконец,
16 января 1924 г.: «Счастие мое, я и 17-го не могу приехать.
Кроме трагедии, есть другая побочная причина, — которая, к со-
жалению, важнее первой. Дело в том, что, грубо говоря, я жду
из Берлина денег (за те переводы). < ...> Как только я получу их,
в тот же день я и уеду отсюда, — а это может случиться хоть
завтра. <.. .> Трагедия же не сегодня завтра дойдет до такой
точки, после которой ее можно будет кончать где угодно. я так
раздражен всем этим, что с трудом пишу тебе. < ...> Да, новый
год начался довольно коряво» [29, с. 70].
Как пишет Б. Бойд, «несомненно, самое значительное из всех
написанных к тому времени произведений Набокова в любом
жанре “Трагедия господина Морна” в некоторых отношениях
остается лучшей из его пьес». здесь он «тянется за Шекспиром,
о чем свидетельствуют и пять актов, и три тысячи строк белых
стихов, и гибридные имена Дандилио, Эдмин, ганус, и — самое
главное — тип построения сюжета. <. . .> Набоков как бы прое-
цирует на циклораме за спинами актеров события русской рево-
люции...» [5, с. 261]. А. Долинин рассматривает эту драму как
знак «перелома» в набоковском творчестве, оказавшего, в том
числе, влияние на эволюцию лирики поэта В. Сирина. По его
мнению, пьеса написана «на переходе, в поворотный момент его
творческой биографии, когда он начал избавляться от поэтической
немощи и преодолевать инерцию лирики. < .. .> Лирическое “я”
его поэзии расщепляется в них на несколько голосов» [13, с. 34].
Отдельное значение здесь играют реальные прототипы, кото-
рые следуют правилам игры, установленным Сириным в «Траге-
дии господина Морна»: «Старинная метафора, уподобляющая
мир театру, а людей актерам, была близка его миропониманию,
и он многократно пользовался ею в своих произведениях. Неуди-

377
вительно поэтому, что именно в “Трагедии господина Морна” —
его первой по-настоящему “театральной” пьесе со сложным сю-
жетом и большим количеством персонажей — Набоков впервые
опробует стратегию игры с собственным текстом, обнажающей
и подчеркивающей его придуманность. < ...> Искусству-игре На-
боков противопоставляет “серьезное искусство”, находящееся в
услужении у революционных идей. Его в пьесе олицетворяет
поэт-трибун Клиян, который восторженно принимает разруши-
тельный пафос безумца Тременса и за которым просматриваются
легко опознаваемые современные прототипы. Он “похож на коня”,
как Борис Пастернак, он с удовольствием смотрит, как умирают
дети, радуется разрушению музеев и слагает оды гениальному
вождю, как <Владимир> Маяковский, и призывает «пожары раз-
дувать», как <Александр> Блок в “Двенадцати”» [13, с. 35–36].
Благодаря этим приемам драма поэта В. Сирина получилась не
только современной, но по-шекспировски эпической. Как пишет
Б. Бойд, когда 26 января 1924 г. «Набоков закончил “Морна” —
первое свое большое произведение, он, по его словам, ощутил
себя “как дом, откуда с тихим громом громадный унесли рояль”»
[5, с. 261]. 8 марта 1924 г. он читает «Трагедию господина Мор-
на» для публики «в доме госпожи Лакшиной, где присутствовали
Айхенвальд, Алданов и другие литераторы. Сирин безуспешно
пытался заинтересовать издателей своей пьесой и планировал
публичное чтение» [5, с. 269]. О поиске издателя для книги он
пишет 6 марта матери: «Сунулся я с моей трагедией к гржебину
<...> но оказалось, что он печатает по новому правописанью, что,
конечно, мне не подходит. Тогда я обратился к Ладыжникову и
есть надежда, что он примет. Ответ мне будет в понедельник —
так как нужно четыре дня, чтобы прочесть эту махину»48.
O soirée «в доме госпожи Лакшиной» не без удовольствия
писала берлинская пресса. «В минувшую субботу, — сообщала
газета “Руль”, — поэт Вл. Сирин прочел на закрытом вечере не-
давно законченную им трагедию в стихах (в пятистопных ямбах) в
пяти действиях и 8-ми картинах под названием “Трагедия г. Мор-
на”. В ближайшее время Вл. Сирин прочтет ее публично» [31].
48 New York Public Library (New York, NY). Berg Collection, Vladimir Nabokov
Archives.
А. Устинов. «братья круглого стола»

378
Архивные мАтериАлы
газета «Дни» сделала более загадочное оповещение: «В.В . Сирин
прочел недавно в тесном кругу драму “Трагедия доктора Морна”.
Драма эта в пяти действиях (восьми картинах), написана на
фантастический сюжет белыми стихами» [8].
Следующее сообщение о пьесе появилось в «Хронике» га-
зеты «Руль»: «В ближайшем собрании “Литературного клуба”
поэт Вл. Сирин прочтет свое новое произведение под названием
“Трагедия г. Морна”. О дне собрания будет объявлено особо»49.
Действительно, Набоков прочитал драму «публично» в «Литера-
турном клубе» три недели спустя. «В понедельник, 31-го марта, —
сообщалось в “Руле”, — в Литературном клубе, в помещении
кафе Леон (Ноллендорфплац) поэт Вл. Сирин прочтет свое новое
драматическое произведение под названием: “Трагедия г. Морна”.
Начало в 8
→
час<ов> веч<ера>»50. Второй раз газета повторила
свое сообщение post factum 1 апреля51, а еще два дня спустя на-
печатала exposé Кумминга:
«ТРАгЕДИЯ гОСПОДИНА МОРНА»
Под таким названием прочел В. Сирин на очередном собра-
нии Литературного Клуба свое новое драматическое произве-
дение — трагедию в пятистопных ямбах, в пяти актах и восьми
картинах.
49 Руль (Берлин). 1924. No 1002, 21 марта. С. 5 . О том же самом и в тот же
день сообщила газета «Дни» в своей берлинской хронике: «На ближайшем
собрании “Литературного клуба” поэт Вл. Сирин прочтет свое новое произ-
ведение “Трагедия г. Морна”» (Дни. 1924. No 417, 21 марта. С. 5).
50 Руль (Берлин). 1924. No 1010, 30 марта. С. 9 . Иная дата была объявле-
на в газете «Дни» (1924. No 421, 26 марта. С . 5): «В пятницу, 28 марта, в
Литературном клубе, в гуттман зале (Бюловштр<ассе> 104), поэт Вл. Си-
рин прочтет свое новое произведение под названием: “Трагедия г. Морана
<sic!>”. Нач<ало> в 8
→
ч. в.» . В пятничном номере «Дней» были приведены
причины, по которым вечер был перенесен на 31 марта: «Назначенное в пят-
ницу 28 марта в гуттман зале собрание Литературного Клуба, на котором
Вл. Сирин должен был читать свое новое произведение “Трагедия г. Морана
<sic!>”, отменяется ввиду того, что на этот день приходится вторая годов-
щина смерти отца поэта. Чтение состоится на будущей неделе» (Дни. 1924.
No 423, 28 марта. С. 5). Наконец, два дня спустя газета напечатала анонс,
идентичный опубликованному в «Руле» (Дни. 1924, No 425, 30 марта. С. 6).
51 Руль (Берлин). 1924. No 1011, 1 апреля. С. 5 .

379
«Трагедия господина Морна» — трагедия короля, который,
подравшись инкогнито на дуэли à la courte paille с мужем воз-
любленной, принужден застрелиться, но вместо этого, после
страшных колебаний, решается бросить царство. Вместо покоя,
бывшего короля встречают — душевное смятение, измена
Мидии, его возлюбленной, чудовищный мятеж, охвативший
страну, и, наконец, выстрел прежнего соперника, настигшего
господина Морна в его уединении. Раненный в голову, Морн
оправляется — и, уверив себя, что теперь он выполнил дуэль-
ный долг, решает вернуться на царство. Романтическим бле-
ском окружено его воскресение — но слишком много зла
наделал его побег, — и в мгновение наибольшей напряжен-
ности блеска и счастья он кончает самоубийством. Вся вещь
так построена, что каждое драматическое движение того или
иного лица отражается на всех остальных. Трагедия самого
короля вовлекает и Эдмина, нежного и безвольного друга Мор-
на, с которым Мидия, пустая и страстная женщина, изменяет
королю, и гануса, мужа Мидии (ганус — бывший мятежник,
бежавший из ссылки), и Тременса, вождя крамольников, ог-
ненного разрушителя, и слабую светлую Эллу, дочь его — не-
весту, а затем жену страстного и трусливого Клияна, — и,
наконец, старичка Дандилио, похожего на одуванчика, — яс-
ного старичка, любящего весь мир и малейшие пылинки мира.
Все они — косвенно через господина Морна — сталкиваются
со смертью, и все по-разному принимают ее. Сам Морн трус,
но из породы великолепных трусов, который для того, чтобы
умереть, требует —
О, если б можно было
нетак,нетак —анавидуумира,
в горячем урагане боевом,
под гром копыт, на потном скакуне, —
чтоб встретить смерть бессмертным восклицаньем
и проскакать с разлету через небо
на райский двор, где слышен плеск воды,
и серафим скребет коня Святого
георгия! Да, смерть тогда — восторг...
А тут — один я... только пламя свеч, —
тысячеокий соглядатай — смотрит
из подозрительных зеркал... Но должен
я умереть. Нет подвига — есть вечность
и человек...
А. Устинов. «братья круглого стола»

380
Архивные мАтериАлы
В прямом отличии от психологического труса — Морна —
является Клиян — трус животный —
. . .готов я, лязгнуть <sic!> лирой52,
ее разбить, мой звучный дар утратить,
стать прокаженным, ослабеть, оглохнуть, —
но только помнить что-нибудь — хоть шорох
ногтей, скребущих язву, — он мне слаще
потусторонних песен! я боюсь,
смерть близится...
Тременс, верный своей теории разрушения —
Ты скажешь:
король — высокий чародей. Согласен.
Набухли солнцем житницы тугие,
доступно всем наук великолепье,
труд облегчен игрою сил сокрытых,
и воздух чист в поющих мастерских, —
согласен я. Но отчего мы вечно
хотим расти, хотим взбираться в гору,
от единицы к тысяче, когда
наклонный путь — к нулю от единицы —
быстрей и слаще?..
и Дандилио, знающий, что «вещество должно истлеть»,
встречают смерть каждый по-своему, — последний, задумчиво
проговорив: «прибрать бы вещи»...
Наконец сам Морн, после сложных переживаний принимает
смерть, как король принял бы царство. Король в нем победил
блестящего труса.
Вот в самых общих чертах канва этой трагедии. Она проис-
ходит в небывшую эпоху и на фоне несуществующей столицы,
где, по словам таинственного иностранца, приехавшего из века
двадцатого, из обиходной яви —
я нахожу в ней призрачное сходство —
с моим далеким городом родным, —
то сходство, что бывает между правдой
и вымыслом возвышенным...
52 В печатном тексте: «Вот где мудрость! / И нет другой. готов я, лязгнув
лирой / ее разбить...»

381
Трагедия эта — трагедия личностей, индивидуальностей, —
аристократических, как всякая индивидуальность. Толпа оста-
ется где-то на втором плане, как далекий гул моря. Только
страсти человеческие движут героями — являясь либо всепо-
глощающими (ганус, живущий только мучительной любовью к
жене, или Элла, жена Клияна, живущая ясной любовью к га-
нусу), — либо разносторонними, олицетворением которых яв-
ляется король, господин Морн, — смесь великолепия, смеха и
вдохновенной трусости, и Клиян — смесь животной боязни
смерти и всесильной нежности к Элле.
господин Морн прежде всего — натура романтическая; но,
создав сказку, он сам разрушает ее —
. . .Разве я король? Король,
убивший девушку? Нет, нет, довольно,
я падаю — в смерть, — в огненную смерть!
я только факел, брошенный в колодец, —
пылающий, кружащийся, летящий,
растущему во мраке, как заря...
летящий вниз, навстречу отраженью53 [20].
Впрочем, альянс Набокова и Кумминга оказался непродолжи-
тельным. Можно предположить, что они вместе присутствовали
на одном из двух выступлений Владимира Маяковского, в буду-
щем любимого объекта набоковских пародий54, который прибыл
в Берлин в последнюю неделю апреля 1924 года55. Его появление
провело демаркационные линии в периодике «Русского Берлина»:
53 В печатном тексте:
пылающий, кружащийся, летящий,
летящий вниз, навстречу отраженью,
растущему во мраке, как заря...
Молю тебя! Молю тебя! Отдай мне
мой черный пистолет! Молчишь?
54 См. замечание А. Долинина: «...его проза смогла освоить и синтезировать
едва ли не все основное наследие русской поэзии, не исключая и тех влия-
тельных набоковских современников, кого он, как поэт, бежал и опасался, —
Мандельштама, Хлебникова, Пастернака, даже ненавистных ему Маяковского
и г. Иванова» [13, с. 32].
55 Как пишет Б. янгфельдт, Маяковский «в середине апреля уехал в Берлин»,
где «дважды выступал <...> с рассказами о Лефе и чтением стихов. 9 мая,
устав ждать <...>, он вернулся в Москву...» [47, с. 303 –304].
А. Устинов. «братья круглого стола»

382
Архивные мАтериАлы
если «Накануне» заранее огласило программу выступления Мая-
ковского и поместило отчет о вечере, то газета «Дни», напротив,
категорически проигнорировала этот вечер, да и вообще сам факт
приезда Маяковского в германию56.
В качестве корреспондента «Руля» Кумминг написал репортаж
с места события под колоритным заголовком «Демонстрация
убожества». Саркастическая риторика этого отчета была усилена
ценными комментариями автора относительно московского ли-
тературного быта, о котором он знал из первых рук, например:
«Осип Брик в 1919 и 1920 гг. заведовал юридическим отделом
особого отдела ВЧК; известен в литературе тем, что Маяковский
посвящал свои книги, в том числе “Облако в штанах”, его же-
не: “Тебе Лиля”». Или: «Далее советский бард предлагает рас-
сказ какого-то Лефиста. По содержанию рассказ представляет
героическую страницу из жизни революционного пролетариата:
красноармейцы насилуют в теплушках женщин, а утром бросают
их под откос и на поворотах стреляют в них из “винта” — вин -
товок» [21]57.
Насколько мы можем судить по газетной хронике, Набоков
отвернулся от Кумминга и вернулся к «братьям Круглого Сто-
ла». 18 июня 1924 г. он выступил вместе с Лукашем на «Вечере
беллетристов»58, а еще четыре дня спустя газета «Руль» сообщала
в «Хронике»: «В скором времени группой писателей устраивается
в Берлине литературный вечер под объединяющим названием
“Санкт-Петербург”, причем прочтут свои произведения: Ив. Лу-
каш “город Петра”, Сергей горный “Над Невою” и В. Сирин
“Стихи Петербургские”»59. Поскольку вечер не состоялся, мы не
знаем, какие именно стихотворения собирался читать Набоков.
Это могло быть стихотворение «Петербург» («Так вот он, преж-
ний чародей...», 1921), или «Петербург» («Он на трясине был
56 См.: Устинов А. Маяковский в «Русском Берлине» весной 1924 года //
Летняя школа по русской литературе. 2023. Т . 19. No 1–2 . С. 148–150.
57 Речь идет о рассказе Исаака Бабеля «Соль», который был напечатан
в «Лефе» (1924. No 4).
58 «В среду, 18-го, в Лит<ературно>-Худ<ожественном> Кружке — вечер бел-
летристов. Прочтут свои произведения: А.А. яблоновский, И. Лукаш, В. Си-
рин, Л. Урванцов и Л.И. Львов» (Руль (Берлин). 1924. No 1074, 18 июня. С . 5).
59 Руль (Берлин). 1924. No 1078, 22 июня. С. 4 .

383
построен...», 1922), или «Петербург» («Мне чудится в Рожде-
ственское утро...», 1923), скорее всего, «Санкт-Петербург» («Ко
мне, туманная Леила...», 26 мая 1924), которое было 1 июня
напечатано в газете «Руль»60, вряд ли «Ленинград» («Великие,
порою...», 23 марта 1924) 61, и точно не три сонета «Петербург»
(«Единый путь — и множество дорог...»; «Терзаем я утраченными
днями...»; «Повеяло прошедшим... я живу...»), потому что этот
триптих поэт В. Сирин сочинил 24 августа 1924 года.
Последнее пересечение Кумминга и Набокова произошло за-
очно — на материале сонетов Бенедикта Дукельского-Диклера
(1886 — после 1940 г.), на книгу которого они оба отозвались в
одной и той же газете «Руль». Différance заключалась в том, что
Кумминг написал рецензию на первое, уже массивное, в 388 стра-
ниц издание, которое под названием «Сонеты: 1923–1924» было
выпущено в Париже яковом Поволоцким, то есть безусловно
на авторские средства, в обложке Ивана Лебедева. Отзыв Кум-
минга появился 4 февраля 1925 г. (No 1268. С. 5). Рецензия
Набокова была посвящена расширенному изданию книги «Со-
неты 1923–24–25 г.» (Париж, 1926), которая была выпущена
автором в оформлении Бориса гроссера и отпечатана в типогра-
фии Л. Березняка.
Чрезвычайно любопытно прочитать эти отклики один за дру-
гим, чтобы почувствовать, насколько Набоков был в те годы
зависим от суждений своего тогдашнего товарища, более опыт-
ного в вопросах критического разбора62, у которого он, как ока-
зывается, перенял и ход размышлений, и тон, «который делает
музыку», и каденцию своих strong opinions (см. Приложение 5).
Не менее интересно и то, что пусть Набоков и говорил в
ретроспективе о Кумминге как о «неудачном подражателе тех
“акмеистов”, что помельче», последний в своем отзыве сделал
точные замечания и о «классической торжественности» Осипа
Мандельштама, и об Эредиа как источнике вдохновения для
60 См. примечание 25.
61 Об этом стихотворении см.: [39, с. 240–242].
62 См., например, рецензию Кумминга (подписанную «Е. Комнин») на драму
Ильи Мотылева «Из века в век» (Берлин, 1924): Руль (Берлин). 1924. No 1217,
3 декабря. С. 5 .
А. Устинов. «братья круглого стола»

384
Архивные мАтериАлы
акмеистов — прежде всего, Николая гумилева и Михаила зен-
кевича, — но также других участников «цеха Поэтов», в особен-
ности Михаила Лозинского, собственно переводчика «Трофеев»,
и графа Василия Комаровского, уникального в русской поэзии
мастера александрийского стиха.
ПРИЛОЖЕНИЕ 1
А. Чёрный. Жажда. Третья книга стихов (1914–1922).
Издание автора. Берлин, 1923.
фельетон в стихах — этот жанр имеет и свою традицию,
и свои законы63. Написан гладко, забористо — похвалят, скажут
«легкое у него перо, штиль резвый». Стихотворцу полагается
быть сатириком, остроумцем, но в меру. Декадентщины не при-
знаем! К тому же надлежит иметь и сердце... негодовать и
умиляться — тоже в меру, ибо поэзия прежде всего «лимонад»64.
Бывают стихи и стишки. А . Чёрный ловко стишки пишет: без
задоринки, и рифмы откуда только берутся! Так слова и текут
долго, очень долго: забудешь подчас в чем дело, так убаюкива-
ют. Поэт любит природу (ну, кто из нас природы не любит!);
на ее лоне он отдыхает от «современной окрошки»65, от всей
63 В этой рецензии Мочульский предугадал начатое формалистами изучение
литературных жанров, в том числе «фельетона в стихах».
64 В стихотворениях А. Чёрного «лимонад» появляется значительно позже,
в стихотворении 1926 г. «Русский мальчик» («Быть может, в тихом Нанте,
быть может, в шумном Марселе...»):
Настанет вольный вечер, в бистро собираются люди,
С отцами приходят мальчишки — поглазеть, лимонада глотнуть...
Наклоняйся за клеткой-прилавком к мокрой щербатой посуде,
Сверли пустыми глазами чужую веселую муть! [44, с. 165].
65 Из стихотворения «здравствуй, Муза! Хочешь финик?..» (1923): «Совре-
менную окрошку / Как и ты, я не пойму...» [44, с 90–91].

385
нашей жизни, «предсмертной отрыжки»66. Сидеть у пруда —
подробно опишет все физические явления, в нем происходя-
щие — и вдохновится:
В воде бегут пузырики,
Проснулись тростники,
И в сердце, полном лирики,
Рождаются стишки67.
Они рождаются по всякому поводу — и война, и эмиграция,
и природа, и люди, и «оставление доктором Држевецким
18-го полевого госпиталя»68, и «бал в женской гимназии»69 —
все умещается в этом рифмованном репортаже... даже презре-
ние к пошлому быту и тоска по «ладье мечты»70.
К. В . <Константин Мочульский>
звено (Париж). 1923. No 12, 23 апреля. С. 3 .
ПРИЛОЖЕНИЕ 2
В. Сирин. гроздь. Стихи. «гамаюн». Берлин, 1923.
Сирин — один из последних потомков знатного рода. за ним
стоят великие деды и отцы: и Пушкин, и Тютчев, и фет, и Блок.
Несметные скопили они сокровища — он чувствует себя бога-
66 Ср. в стихотворении 1920 г. «Пушкин» («Над столом в цветной, парчовой
раме...»): «Наша жизнь — предсмертная отрыжка... / Тем полней напев
кастальских струй!..» [44, с. 119–120].
67 Концовка стихотворения 1921 г. «Пруд» («зелененькою ряскою...») [44, с. 107].
68 Мочульский имеет в виду «Оду на оставление доктором Држевецким
18-го полевого госпиталя» (1917) [44, с. 40–41].
69 Стихотворение «Бал в женской гимназии» («Пехотный Вологодский
полк...») написано А. Чёрным в 1922 г. [44, с. 111 –115].
70 Из последней строки стихотворения 1921 г. «Искусство» («Бог, злой Отец,
нас соблазнил Эдемом...»): «Мы, забывая горькие кочевья, / В ладье мечты
утешимся не раз...» [44, с. 89 –90]. Это стихотворение открывало дебютный
номер журнала «Жар-Птица» (с. 6), где оно было напечатано с виньетками
Сергея Чехонина.
А. Устинов. «братья круглого стола»

386
Архивные мАтериАлы
тым наследником. На исходе большой художественной культу-
ры появляются такие преждевременно-зрелые, рано умудренные
юноши. Культурой этой они насквозь пропитаны и отравлены71.
Навыки и приемы передаются им по наследству: ритмы и звуки
мастеров — в их крови. Их стихи сразу рождаются уверенными:
они в силу своего рождения владеют техникой и хорошим вку-
сом. Но наследие давит своей тонкой пышностью: все, к чему
ни прикасается их живая рука, становится старым золотом.
Трагедия их в том, что им, молодым, суждено завершать. Они
бессильны пойти дальше, сбросить с себя фамильную парчу.
У них отнят дар непосредственности — слишком стары они в
восемнадцать лет, слишком опытны и сознательны.
И вот, восходит стих, мой стих нагой и стройный
И наполняется прохладой и огнем,
И возвышается, как мраморный...72
Конечно, это говорит не молодой поэт, создающий чуть ли
не первый свой сборник73, это — голос предков.
Осознание себя, как поэта, размышление о поэзии, о твор-
честве — симптом зрелости, идущей к закату.
Только подойдя к цели, оглядываются на пройденный слав-
ный путь и с законной гордостью отмечают содеянное.
Так мелочь каждую — мы, дети и поэты,
Умеем в чудо превратить,
71 Ср. в рецензии Б.К . (Ю. Айхенвальда): «На книжках Сирина лежит печать
культурности. Правда, сам он говорит, что “сочетать со звуком точный звук”
учился у берез, в природе, там где “рифмы гулкие выдумывало эхо”, но замет-
нее в его стихах не эти непосредственные уроки естества, а внушения чужих
поэзий, следы приобщения к искусству и литературе, к дарам Европы» [2].
72 Из стихотворения «я на море гляжу из мраморного храма...» [28, с. 63].
Нина Берберова рассказывала, что георгий Адамович, страстно не любивший
Сирина-Набокова, декламировал те же строчки, подменяя «стих» словом
«...» (фаллос). Вероятно, эти три строки запомнились Адамовичу именно по
рецензии его коллеги из «звена».
73 Как и другие рецензенты, Мочульский оказался в замешательстве, какую
именно книгу Сирина — «горний путь» или «гроздь» — считать дебютной.
Ср. в отзыве Юлия Айхенвальда: «Из двух этих стихотворных сборников
больше значения имеет последний, хотя именно в первом находится то по-
священие Ивану Бунину, из которого видно, что по стопам певца “Листопада”
сознательно хочет идти наш начинающий автор» [2].

387
В обычном райские угадывать приметы,
И что не тронем, — расцветить...74
Мотив пушкинского памятника — лейт-мотив поэзии Сири-
на. Он называет свой стих «простым, радужным и нежным»75,
«сияющим»76, «весенним»77; в нем его возлюбленная обретет
бессмертие. Напев его изыскан, ритмы торжественны, образы
благородны. Но это блеск не рассвета, а заката. У стихов Си-
рина большое прошлое и никакого будущего. Не верится, что
«азбуке душистой ветерка учился он у ландыша и лани»78. Эта
азбука не дается так легко... чувствовалась бы мука, было бы
косноязычие. Не из гербария ли фета эти ландыши?
К. В . <Константин Мочульский>
звено (Париж). 1923. No 12, 23 апреля. С. 3 .
ПРИЛОЖЕНИЕ 3
ЛИТЕРАТУРНЫЕ ИТОгИ
Писатели русской эмиграции
4. Вл. Сирин
Все хорошо и благостно в доме: семейный уют, обед в опре-
деленный час, по вечерам гости или театр. Круглые стенные
часы в столовой равномерно делят дни и ночи на бегущие
74 Концовка стихотворения «Туман ночного сна, налет истомы пыльной...»
[28, с. 64].
75 Из стихотворения «На черный бархат лист кленовый...»: «старинный стих —
его двойник, / простой и радужный и нежный...» [28, с. 64].
76 Из стихотворения «глаза» («Под тонкою луной, в стране далекой, древ-
ней...»: «...верь, навеки / останутся в моих сияющих стихах...» [28, с. 75].
77 Из стихотворения «Пускай всё горестней и глуше...»: «И только звуки на-
ших внуков, — / мой стих весенний полюбя...» [28, с. 75].
78 Концовка «Сонета» («Весенний лес мне чудится... Постой...»): «Туда, где
нет ни жалоб, ни желаний, / где азбуке душистой ветерка / учился я у
ландыша и лани» [28, с. 70].
А. Устинов. «братья круглого стола»

388
Архивные мАтериАлы
неторопливо секунды. Все хорошо и благостно в доме: топится
камин в кабинете, сладко трещат поленья, взметая искры,
и карминные отсветы лижут мягкий ворс ковра. Все хорошо и
благостно в доме; старики стареют, благословляя мирно отхо-
дящие дни, уходя из жизни, дети растут, входя в жизнь.
Все хорошо и благостно в доме: сын пишет хорошие, талант-
ливые стихи.
Эти стихи не какие-нибудь богоборчески-кощунственные;
и, боже сохрани, в них нет той бесталанной шокирующей не-
внятицы, охальности, гаерства этого, которое вошло теперь в
моду: все читают и никто не понимает ничего. В них заложены,
и заложены глубоко, традиции русской классической поэзии;
они нисколько не плоше майковских, и Ка-Эр-овских79. Эти
стихи, напечатанные в журналах и газетах, заучивает наизусть
вся семья: и мама, и папа, и сестры, и братья, и двоюрод-
ные сестры, и двоюродные братья, и тети, и дяди, и дедушки,
и бабушки, и двоюродные дедушки, и двоюродные бабушки.
Стихи сына — поэзия семьи. Стихи сына — романтика дома.
Идиллическая картинка эта (в ней нет ничего смешного)
стучится мне в душу той самой минутою, когда я раскрываю
книги молодого поэта эмиграции, скрывшегося под певучим
псевдонимом В. Сирин. я не знаю ни его семьи, ни его быта,
но от честных стихотворений его пахнет камином, треском дров,
мягкими туфлями папы и милой гордостью милой, бесконечно
милой, и гордой мамы. На стихах Вл. Сирина налет отчетливой
и убеждающей домашности80; читая их, хочется надеть пижа-
му; перечитывая их, хочется итти в гости к папе и маме Вл. Си-
рина. Хорошо-ли это? Дурно-ли?
Думаю, что дурно для поэзии, ибо это вне ее. Думаю, что
это хорошо для Вл. Сирина, ибо это — в нем.
Вл. Сирину не нужно неподдельного солнца. Ведь домашний
камин тоже дает тепло.
Болота вязкие бессмыслицы певучей81
покинь, поэт, покинь, и в новый день проснись!
79 Имеются в виду поэты Аполлон Майков (1821–1897) и К.Р ., он же великий
князь Константин Константинович (1858–1915).
80 Курсив А. Дроздова сохранен на протяжении всей его статьи.
81 Стихотворение «Поэту» (1921) открывает сборник «горний путь» и следует
после эпиграфа из пушкинского «Ариона» (1827), смотрящегося несколько
неуместно и слегка помпезно в фактически дебютной книге молодого поэта.

389
Напев начни иной — прозрачный и могучий;
словами четкими передавать учись
оттенки смутные минутных впечатлений,
и пусть останутся намеки, полутени
в самих созвучиях и, помни — только в них,
чтоб созданный тобой по смыслу ясный стих
был по гармонии таинственно-тревожный,
туманно-трепетный; но рифмою трехсложной,
размером ломанным не злоупотребляй.
Отчетливость нужна, и чистота, и сила.
Несносен звук пустой, нелепость утомила;
я слышу новый звук, я вижу новый край!82
В этом стихотворении, озаглавленном: «Поэту», дается тор-
жественная программа всему сиринскому стихотворству. Нель-
зя злоупотреблять ломаным размером. Нельзя. звук пустой
несносен. Несносен. Неясность утомила. Утомила. Но поэт,
отринувший все уклоны, протоки и дельты современной поэзии,
а стало быть, и современных поэтов, дает нам обещание, в стро-
гих строфах заверяет нас, что слышит он «новый звук» и видит
«новый край». Мало обещаний этих — он уверенно деклами-
рует:
звени, мой верный стих, витай, воспоминанье!
Неправда-ль, всё — как встарь, и дом — всё так же тих, —
стоит меж старых лип? Неправда ли, страданье,
сомненье — сон пустой? звени, мой верный стих...83
«звени, мой верный стих!» Да, здесь неуместно и, быть мо-
жет, грешно говорить о перечеркнутых, с болью и скрежетом
перечеркнутых строчках, об оплывшей — далеко за полночь —
свече на столе, о жесткой подушке, которая не зовет сна. зве-
ни, мой верный стих! И ясно все, и просто, и порядочно, и по-
хвально. я убежден, что Вл. Сирин не знает бессонных ночей,
я убежден в большем: в расписании дня Вл. Сирина, рядом
Орфография и пунктуация во всех цитатах из стихотворений В. Сирина ис-
правлены по изданию [28].
82 В [28, с. 86] концовка представлена иначе: «Несносен звон пустой, неяс-
ность утомила: / я слышу новый звук, я вижу новый край...»
83 зачин третьего стихотворения в сборнике «горний путь». См.: [28, с. 87].
А. Устинов. «братья круглого стола»

390
Архивные мАтериАлы
с графой: от трех до четырех обед, есть графа: с такого-то часа
до такого-то: занятие стихами.
Отсюда-то и взялась та каменностъ, замороженность поэзии
Сирина, та мертвенность, которая классический ритм сиринских
стихов делает схожим с монотонным гласом церковного дьячка.
И вот, я задаю вопрос: ну, а как же с тем, что поэт слышит
новый звук и видит новый край?
Новый звук не открыт стихами Вл. Сирина и не будем искать
его: не найти: но край новый поищем. Это, быть может, «Белый
край»84?
Рай — широкая, пустая,
оснеженная страна,
призрак неба голубого,
тишь и белизна...85
Там блаженствовать я буду
в блеске сети ледяной,
пробираться, опьяненный
вечной белизной,
и, стрелою из-под веток
вылетая на простор,
на лучистых легких лыжах
реять с белых гор.
Или, быть может — ангелы, не символические, либо алле-
горические какие-нибудь, но самые божественные, церковные?
О лучезарных запою,
лазурь на звуки разбивая...
Блистает лестница в раю,
потоком с облака спадая86.
84 Стихотворение В. Сирина названо «Белый рай» («23 мая 1921, Кембридж»);
см.: [28, с. 170].
85 Далее пропущен катрен:
Там над озером пушистым,
сладким холодом дыша,
светит леса молодого
белая душа... [28, с. 170].
86 Из пролога стихотворного цикла «Ангелы» (1921). См.: [28, с. 134].

391
здесь невольно заходишь в тупик: не может же быть новым
краем теннисная либо футбольная площадка, о которых Вл. Си-
рин охотно пишет в стихотворной форме!87 Или «волнующий
локон» девушки, которая в клевере потеряла свой башмачок88;
или сон на Акрополе89; или подражание древним90. Что ж ис-
кать: у Вл. Сирина нет не только нового края, но нет края и
настоящего. Уметь писать стихи не значит быть поэтом, нужно
иметь, что сказать. Уметь написать несколько удачных в смыс-
ле техническом строк не значит, что и строчки нужны и оправ-
даны.
Вот листопад. Бесплотным перезвоном
сад окроплен. Свод легок и высок.
Клен отдает со вздохом и с поклоном
последний свой узорный образок91.
Это совсем не плохо, но кому это нужно? Поэт, лишенный
творческого горения, не нашедший и не знающий своего соб-
ственного мира, поэт, не страдавший и канонично отвер-
гающий страдание — не поэт вовсе, но стихослагатель, жи-
вописец, копирующий чужие пейзажи и росписи церковных
стен (даже чужих горящих сердец не копирующий). Подо-
зревает ли Вл. Сирин, баловень литературной эмиграции, что
стихи его не столько поэзия, сколько литературная грамот-
ность?
Александр Дроздов
Накануне. (Литературная неделя.) 1923, No 495,
2 декабря, с. 6 .
87 Скорее всего, издевка Дроздова направлена против написанных в Кем-
бридже стихотворений 1920 г. с английскими названиями “Football” («я ви-
дел, за тобой шел юноша, похожий...») и “Lawn Tennis” («Юноша, белый
и легкий, пестрым платком подпоясан...»). См.: [28, с. 147–148, 160]. Темы
тенниса и футбола в избытке пересекаются в сиринской «Университетской
поэме» (1927).
88 Имеется в виду «локон взволнованный» из стихотворения «Башмачок».
См.: [28, с. 103].
89 Речь идет о стихотворении «Сон на Акрополе» (1919). См.: [28, с. 144 –146].
90 Стихотворение «Подражание древним». См.: [28, с. 159–160].
91 Первая строфа стихотворения «Осень» (2 октября 1921). См.: [28, с. 159].
А. Устинов. «братья круглого стола»

392
Архивные мАтериАлы
ПРИЛОЖЕНИЕ 4
I.
Байроновский вечер.
Вечер памяти Байрона, устроенный 20-го апреля Литера-
турным клубом, собрал небольшую аудиторию. После кратко-
го вступительного слова проф. Ю.И . Айхенвальда, Лоллий
Львов прочитал реферат на тему «Байрон в России». Референт
несколько шире подошел к своему сюжету. Он попытался в
своем реферате рассказать о жизни Байрона, изложить сущ-
ность байронизма, и в конце уже показать, чем был Байрон
для русской поэзии. Реферат был прочитан с большим чув-
ством.
Очень удачно были прочтены три лирических стихотво-
рения Байрона по-английски и по-русски поэтом Вл. Сири-
ным. Русский перевод был сделан самим декламатором. Ар-
тист А.А . Мурский с большим подъемом прочитал отрывок
из «Манфреда». В заключение, артистка Р.И. Киттен недурно
спела несколько мелких произведений Байрона, положенных
на музыку. И было жалко устроителей, которые, как могли,
исполнили свой долг перед памятью великого поэта. Ужели в
русской колонии в Берлине осталось так мало людей, которым
имя Байрона дорого и близко?
Дни (Берлин). 1924. No 443, 23 апреля. С. 6 .
II.
Вечер Байрона.
В воскресенье 20-го апреля в помещении Аэро-клуба состо-
ялся устроенный Литературным Клубом посвященный памяти
Байрона вечер, в связи с<о> 100-летием со дня его смерти.
После вступительного слова проф<ессора> Ю.И . Айхенвальда
Лоллий Львов прочел реферат на тему «Байрон в России», в ко-
тором дал жизненный очерк Байрона, его характеристику как
человека, писателя и политического деятеля и проанализировал
влияние Байрона на русскую литературу.

393
Л.И . Львов закончил свой реферат следующими словами:
«Байрон в России — это тема о нескольких самых ярких и глав-
ных страницах истории нашей родной поэзии. Столетняя годов-
щина смерти Байрона есть в то же время юбилейная дата и наша
русская, ибо тот след, который оставил Байрон в русской поэзии
многозначителен и многообъемлющ. Ибо русский Байрон — это
целая плеяда наших самых вдохновенных поэтов во главе с ве-
ликим Пушкиным, ибо русский Байрон — это Пушкин и поэты
пушкинской поры и вместе с ними Лермонтов — неувядаемые
цветы русского творчества в области художественного слова. Мне
кажется, что в воспоминаниях о нашем великом прошлом мы
наиболее нуждаемся в наше ужасное испепеляющее лихолетье».
После доклада Владимир Сирин прочел на английском язы-
ке лирические произведения Байрона. затем артист А.А . Мур-
ский при большом внимании публики прочел монолог из Ман-
фреда «Услышь меня, Астарта» и монолог Каина. Артистка
Музыкальной драмы Р.И. Киттен с большим успехом спела
романсы на слова Байрона, музыка Римского-Корсакова и гли-
ера. У рояля талантливый пианист Л. Подольский.
К сожалению, приходится отметить полное равнодушие к по-
добным вечерам. Даже литературный мир отсутствовал.
С. Л.92
Руль (Берлин). 1924. No 1030, 25 апреля. С. 5 .
ПРИЛОЖЕНИЕ 5
I.
Бенедикт Дукельский.
Сонеты. Париж 1924.
324 сонета, написанных к тому же александрийским сти-
хом, — явление, впервые регистрируемое на русском книжном
рынке и обязывающее поэтому и поэта и критика. Но еще более
92 Автор этого газетного отчета — Самуил Левин (1893–1942), по справке
М. Шрубы, «журналист, обществ<енный> деятель; в эмиграции после 1917 г.;
жил в Берлине, с конца 1920-х гг . в Париже; в 1940 г. арестован нацистами,
погиб в концлагере» Турель 20 мая 1942 г. [45, с. 633].
А. Устинов. «братья круглого стола»

394
Архивные мАтериАлы
обязывает Бенедикта Дукельского эпиграф, поставленный в
начале книги — опасная и глубокая пушкинская мысль: «Пре-
красное должно быть величаво». И не эта ли мысль оказала
такое роковое влияние на автора, которому не дано было понять,
что для него она — несбыточная формула.
По тону, который в данном случае еще не делает музыки,
сонеты Дукельского отдаленно напоминают классическую тор-
жественность <Осипа> Мандельштама и торжественную образ-
ность Максимилиана Волошина. Лучше всего у Дукельского
выходят две первые строки —
Пеннорожденная из мрачной глубины
Блеснула наготой холодной Афродита.
Его первые строчки напоминают порой классическую ясность
Эредиа. Но муза Дукельского — неопытная маленькая девочка.
Она еще не задумывалась над проблемой формы. Если рифма
дается ей сравнительно легко, то ритмика и размер доставляют
ей трудности непреодолимые.
Для того, чтобы как-нибудь «сколотить» нехватающую стро-
ку, муза Дукельского вкрапливает кстати и некстати предлоги,
наречия, союзы и т.д . И тогда видишь, что муза его по-русски
говорит очень плохо и еще хуже поет —
В палитрах претворен от эллина мотив.
*
В трельяжах виден тлен от августа недель
*
Приблизился конец от солнечного марта
*
Изящны тонкости с палитры фрагонара
А если совсем уже не может справиться бедная муза, то
размер просто-напросто упраздняется. И тогда в ряде торже-
ственных шестистопных ямбов появляются такие неудобочита-
емые строки:
за нею — океан солнц. Первый — утром он.

395
*
И ветвь ми
́
ртовую осеняет тьма.
*
Соблазн грешности, проникнувшей от века.
Эти строки лишь тогда становятся ямбами, если мы двух-
сложные слова, как «празднеств» или «соблазн», примем за
трехсложные, читая «празднест(о)в» и «соблаз(е)н». То же самое
относится и к слову «вет(е)вь» —
И вет(е)вь миртовую осеняет тьма.
цезуру, которую обязательно требует александрийский стих,
Дукельский соблюдает не везде, а если и соблюдает, то не за-
ботится о том, чтобы музыкальная пауза справлялась о синтак-
сисе.
В пурпуре час был до] [пурпурности другой.
Попадаются у Дукельского и такие пустозвонные строки,
как:
Пред рунномолнийной неведомою волей
С ней луннокрылая бессонна тень сама!
Словобразования Дукельского неудачны: «предбытие»,
«вспоминчив», «лунствие», «скорбчивый» (порыв) и т.д. И с пер-
вых же сонетов обнаруживается незнание русского языка:
«предбудет», вместо «пребудет», «центавры», вместо «кентав-
ры»; или — «усиление» родительного падежа соответствующим
предлогом: конец от марта, виден тлен от недель, мотив от
эллина и т.д.
И читая эти «величавые» сонеты — «грааль в Испании»,
«Дель Джиоконда Леонардо», «флегрейские поля» и т.д. — хо-
чется, перефразируя упомянутый ранее эпиграф, сказать: —
величавое должно быть прекрасно.
Е. Комнин
Руль (Берлин). 1925. No 1268, 4 февраля. С. 5 .
А. Устинов. «братья круглого стола»

396
Архивные мАтериАлы
II.
Бенедикт Дукельский.
Сонеты.
Мне приходилось видеть сонеты-сороконожки, состоящие
из десяти строф; написанные гекзаметром; сонеты, лишенные
рифм и размера (иначе говоря, «стихотворенье в прозе», —
очень, кстати сказать, незамысловатая штука: вместо «твои
руки» ставишь «руки твои» и вместо «весенняя ночь» — «ночь
весенняя»). Авторами этих оригинальных произведений были
обыкновенно дамы — или очень юные гимназисты. я невольно
пришел к заключенью, что неопытного поэта прельщает вовсе не
форма сонета, а самое слово «сонет» — звонкое, «утонченное»,
как говорят в русской провинции. Будь оно покорявее, число
людей, пишущих «сонеты», значительно бы уменьшилось. Все
это, однако, не относится к Бенедикту Дукельскому. «Суровый
Дант не презирал сонета». Не презирает его и Дукельский. Со-
нетная схема рифм, четырнадцать законных строк, ямбический
размер — это у него есть. А всего сонетов в книге круглым
счетом двести пятьдесят. Об общем настроеньице книги можно
уже судить по названьям отделов: «К созвездиям», «Созвучья»,
«При грусти» («я читаю стихи при грусти» В.С .) и тому подоб-
ные заклинательные жесты, ничего доброго не предвещающие.
Раскрываю книгу наудачу и читаю: «за пережитым днем для
лунствующих смен / их явность прежняя светяще многолика. /
Постигнем грусть в словах у сонмов переклика. / И круг угас-
нувший, межзвездный, вожделен... (пропускаю вторую строфу —
все равно понятнее не станет, — и цитирую дальше)... и мрачно
веще там, как древний Аластор, / видение, уж больше так то
сразу. / Предчувствуемы лишь медлительные Азы». Будет? Да.
Можно «как-то сразу» сказать, что ни «Аза» лунствующий автор
в поэзии не смыслит. Все сонеты в книге — такого же типа.
Безграмотный набор слов, неправильные ударенья, почти пол-
ное отсутствие смысла (и какие-то беспомощные клише, когда и
есть проблеск мысли!), насилие над цезурой и женской рифмой, —
и все это в ореоле какого-то наивнейшего провинциализма — вот
что приходится сказать о творчестве Бенедикта Дукельского. Эпиг-
рафом к «Сонетам» взят стих Пушкина «Прекрасное должно быть
величаво». Но должна ли быть величава безграмотная чушь.
В. Сирин
Руль (Берлин). 1926. No 1801, 3 ноября. С. 4 .

397
СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
1. Арбатов З. «Ноллендорфплатцкафе» (Литературная мозаика) //
грани (франкфурт-на-Майне). 1959. No 41, январь — март.
С. 106–122.
2. Б.К. <Айхенвальд Ю.> . <Рец.> В. Сирин. гроздь. (Берлин, 1923.)
горний путь. (Издательство «грани».) // Руль (Берлин). 1923.
No 658, 28 января. С . 13.
3. Байроновский вечер //Руль (Берлин). 1924. No 1022, 13 апреля.
С. 7.
4. Байроновский вечер // Дни (Берлин). 1924. No 439, 16 апреля.
С. 5.
5. Бойд Б. Владимир Набоков: Русские годы. Биография / Пер.
с англ. г . Лапиной. СПб.: Симпозиум. 2010. 696 с.
6. Бойкот сотрудников «Накануне» //Руль (Берлин). 1922. No 596,
12 ноября. С. 9.
7. В. <Татаринов В.> . <Рец.> Л. Карроль. Аня в стране чудес. Пер.
с англ. В . Сирина с рисунками С. залшупина. Изд-во «гамаюн».
Берлин, 1923 //Руль (Берлин). 1923. No 734, 29 апреля. С. 11 .
8. В кругах писателей и ученых //Дни (Берлин). 1924. No 419, 23
марта. С. 7 .
9. Вечера «Веретена» //Веретёныш: Вестник критической мысли
и сатиры (Берлин). 1922. No 3, ноябрь. С . 6 .
10. Г .С . <Струве Г.> . <Рец.> Л. Карроль. Аня в стране чудес. Пер.
с англ. В . Сирина с рисунками С. залшупина. Изд. «гамаюн».
Берлин, 1923. Стр. 114 // Русская Мысль (Прага — Берлин).
1923. Кн. III–V. С. 422.
11. Глушанок Г. Неизвестная рецензия на перевод В. Сирина «Али-
сы в Стране чудес» //звезда. 2016. No 11. С. 214 –220.
12. Горный С. <Оцуп А.А .> «Сон». (Из альбома самопародий) //
Сегодня (Рига). 1925. No 74, 1 апреля. С. 5 .
13. Долинин А.А . Истинная жизнь писателя Сирина: Работы о На-
бокове. СПб.: Академический проект, 2004. 400 с.
13а. Долинин А.А. Комментарий к роману Владимира Набокова «Дар».
М.: Новое издательство, 2019. 648 с.
А. Устинов. «братья круглого стола»

398
Архивные мАтериАлы
14. «Дребезжание моих ржавых русских струн...»: Из переписки
Владимира и Веры Набоковых и Романа гринберга (1940–1967) /
Публ. Рашита янгирова //In Memoriam. Исторический сборник
памяти А.И. Добкина / Сост. В .Е . Аллой, Т.Б. Притыкина.
СПб.
—
Париж, 2000. С . 344–397.
15. Дроздов А. Блок //Время (Берлин). 1921. No 164, 22 августа. С . 1 .
16. Елачич Е. <Рец.> Л. Карроль. Аня в стране чудес. Перев. с
английского В. Сирина, с рис. художника С. залшупина. 114 стр.
Изд. «гамаюн». Берлин. 1923 г. // Русская школа за рубежом
(Прага). 1924. No 5–6. С. 216.
17. Интимный вечер //Дни (Берлин). 1924. No 445, 25 апреля. С . 5.
18. Карроль Л. Аня в стране чудес. Пер. с англ. В . Сирина с рисун-
ками С. залшупина. Берлин, 1923. 114 с.
19. Классик без ретуши. Литературный мир о творчестве Владими-
ра Набокова: Критические отзывы, эссе, пародии / Под ред.
Н.г . Мельникова и О.А. Коростелева. М.: Новое литературное
обозрение, 2000. 688 с.
20. К<омни>н Е. <Кумминг Е.> . «Трагедия господина Морна» //
Руль (Берлин). 1924. No 1016, 6 апреля. С. 6 .
21. Комнин Евг. <Кумминг Е.>. Демонстрация убожества //Руль
(Берлин). 1924. No 1036, 2 мая. С . 5.
22. Кад<ашев> Вл<адимир>. <Рец.> В. Сирин. гроздь. Стихи. Из-во
«гамаюн». Берл<ин> 1923. Ст<р>. 64 // Сегодня (Рига). 1923.
No 44, 25 февраля. С. 6.
23. Кружок друзей русской культуры //Руль (Берлин). 1924. No 1001,
20 марта. С. 5.
24. Кузмин М. Стихотворения. Из переписки / Под ред. Н.А. Бого-
молова. М.: Прогресс-Плеяда, 2006. 492 с.
25. Л<ери> <Клопотовский В.>. Маяковский в Берлине //Сегодня.
1922. No 263, 22 ноября. С . 4.
26. Левинг Ю. Владимир Набоков и Саша Чёрный // Старое лите-
ратурное обозрение (Москва). 2001. No 1 (277). С. 52–56.
27. Лурье В. <Рец.> В. Сирин. горний Путь. Изд. «грани». Берлин.
1923 (180 стр.) // Новая Русская Книга (Берлин). 1923. No 1.
С. 23.

399
28. Набоков В. Стихотворения. Под ред. М.Э . Маликовой. (Новая
Библиотека поэта.) СПб.: Академический проект, 2002. 674 с.
29. Набоков В. Письма к Вере. М .: КоЛибри, 2017. 704 с.
30. Набоков В. Письма к глебу Струве / Публ. Е .Б . Белодубров-
ского //звезда. 1999. No 4. С . 23–39.
31. Новая пьеса Вл. Сирина //Руль (Берлин). 1924. No 998, 16 мар-
та. С. 8.
32. Офросимов Ю. Николка-Персик. Роман Р. Роллана, перев<од>
В. Сирина. (К<нигоиздательст>во «Слово», Берлин, 1922) //
Руль (Берлин). 1922. No 602, 19 ноября. С. 9.
33. Русская книга за границей // Жизнь Искусства (Петроград).
1922. No 21 (844), 29 мая. С. 4.
34. Сирин Вл. Перо //Жар-Птица (Берлин). 1921. No 4/5 (Рожде-
ственский номер). С. 40.
35. Струве Г. Об одном берлинском литературном кружке //Новое
Русское Слово (Нью-Йорк). 1981, 4 октября. С. 5, 8.
36. Струве Г. Письма о русской поэзии. II //Русская Мысль (Пра-
га — Берлин). 1923. Кн. I –II. С. 292–299.
37. Струве Г. Из моих воспоминаний: об одном русском литератур-
ном кружке в Берлине //Три Юбилея Андрея Седых. Нью-Йорк,
1982. С . 189–194.
38. Судьба и работы русских писателей, ученых и журналистов
за 1918–1921 гг. //Русская книга (Берлин). 1921. No 7/8, июль-
август. С. 22 –27.
39. Устинов А. Анабаптизм как «литературный факт» // звезда
(Санкт-Петербург). 2020. No 10. С . 232–243.
40. Устинов А. Marginalia Nabokoviana: Владимир Набоков и глеб
Струве //Набоков и современники. Историко-литературный аль-
манах / Отв. ред. О.Ю. Сконечная, Т.О . Пономарева, О.А . Дмит-
риенко. СПб.: Симпозиум, 2021. Вып. 1 . С . 354–360.
41. Хроника издательства «Русское Искусство» //Жар-Птица (Бер-
лин). 1921. No 1, август. С. 41 –42.
42. Цетлин М. <Рец.> «Жар-Птица». Ном. 1. Август. Изд. «Русское
Искусство» //Последние Новости. 1921. No 422, 1 сентября. С. 3.
А. Устинов. «братья круглого стола»

400
Архивные мАтериАлы
43. Чёрный А. Игрушки //Жар-Птица. Рождественский номер. 1921.
No 4/5. С. 2–4.
44. Чёрный С. Собрание сочинений: В 5 т. Т. 2: Эмигрантский уезд.
Стихотворения и поэмы. 1917–1932. Сост., подгот. текста и
коммент. А .С. Иванова. М.: Эллис Лак, 1996. 496 с.
45. Шруба М. Словарь псевдонимов русского зарубежья в Европе
(1917–1945). М .: Новое литературное обозрение, 2018. 1064 с.
46. Яковлев Н. <Рец.> Литературный альманах «грани». Книга I.
Берлин, 1922 // Новая Русская Книга (Берлин). 1922. No 1.
С. 21 –22.
47. Янгфельдт Б. Ставка — жизнь: Владимир Маяковский и его
круг / Пер. со швед. А. Лавруши и Б. янгфельдта. М .: КоЛибри,
2009. 638 с.
48. Nabokov V. Strong Opinions. New York. Vintage Books, 1990. 368 p.
REFERENCES
1. Arbatov Z. “Nollendorfplattskafe” (Literaturnaia mozaika) [A Literary
Mosaic]. Grani (Frankfurt am Main). 1959. No 41, January — March.
P. 106–122 .
2. B.K . <Aikhenvald Y.>. <Review> V. Sirin. Grozd’
→
. (Berlin, 1923.)
Gornii put’
→
.
(Izdatel’
→
stvo «Grani».). Rul’
→
(Berlin). 1923. No 658,
January 28. P. 13.
3. Baironovskii vecher [Byron Remembrance Evening]. Rul’
→
(Berlin).
1924. No 1022, April 13. P. 7 .
4. Baironovskii vecher [Byron Remembrance Evening]. Dni (Berlin).
1924. No 439, April 16. P. 5.
5. Boyd B. Vladimir Nabokov: Russkie gody. Biografiia [Vladimir
Nabokov: Russian Years. Biography]. Per. s angl. [Transl.] G. Lapinoi.
St. Petersburg, Symposium, 2010. 696 p.
6. Boikot sotrudnikov “Nakanune”. Rul’
→
(Berlin). 1922. No 596, No-
vember 12. P. 9.
7. V. <Tatarinov V.>. <Review> L. Karrol’
→
.
Ania v strane chudes.
Translated from English by V. Sirin with illustrations by S. Zalshupin.
Izd-vo «Gamaiun». Berlin, 1923. Rul’
→
(Berlin). 1923. No 734, April 29.
P. 11.

401
8. V krugakh pisatelei i uchenykh [Among Writers and Scholars]. Dni
(Berlin). 1924. No 419, March 23. P. 7.
9. Vechera “Veretena” [Vereteno Evenings]. Veretenysh: Vestnik
kriticheskoi mysli i satiry (Berlin). 1922. No 3, November. P . 6 .
10. G.S . <Struve G.>. <Review> L. Karrol’. Ania v strane chudes.
Translated from English by V. Sirin with illustrations by S. Zalshupin.
Izd. “Gamaiun”. Berlin 1923. Str. 114. Russkaia Mysl’
→
(Prague —
Berlin). 1923. B. III–V . P. 422 .
11. Glushanok G. Neizvestnaia retsenziia na perevod V. Sirina “Alisy
v Strane chudes” [Unknown Review on V. Sirin’s Translation of
Alice in Wonderland]. Zvezda. 2016, No 11. P. 214 –220.
12. Gornyi S. <Otsup A.A .> “Son”. (Iz al’
→
boma samoparodii) [“Dream”
(From a Collection of Self-Parodies)]. Segodnia (Riga). 1925. No 74,
April 1. P. 5.
13. Dolinin A.A . Istinnaia zhizn’
→
pisatelia Sirina: Raboty o Nabokove
[The True Life of the Writer Sirin: Works on Nabokov]. St. Peters-
burg, Akademicheskii proekt, 2004. 400 p.
13a. Dolinin A.A . Kommentarii k romanu Vladimira Nabokova “Dar”
[Commentary for Vladimir Nabokov’s Novel The Gift]. Moscow,
Novoe izdatel’
→
stvo, 2019. 648 p.
14. “Drebezzhanie moikh rzhavykh russkikh strun...”: Iz perepiski
Vladimira i Very Nabokovykh i Romana Grinberga (1940–1967)
[“Rattling of My Rusty Russian Strings...” . From the Correspondence
of Vladimir and Vera Nabokov with Roman Grinberg, 1940–1967].
Publ. Rashita Iangirova. In Memoriam. Istoricheskii sbornik pamiati
A.I. Dobkina [In Memoriam of A.I. Dobkin. Collected Essays on
History]. Sost. V .E . Alloi, T.B. Pritykin. St. Petersburg — Paris,
2000. P. 344–397.
15. Drozdov A. Blok. Vremia (Berlin). 1921. No 164, August 22. P. 1.
16. Elachich E. <Review> L. Karrol’
→
. Ania v strane chudes. Translated
from English by V. Sirin with illustrations by S. Zalshupin. 114 p.
Izd. “Gamaiun”. Berlin, 1923. Russkaia shkola za rubezhom (Prague).
1924. No 5–6. P. 216.
17. Intimnyi vecher [The Intimate Evening]. Dni (Berlin). 1924. No 445,
April 25. P. 5.
А. Устинов. «братья круглого стола»

402
Архивные мАтериАлы
18. Karrol’
‎
L. Ania v strane chudes. Translated from English by V. Sirin
with illustrations by S. Zalshupin. Berlin, 1923. 114 p.
19. Klassik bez retushi. Literaturnyi mir o tvorchestve Vladimira
Nabokova: Kriticheskie otzyvy, esse, parodii [The Classic without
Retouching. The Literary World of the Works of Vladimir Nabokov].
Moscow, Novoe Literaturnoe Obozrenie, 2000. 688 p.
20. K<omni>n E. <Kumming E.> . “Tragediia gospodina Morna”. Rul’
→
(Berlin). 1924. No 1016, April 6. P. 6 .
21. Komnin E. <Kumming E.>. Demonstratsiia ubozhestva [Demon-
stration of Squalor]. Rul’ (Berlin). 1924. No 1036, May 2. P. 5.
22. Kad<ashev> Vl<adimir>. <Review> V. Sirin. Grozd’. Stikhi. Iz-vo
«Gamaiun». Berl<in> 1923. P. 64. Segodnia (Riga). 1923. No 44,
February 25. P. 6.
23. Kruzhok druzei russkoi kul’tury [Friends of Russian Culture Society].
Rul’ (Berlin). 1924. No 1001, March 20. P. 5.
24. Kuzmin M. Stikhotvoreniia. Iz perepiski [Poems. From The Cor-
respondence]. Ed . by N.A. Bogomolov. Moscow, Progress-Pleiada,
2006. 492 p.
25. L<eri> <Klopotovskii V.>. Maiakovskii v Berline [Mayakovsky in
Berlin]. Segodnia. 1922. No 263, November 22. P. 4.
26. Leving Y. Vladimir Nabokov i Sasha Chernyi. Staroe literaturnoe
obozrenie (Moscow). 2001. No 1 (277). P. 52–56.
27. Lur’e V. <Review> V. Sirin. Gornii Put’. Izd. “Grani”. Berlin. 1923
(180 p.) . Novaia Russkaia Kniga (Berlin). 1923. No 1. P. 23.
28. Nabokov V. Stikhotvoreniia [Poems]. Ed. by M.E. Malikova. (Novaia
Biblioteka poeta.) St. Petersburg: Akademicheskii proekt, 2002. 674
p.
29. Nabokov V. Pis’ma k Vere [Letters to Vera]. Moscow, KoLibri,
2017. 704 p.
30. Nabokov V. Pis’ma k Glebu Struve [Letters to Gleb Struve]. Publ.
by E.B . Belodubrovskii. Zvezda. 1999. No 4. P. 23–39.
31. Novaia p’esa Vl. Sirina [V. Sirin’s New Play]. Rul’ (Berlin). 1924.
No 998, March 16. P. 8.

403
32. Ofrosimov Iu. Nikolka-Persik. Roman R. Rollana, perev<od>
V. Sirina. (K<nigoizdatel’st>vo “Slovo”, Berlin, 1922). Rul’ (Berlin).
1922. No 602, November 19. P. 9.
33. Russkaia kniga za granitsei [Russian Books Abroad]. Zhizn’ Iskusstva
(Petrograd). 1922. No 21 (844), May 29. P. 4.
34. Sirin Vl. Pero [Feather]. Zhar-Ptitsa (Berlin). 1921. No 4/5
(Rozhdestvenskii nomer). P. 40.
35. Struve G. Ob odnom berlinskom literaturnom kruzhke [On a Literary
Society in Berlin]. Novoe Russkoe Slovo (New York). 1981,
October 4. P. 5, 8.
36. Struve G. Pis’ma o russkoi poezii [Letters on Russian Poetry]. II.
Russkaia Mysl’ (Prague — Berlin). 1923. B . I–II. P. 292–299.
37. Struve G. Iz moikh vospominanii: ob odnom russkom literatur-
nom kruzhke v Berline [From My Memories: On a Literary So-
ciety in Berlin]. Tri Iubileia Andreia Sedykh. New York, 1982.
P. 189–194.
38. Sud’ba i raboty russkikh pisatelei, uchenykh i zhurnalistov za 1918–
1921 [Life and Works of Russian Writers, Scholars and Journalists,
1918–1921]. Russkaia kniga (Berlin). 1921. No 7/8, July-August.
P. 22–27.
39. Ustinov A. Anabaptism kak “literaturnyi fakt” [Anabaptism as a
“Literary Fact”]. Zvezda (St. Peterburg). 2020. No 10. P. 232–243.
40. Ustinov A. Marginalia Nabokoviana: Vladimir Nabokov i Gleb Struve
[Vladimir Nabokov and Gleb Struve]. Nabokov i sovremenniki. Is-
toriko-literaturnyi al’manakh [Nabokov and Contemporaries. Annual
Journal]. Otv. red. O .Yu. Skonechnaya, T.O. Ponomareva, O.A . Dmit-
rienko. St. Petersburg, Symposium, 2021. Vol. 1. P . 354–360.
41. Khronika izdatel’stva “Russkoe Iskusstvo” [A Chronicle of “Russkoe
Iskusstvo” Publishers]. Zhar-Ptitsa (Berlin). 1921. No 1, August.
P. 41–42 .
42. Tsetlin M. <Review> “Zhar-Ptitsa”. No 1. August. Izd. “Russkoe
Iskusstvo”. Poslednie Novosti. 1921. No 422, September 1. P. 3.
43. Chernyi A. Igrushki [Toys]. Zhar-Ptitsa. Rozhdestvenskii nomer.
1921. No 4/5. P. 2–4.
А. Устинов. «братья круглого стола»

Архивные мАтериАлы
44. Chernyi S. Sobranie sochinenii: V 5 t. T . 2 [Collected Works.
In 5 vols. V . 2]: Emigrantskii uezd. Stikhotvoreniia i poemy [Émigré
County. Verses and Poems] 1917–1932. Ed. by A.S. Ivanov.
Moscow, Ellis Lak, 1996. 496 p.
45. Shruba M. Slovar’ psevdonimov russkogo zarubezh’ia v Evrope
(1917–1945) [Dictionary of Pseudonyms of Russian Émigré Com-
munities in Europe]. Moscow, Novoe Literaturnoe Obozrenie, 2018.
1064 p.
46. Iakovlev N. <Review> Literaturnyi al’manakh “Grani”. Kniga I.
Berlin, 1922. Novaia Russkaia Kniga (Berlin). 1922. No 1. P . 21 –22 .
47. Iangfel’dt B. Stavka — zhizn’: Vladimir Maiakovskii i ego krug
[Betting Your Life. Vladimir Mayakovsky and his Circle]. Transl.
from Swedish by A. Lavrusha i B. Iangfel’dt. Moscow, KoLibri, 2009.
638 p.

I
Протокол Учредительного заседания «Братства Круглого Стола»,
8 ноября 1922 г.
А. Устинов. «Братья Круглого Стола»

II
А. Устинов. «Братья Круглого Стола»
Леонид Страховский. Шарж на Владимира Набокова.
Берлин, 1922

III
А. Устинов. «Братья Круглого Стола»
Леонид Страховский. Шарж на Владимира Набокова.
Берлин, 1922

IV
Глеб Струве. Оксфорд, 1921
А. Устинов. «Братья Круглого Стола»

V
Глеб Струве. Берлин, май 1922 г.
А. Устинов. «Братья Круглого Стола»

VI
Открытка Владимира Набокова к Глебу Струве из коммуны Сора
23 июня 1929 г. (Hoover Institution Archives. Gleb Struve Papers).
См.: Устинов А. Marginalia Nabokoviana: Владимир Набоков
и Глеб Струве //Набоков и современники. СПб.: Симпозиум, 2021.
Вып. 1. С. 354–360
А. Устинов. «Братья Круглого Стола»

VII

VIII
Фото 1. Письмо В. Трейлл к В. Набокову 7 апреля 1976 г.
Т.О . Пономарева. НеожидаННый КорреСпоНдеНт

IX
Фото 2. Письмо секретаря В. Набокова к В. Трейлл 30 апреля 1976 г.
Т.О. Пономарева. НеожидаННый КорреСпоНдеНт

X
Т.О . Пономарева. НеожидаННый КорреСпоНдеНт
Фото 3. Открытка, отправленная В. Трейлл В. Набокову 7 мая 1976 г.

405
DOI: 10.54015/a8027-3070-7831-j
Т.О. Пономарева
НЕОЖИДАННЫЙ КОРРЕСПОНДЕНТ:
ИЗ ПЕРЕПИСКИ НАБОКОВА
С СОВРЕМЕННИКАМИ
© 2022 Т.О. Пономарева
Институт русской литературы (Пушкинский Дом)
Российской академии наук
Санкт-Петербург, Россия
Дата подачи статьи: 11 декабря 2022 г.
Аннотация: В данной публикации представлена переписка
между В.В . Набоковым и В.А. Трейлл. Переписка представляет
интерес и как документ, отражающий мировоззрение писателя,
и как характерный документ эпохи. Она также содержит новые
сведения для изучения биографии В.В . Набокова.
Ключевые слова: швейцарский период, Вера Трейлл,
А.И . гучков, Ольга Набокова.
Информация об авторе: Татьяна Олеговна Пономарева —
руководитель Набоковского центра ИРЛИ (Пушкинский Дом)
РАН. Наб. Макарова, 4, 199004, Санкт-Петербург, Россия.
E-mail: nabokovreadings@gmail.com .

406
Tatiana O. Ponomareva
AN ACCIDENTAL CORRESPONDENT:
FROM NABOKOV’S CORRESPONDENCE
WITH HIS CONTEMPORARIES
© 2022 T.O . Ponomareva
Institute of Russian Literature
of the Russian Academy of Sciences
St. Petersburg, Russia
Received: December 11, 2022
Abstract: In the paper the short correspondence between
Vladimir Nabokov and Vera Traill, an English writer and translator
of Russian origin, is published. The letters are both a valuable
biographical source and a document reflecting the cultural and
political environment of the time.
Keywords: Swiss period, Vera Traill, A.I. Guchkov, Olga Nabokov.
Information about author: Tatiana O. Ponomareva — Head of
the Nabokov Research Center of the Institute of Russian Literature
(Pushkinskij Dom), Russian Academy of Sciences. Makarova Emb., 4,
199034, St. Petersburg, Russia. E -mail: nabokovreadings@gmail.com .
В архиве семьи Набоковых, поступившем в ИРЛИ РАН в
2021 г., большой объем занимает переписка швейцарского пе-
риода жизни писателя.
Как известно, в американский и швейцарский период своей
жизни В.В . Набоков практически не писал писем собственноруч-
но — вся переписка, и личная, и деловая, велась Верой Евсеевной
Набоковой, но под его контролем. На письмах родственникам и
друзьям Набоков часто делал приписки и ставил подпись, в то
время как деловые письма обычно были подписаны только В.Е. На-
боковой. И, наконец, ответы наименее значимым или нежела-
тельным корреспондентам были подписаны секретарем Набокова

407
Жаклин Кайе, жительницей Монтрё, которая в 1970-х годах по-
могала в работе В.Е . Набоковой1. Таким образом, всю переписку
швейцарского периода условно можно разделить на три разряда,
по степени значимости корреспондента для Набоковых. При этом
всю ее можно считать перепиской именно В.В . Набокова, хоть и
не собственноручной, но выполненной по его поручению.
Публикуемая переписка относится к последнему, третьему
разряду, однако неожиданно в ней то, что корреспондентом На-
бокова здесь выступает не случайный читатель или проситель
автографов, а человек, чье имя известно всем, кто интересуется
историей русской эмиграции первой волны. Это Вера Трейлл
(Vera Traill), она же Вера Александровна гучкова, по первому
мужу Сувчинская (1906–1987).
Вера Трейлл была дочерью Александра Ивановича гучкова,
крупного политического и общественного деятеля России, во-
енного министра первого состава Временного правительства (то-
го, в котором должность управляющего делами исполнял В.Д. На-
боков). Будучи на семь лет младше Набокова, Вера гучкова
выросла уже в эмиграции, и, как это часто бывало с эмигранта-
ми, вывезенными родителями из России в детстве, впоследствии
увлеклась идеями коммунизма и возвращенчества, и была, как
считали в среде эмиграции, советским агентом2. Ее первым мужем
был один из основателей «евразийства» П.П. Сувчинский, дру-
жеские отношения связывали ее и с другими деятелями этого
направления, в частности с семьей Марины цветаевой.
Особенно яркий след Вера Трейлл оставила в судьбе вы-
дающегося историка литературы и критика Дмитрия Петрови-
ча Святополк-Мирского. Согласно его биографам Дж. Смиту и
М. Ефимову, Вера Трейлл сыграла во многом роковую роль в его
решении оставить успешную университетскую карьеру в Англии
и переехать в СССР, где он через несколько лет погиб в заключе-
нии [1]. В 1930-х гг. Вера Трейлл также жила в Москве, будучи
замужем за британским журналистом-коммунистом Робертом
Трейллом, погибшим во время гражданской войны в Испании.
1 Подробнее об этом см. Бойд Б. Владимир Набоков. Американские годы.
2 Интересно, что часть архива В. Трейлл хранится в отделе «Советские
агенты» Национального архива Великобритании. URL: https://discovery.
nationalarchives.gov.uk/details/r/C11287911 (дата обращения: 29.11 .2022).
Т. О. Пономарева. НеожидаННый корреспоНдеНт

408
Архивные мАтериАлы
С 1941 г. и до конца жизни Вера Трейлл проживала в Англии.
В 1944 г. она опубликовала по-английски, под псевдонимом Vera
Mirsky, мемуарно-публицистическую книгу “The Cup of Astonish-
ment”3
, а в последующие годы публиковала переводы русской и
советской литературы на английский язык.
Казалось бы, ничто не могло связывать человека с такой поли-
тической биографией и Владимира Набокова, известного своими
стойкими антикоммунистическими взглядами. И публикуемая
переписка, точнее, одно письмо и две краткие записки, эту несо-
вместимость вполне доказывают. Но одновременно они создают
гротескный и театрализованный сюжет, который может много
рассказать не только об участниках переписки, но и о том вре-
мени, когда она велась.
Переписка начинается с письма Веры Трейлл, датированного
7 апреля 1976 г. (фото 1). Письмо напечатано на машинке по-
английски, с собственноручными приписками по-русски. Такой
«смешанный» тип письма часто встречается у русских зарубежных
авторов тех лет, он связан с тем, что купить новую машинку с
русским кириллическим шрифтом за рубежом было почти невоз-
можно, а старые, как правило, уже пришли в негодность. Кроме
того, приписки по-русски от руки добавляли теплоты и искренно-
сти тексту письма, и это также объясняет популярность подобного
смешения языков.
Вся переписка приводится в переводе публикатора.
Дорогой Владимир Владимирович,
можете ли Вы рассказать мне о Вашей сестре Ольге и дать
ее адрес? Как она поживает? я видела ее в Праге через не-
сколько недель после советского вторжения. Просто фантасти-
ка, как мало она изменилась с 1922 года, когда мы с ней учились
в одной школе в Берлине (Елена была моложе, и ее я хуже
знала). Ольга пришла ко мне в Праге, и я узнала ее, как толь-
ко она появилась в дверях отеля, в ту же минуту.
В моей памяти она навсегда осталась после гибели Вашего
отца. Она пришла в школу на следующий день после похорон,
и у нее было самое бледное лицо, которое я когда-либо видела
у живого человека.
3 «Чаша ужаса». Название представляет собой цитату из Книги пророка
Иезекииля, гл. 23, ст. 33 .

409
Т. О. Пономарева. НеожидаННый корреспоНдеНт
В Праге она рассказала мне, что Вы практически содержите
ее, но она грустила о том, что никогда с Вами не встречалась,
так как Вы настроены слишком антибольшевистски, чтобы по-
ехать за железный занавес. Вы не можете быть большим антиб.4
,
так как в тридцатых годах я была коммунисткой, а бывшие
коммунисты, как правило, более яростные «анти», чем те, ко-
торые, как Вы, никогда этим не были охвачены. И однако я
туда езжу, так часто, как могу себе позволить, то есть не ча-
сто — Москва, Восточная германия, Польша, Прага. Хорошо
бы Вам смягчиться. Вам бы там все показалось во многом от-
вратительным, но скучно там Вам бы не было.
У меня нет адреса Ольги, и я забыла ее фамилию по мужу.
Мой лондонский дом сгорел вместе со мной и моей записной
книжкой. я, как видите, выжила, а книжка — нет. Кстати,
в этом причина моего ужасного почерка. Моя правая рука так
и не восстановилась, и не восстановится.
Это не письмо читателя — я бы никогда не решилась Вас с
этим беспокоить, так как понимаю, как смертельно надоели Вам
письма поклонников — так что я просто добавлю, что я читала
Ваши книги с величайшим интересом и энтузиазмом и никогда
не пропускаю случая похвастаться: «А я была с ним знакома в
юности, я училась в школе вместе с его сестрами». Это не совсем
точно — Ольга, кажется, нас не знакомила. я только видела
Вас мельком 2–3 раза, когда Вы приходили забирать девочек.
Искренне Ваша
Вера Трейлл
P.S . Мне очень интересно знать Ваше мнение о Солжени-
цыне. я с ним здесь познакомилась (опять хвастаюсь!), и он
мне понравился как человек. Он, конечно, человек огромного
мужества, его искренность вне подозрений, и он талантливый
писатель (или нет?), но у меня вызывает серьезные сомнения
его историческая славянофильская и мистическая философия.
Как очевидец он уникален, а как пророк — нет (по-моему).
Что Вы об этом думаете?
В. Т.
(Вера Александровна, рожд. гучкова).
Папа был коллегой Вашего отца, но меньшим
(намного меньшим) либералом.
4 Так в тексте.

410
Архивные мАтериАлы
В ответ на это письмо Набоковыми был отправлен следующий
ответ, написанный по-английски и подписанный инициалами J.C .5
(Жаклин Кайе), причем даже без расшифровки подписи (фото 2).
Мадам,
адрес сестры г. Набокова:
Ольга Петкевичева
12 Лулова
160.00 Прага 6
Чехословакия
С уважением,
Ж. К.
секретарь г. Набокова.
В этом ответе поражает не только демонстративная враждеб-
ность к адресату, но и ошибка в адресе, сознательная или слу-
чайная6. Если Вера Трейлл и писала Ольге Набоковой-Петкевич,
то ее письмо не могло дойти до адресата.
И наконец, театральный эффект переписки создается третьим
и последним письмом — зеркальным ответом Веры Трейлл
(фото 3). Оно обращено к человеку, скрывшемуся за подписью
Ж.К., и так как его пол по инициалам определить невозможно,
Вера Трейлл из двух вариантов выбирает первый:
Кэмбридж, 7 мая 1976 г.
Сэр,
г-жа Трейлл подтверждает получение поразительно невеж-
ливого письма, датированного 30 апреля, которое Вы послали
ей от имени г-на Набокова.
С уважением,
Джереми Турканд-янг
секретарь г-жи Веры Трейлл.
5 Инициалы J.C., несомненно, вызывали тогда юмористическую ассоциацию
с Jesus Christ, благодаря популярнейшему в те годы мюзиклу «Jesus Christ
Superstar», где используется это сокращение.
6 В те годы Ольга Набокова жила в Праге по адресу ул. Коулова, дом 8.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
1. Ефимов М.В., Смит Дж. Святополк-Мирский. М .: Молодая
гвардия, 2021. 704 с.
2. Институт русской литературы РАН (Пушкинский Дом), Руко-
писный отдел, фонд 964.
3. Mirsky, Vera T. The Cup of Astonishment. London, The Cresset
Press. 1944. 306 p.
REFERENCES
1. Efimov M.V ., Smit G. Sviatopolk-Mirskii. Moscow: Molodaia gvar-
diia, 2021. 704 p.
2. Institut russkoj literatury RAN [Institute of Russian Literature,
Russian Academy of Sciences] (Pushkinskij Dom). Rukopisnyj otdel,
fond 964 [Manuscript Division, Fund 964].
Т. О. Пономарева. НеожидаННый корреспоНдеНт

412
DOI: 10.54015/p0321-4172-7041-h
Русина Волкова
ЗАВЕщАНИЕ
ВАСИЛИЯ ИВАНОВИЧА
РУКАВИшНИКОВА
© 2022 Р. Волкова
Москва, Россия / Нью-Йорк, США
Дата подачи статьи: 30 октября 2022 г.
Аннотация: Как мы знаем из автобиографии Владимира
Набокова «Другие берега», в 1916 г. после смерти его дяди
Василия Ивановича Рукавишникова будущий писатель унасле-
довал по завещанию родственника большое состояние и усадьбу
Рождествено. В данной статье впервые публикуется текст этого
завещания. В нем, как выяснилось, были упомянуты и другие
люди из числа родственников, близких знакомых и друзей
В.И. Рукавишникова. Документы, найденные автором статьи в
Архиве внешней политики Российской империи, Российском
государственном архиве Военно-морского флота, центральном
государственном историческом архиве, позволяют выяснить, кто
и почему стал наследником В.И . Рукавишникова, а также про-
следить судьбу его «миллионного состояния».
Ключевые слова: Василий Иванович Рукавишников, заве-
щание, «Другие берега», Первая мировая война, февральская
революция.
Информация об авторе: Русина Волкова — кандидат фило-
софских наук, независимый исследователь, писатель. 44, гайон
Авеню, Стейтен-айленд, штат Нью-Йорк, 10306, США. E-mail:
rusina.volkova@gmail.com .

413
Rusina Volkova
THE WILL OF
VASILY IVANOVICH
RUKAVISHNIKOV
© 2022 Rusina Volkova
Moscow, Russia / New York, USA
Received: October 30, 2022
Abstract: As we know from Vladimir Nabokov’s autobiography
Speak, Memory, in 1916 he inherited a huge fortune and the
Rozhdestveno estate after the death of his uncle Vasily Rukavishnikov
(“Uncle Ruka”), according to the latter’s will. In this paper the
will is published for the first time as well as legal correspondence
related to it. As this paper shows, in Rukavishnikov’s will many
other people, besides Vladimir Nabokov, were also mentioned.
The Archive of Foreign Policy of the Russian Empire, the Russian
State Archive of the Navy and the Russian State Historical Archive
provide information about the heirs and about the story of Vladimir
Nabokov’s inheritance. Copies of the original documents are
published as the appendix to this paper.
Keywords: Vasily Rukavishnikov, “Speak, Memory”, World
War I, the February Revolution in Russia.
Information about author: Rusina Volkova — PhD in
Philosophy, Independent Researcher, Writer. 44 Guyon Ave, Staten
Island, NY 10306, USA. E-mail: rusina.volkova@gmail.com .
В конце октября 1916 г. петербургские газеты «Речь» и «Но-
вое время» сообщили о смерти 29 октября в Париже от приступа
грудной жабы российского дипломата Василия Ивановича Рука-
вишникова, приписанного к посольству России в Италии от Патри-
отического общества императрицы Марии федоровны. Панихида
по нему состоялась 31 октября, а также еще раз 6 ноября (на

414
Архивные мАтериАлы
девятый день со дня его кончины) в церкви Двенадцати апостолов
при Почтовом департаменте1, приходской церкви Рукавишниковых
(в 1865 г. в этой же церкви его отец и дед писателя Набокова
Иван Васильевич Рукавишников повел под венец свою невесту
Ольгу Николаевну Козлову)2. заметим, что отпевали В.И. Ру-
кавишникова в православной церкви, хотя за несколько лет до
этого, в 1905 г., находясь на службе в Италии, он перешел в
католичество (что вызвало тогда недовольство императорского
Министерства иностранных дел). Вместе с ним тогда же пере-
шел в католичество и другой российский дипломат в Риме, друг
и один из наследников Рукавишникова — Александр Николае-
вич Евреинов, второй секретарь российского посольства в Риме.
А.Н . Евреинов покинет дипломатическую службу в 1909 г. и в
будущем станет епископом греко-католической церкви3. Составляя
завещание, В.И . Рукавишников включил его, среди других, в чис-
ло своих наследников и завещал ему десять тысяч рублей4. Еще
одним другом В.И . Рукавишникова по службе в Риме был Сергей
Александрович голенищев-Кутузов. Так же, как и Рукавишников,
он не был профессиональным дипломатом, а был приписан к по-
сольству в Риме в 1906–1907 гг. сверх штата. В 1908 г. он вышел
в отставку и женился на Марии Александровне Чернышевой-Без-
образовой5, чье имя мы также находим в завещании. В 1914 г.,
когда Рукавишников после нескольких лет жизни за границей при-
ехал в Петербург и составил свой последний вариант завещания6,
1 «Речь», 31 октября (13 ноября) 1916 г.; 3 ноября (16 ноября) 1916 г.; «Новое
время», 31 октября (13 ноября) 1916 г.
2 центральный государственный исторический архив в С. - Петербурге (цгИА
СПб). ф . 19, опись 124, дело 913.
3 Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ). ф . 155, опись 701,
Дело о переходе в католичество чиновников МИД.
4 А.Н . Евреинов в 1916 г. служил в Апостольской нунциатуре в Париже.
Скорее всего, он и проводил своего друга в последний путь.
5 Принадлежащая ей копия завещания находится в архиве Военно-морского
флота в Санкт-Петербурге в личном деле адмирала ф.В . Дубасова, за сына
которого Мария Александровна вышла замуж в 1916 г. после развода с
С.А . голенищевым-Кутузовым. Российский государственный архив Военно-
Морского флота (РгАВМф). ф . 9, опись 1, дело 626.
6 Прежние варианты, кроме написанного от руки в 1911 г. и заверенного
в Посольстве в Риме, автору статьи неизвестны.

415
Русина Волкова. завещаНие василия иваНовича рукавишНикова
С.А . голенищев-Кутузов был предводителем уездного Петербург-
ского дворянства.
Василий Иванович так до конца жизни и останется приписан-
ным к посольству сверх штата: особых обязанностей у него не
было, но этот статус позволял ему считаться дипломатом и спо-
койно передвигаться без таможенных досмотров и прочих бюро-
кратических сложностей из любой страны в любую другую. Как
напишет про него Владимир Набоков: «Василий Иванович вел
праздную и беспокойную жизнь. Дипломатические занятия его,
главным образом при нашем посольстве в Риме, были довольно
туманного свойства»7 [4, с. 180].
Вскоре после смерти брата Елена Ивановна Набокова полу-
чит на руки его завещание. Однако еще до смерти В.И. Рука-
вишникова с завещанием начали происходить неприятности.
Во-первых, присяжный поверенный А.К . Вольфсон, которого Ва-
силий Иванович выбрал своим душеприказчиком, летом 1916 г.
был арестован по подозрению в шпионаже в пользу германии,
в работе на недружественную державу (он был еще и вице-консу-
лом посольства Испании в Петрограде), а также в связи с делом
группы банкиров, обвинявшихся в незаконном понижении курса
рубля8. Некоторые обвинения были достаточно быстро сняты,
7 газета «Новое время» в 1909 г. писала о дипломатах такого типа: «Всем,
бывавшим за границей, хорошо знаком портрет русско-европейского дипло-
мата: это весьма приличный господин со связями в Петербурге. Он хорошо
одет, довольно хорошо говорит по-французски, не всегда по-русски, <...>,
но весьма высокого мнения и о себе лично, и о том мелком вздоре (“дипло-
матическая тайна”), которым он старается возможно меньше заниматься в
своей посольской канцелярии». цит. по: [7, с. 9].
8 газета «Русское слово» от 10 (23) июля 1916 г.: «Сегодня арестованы
в Петрограде председатель правления Русско-французского коммерческо-
го банка Д.Л. Рубинштейн, его братья Алексей и Аполлон Рубинштейны,
присяжный поверенный А.К. Вольфсон, А.Л. Стембо, два брата Юнкеры,
директора правления коммерческого банка “И.В . Юнкер и Ко”, организатор
сахарного синдиката Л.А. Бродский и другие. <...> Передают, что при обыске
на квартире Вольфсона, состоящего, кстати сказать, испанским вице-консу-
лом, были найдены многочисленные документы, касающиеся Рубинштейна
и Русско-французского коммерческого банка». Этот коррупционный скандал,
помимо всего прочего, был напрямую связан с царской семьей и Распутиным.
В следующий раз имя А.К. Вольфсона всплывет во время расследования

416
Архивные мАтериАлы
а в некоторых не был найден преступный умысел. Тем не менее
какое-то время он находился под следствием и в заключении.
Во-вторых, паи Алапаевского горного завода, завещанные Рука-
вишниковым в 1914 г. Владимиру Набокову, в мае 1916 г. были
проданы их владельцем Соединенному банку9, который тут же
спекулятивно перепродал их Русско-Азиатскому банку и стоя-
щим за ним французским финансовым кругам [3, с. 593; 6, с.
323–327]. Согласно списку пайщиков Товарищества Алапаевских
заводов от 1 ноября 1916 г., ни Рукавишниковых, ни Набоковых
среди них уже не было [3, с. 331]. Поэтому часть завещания,
связанная с этими паями, в 1917 г. судом даже не рассматрива-
лась как утратившая свою актуальность. В-третьих, оказалось,
что В.И. Рукавишников подарил купленный им во франции дом
(замок Перпинья) своему итальянскому другу, графу Мастай-
ферретти. В-четвертых, за границей он оставил долги, которые
суд во франции обязал выплатить почему-то из русской части
его наследства, хотя во время написания завещания у него были
довольно большие сбережения в Лионском банке. И хотя долги
перед зарубежными кредиторами для В.И . Рукавишникова, «мил-
лионщика», очевидно, не представлялись огромными, но вместе
с пошлинами они составили довольно существенную сумму,
которую необходимо было уплатить до вступления в наследство.
При этом надо помнить, что его российские наследники должны
были это сделать в 1917 году, в изменившейся финансовой и
политической обстановке.
Все эти события отразились в переписке между отдела-
ми Министерства иностранных дел, Консульскими отделами
Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства по делу
графини Клейнмихель в марте 1917 г. Последний раз в России «неудачли-
вого» присяжного поверенного арестуют большевики в Одессе в 1919 г.,
при обыске у него найдут золотые слитки с печатями Российского госу-
дарственного банка. Спасет его и вывезет в эмиграцию известный убийца
попа гапона, работавший на Британскую разведку, одновременно близкий
к французскому командованию в Одессе и к местным большевикам Петр
Рутенберг. (Эта история известна из множественных источников.) Умер
Вольфсон в Швейцарии в 1926 г.
9 «Коммерческий телеграф», 1916, No 928, 31 мая.

417
российских посольств в Риме и Париже и родственниками
В.И . Рукавишникова. Переписка приводится ниже10:
1. Письмо из Императорского генерального Консуль-
ства в Париже во Второй Департамент Министерства
Иностранных дел
В дополнение к отношению от 24 ноября (7 декабря), за
No 2294, по наследственному делу В.И . Рукавишникова, имею
честь уведомить Второй Департамент, что согласно сообщению
генерального Консульства нашего в Париже, после умершего
Стат. Сов. В.И . Рукавишникова осталось в Париже и С-т Мандэ
следующее имущество: 1) драгоценные вещи, хранящиеся ныне
в несгораемом шкафу генерального Консульства, список коих
при сем прилагается; 2) различные дорожные вещи, платье и
белье, уложенные в нескольких сундуках и чемоданах (всего
7 мест) и помещенные, по распоряжению генерального Кон-
сульства, на хранении в складе Бедель; 3) наличные деньги в
сумме 16,695 руб. 40 коп. и 2487 фран. 05 сант. — из коих были
произведены различные расходы генеральным Консульством.
Принимая во внимание, что наследником к сказанным драго-
ценным вещам и денежным суммам будет, по всем вероятиям,
итальянский подданный граф Мастаи-ферретти (рожд. Ассензио
дель Поццо), я не отправляю таковых в Петроград, а просил
Императорское генеральное Консульство в Париже хранить
таковые впредь до получения из Второго Департамента копии
духовного завещания Стат. Сов. В .И . Рукавишникова, о вы-
сылке коей я ходатайствовал в вышеупомянутом отношении за
No 2294. Копию эту желательно иметь в возможно непродол-
жительном времени, так как кроме сказанных вещей и денег,
во вверенном мне консульском округе имеется принадлежа-
щий покойному замок Перпинья, ныне опечатанный, со зна-
чительным количеством мебели и ценных вещей, оценка коих
будет сделана при снятии печатей.
—
замок этот был куплен
В.И. Рукавишниковым пополам с графом Мастаи-ферретти,
определить же кому принадлежит мебель, без духовного за-
вещания невозможно.
Консул: подпись (неразборчиво)
4/17 декабря 1916 года
10 Переписка находится в фонде Второго Департамента Императорского МИД
в Архиве внешней политики Российской империи (АВПРИ).
Русина Волкова. завещаНие василия иваНовича рукавишНикова

418
Архивные мАтериАлы
Копия
ОПИСЬ
драгоценных вещей покойного Стат. Сов. Рукавишникова
1) портсигар серебряный с топазами
2) два кольца, с опалом и с розой
3) металлический карандаш
4) металлические щипцы для сигар
5) слон и сова (амулеты)
6) дамский портрет
7) 2 золотых запонки для воротника и 4 золотых запонки
для манжет
8) часы металлические открытые
9) портсигар металлический
10) золотая коробка с алмазным вензелем
А
11) коробка с крупным опалом в форме сердца
12) два кольца для галстука, золотое и платиновое
13) пара запонок манцетных11, с сапфирами и алмазами,
золото и платина
14) пара запонок для манишки, золото и жемчуг
15) два кольца с опалами, один опал сломан
16) часы No 219170 эмалевые с камнями, при них тонкая
платиновая цепочка с брелоками
21) пара запонок и 2 запонки манишковых розовая эмаль
22) пара запонок с камеями
23) пара запонок и 2 запонки манишковые, белого металла
с сапфирами
24) бриллиант к предмету No 10 12
25) две пуговицы с аквамаринами.
С Подлинной верно,
Консул: подпись (неразборчиво).
Интересно, что любовь своего дяди к опалам запомнил и Вла-
димир Набоков: «Вижу, как на картине, его небольшую, тонкую,
11 Надо полагать, манжетные запонки.
12 Вероятно, что предметы No10 и No24 составляют упомянутую Рукавиш-
никовым и ранее принадлежавшую его деду Н.И. Козлову бриллиантовую
табакерку с вензелем императора Александра III, которую Рукавишников
завещает сестре Елене Ивановне Набоковой. Причем в завещании было
особо оговорено, что после смерти Елены Ивановны табакерка должна была
перейти к ее старшему сыну Владимиру.
III

419
аккуратную фигуру, смугловатое лицо, серо-зеленые со ржавой
искрой глаза, темные пышные усы, темный бобрик; вижу и очень
подвижное между крахмальными отворотцами адамово яблоко, и
змееобразное, с опалом, кольцо вокруг узла светлого галстука.
Опалы носил он и на пальцах, а вокруг черно-волосатой кисти —
золотую цепочку» [4, с. 179].
Как далее будет видно из текста завещания, большую опало-
вую коробку Василий Иванович завещал своей знакомой — Ма-
рии Владиславовне Радзивилл, урожденной Браницкой, одной из
богатейших женщин Российской империи.
Характерно, что Василий Иванович упомянул в завещании
не одну Браницкую, но и некоторых других дам из высшей арис-
тократии: ту же Марию голенищеву-Кутузову, герцогиню Нико-
летту грациоли, светлейшую княгиню Елизавету Дмитриевну
Сайн-Витгенштейн (Набокову). здесь можно вспомнить, как пи-
сала газета «Новое время» про русских дипломатов в Европе:
Дипломат ведет светскую жизнь, отлично знает местное
«общество», мнит себя на дружеской ноге с чиновничьей знатью.
К знати весьма подобострастен, с остальными соотечественни-
ками, а обыкновенно и с сослуживцами по консульской части,
принципиально не вежлив, ибо презирает в них людей «другого
круга» и ненавидит их как свидетелей своего безделья [7, с. 9].
Конечно, в газетной статье запечатлен типовой портрет дип-
ломата того времени, и мы не знаем, насколько это определение
можно отнести к Рукавишникову. Однако он тоже был одним
из тех, кто внес свои черты в это «средне-статистическое» опи-
сание.
2. Письмо генерального Консула в Париже во Второй
Департамент МИДа от 3/15 декабря 1916 года
Ссылаясь на телеграмму Департамента от 31 октября с.г . за
No 272, генеральное Консульство имеет честь препроводить при
сем, в копии, письмо покойного ст. сов.13 РУКАВИШНИКОВА на
имя гр. Мастаи-ферретти, находившееся на хранении у нота-
риуса Мэзонье в По. Упомянутая копия была доставлена гене-
13 Сокращение «ст. сов .» означает статский советник, а не старший советник
Посольства.
Русина Волкова. завещаНие василия иваНовича рукавишНикова

420
Архивные мАтериАлы
ральному Консульству ИМПЕРАТОРСКИМ Консульством в Бор-
до, из сообщенных коим сведений усматривается, что письмо
Рукавишникова признано французским судом за духовное за-
вещание.
генеральный Консул: подпись (неразборчиво).
К письму приложена копия письма В.И. Рукавишникова
к ф. Мастаи-ферретти. Приводим письмо в переводе публика-
тора14:
г-ну графу F. Mastai – Ferretti
ранее Ассенцио
замок Перпинья
в По-Журансон (БП)
20 июня 1911 г.
После моей смерти, как вы знаете, Перпинья и все, что в
нем, будут принадлежать Вам. Вам также достанутся все остав-
шиеся у меня в наличии деньги, а также те, что лежат на мое
имя в Credit Lyon в окрестностях По, и все мои мелкие драго-
ценности.
Мое завещание находится в Риме, в Императорском кон-
сульстве России, а копия — в сельской местности в России.
Адрес Евсея: Евсей Новожилов-Иокинфиев, «Рождествено»,
Сиверская станция недалеко от Санкт-Петербурга, Россия.
По завещанию Вы получите:
200 000 рублей, которые лежат
В государственном банке.
100 000 рублей — в паях заводов15. Часть моей земли долж-
на быть продана крестьянам «Рождествено», а деньги должны
14 Перевод сделан автором статьи по оригиналу письма.
15 завещание 1914 г. существенно отличается от более раннего тем, что оно
составлялось при помощи нотариуса, профессионально знакомого с законами
наследования. Отсюда в завещании появилось непременное указание, что,
во-первых, замок Перпинья был приобретен Рукавишниковым совместно
с неким Ассенцио еще в 1907 г.; во-вторых, что графом Мастай-ферретти
вышеупомянутый Ассенцио стал в результате усыновления в 1911 г., однако
смена имени не отменяла его права наследования совместно приобретенного
имущества. Если бы не эти небольшие на первый взгляд поправки, то эта часть
завещания могла была быть оспорена родственниками умершего; в-третьих,

421
будут возвращены Евсею (примерно 60 000 р.). В целом, кро-
ме Перпинья, Вы получите 360 000 р., что составляет почти
1 000 000 франков.
Спокойной ночи, дорогой.
(Подпись) Рукавишников
Копию подтверждаю: Консул
3. Письмо Е.Д . Данзас
16
в Первый Департамент Ми-
нистерства иностранных дел от 30 января 1917 года
В ответ на Ваше письмо от 26 января с/г за No 995 спешу
Вам сообщить, что по имеющимся у меня данным Василий
Иванович Рукавишников в свой последний приезд в Петроград
духовного завещания не составлял. Копия же его последнего
завещания хранилась не у меня, а в его имении «Рождествено»
ст. Сиверская, и по получении извещения из Императорского
Посольства в Париже о кончине В.И . Рукавишникова, была
составлена адвокатом в Петроградский Окружной Суд. Под-
линник духовного завещания В.И . Рукавишникова находится
в актовых книгах нотариуса Старицкого (Невский, 45).
В настоящее время дело В.И. Рукавишникова о завещании
находится в Петроградском Окружном Суде.
Точные сведения о ходе дела Вы можете получить у душе-
приказчика покойного В.И. Рукавишникова — адвоката Алек-
сандра Карловича Вольфсона (Спасская улица, 1). Тел. 42 –7317
Примите уверение в совершенном моем почтении
Подпись: Е. Данзас
29 января 1917 г.
Петроград, гостиница «Англия»
очевидно, Рукавишникову объяснили, что свои заводские паи он не может
завещать кому угодно. Решение о паях и судьбе заводов стратегического на-
значения принималось не только собранием пайщиков, но и выше — на уровне
министерств, правительственных комиссий, а иногда и на высшем уровне.
Поэтому согласно новому завещанию 1914 г. Рукавишников передавал все
заводские активы только своему основному наследнику, российскому под-
данному.
16 Екатерина Дмитриевна Данзас (1876–1949) — двоюродная сестра В.Д . На-
бокова.
17 Номер телефона приписан от руки, вероятно, сотрудником Департамента
МИД.
Русина Волкова. завещаНие василия иваНовича рукавишНикова

422
Архивные мАтериАлы
4. Письмо Консула в Риме во Второй Департамент
Министерства иностранных дел от 18/31 января 1917 года
В дополнение к отношению моему от 4/17 декабря за No 2384
имею честь препроводить при сем во Второй Департамент полу-
ченную из генерального Консульства в Париже приходно-рас-
ходную ведомость по делу о наследстве Стат. Сов. В.И. Рука-
вишникова. До сего времени имущество покойного, деньги и
драгоценности, находящиеся в Париже, были на счету Импе-
раторского генерального Консульства в этом городе, в виду же
окончания всех расчетов на месте, все вышеуказанное наслед-
ственное движимое имущество переписано на счет вверенного
мне Консульства по месту нахождения недвижимости покойного.
Консульство наше в Риме доставило мне (прилагаемую при
сем) ведомость требований, предъявленных к наследству
В.И . Рукавишникова его кредиторами в Риме, на сумму фр.
11.516. я уведомил Консульство, что долги эти должны быть
удовлетворены из сумм, находящихся в России.
Нотариус покойного, г. Мэзонье, в По представил мне спи-
сок претензий на сумму франков 1736, по содержанию Шато
де Перпинья, на 4.000 фр., занятых покойным у нотариуса (с %
из 5 годовых с 24 сентября 1916 года) и 10.000 фр. занятых у
г-на Дюран в По 7 мая 1913 года (% из 5 годовых).
Таким образом Второй Департамент изволил усмотреть,
что (прилагается ведомость актива и пассива наследства), пас-
сив значительно превышает актив наследства.
Передавая об изложенном и вновь покорнейше прося выслать
мне копию последнего духовного завещания г-на Рукавишнико-
ва (по слухам составленного у нотариуса Старицкого), считаю
долгом присовокупить, что для удовлетворения всех долговых
обязательств покойного и предъявленных к наследству претен-
зий мне необходимо будет получить нехватающую сумму из
наследства, находящегося в России, о чем прошу Второй Де-
партамент сделать надлежащие сношения.
Консул: подпись (неразборчиво)
5. Письмо генерального Консула в Риме в Первый
департамент Министерства Иностранных дел от 2/15 фев-
раля 1917 года
Получив 29 октября (11 ноября) 1916 года известие о кон-
чине в Париже состоящего при Императорском Посольстве в

423
Риме статского советника Василия Ивановича Рукавишникова,
Императорское Консульство в тот же день опечатало имущество,
оставшееся в Риме в отеле покойного в гостинице Excelsior, где
за ним оставалась комната. затем 10/23 ноября был опечатан
автомобиль покойного, оказавшийся на хранении в гараже Fiat
Roma, впоследствии 2/15 декабря 1916 г. Консульство при-
ступило к составлению описи наследственного имущества, в ко-
пии у сего прилагаемой.
Из означенной описи видно, что наследственное имущество
состоит из золотых и ценных вещей, оцененных по описи в
789 ит. лир, из предметов личного потребления, оцененного по
описи в 5000 лир, и из лошади, за продажу которой выручено
было 700 лир; общая ценность имущества, оставшегося в Риме
определяется таким образом в 7659 ит. лир. В письменном
столе покойного в гостинице Excelsior никаких ценностей и
никаких важных бумаг, кроме ряда оплаченных счетов и неболь-
шой частной корреспонденции, не оказалось. главным образом
не найдено было и духовного завещания покойного. В книге
Императорского Консульства в Риме находится духовное за-
вещание покойного Вас. Ив. Рукавишникова, совершенное им
нотариальным порядком 23 ноября 1910 года, но завещание это
было уничтожено позднейшим, совершенным покойным 23 июля
1912 года у Петроградского нотариуса А.И . Старицкого, по ре-
естру за No (?), содержание которого Консульству неизвестно.
Из наследственного имущества, оказавшегося в Риме, ло-
шадь была немедленно продана по распоряжению Консульства
как указано выше за 700 лир, ввиду того обстоятельства, что
содержание ее в манеже обходилось по 6 ит. лир в день. Авто-
мобиль был оставлен на хранение в том же гараже общества
Fiat, в котором он находился, равным образом остались на хра-
нении у меховщика Lotti меховые вещи покойного, оцененные
по описи в 364 ит. лиры; из остальных вещей, ценные золотые
и серебряные предметы, ценою по описи в 789 лир, взяты на
хранение в Консульство, а все остальные упакованы в 6 че-
моданов и сундуков и 1 корзину и сданы на хранение, вместе
с письменным столом и креслом, в склад Елефанте и Латтео.
Что касается пассивной части наследства, то к оному предъ-
явлены требования, подробно обозначенные в конце описи общею
суммою на 11.933 ит. лиры 05 с. Кроме того, камердинер по-
койного Джованни Савино был отпущен по смерти Вас. Ив. Ру-
кавишникова по получении лишь причитавшегося жалования и
просит выдать ему вознаграждение за шестилетнюю службу.
Русина Волкова. завещаНие василия иваНовича рукавишНикова

424
Архивные мАтериАлы
Наконец, консульские пошлины по охранительному делопро-
изводству остались также неуплаченными, так как наличных
денег после покойного в Риме вовсе не оказалось.
Ввиду изложенного Консульство имеет честь покорнейше
просить Первый Департамент не отказать в сообщении имени
и адресов наследников покойного Вас. Ив. Рукавишникова,
а равным образом в уведомлении сих наследников о предъяв-
ленных к наследству требованиях и о необходимости выслать
Консульству в Риме соответствующую сумму денег — пример-
но около 13 тысяч ит. лир для ликвидации наследства18.
К сему донесению прилагаются:
Копия за No 55 описи наследственного имущества19.
генеральный Консул: подпись (неразборчиво).
Согласно завещанию, основным наследником В.И . Рукавишни-
кова был назван его племянник, старший сын его сестры — Вла-
димир Владимирович Набоков, что соответствовало российскому
закону о наследовании при отсутствии прямых наследников за-
вещателя. Ему должны были достаться и имение Рождествено
со всем движимым и недвижимым имуществом (за исключением
письменного стола, завещанного Евсею Васильевичу Иокинфи-
еву-Новожилову); сорок четыре пая Товарищества Алапаевских
заводов20 и 150 тыс. руб., хранящихся в государственном банке21.
Как видно из письма Е.Д . Данзас, в январе 1917 г. дело о
духовном завещании Рукавишникова находилось в Окружном
суде. Но во время февральской революции здание суда было
18 Под «ликвидацией наследства», вероятно, имеется в виду ликвидация за-
долженности по наследству.
19 Опись личного имущества В.И . Рукавишникова прилагается к письму из
консульства в Риме. Она занимает более двадцати страниц, поэтому в данной
статье не публикуется. В основном в нее входят, как и в первую опись, пред-
меты роскоши, меха, мебель и т.п.
20 В «Других берегах» Набоков с юмором вспоминает свои неполученные
доходы от паев: «...уральские прииски, Алапаевские заводы, аллитеративные
паи в них» [4, c. 171], то есть «а-ла паевские паи».
21 Вступить в наследство Владимир Набоков мог только по достижении со-
вершеннолетия. В то время в Российской империи совершеннолетие опреде-
лялось возрастом применения прав состояния: для управления имуществом и
заключения договоров — 17 лет с попечителем, с 21 года — без попечителей.

425
подожжено, и все бумаги по делу сгорели22. Только в мае 1917 г.
Временное правительство начало заниматься правовыми вопро-
сами, и одной из приоритетных задач стало восстановление в
особом срочном порядке сгоревших дел, в том числе по духовным
завещаниям. 10 мая правительство дает поручение Окружному
суду вновь заняться рассмотрением завещания В.И. Рукавишни-
кова, а 27 мая 1917 г. Окружным судом было вынесено следую-
щее заключение23:
Оставшееся после смерти завещателя имущество, согласно
заявления о его составе и стоимости, заключается в наличных
деньгах на сумму 27334 р. 89 коп., процентных бумагах, стои-
мостью по табели на 2 полугодие 1916 г.
—
142500 рубл.,
в недвижимом имении «Рождественно» Петроградской губернии,
царкосельского уезда, стоющим по высшей (по последнему
акту укрепления) оценке — 150000 и в долгах за разными ли-
цами по закладным на общую сумму — 938000 рубл.
Далее в этом документе перечисляются денежные средства и
личные вещи (за исключением уже не существующих алапаев-
ских паев), распределенные между наследниками так, как и бы-
ло предусмотрено в завещании. Но самое интересное содержит-
ся в финальной части судебного решения24:
Ввиду недостаточности наличного капитала для произ-
водства всех указанных в завещании выдач всего на сумму
22 Сгоревшие дела назвали «безвинными жертвами революции»: Исачен-
ко В.В . Восстановление сгоревших гражданских дел //Журнал министерства
юстиции. 1917. No 4. Петроград: Сенатская типография. С. 97–121 .
23 цгИА, ф. 225, опись 1, дело 253. По делу о духовном завещании В.И. Ру-
кавишникова.
24 Выписка из дела о завещании Рукавишникова относится к ноябрю 1917 г.
Скорее всего, Владимир Набоков после майского решения суда все же смог
воспользоваться своим правом на Рождествено и потратить часть денег,
в частности, на издание своего сборника стихов 1918 г., как это предлагал
федор годунов-Чердынцев Кончееву в романе «Дар»: «Можно ведь занимать
под наследство» [5, с. 383].
Так или иначе, большой части своего наследства он лишился в результате
инфляции во время войны, а также февральской революции, организованной
партией кадетов — однопартийцев его отца, а большевики забрали только
остатки. Упомянутая Б. Бойдом сумма наследства в несколько миллионов
долларов документами не подтверждается [8, с. 121].
Русина Волкова. завещаНие василия иваНовича рукавишНикова

426
Архивные мАтериАлы
792000 р. таковые следует исчислять пропорционально за-
вещанным суммам, при чем на каждый рубль назначен-
ных выплат придется 21,4438 коп. наличного капитала, из
коего получают: ферретти 64331 р. 40 коп., Иокинфиев —
21443 рубл. 80 коп., Владимир Набоков — 32165 р. 70 коп.,
Сергей Набоков — 10721 р. 90 коп., герцогиня грациоли —
10721 рубл. 90 коп., Данзас — 10721 рубл. 90 коп. Княгиня
Витгенштейн — 21444 р. 38 коп., графиня голенищева-Куту-
зова — 10721 рубл. 90 коп. Евреинов — 2144 рубл. 38 коп.
Субботин, Лилля, Самойлов и Эйхгорн по 1072 р. 19 коп. каж-
дый и Сюртуков — 428 р. 87 коп., остальная же недостаю-
щая сумма выплат — 622165 р. 11 коп. придется на долговое
имущество <...> по означенным выдачам надлежит взыскать
в наследственную пошлину с суммы 42887 р. 60 коп. пере-
ходящих к племянникам завещателя, Владимиру и Сергею,
родители коих живы, по 9%, или 3859 р. 88 коп., а с осталь-
ной суммы 126947 р. 29 коп. переходящей к остальным ли-
цам 12%, или 15233 рубл. 67 коп., и кроме этого с имения
Рождествено, переходящего к Владимиру Набокову, — 9%
с суммы 150000 тыс. рубл., или 13500 рубл., всего же пошлин
за переход наличного имущества — 32593 р. 55 коп., како-
вые пошлины за недостатком другого наличного имущества
подлежат исключению из остающегося долгового имущества
<...>25.
Итак, в конце мая 1917 г. В.В . Набоков получил в наследство
(при опеке со стороны родителей) имение «Рождествено», оце-
ненное в 150 тыс. руб., плюс 32 165 руб. 70 коп. Остальные
деньги — примерно 400 тыс. руб.
—
он должен был получить
по закладным. Несмотря на то что в мае 1917 г. рубль на бирже
в Нью-Йорке стоил около 25 центов, а в Петрограде один доллар
продавался примерно за 3,5 рубля26, он все равно оставался до-
статочно богатым наследником, но только до ноября 1917 г.
Можно сказать, что более удачливым оказался итальянский
друг Рукавишникова, которому достался замок Перпинья и день-
ги в банке «Лионский кредит».
25 Полностью выписку из решения суда см. в Приложении к статье.
26 См. вексельные курсы на 25 и 31 мая 1917 г. в справочнике «Вестник
финансов, промышленности и торговли» за июнь 1917 г., No 22.

427
В ноябре 1917 г. Петроградский Окружной суд закрывает
дело о наследстве В.И. Рукавишникова, оно уже никому не было
интересно. Как почти за полвека до этого Д.Н . Мамин-Сибиряк
писал о наследствах горных промышленников Урала: «заводы
пошли по цене казенного долга, а наследникам дали отступных,
кажется, тысяч сорок. <...> От приваловских миллионов даже
дыма не осталось...»27 [2, с. 421]. Такая же судьба постигла
и наследство Рукавишниковых, хотя здесь причиной были не
семейные раздоры, а исторические потрясения начала ХХ века.
СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
1. Кшесинская М. Воспоминания. М.: Издательство «Артист. Ре-
жиссер. Театр», 1992. 414 с.
2. Мамин-Сибиряк Д.Н . Приваловские миллионы. М .: государ-
ственное издательство художественной литературы, 1959. 432 с.
3. Монополии в металлургической промышленности России. 1900–
1917. Документы и материалы. Л.: Издательство Академии наук
СССР, 1963. 653 с.
4. Набоков В.В. Другие берега. Автобиография //Набоков В. С о-
брание сочинений русского периода. В 5 т. Т . 5. СПб.: Симпо-
зиум, 2004. 832 с.
5. Набоков В.В . Дар. Нью-Йорк: Издательство имени Чехова, 1952.
413 с.
6. Очерки истории российских фирм: Вопросы собственности,
управления, хозяйствования. СПб.: Издательство «Высшая шко-
ла менеджмента»; Издательский дом Санкт-Петербургского го-
сударственного университета, 2007. 718 с.
7. Чернявский С.И. Российские дипломаты в Первой мировой вой-
не. М .: МгИМО — Университет, 2014. 146 с.
8. Boyd B. Vladimir Nabokov: The Russian Years. Princeton, Princeton
University Press, 1990. 619 p.
27 Хотя существует мнение, что под Приваловыми Д.Н . Мамин-Сибиряк вывел
Демидовых, однако именно на гербе новоиспеченных дворян Рукавишниковых
были изображены трубы доменных печей с выходящим из них тяжелым дымом.
Русина Волкова. завещаНие василия иваНовича рукавишНикова

428
Архивные мАтериАлы
REFERENCES
1. Kshesinskaya M. Vospominaniya [Memories]. Moscow: Artist.
Rezhisser. Teatr. 1992. 414 p.
2. Mamin-Sibir
‎
i
‎
ak D.N. Privalovskie milliony [Privalov’s Millions].
Moscow, Gosudarstvennoe izdatelstvo khudozhestvennoi literatury,
1959. 432 p.
3. Monopolii v metallurgicheskoi promyshlennosti Rossii [Monopolies
in Metallurgical Industry of Russia]. 1900–1917. Dokumenty i
materialy. Leningrad, Izdatelstvo Akademii nauk SSSR, 1963. 653 p.
4. Nabokov V. Drugie begera. Autobiographia [The Other Shores.
Autobiography]. Nabokov V. Sobranie sochinenii russkogo perioda.
V 5 t. T . 5 [Russian Period. Collected Works. In 5 vols. V . 5].
St. Petersburg: Symposium, 2004. 832 p.
5. Nabokov V. Dar. [The Gift]. New York, Izdatel’stvo im. Checkova,
1952. 413 p.
6. Ocherki istorii rossiiskikh firm: Voprosy sobstvennosti, upravleniya,
khozhyaistvovaniya [Essay on the History of Russian Companies.
Issues of Ownership, Management, Activities]. St. Petersburg,
Vysshaya shkola menedgmenta, Izdatelskii dom SPbGU, 2007.
718 p.
7. Chernyavskii S.I . Rossiiskie diplomaty v Pervoi mirovoi voine.
[Russian diplomats in the First World War]. Moscow, MGIMO —
Universitet, 2014. 146 p.

429
Русина Волкова. завещаНие василия иваНовича рукавишНикова

430
Архивные мАтериАлы

431
Русина Волкова. завещаНие василия иваНовича рукавишНикова

432
Архивные мАтериАлы

433
Русина Волкова. завещаНие василия иваНовича рукавишНикова

434
Архивные мАтериАлы

435
Русина Волкова. завещаНие василия иваНовича рукавишНикова

436
Архивные мАтериАлы

437
Русина Волкова. завещаНие василия иваНовича рукавишНикова

Архивные мАтериАлы

439
DOI: 10.54015/r6004-3204-1628-d
С.Е . Бородина, С.П. Бородин
НАБОКОВЫ
И РУССКАЯ АКЦИЯ ПОМОщИ
© 2022 С.Е . Бородина, С.П . Бородин
Прага, Чехия
Дата подачи статьи: 20 декабря 2022 г.
Аннотация: Статья посвящена малоизученному пражскому
периоду жизни семьи Владимира Набокова, переехавшей в
1923 г. из Берлина в Прагу: его матери Елены Ивановны На-
боковой, сестер Елены и Ольги и брата Кирилла, а также про-
живавшей совместно с ними друга и помощницы — Евгении
Константиновны гофельд. История жизни семьи анализируется
в контексте Русской акции помощи и истории Чехословацкой
республики в 1920–1930-х гг. В статье впервые представлены
все пражские адреса семьи, а также впервые публикуются ма-
териалы из Национального архива Чешской республики.
Ключевые слова: семья Набоковых, Прага, городской архив,
адреса.
Информация об авторах: Сергей Петрович и Светлана Ев-
геньевна Бородины — независимые исследователи, Прага, Чехия.
E-mail: sergy.borodin@hotmail.com , svetlana.borodina@hotmail.com .

440
Svetlana E. Borodina, Sergey P. Borodin
THE NABOKOVS
AND THE RUSSIAN AID ACTION
© 2022 Svetlana E. Borodina, Sergey P. Borodin
Prague, Czech Republic
Received: December 20, 2022
Abstract: The paper focuses on the less-studied period in the
life of the Nabokov family — Nabokov’s mother Elena, his sisters
Olga and Elena, brother Cyril and Evgenia Hofeld who lived with
the family. The family history is analyzed alongside the history of
Czechoslovakia in the 1920s and 1930s and the Russian Aid Action
program. In the paper all the addresses of the family in Prague are
listed for the first time. Also, the paper includes previously
unpublished materials from the National Archive of the Czech
Republic.
Keywords: Nabokov family, Prague, National archive, addresses.
Information about authors: Svetlana and Sergey Boro-
din — Independent Researchers, Prague, Czech Republic. E-mail:
sergy.borodin@hotmail.com , svetlana.borodina@hotmail.com .
Биография Владимира Набокова изучена весьма подробно.
При этом пражский период описан самим Набоковым в письмах
к жене, опубликованных в книге «Письма к Вере» [2]. В пере-
писке с женой Набоков повествует о деталях быта, обстановки,
об особенностях пражской жизни, причем не только жизни их
семьи, но и других русских, с которыми Набоковых связывали
дружеские отношения. Почти в каждом письме из Праги обсуж-
даются материальные проблемы, зачастую не позволявшие Вла-
димиру даже купить билет на поезд до Берлина. Но что в этих
описаниях можно считать исторически точным, а что — художе-
ственным вымыслом?
До недавнего времени ответов на эти вопросы не было,
оставались неизвестными и точные пражские адреса семьи.

441
В Национальном архиве Чешской республики нам удалось найти
сведения о пражском периоде. Основная находка — документ из
архива полицейского управления [9], в котором указаны все
адреса регистрации Елены Ивановны Набоковой в Праге (фото 1).
Как известно, в Прагу семью Набоковых привела трагедия.
28 марта 1922 г. в Берлине был убит Владимир Дмитриевич На-
боков, отец писателя, один из руководителей партии кадетов.
Семья не только потеряла горячо любимого мужа и отца, но и
оказалась в крайне стесненных материальных обстоятельствах,
так как Владимир Дмитриевич был ее единственным кормильцем.
В этих условиях и было принято решение о переезде части се-
мьи — матери Елены Ивановны Набоковой с дочерьми Ольгой
и Еленой и младшим сыном Кириллом — в Прагу. Семью сопро-
вождала бывшая воспитательница девочек, а теперь верный друг
и помощница — Евгения Константиновна гофельд.
Исследователь жизни и творчества Владимира Набокова Брай-
ан Бойд так описывает этот переезд:
Поскольку пенсии выплачивали даже вдовам видных эми-
грантов, Елена Ивановна в октябре 1923 года отправилась вме-
сте с дочерью Еленой в Прагу, где их принял на своей вилле
Карел Крамарж, государственный деятель и русофил. Вскоре
к ним приехала и Ольга [1, с. 260].
Каким же образом Елена Ивановна оказалась на вилле одно-
го из самых известных и влиятельных людей Чехословацкой
республики? Причина в том, что семьи Набоковых и Крамаржей
были знакомы еще в России. Супруга первого премьер-министра
Чехословакии была русская — Надежда Николаевна Абрикосова
(в девичестве — Хлудова), они много раз и подолгу бывали в
России, а венчание Карела Крамаржа и Надежды Абрикосовой
в 1900 г. произошло в гаспре, крымском имении Софьи Влади-
мировны Паниной, друга семьи Набоковых и соратницы В.Д. На-
бокова по кадетской партии. Там же, в гаспре, спасаясь из охва-
ченного мятежом Петрограда, провела зиму 1917/18 г. семья
Набоковых. Позже Софья Владимировна Панина тоже окажется
в эмиграции в Праге, и с Еленой Ивановной Набоковой ее долгие
годы будут связывать дружеские отношения. Итак, из архивных
С. Е . Бородина, С. П. Бородин. Набоковы и Русская акция помощи

442
Архивные мАтериАлы
документов следует, что Елена Ивановна приехала в Прагу из
Берлина в ноябре 1923 г. и прожила у Крамаржей до конца де-
кабря 1923 г. Это был ее первый адрес в Праге (фото 2).
Позднее бывал на вилле Крамаржей и Владимир Набоков.
Часто он присутствовал на званых ужинах, которые устраивали
хозяева, чтобы хоть немного «подкормить» полуголодных эмиг-
рантов. здесь он мог также воспользоваться единственным до-
ступным ему в Праге телефоном:
...как только буду иметь возможность, позвоню тебе отсюда
по единственному телефону, находящемуся в этом городе: в до-
ме Крамаржа [2, с. 60].
Владимир оказался в Праге в самом конце декабря 1923 г.
Долгое время считалось, что первая пражская квартира семьи
Набоковых, в которой побывал Владимир, находится по адресу:
Smíchov, Třída Svornosti 37 (Смихов, проспект Согласия 37).
Адрес этой квартиры хорошо известен набоковедам всего мира,
указан самим Владимиром в письмах Вере и обозначен в книге
Брайана Бойда.
...Набоков повез брата Кирилла, Евгению гофельд, служан-
ку Адель и таксу Бокса в Прагу, собираясь провести там две
недели, пока все не устроятся в небольшой квартирке, которую
Елена Ивановна сняла в районе Смихов на западном берегу
Влтавы [1, с. 260].
Но никто из исследователей не принимал во внимание тот
факт, что в 1941 г. в оккупированной нацистами Праге произо-
шла смена нумерации домов. целью новой власти было приве-
дение существовавшей нумерации к четкой и логичной системе.
Например, в районах, расположенных возле реки, нумерация
домов на улицах, проходящих вдоль Влтавы, теперь должна бы-
ла совпадать с направлением течения.
В марте 2021 г. пражский исследователь русской эмиграции
Владимир Поморцев опубликовал на своем интернет-ресурсе
статью «Потерянные пражские адреса русской эмиграции», в ко-
торой впервые отметил системную проблему в определении адре-
сов многих деятелей русской эмиграции [4]. Коснулась она и
квартиры Набоковых на Svornosti: нумерация домов на проспекте,

443
С. Е . Бородина, С. П. Бородин. Набоковы и Русская акция помощи
расположенном как раз вдоль реки, вследствие реформы 1941 г.
изменила направление по течению Влтавы, от окраины к центру,
то есть с юга на север. При этом последний дом по улице стал
с 1941 г. первым, и наоборот (фото 3).
Таким образом, квартира, «которую Елена Ивановна сняла в
районе Смихов на западном берегу Влтавы» [1, с. 260], находит-
ся в доме номер 1 на противоположном конце улицы (фото 4).
Это подтверждает и изданный в 1941 г. адресный справочник [6],
в котором указаны старые и новые номера домов, а также када-
стровые номера земельных участков, при изменении нумерации
домов оставшиеся неизменными.
Вот как описывал быт семьи Владимир Набоков в своем пер-
вом письме Вере из Праги, датированном 30 декабря 1923 г.:
Представь себе три комнатки: мебель — некрашеный стол,
дюжина стульев, таящих занозы, семь постелей — сплошь де-
ревянных, без матрацов, с перекладинами вместо днища, <...>
а в кушетке обитают клопы <...>. Добавь ко всему этому неис-
товый холод в комнатах <...>, и ты получишь изображенье
нашей жизни здесь. Денег нет совершенно, вилок тоже, так что
приходится питаться бутербродами. При первой возможности
я перевезу маму обратно в Берлин... [2, с. 59–60].
Из этой квартиры он отправил Вере девять писем. В этих
условиях было написано, по словам Б. Бойда, «самое значитель-
ное из всех написанных к тому времени произведений Набокова
в любом жанре» — «Трагедия господина Морна», которая «в не-
которых отношениях остается лучшей из его пьес» [1, с. 261].
«...Может быть, оттого, что я пишу “господина Морна”, сидя в
шубе, на арестантской кровати, при свете огарка (это, впрочем,
почти поэтично), он выйдет еще лучше», — писал он Вере [2, с. 62].
В письме Вере от 8 января 1924 г. есть интересное описание
вида из окна:
Хочешь знать, какой у меня вид из окна, благо любишь снег?
Так вот: широкая белизна Молдавы, и по белизне этой с одно-
го берега на другой проходят черные силуэтики людей, похожие
на нотные знаки: так, например, фигурка какого-нибудь маль-
чишки тянет за собой значок диеза: санки. за рекой — снежные
крыши в далеком легком небе; а направо — тот феодальный
мост, о котором я уже тебе писал [2, с. 63].

444
Архивные мАтериАлы
В те годы дом был ближайшим к реке, и ничто не мешало
наблюдать из его окон реку (фото 5). А «феодальный мост» —
это, очевидно, могучий Вышеградский железнодорожный мост,
построенный в 1872 г. Нам остается только гадать, почему На-
боков называет его «феодальным».
Любопытно, что Набоков и здесь, и в остальных письмах ис-
пользует в русифицированном виде старое немецкое название
реки Влтава (по-немецки Moldau). Оказывается, река, которую
мы привыкли видеть круглый год свободной ото льда, в первой
половине XX столетия замерзала каждую зиму. Последний раз
Влтава покрылась льдом в феврале 1956 г.
В письмах мы находим и описание Праги, какой ее видел На-
боков:
Вчера был вечер, сошедший с фламандского полотна, не-
подвижный в туманной поволоке. Над снегами, в тумане, закат
просвечивал нежно и смутно, как непроявленные цвета декалько-
мании (знаешь?). Перейдя реку по льду, я поднялся на холм —
белый, в черных кустах голой бузины; холм с одной стороны
обрывается вниз крепостною стеной, а на вершине его стоит
темный двухбашенный собор, схваченный кое-где червонной
резьбой, — словно лег славянский отблеск на готическую гео-
метрию. Тут же, за чугунной оградой, находится и католическая
скудельница: ровные могилки, золотые распятья. Над дверью
храма — дуговой барельеф, оканчивающийся по бокам двери
двумя головами — лепными выпуклыми лицами двух... шутов.
У одного крупные, лукавые черты, лицо другого искажено кривою
усмешкой презренья; оба — в тех лопастых кожаных шапках-
капюшонах (напоминающих одновременно и крылья летучей
мыши, и петушиный гребень), в которых ходили средневековые
шуты. На других дверях я нашел еще несколько лиц таких —
и выраженье у всех разное: у одного, например, прекрасный,
строгий профиль — под складками грубого убора: ангел-шут.
Мне нравится думать, что ваятель, обиженный нещедрой на-
градой, скупостью хмурых монахов, которых ему поручено было
изобразить на стенах, обратил их лица, не меняя сходства, в лица
шутов. А может быть, — это есть мне милый символ, — что
только через смех смертные попадают в рай... [2, с. 65–66].
В этом описании легко узнается и Вышеградский холм, и со-
бор Святых Петра и Павла (фото 8).

445
В доме на Svornosti Набоковы прожили всего два месяца,
и уже в письме от 24 января 1924 г. мы читаем:
Семья моя вынуждена переехать с этой квартиры на другую —
вот тебе снова хлопья хлопот на плечи и унылые разговоры.
Одно меня радует: послезавтра застрелится Морн... [2, с. 73].
Для того чтобы найти следующий набоковский адрес в Пра-
ге, нам предстояло провести целое детективное расследование.
В архивном документе полицейского управления эта, самая про-
должительная по времени прописка обозначена по адресу: Karlín,
Palackého 64. Там Набоковы прожили десять лет и два месяца —
с февраля 1924 г. по май 1934 г.
Это очень важный для биографов семьи адрес. Судя по пись-
мам, Набоков был здесь четыре раза: в августе 1924 г., в декабре
1926 г., в мае 1930 г. и в апреле 1932 г. Вот как он описывает
свое первое впечатление в письме от 17 августа 1924 г.:
Квартира у моих маленькая, но отличная — только цену на
нее набавляют, а средств нет. Кроме того, с пяти часов утра
начинается грохочущая процессия ломовиков, фур, грузовиков,
так что спросонья кажется, что весь дом медленно катится
куда-то, громыхая и дребезжа [2, с. 77].
Из писем Владимира Вере мы узнаем (а за время приездов
сюда он написал жене в общей сложности двадцать два письма),
как растет брат Кирилл, как у сестер появляются женихи, а за-
тем они обе дважды выходят замуж, как периодически страдает
от астматических приступов Елена Ивановна. В этой квартире
Еленой Ивановной было принято решение оставить у себя ма-
ленького внука Ростислава — сына дочери Ольги. Материальное
положение семьи продолжает оставаться шатким, и в письме от
15 апреля 1932 г. читаем следующие строки:
Боже, как мне хочется апельсинов. Тут и питаются недо-
статочно, а самое грустное — это то, что, пока я здесь, пита-
ются лучше, чем обычно [2, с. 192].
Описывает Набоков и счастливые моменты, проведенные
с родными в этом пражском доме: прогулки, поездки за город
в Dobřihovice, поход в кино, встречи гостей.
С. Е . Бородина, С. П. Бородин. Набоковы и Русская акция помощи

446
Архивные мАтериАлы
В настоящее время в пражском районе Karlín нет улицы
Palackého. Прага — живой город, в котором постоянно появля-
ются новые улицы, а старые переименовываются. Так произошло
и с Palackého. Теперь она называется Křižíkova и является цен-
тральной улицей соседствующего с центром, динамично разви-
вающегося района Karlín.
Обнаружить дом помогла фотография из личного архива Вла-
димира Петкевича, внука Ольги Набоковой-Петкевич, сестры
писателя. На фотографии — Елена Ивановна Набокова со своим
внуком Ростиславом. Они запечатлены на балконе, который име-
ет очень характерную чугунную решетку с флоральным дизайном
(фото 6).
Такие решетки нетипичны для Праги. Мы прошли по улице
Křižíkova и обнаружили их только на одном здании. Сейчас это
дом под номером 68 (фото 7). Как и в случае с квартирой на
Svornosti, изменение номеров домов подтверждается в адресном
справочнике 1941 г. [6], а кадастровый номер земельного участ-
ка остался неизменным — 512.
Есть еще один интересный факт, связанный с этим адресом
Набоковых. Квартира состояла из четырех комнат, и по мере
ухудшения материального положения две из них пришлось сдать.
В одной из комнат с 1924 по 1927 г. в зимнее время проживала
супружеская чета Ипатьевых: Николай Николаевич и Мария
федоровна. Это те самые Ипатьевы, которым принадлежал дом
в Екатеринбурге, где был убит Николай II с семьей. В 1930-е гг.
Набоковы и Ипатьевы снова окажутся соседями — по последне-
му их адресу в Праге на улице Koulova 8.
Из этой квартиры Набоковы переезжают в дом по адресу
Sadová (Садовая) 1424/32. Современный адрес удалось найти
благодаря помощи Владимира Поморцева, как и в предыдущих
случаях используя неизменный кадастровый номер земельного
участка (1424). Сейчас эта часть бывшей улицы Sadová называет-
ся улицей Nikoly Tesly, а современный номер дома, где Набоковы
жили с мая по октябрь 1934 г.
—
1424/3. Мы можем только
гадать, что заставило их переехать сюда на такой короткий срок.
Возможно, это связано с ожиданием, пока будет закончено
строительство дома, в котором они решили приобрести собствен-
ное жилье в том же районе Dejvice. Выбор места неслучаен.

447
Примыкающий к центру район активно застраивался в 1930-е гг.
кооперативными домами, в которые переселялись многие семьи
русских эмигрантов. Неподалеку находится знаменитый Про-
фессорский дом, где тогда преимущественно жили семьи русских
преподавателей Карлова университета (в его цокольном этаже и
сейчас находится православный храм, который в те годы посе-
щали верующие эмигранты).
Выбор Набоковых пал на улицу Koulova, где находились дома,
принадлежавшие жилищному кооперативу Patriotika. Согласно
данным полицейского управления, семья сначала проживала в до-
ме No 6, а затем, в марте 1939 г., переехала в соседний дом No 8.
Елена Ивановна проживала на Koulova с дочерью Ольгой, ее сы-
ном Ростиславом и Евгенией Константиновной.
Именно здесь, на Koulova 6, Владимир навещает своих родных
в последний раз. Сначала в конце апреля 1937 г. в Прагу при-
езжает Вера с маленьким Дмитрием. Она хочет показать свекро-
ви внука, которого Елена Ивановна никогда не видела. Позднее,
22 мая 1937 г., к семье присоединяется Владимир, в тот период
переживавший кульминацию романа с Ириной гуаданини.
Причина переезда Набоковых в соседний дом неизвестна. Они
ютились там в маленькой однокомнатной квартирке, которую
любезно показал нам правнук Елены Ивановны, Владимир Пет-
кевич. Он хорошо знал это место, так как часто навещал свою
бабушку Ольгу, а после ее смерти сам проживал в этой кварти-
ре (фото 9).
Это жилище стало для Елены Ивановны последним. Отсюда
она была госпитализирована в марте 1939 г. с воспалением лег-
ких, осложненным давней астмой. Об этом Владимир пишет
в письме Вере в Париж из Лондона 21 апреля 1939 г.:
Любовь моя, сегодня совсем трагическое письмо из Праги,
у мамы нарыв в легком, ее перевели в отдел тяжелобольных,
где она делит комнату с умирающей... Совершенно не знаю, что
сделать! Письмо Е.К. вконец отчаянное. Ужасно... [2, с. 380–381].
Елена Ивановна скончалась в больнице 2 мая 1939 г. В это
время Чехословацкой республики уже не было на карте Европы.
Владимир не смог приехать в занятую нацистами Прагу на по-
хороны матери.
С. Е . Бородина, С. П. Бородин. Набоковы и Русская акция помощи

448
Архивные мАтериАлы
Покоится Елена Ивановна Набокова в православной части
Ольшанского кладбища в одной могиле со своей верной подругой
и помощницей Евгенией Константиновной гофельд (фото 10).
Как мы уже знаем, решение Набоковых о переезде части
семьи из Берлина в Прагу в 1923 г. было связано с их катастро-
фическим финансовым положением. В Чехословакии им было
обещано участие в Русской акции помощи — беспрецедентной
безвозмездной программе помощи Чехословацкого государства
беженцам из России.
Акция длилась с 1921 по 1937 г. Обоснование необходимости
такого мероприятия было двояким. Для широкой общественности
декларировались благотворительные и гуманистические цели.
Но была и другая, практическая сторона — воспитание молодо-
го поколения русских эмигрантов, которое после возвращения
в Россию (в это время в Чехословакии существовало мнение,
что большевистский режим в России вскоре падет, и сами эми-
гранты тоже расценивали свое пребывание в стране как времен-
ное) будет лоббировать интересы своей второй «маленькой Ро-
дины» во всех областях науки, культуры, промышленности и
торговли. Речь шла о формировании про-чешски настроенной
интеллигенции.
Среди основных направлений акции нужно отметить предо-
ставление возможности окончания высшего образования для
русских студентов, организацию общежитий, столовых, посред-
ничество в поиске работы, заботу об инвалидах и престарелых,
материальную помощь нуждающимся представителям научной
и художественной интеллигенции.
В рамках самой дорогой части акции — организации образо-
вательного процесса на родном языке — в Прагу были пригла-
шены 94 профессора и научных работника (многие из них —
пассажиры тех самых «философских пароходов», изгнанные из
большевистской России).
В 1922 г. при Карловом университете в Праге был основан
Русский юридический факультет для обучения правовым и на-
родно-хозяйственным наукам, а также истории и философии.
На факультет было принято 567 студентов. Были среди них и
сестры Набоковы, и брат Кирилл. Правда, закончить обучение

449
в пражском университете удалось лишь Елене. По информации,
полученной от Владимира Петкевича, который навещал свою
двоюродную бабушку в Женеве, она стала выпускницей библио-
течного отделения, что в будущем дало ей возможность вырваться
из послевоенной Чехословакии, найдя работу в библиотеке ООН
в Женеве.
Помимо бесплатного обучения студенты-эмигранты получали
ежемесячную стипендию в 500 крон на покрытие личных рас-
ходов.
Из архивных источников [8] видно, что Елена Ивановна сра-
зу после приезда в Прагу (с 1 декабря 1923 г.) начинает получать
пособие в размере 1000 крон как вдова русского журналиста.
формально Елена Ивановна не имела права на получение посо-
бия, оно предназначалось только для деятелей науки и искусства
(например, Марина цветаева тоже получала 1000 крон в рамках
этой акции), но для Набоковых, очевидно, было сделано исклю-
чение. Правда, с годами правительству становилось все сложнее
находить средства на эти выплаты, и размеры пособий постепен-
но сокращались.
Для получения этого пособия Елене Ивановне приходилось
время от времени заполнять анкеты, в которых она отвечала на
вопросы о материальном положении семьи и о роде занятий ее
членов. В нашем распоряжении оказались четыре такие анкеты:
от 02.12.1930, от 11.02.1933, от 25.10.1934 и от 06.07.1935 [8].
Согласно анкетам, заполненным Еленой Ивановной Набоковой,
размер ее ежемесячного пособия от Министерства иностранных
дел составлял: в 1923–1927 гг. — 1000 крон; в 1928–1930 гг. —
800 крон; в 1931–1932 гг.
—
500 крон; в 1933–1935 гг.
—
400 крон. Кроме того, в 1935 г. Елена Ивановна получала 500 крон
в месяц от чехословацкого Красного Креста, а также небольшую
помощь от других благотворительных организаций [8].
В этих анкетах Набокова пишет, что не может полноценно
работать в связи с отсутствием чехословацкого гражданства и
по состоянию здоровья. Она также описывает материальные про-
блемы детей. Чтобы обеспечить семью, Елена Ивановна и, в боль-
шей степени, Евгения Константиновна подрабатывают частными
уроками. В анкете от 1935 г. на вопрос о роде занятий и зара-
ботке Елена Ивановна отвечает, что дает уроки, но их мало,
С. Е . Бородина, С. П. Бородин. Набоковы и Русская акция помощи

450
Архивные мАтериАлы
и получает она за них всего 100 крон в месяц, так как часто
болеет.
Для того чтобы представить, какими средствами располагали
в то время Набоковы, скажем, что зарплата государственного
служащего в Чехословацкой республике в 30-е годы составляла
около 1300 крон; шахтеры получали примерно 1000 крон; за-
водские рабочие — 600 –700 крон, столько же и начинающие
учителя. Министерская зарплата составляла около 5000 крон,
такую же получали и университетские профессора. Килограмм
хлеба в конце 1920-х и в 1930-х гг . в стране стоил примерно
2,5–2,8 кроны. Средняя цена килограмма масла в эти годы со-
ставляла около 25 крон, литра молока — около 2 крон. Мужская
рубашка стоила примерно 24 кроны, ботинки — 100 крон, а кос-
тюм — около 500 крон.
На основании этих данных можно сделать вывод, что матери-
альное положение Набоковых в первые годы их жизни в Праге
примерно соответствовало среднему уровню жизни местного
населения страны. Уменьшение государственного пособия, полу-
чаемого Еленой Ивановной в последующие годы, отчасти ком-
пенсировалось стипендиями детей и частными уроками.
Жить в Праге могли позволить себе далеко не все русские
эмигранты. Большинство из них из-за дороговизны столичного
жилья предпочитало снимать комнаты в частных домах за преде-
лами города. В основном для проживания выбирались районы,
связанные с Прагой железнодорожным сообщением. Так, по этой
же причине семья Марины цветаевой и Сергея Эфрона из бо-
лее чем трех лет жизни в Чехословацкой республике прожила
в Праге только семь месяцев.
Все это свидетельствует о том, что, несмотря на материальные
проблемы, Набоковы все же относились к тому меньшинству
русских эмигрантов, которые могли себе позволить проживать
в столице — это были, в основном, семьи профессоров, инжене-
ров, врачей.
Интересно, что анкету 1930 г. Елена Ивановна заполняет на
русском языке, остальные заполнены на чешском. При внима-
тельном рассмотрении и сравнении почерка в анкете, выполнен-
ной на русском, собственноручной подписи в остальных анкетах
и почерка в анкетах, выполненных на чешском, можно прийти

451
к выводу, что почерки различны. Скорее всего, Еленой Ивановной
лично заполнена только анкета на русском, а анкеты на чешском
языке заполнены кем-то другим, возможно, под ее диктовку.
Вероятно, это связано с тем, что Елена Ивановна так и не научи-
лась писать по-чешски . В этой же анкете на вопрос об уровне
знания чешского языка Елена Ивановна отвечает, что умеет
говорить и читать, но пишет не идеально.
Отдельно нужно сказать о документах, удостоверяющих лич-
ность эмигрантов. В анкете 1930 г. Елена Ивановна указывает,
что приехала в Чехословацкую республику «по визе, присланной
Правительством...» [8]. Это еще раз доказывает исключительное
отношение к семье Набоковых со стороны руководства страны.
После приезда ей, как и всем членам семьи, были выданы
разрешения на проживание в Чехословакии. 6 марта 1930 г.
Елена Ивановна пишет прошение о выдаче ей нансеновского
паспорта и получает его очень быстро — 17 марта 1930 г. [8].
Недостатком этого документа являлось то, что он требовал
ежегодного продления, не был основанием для выезда за преде-
лы страны и, главное, не давал права на официальную работу.
По словам биографа Веры Набоковой С. Шифф, «...эти докумен-
ты скорее закрывали двери, чем отпирали границы» [5, c. 95].
Для каждой заграничной поездки необходимо было обращать-
ся в Министерство иностранных дел с просьбой о выдаче загра-
ничного паспорта. Елена Ивановна нуждалась во встречах с сы-
ном и часто ездила к нему в германию, несмотря на недостаток
средств. Согласно документам, только в период 1924–1928 гг.
Елена Ивановна побывала в Берлине девять раз, запрашивая
паспорт с визой на срок от 1 до 6 месяцев [8]. В общей слож-
ности за эти четыре года для нее была открыта немецкая виза
на 28,5 месяцев, то есть почти на 2,5 года.
Отвечая на вопрос анкеты о цели своего переезда в Прагу из
Берлина, Елена Ивановна пишет о необходимости дать образо-
вание детям. Конечно, останься они в Берлине, об образовании
можно бы было лишь мечтать, а в Чехословацкой республике
они получили возможность бесплатного обучения.
Сквозь скупые строчки этих документов перед нами просту-
пают обстоятельства жизни семьи Набоковых, нашедших приют
в Чехословакии.
С. Е . Бородина, С. П. Бородин. Набоковы и Русская акция помощи

Архивные мАтериАлы
СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
1. Бойд Б. Владимир Набоков: Русские годы. Биография / Пер.
с англ. СПб.: Симпозиум, 2010. 696 с., ил.
2. Набоков В. Письма к Вере. М .: КоЛибри, 2017. 702 с.
3. Набоков В. Переписка с сестрой. Анн Арбор: Ардис, 1985. 125 с.
4. Поморцев В. Потерянные пражские адреса русской эмиграции //
URL: https://pomortzeff.com/address (дата обращения: 31.11 .2023).
5. Шифф С. Вера (Миссис Владимир Набоков) / Пер. с англ .
О. Кириченко. М .: КоЛибри, 2010. 672 с.
6. Orientační příručka: Soupis popisných a orientačních dat a čísel
domů ve Velké Praze. Praha: Sedlaček, 1941. 1316 s.
7. Lašt́ovka Marek, Ledvinka Václav. Pražský uličník: enciklopedie
názvů pražských veřejných prostranství. 1. dil. (A–N). 2. dil. (O–Ž).
Praha: Libri, 1997. 722 s.
8. Státní ústřední archiv v Praze. MVZ–PRA. 1920–1937. R–O . 290.
9. Národní archiv. Archiv Policie České Republiky. Policejní ředitelství.
Praha.
REFERENCES
1. Boyd B. Vladimir Nabokov: Russkie gody. Biografiia [Vladimir
Nabokov: Russian Years. Biography]. Per. s angl. [Transl.] . St. Pe-
tersburg, Symposium, 2010. 696 p., il.
2. Nabokov V. Pis’ma k Vere [Letters to Vera]. Moscow, KoLibri,
2017. 702 p.
3. Nabokov V. Perepiska s sestroi [Correspondence with Sister]. Ann
Arbor, Ardis, 1985. 125 p.
4. Pomortsev V. Poteriannye prazhskie adresa russkoi emigratsii [Lost
Prague addresses of Russian emigration]. Available at: https://
pomortzeff.com/address (Accessed October 31, 2023).
5. Sсhiff S. Vera (Missis Vladimir Nabokov) [Vera (Mrs. Vladimir
Nabokov)]. Per. s angl. [Transl.] O. Kirichenko. Moscow, KoLibri,
2010. 672 p.

I
Фото 1. Документ из архива полиции
(Archive Policie Сˇeské Republiky), в котором содержатся сведения
об адресах регистрации Е.И . Набоковой в Праге.
Публикуется впервые. Фото авторов.
С. Е . Бородина, С.П. Бородин. Набоковы и Русская акция помощи

II
Фото 2. Вилла Крамаржей в Праге
(Na Basˇteˇ Sv. Marˇí Magdalény, ныне Gogolova 1, Hradcˇany).
Фото авторов.
С. Е . Бородина, С.П. Бородин. Набоковы и Русская акция помощи

III
Фото 3. Дом, современный адрес которого соответствует
указанному Владимиром Набоковым в письмах к Вере:
Smíchov, Trˇída Svornosti 37. Фото авторов.
С. Е . Бородина, С.П. Бородин. Набоковы и Русская акция помощи

IV
Фото 4. Дом, который в 1922 г. имел номер 37
на проспекте Svornosti и в котором находилась первая квартира
семьи Набоковых в Праге. Сейчас его адрес — Trˇída Svornosti 1.
Фото авторов.
С. Е . Бородина, С.П. Бородин. Набоковы и Русская акция помощи

V
Фото 5. Влтава подо льдом.
Такой Владимир Набоков видел Влтаву зимой 1924 г.
Архив Музея города Прага.
С. Е . Бородина, С.П. Бородин. Набоковы и Русская акция помощи

VI
Фото 6. Елена Ивановна Набокова с внуком Ростиславом
на балконе квартиры в пражском районе Карлин.
Архив Владимира Петкевича.
С. Е . Бородина, С.П. Бородин. Набоковы и Русская акция помощи

VII
Фото 7. Karlín, Palackého 64, ныне — Krˇižiková 68.
Фото авторов.
С. Е . Бородина, С.П. Бородин. Набоковы и Русская акция помощи

VIII
Фото 8. Фрагмент портала базилики Святых Петра и Павла
на Вышеграде с барельефом шута, описанным Набоковым
в письмах к Вере от 10 января 1924 г. Фото авторов.
С. Е . Бородина, С.П. Бородин. Набоковы и Русская акция помощи

IX
Фото 9. Внук Елены Ивановны Набоковой — Ростислав Петкевич
на велосипеде напротив домов на улице Koulova.
Архив Владимира Петкевича.
С. Е . Бородина, С.П. Бородин. Набоковы и Русская акция помощи

X
Фото 10. Могила Елены Ивановны Набоковой
и Евгении Константиновны Гофельд на Ольшанском кладбище
в Праге. Фото авторов.
С. Е . Бородина, С.П. Бородин. Набоковы и Русская акция помощи

XI

XII
Д.И. Сергеев. “A MAster of the sunset”
Генри Камминг. Усадьба Рождествено, 1895. Из частной коллекции.

XIII
Д.И . Сергеев. “A MAster of the sunset”
Генри Камминг. «Тихий вечер на озере на закате,
вероятно, в России», 1918. Из частной коллекции.

XIV
Генри Камминг. «Десять композиций», лист 1.
Из частной коллекции.
Д.И. Сергеев. “A MAster of the sunset”

453
DOI: 10.54015/v2573-6429-5838-t
Д.И . Сергеев
“A MASTER OF THE SUNSET”:
ТАИНСТВЕННЫЙ «МИСТЕР КУММИНгС»
© 2022 Д.И . Сергеев
Музей-усадьба «Рождествено»
Рождествено, Россия
Дата подачи статьи: 16 декабря 2022 г.
Аннотация: Исследование раскрывает личность «мистера
Куммингса», который учил рисованию Владимира Набокова и
мать писателя, Елену Ивановну.
Ключевые слова: учитель рисования, мистер Куммингс,
Henry Cumming.
Информация об авторе: Данила Игоревич Сергеев — стар-
ший научный сотрудник Музея-усадьбы «Рождествено». Ул. Му-
зейная, 1, 188356, с. Рождествено, Ленинградская обл., Россия.
E-mail: sirgeyev@gmail.com .
Danila I. Sergeyev
“A MASTER OF THE SUNSET”:
MYSTERIOUS “MR. CUMMINGS”
© 2022 Danila I. Sergeyev
Rozhdestveno Museum
Rozhdestveno, Russia
Received: December 16, 2022
Abstract: The study reveals the identity of “Mr. Cummings,”
V. Nabokov’s and his mother’s art teacher.
Keywords: art teacher, “Mr. Cummings”, Henry Cumming.

454
Архивные мАтериАлы
Information about author: Danila I. Sergeyev — Senior Re-
searcher, Rozhdestveno Museum. Muzeinaya ul. 1, 188356 Rozh-
destveno, Leningradskaya obl., Russia. E-mail: sirgeyev@gmail.com .
Самым запоминающимся учителем рисования у Набокова
остается Добужинский, в то время как мастер, преподававший
еще матери писателя, до сего времени пребывал в тени. Даже
в индексе к бойдовской биографии Набокова художник значится
под вымышленным именем — «мистер Куммингс». Случайная
атрибуция картины, находящейся сегодня у потомков егеря Ру-
кавишниковых Ильи Моисеева, помогла ответить на вопрос, кто
же такой этот таинственный Куммингс.
Подвела Набокова память или он решил поиграть с именем
художника — мы не знаем, но пейзаж 1895 года, на котором изоб-
ражена усадьба Рождествено, подписан: “H. Cumming”. Даль-
нейший поиск выдал полное имя: Henry Cumming (генри Кам-
минг1). Это художник датского происхождения, который родился
в 1851 г. и умер в 1934-м . Из текста автобиографии писателя мы
узнаём, что казавшийся ему в детстве «симпатичным старцем»
Куммингс после революции счастливо женился и жил вне России.
Тихий, сутулый, бородатый, со старомодными манерами,
мистер Куммингс, который учил меня в 1907-м или 1908-м
рисовать, был когда-то учителем рисования и моей матери тоже.
В Россию он попал в начале девяностых годов в качестве ино-
странного корреспондента-иллюстратора лондонского Graphic’а.
говорили, что его личная жизнь омрачена несчастьями. грусть
и кротость скрадывали скудость его таланта. Он носил демисе-
зонное пальто, если только погода не была очень теплой —
тогда он надевал зеленовато-бурый плащ-лоден2.
Удалось установить, что Камминг действительно рисовал для
“The Graphic”; вот упоминание, на основании которого можно
1 Далее в русском написании используется английское звучание фамилии.
2 здесь и далее текст части 5 главы 4 «Память, говори» цитируется в пере-
воде-реконструкции Сергея Ильина по: Набоков В. Собрание сочинений
американского периода. В 5 т. Т. 5 . СПб.: Симпозиум, 2004. С. 388–391.

455
Д. И. Сергеев. “a master of the sunset”: таиНствеННый «мистер куммиНгс»
утверждать, что речь идет именно о нашем художнике: “One of
our sketches, which are by Mr. Henry Cumming, shows the Emperor
and King...” («Одна из наших зарисовок авторства мистера генри
Камминга показывает императора и короля...») Речь, видимо,
идет об иллюстрации, посвященной встрече императора германии
Вильгельма II с королем Италии Умберто I3.
О манере работы Камминга Набоков сообщает следующее:
Меня пленяло то, как он пользуется особым ластиком, ле-
жавшим у него в жилетном кармане, его манера туго натягивать
лист бумаги и после отбрасывающим движением кончиков паль-
цев стряхивать с него “gutticles of the percha” (как он выражал-
ся). Безмолвно, грустно он демонстрировал мне мраморные
законы перспективы: длинными, прямыми штрихами грациозно
лежащего в пальцах, невероятно острого карандаша создавая
из ничего очертания комнаты (условные стены, сужающиеся
вдали пол и потолок), с дразнящей и безжизненной точностью
сходящиеся в одной далекой, гипотетической точке. Дразнящей,
поскольку напоминала мне рельсы, симметрично и обманно
смыкающиеся под взглядом налитых кровью глаз, принадлежа-
щих моей излюбленной маске, закопченному машинисту; без-
жизненной, поскольку комната оставалась необставленной,
совершенно пустой, лишенной даже безликих изваяний, какие
встречаешь в первом, неинтересном зале музея.
Судя по тем немногим сведениям, которые удалось обнару-
жить, его работы в наше время выставлялись на аукционах и
продавались по цене от 68 до 530 долларов, в зависимости от
размера изображения и качества живописи4. С 2019 г. рекордная
цена составила как раз эти 530 долларов за картину 1920 года
“View from Denmarks Reunion in 1920”5 («Воссоединение с Се-
верным Шлезвигом в 1920 году»). В набоковское время работы,
3 “The Graphic” от 3 ноября 1888 г., статья “Our Illustrations: The Emperor of
Germany at Rome”. URL: https://www.britishnewspaperarchive.co.uk/search/
results?basicsearch=our%20illustrations%3a%20the%20emperor%20of%20
germany%20at%20rome&retrievecountrycounts=false (дата обращения к ин-
тернет-ресурсам здесь и далее: 22.05.2022).
4 https://www.mutualart.com/Artist/Henry-Cumming/B89DCFC0F9E84204 .
5 https://www.mutualart.com/Artwork/View-from-Denmarks-Reunion-in-
1920/5B9308B066208F02 .

456
Архивные мАтериАлы
которые художник дарил семье писателя, не очень ценились в
доме — и со временем отдавались прислуге. Вероятно, именно
такова судьба картины с видом усадьбы Рождествено, помеченной
1895 годом, хранящейся у потомков егеря. Это — закатный пей-
заж, и манера исполнения напоминает другую работу художника,
1918 года, которой на аукционе было дано условное название
“A quiet evening on the lake at sunset, presumably in Russia” («Ти-
хий вечер на озере на закате, вероятно, в России»)6. Согласно
Набокову, закатная тема была коньком Камминга:
Мистер Куммингс был мастером закатов. Маленькие его
акварели, в разное время приобретаемые рублей за пять-десять
членами нашей семьи и домочадцами, прозябали, оттесняемые
все дальше и дальше, по темным углам, пока их совсем не
скрывал какой-нибудь лоснистый фарфоровый зверек или ново-
обрамленный снимок. После того что я научился не только
рисовать кубы и конусы, но и правильно тушевать ровными,
сливающимися линиями те их бока, какие следовало бы на-
всегда отвернуть к стене, симпатичный старец довольствовался
тем, что просто писал на моих зачарованных глазах свои влаж-
ные, райские виды, вариации одного и того же ландшафта:
оранжевое небо летнего вечера, пастбище, тянущееся к окайм-
ляющей его черной бахроме дальнего бора, лучезарная река,
повторяющая небо и излуками уходящая все вдаль, вдаль.
Впрочем, не все работы мистера Куммингса дарились при-
слуге — в «списке предметов художественной ценности в б[ыв-
шем] имении В.И . Рукавишникова» от 1923 г.7 указано, что в ком-
натах второго этажа находилась акварель с видом Рима авторства
H. Cumming’а в черной багетной раме.
О существовании пейзажа с усадьбой 1895 года стало известно
благодаря сотруднице Музея-усадьбы Вере Константиновне Семе-
новой, потомка рукавишниковского печника Андрея Власьевича
Власова-Курташева. Сотрудники Дмитрий Шумилов и Татья-
на Исаева оценили исследовательские перспективы и помогли
6 https://www.mutualart.com/Artwork/A-quiet-evening-on-the-lake-at-sunset--p/
BF385DBEA4A24D1B .
7 цгАЛИ СПб. ф. Р –309, опись 1, дело 23. Список предметов художественной
ценности в б. имении В.И . Рукавишникова.

с наведением доказательных мостов, в результате чего и состоя-
лось это исследование. Обнаружение и атрибуция картины позво-
лили не только идентифицировать учителя рисования Набокова,
но и, вполне вероятно, взглянуть глазами рисовальщика на уса-
дебную жизнь времен юности Е.И. Набоковой, матери писателя:
27 мая 2021 г. с аукциона был продан альбом карандашных
рисунков Камминга под условным названием “10 Compositions”
(«Десять композиций»)8. На некоторых из них — сцены внутри
богатого дома и в усадебном парке с участием детей, взрослых
и маленькой таксы. Остается надеяться, что однажды рисунки
ждет своя атрибуция, и, возможно, девочка с таксой на одном
из них обретет имя, как сейчас обрел имя мастер заката мистер
Куммингс, нарисовавший все это.
8 https://www.mutualart.com/Artwork/10-compositions/4342638F124FD020 .
Д. И. Сергеев. “a master of the sunset”: таиНствеННый «мистер куммиНгс»

ЭССе

461
DOI: 10.54015/p5390-7143-2159-e
М.В. Ефимов
АДАМОВИЧ — 130
© 2022 М.В. Ефимов
Выборгский объединенный музей-заповедник
Выборг, Россия
Дата подачи статьи: 12 декабря 2022 г.
Аннотация: Эссе посвящено творческому наследию георгия
Адамовича (1892–1972), одного из крупнейших литературных
критиков русского зарубежья 1920–1960-х гг. Адамович был,
среди прочего, известен и как один из многолетних оппонентов
В. Набокова. В эссе, в том числе, рассматривается вопрос о
жанровой природе наследия Адамовича.
Ключевые слова: георгий Адамович, литературная критика,
русская эмиграция, русская литература.
Информация об авторе: Михаил Витальевич Ефимов —
кандидат филологических наук, старший научный сотрудник, Вы-
боргский объединенный музей-заповедник. Остров замковый, 1,
188800, Выборг, Россия. E-mail: mikhail.v .efimov@gmail.com .
Mikhail V. Efimov
ADAMOVICH — 130
© 2022 Mikhail V. Efimov
Vyborg Museum
Vyborg, Russia
Received: December 12, 2022
Abstract: The essay is about the life and works of Georgy
Adamovich (1892–1972), one of the most influential literary critics
of the Russian diaspora in the 1920s–1960s. Adamovich is known
as one of V. Nabokov’s lifelong opponents.

462
Эссе
Keywords: Georgy Adamovich, literary criticism, Russian
émigré community, Russian literature, Vladimir Nabokov.
Information about author: Mikhail V. Efimov — PhD in Phi-
lology, Senior Researcher, Vyborg Museum. Ostrov Zamkovyi, 1,
188800, Vyborg, Russia. E-mail: mikhail.v .efimov@gmail.com .
1
О георгии Адамовиче общеизвестны три вещи.
Во-первых, крупнейший литературный критик русского за-
рубежья. Во-вторых, отец так называемой «парижской ноты»
в русской поэзии. В-третьих, Адамович — это и есть Христофор
Мортус в набоковском «Даре».
Для полуюбилейного памятования вполне, в общем, достаточ-
но. «Что-то вспоминается», какие-то литературные то ли анек-
дотцы, то ли сплетни, какой-то фотографический портрет (а по-
том выясняется, что это и вовсе Вагинов).
Между тем, Адамович — это, неловко сказать, загадка. Срод-
ни тому, что он сам написал о Мережковском: «А в книгах нет
почти ничего» [3, c. 105].
Написал Адамович много. Почти неизбежно тянет доба-
вить: чересчур много. И нечаянно (и нехорошо), читая Адамовича,
вспоминаешь цветаевские слова. Об утомлении, «которое вы ис-
пытываете после целого тома мелких рассказов Чехова (или Дже-
рома, или Аверченки) <...> утомление растраты (без восполне-
ния), бездеятельности, безучастности, бесплодия» [6, с. 595–596].
Ну, про Чехова и цветаеву не будем, но что до Адамовича,
так — отлично применяется.
Он был присяжный критик. Без малого — полвека . Крити-
ковал. Обозревал, отмечал, отлучал (вежливо), привечал, но —
все это как-то без нерва, без струны, без, что ли, здорового
мышечного тонуса.
«Критик критикует». Ведь это ужасно. Кому такой жизни
пожелаешь?
Тут то еще странно, что в качестве названного (по край-
ней мере) отца этой самой пресловутой «парижской ноты»
Адамович ратовал за «непоправимо белую страницу» [1, с. 12].

463
В стихах. Как поэт сам Адамович, понятно, этой непоправимости
и не достиг («время было такое»), но, по крайней мере, искал
лаконизма, аскетизма и последней трезвости. В стихах. Но вот
в критике...
2
Самое ядовитое слово об Адамовиче было сказано вовсе не На-
боковым.
Вот оно: «Адамович — это критика изощренной наивности»
[5, с. 209].
Адамович не просто обиделся, он даже мстил (литературно).
Ныне нам этот приговор кажется едва ли не самоочевидным.
Ныне, читая Адамовича на фоне его современников-эмигрантов
(федотова, Мирского, Степуна, Вейдле, Мочульского), мы можем
только беззвучно поражаться: какой уж это фон? Далеко «перво-
му критику» до «фона».
3
Адамович неслучайно, конечно, придумал свои авторские жан-
ры: «Комментарии» и «Оправдание черновиков».
Такое бесконечное взгляд и нечто, всё кусочками, обрывочка-
ми, одно перетекает в другое, ветвится, уходит в сторону, курит
там на пенечке, потом пропадает, потом, глядишь, опять тут.
И это не «что вижу, то пою», а — «что вижу, пою о другом», да
и не пою, а — так, негромко, чуть ли не себе под нос, и все-то
с вечным «оговорюсь».
Все какое-то зыбкое (и зябкое), с тонкостью, но без точности.
«Умный (казалось бы) человек, а всё — пустяками и о пустяках».
И вот этих обрывочков и пустяков Адамович написал столько,
что ежели все это собрать, то, пожалуй, ужаснешься. «зачем это
все и зачем этого столько?»
Адамович, конечно, притворялся (не без успеха), что он ка-
кой-то там главный литературный критик. Он притворялся,
а на него обижались всерьез.
М. В. Ефимов. адамович — 130

464
Эссе
У Адамовича было несколько темпераментов, из которых «лит-
критик» был наиболее простым в применении.
Адамович был поэтом (что бы ни считала об этом цветае-
ва) — и отдельно (другая психосоматика) — эссеистом, и ли-
тература была одной из постоянных его тем, но только лишь
одной из. Просидевший всю жизнь в литературных собраниях,
Адамович не терпел того, что называется «воняет литературой»
[1, с. 132].
Его пресловутая беспринципность в литературных делах для
него самого и означала: «литература, конечно, дело важное,
но — не самое важное».
Потому и «литература исчезнет, дружба останется» [1, с. 283].
4
Потому, вероятно, от ныне многотомного Адамовича останут-
ся не его бесчисленные «Литературные заметки», а его письма.
Трудно, но стоит это сказать: письма Адамовича лучше, умнее
и живее почти всего, что он написал «в печать».
Именно в этих письмах всегда усталого, желчного и невесе-
лого (кажется) человека есть полнота человеческой жизни, ко-
торую мы нынешние не умеем даже симулировать.
(В письме к Бахраху, 1957 г.: «Не кисните. У меня для кислот
причин больше, ежели все взвесить, а я полон акмеистической
бодрости. Берите пример» [2, с. 150].)
«Акмеистическая бодрость» Адамовича была все той же, не ли-
тературной лишь, и не литераторской природы. Это были моло-
дость, Петербург, гумилев. Этому Адамович остался верен
до конца. Было — чему.
5
Еще останется вопрос, который Адамовича занимал всю его
долгую жизнь.
В 1967 г., за несколько лет до смерти, он собрал в книгу свои
«Комментарии» (попутно их переписывая). Книга, которую и пол-
века спустя читаешь с недоумением, раздражением и волнением.

465
Пришел старый русский эмигрант ко гробовому своду —
и стал неведомо кого вопрошать о боге. О природе зла. О Паска-
ле. О необходимости задавать бессмысленные вопросы.
В наши энергическо-цинические времена все это может по-
казаться салонным богоискательством (да и не в салоне даже,
а в комиссионном магазине из прошлых жизней). Что, впрочем,
говорит лишь о наших, а не об адамовичевских.
Читая «Комментарии», думаешь, что «найдет далекий мой
потомок» [4, с. 64] — это о них . А если не нашел, то — однаж-
ды должен найти.
СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
1. Адамович Г.В. Собрание сочинений. Комментарии. СПб.: Але-
тейя, 2000. 757 с.
2. Адамович Г.В. Письма А.В. Бахраху (1957–1965) // Новый
Журнал. 2001. No 225. С . 148–185.
3. Адамович Г.В . Table talk //Новый Журнал. 1961. No 64. C. 101–
116.
4. Баратынский Е.А . Стихотворения. Письма. Воспоминания со-
временников. М .: Правда, 1987. 480 с.
5. Марков В.ф. Чистосердечные признания и размышления россия-
нина, жительствующего (и доживающего свои дни) за пределами
отечества //звезда. 1996. No 7. С. 204–213.
6. Цветаева М. Собрание сочинений в 7 т. Т. 4. М.: Эллис Лак,
1994. 688 с.
REFERENCES
1. Adamovich G.V. Sobranie sochinenii. Kommentarii [Collected
Works. Comments]. St. Petersburg, Aleteiia, 2000. 757 p.
2. Adamovich G.V. Pis’ma A.V . Bakhrakhu (1957–1965) [The Letters
to Bakhrakh]. Novyi Zhurnal, 2001, No 225. P. 148–185.
3. Adamovich G.V. Table talk. Novyi Zhurnal, 1961, No 64. P. 101–
116.
М. В. Ефимов. адамович — 130

Эссе
4. Baratynskii E.A . Stikhotvoreniia. Pis’ma. Vospominaniia sovre-
mennikov [Poems. Letters. Memories of Contemporaries]. Moscow,
Pravda, 1987. 480 p.
5. Markov V.F . Chistoserdechnye priznaniia i razmyshleniia rossiianina,
zhitel’stvuiushchego (i dozhivaiushchego svoi dni) za predelami
otechestva [Frank Recognition and Reflection of a Russian living
outside the Fatherland]. Zvezda, 1996, No 7. P. 204–213.
6. Tsvetaeva M. Sobranie sochinenii v 7 t. T. 4 [Collected Works
in 7 vols. V . 4]. Moscow, Ellis Lak, 1994. 688 p.

467
УКАзАТЕЛЬ ИМЕН1
1 В Указатель не включены имена из статей «Материалы В.В. Набокова и
его родственников в Рукописном отделе Пушкинского Дома» и «Отец и сын
Набоковы: “встреча” архивов на берегах Невы», так как эти публикации
сами представляют собой указатели, систематизирующие сведения о каждой
персоналии.
А
Абрамс M.г. 33, 39
Абрикосова-Крамарж (урожд.
Хлудова), Надежда Николаев-
на 441
Августин, св. 39
Аверин Б.В . 143
Аверченко А.Т . 462
Адамович г.В . 9, 296, 386, 461–
465
Адель, служанка Е.И . Набоковой
442
Адлер Б.ф ., проф. 463
Айхенвальд Ю.И . 238–240, 241,
250, 251, 268, 364, 373, 374,
377, 386, 392
Алданов М.А. 114, 277, 278, 377
Александр II, российский импе-
ратор 22
Александров В.Е . 34, 46, 140, 143,
145, 146, 148, 184
Алексеев г.В . 375
Амари (псевд.) —
см. цетлин М.О .
Амфитеатров А.В . 345, 347
Амфитеатров В.А. (псевд. В . Ка-
дашев) 345, 347, 349, 350, 351,
353, 356, 357, 363, 368, 375
Андре (Струве) Ю.Ю. 345
Анненский И.ф . 240
Антик М.г., пианист 371
Апостол П.Н., книжн. коллек-
ционер 358
Аппель, Альфред 209
Арбатов з.Ю. 349
Арбузов Н.С., владелец рус. книжн .
магазина в Берлине 367–369
Арним, Ахим фон 185
Арьев А.Ю. 139
Ахматова А.А . 354
Аяц-Бай, неустанов. лицо 371

468
Б
Бабель И.Э. 382
Бабиков А.А. 275, 276
Багно В.Е . 4
Байрон Дж. г. 373, 374, 392, 393
Бальмонт К.Д . 354
Барабтарло г.А . 141, 179
Бар-Лев Й., рав. 38
Барри Дж. М . 204
Барт, Ролан 230
Батлер Р.О ., англ. гос. и полит.
деятель 18
Бауерс, фредсон, библиограф 243
Бахрах А.В., критик, писатель
344, 350, 356, 464
Бекетова М.А . 357
Белодубровский Е.Б . 4
Белый, Андрей 348, 367
Бенуа А.Н. 257
Берберова Н.Н. 345, 386
Бергсон А. 77, 85–87
Бердслей, Обри, англ. худож-
ник-график, 214
Бердяев Н.А. 86
Березняк Л. 383
Бернини Дж. Л. 34
Берроуз Э.Р. 69
Бизе Ж. 175
Блаватская Е.П . 145
Блейк У. 39
Блок А.А. 34, 55, 269, 270, 354–
357, 368, 377, 385
Блох Е.И . 362
Блох я.Н. 362
Блум, Бенджамин 103, 109, 113
Блэквелл, Стивен 119, 120, 130
Блэквуд, Элджернон 143
Боборыкин П.Д . 243
Богомолов Н.А. 261
Бодрийяр Ж. 15
Бойд, Брайан 4, 17–19, 93, 104,
113, 114, 119, 200
Бокс, такса Е.И . Набоковой 442
Бородин С.П . 438
Бородина С.Е . 438
Борон, Робер де 213
Брамс И., композитор 185
Брегдон, Клод 142
Брентано, Клеменс 185
Брик, Лиля 382
Брик, Осип 382
Бродский Л.А . 415
Брук, Руперт 347
Брюсов В.я. 367
Бугаева Л.Д. 46
Бунин И.А. 242, 250, 275–298,
356, 386
Бьюкен, Джон 141
В
Вагинов К.К. 462
Вазари Дж. 361
Вайскопф М.я. 4, 30, 34, 44, 65,
92, 93, 148
Василевский И.М. 375
Вахтина П.Л., библиограф,
историк литературы 362
Вейдле В.В . 463
Виже-Лебрен, Элизабет 248
Виланд К.М. 211
Вильгельм I завоеватель, король
Англии 359
Вильгельм II, император герма-
нии 455
Винчи, Леонардо да 395
Виролайнен М.Н. 4
Вишняк М.В . 112
Набоков и cовремеННики

469
Власов-Курташев А.В ., печник
Рукавишниковых 456
Воан, генри 186
Волкова, Русина 412
Волошин М.А. 394
Волынский А.Л. 268
Вольфсон А.К ., адвокат, пове-
ренный 415, 416, 421
Воронина О.Ю. 194
Врубель М.А . 115
Вуд, Майкл 169, 187
г
гавел, Вацлав 211
гальфрид Монмутский 195, 215
гапон г.А., священник 416
гейне г. 40
геннеп, А. ван 82
гершензон М.О . 240
гёте И.В. 194–196, 198, 208–
212, 217
гиммлер г. 210
гиппиус з.Н. 257
гитлер А. 93, 171
глиэр Р.М., композитор 393
гоголь Н.В. 30, 34, 36, 68, 110,
207, 233, 234, 240, 250, 279
голенищева-Кутузова (урожд.
Чернышева-Безобразова) М.А.
414, 426
голенищев-Кутузов С.А. 414,
415, 419
гончаров И.А. 240, 243
гончарова Н.С., художница 354
горный, Сергей (псевд.) —
см. Оцуп А.А .
городецкий С.М . 262
горошкова Р.Р. 225
гофельд Е.К., друг и помощница
Е.И . Набоковой 439, 441, 442,
448
грациоли, Николетта (урожд.
княжна Джустиани Бандини),
герцогиня 419, 426
грез, Жан-Батист 248
гржебин з.И., изд. 362, 377
григорович Д.В . 241, 243
григорьев Ап. А . 42
грин А.С . 298
гринберг Р.Н. 369
гришакова М.ф . 104, 143
гроссер Б.Н., художник 383
гуаданини, Ирина 447
гумилев Н.С . 345, 368, 384, 464
гурвич, Элиас 358
гурджиев, георгий 140, 141, 143
гутнов Е.А., изд. 363
гучков А.И . 405, 407
гюго В. 194–196, 198, 202, 203,
208, 211, 212, 216, 217
Д
Дава-Самдуп, Кази, лама 92
Давыдов С.С. 34, 46, 118
Даговер, Лиль, актриса 349
Данзас, Екатерина Дмитриевна,
двоюродная сестра В.Д. Набо-
кова 421, 424, 426
Даниил, игумен 81
Данилов И.И ., муж Н.А. залшу-
пиной 362
Данкан, Джон, шотл. художник
214
Данн, Джон У. 141
Данте Алигьери 396
Дёблин А. 185
указатель имеН

470
Девильер, Екатерина, балерина,
актриса 371
Деникин А.И . 17
Деспотули В.М. 363
Джеймс У. 157, 158
Джером Дж. К. 462
Джойс Дж. 171
Джонсон, Дональд Бартон 139,
258
Диккенс Ч. 225–229, 234, 235
Дионисий Ареопагит 149
Дмитриенко О.А. 4, 46, 77, 148
Доберт П.Ж ., камерная певица
371, 372
Добужинский М.В . 346, 454
Долинин А.А. 4, 55, 66, 91, 118,
120, 143, 159, 166, 234, 241–
243, 251, 275, 276, 355, 356,
359, 360, 363, 374, 376, 381
Достоевский ф.М. 240, 242, 250
Драгунойу, Дана 22
Држевецкий А.ф . 385
Дроздов А.М., писатель 342, 374,
387–391
Дубасов ф.В ., адмирал 414
Дузе, Элеонора 263
Дукельский-Диклер, Бенедикт
383, 393–396
Душечкина Е.В . 227, 228
Дьякова О., изд. 372
Е
Евреинов А.Н ., дипломат 414, 426
Евреинов Н.Н. 114, 157
Елачич Е.А., писатель, педагог 360
Елизавета Петровна, российская
императрица 375
Ефимов М.В . 407, 461
Ж
Жане, Жюль, критик 202
Жирмунский В.М. 266
Жиродиа, Морис 216
З
зайцев Б.К . 348, 350
закин, Александр, пианист 372
залшупин А.С. 362
залшупин С.А ., художник 361, 362
залшупина Л.Д . 362
залшупина Н.А., издат. сотруд-
ник 362
зародова Л.Д. 303, 313
зенкевич М.А. 384
зеньковский В.В . 87–89
зощенко М.М . 227
И
Иван грозный 21
Иванов В.И. 260, 261, 368
Иванов г.В . 296, 381
Ивановы — семья В.И. Иванова
258
Идель, Моше 38
Ильин С.Б . 16, 201, 454
Инбер В.М. 373
Ипатьевы Н.Н. и М.ф . 446
Исаева Т.С. 456
Исаченко В.В . 425
Й
Йонас (Джонас) Х. 34
К
К.Р. (вел. кн . Константин
Константинович Романов) 80
Набоков и cовремеННики

471
Каверин В.А . 367
Каган А.С ., изд. 362
Кадашев, Владимир (псевд.) —
см. Амфитеатров В.А .
Кайе, Жаклин, секретарь
В.Набокова 407
Кальма (Кальманович) Э.С.,
поэтесса 371, 372
Каминка А.И ., друг и коллега
В.Д. Набокова 346
Камминг, генри, учитель
рисования 453–457
Кант И. 140, 246
Каппс, Альфред, амер. художник
214
Карамзин Н.М . 91
Карлинский, Семен (Саймон) 366
Керенский А.ф . 21
Киплинг Р. 113, 204
Кирхнер, О.ф ., изд. 350
Киттэн (Киттен) Р.И., артистка
373, 374, 392, 393
Клейнмихель М.Э., графиня 416
Клопотовский В.В . (псевд. Лери),
фельетонист, писатель 371, 372
Коган А.Э., изд. 354
Коган-Бернштейн, врач 94
Козлов Н.И., дед В.И. Рукавиш-
никова 418
Козлова С.М . 146
Коллинз, Мэйбл, англ. писатель-
ница, теософ 154
Колчак А.В . 17
Кольридж, Сэмюэл Тейлор 171
Комаровский В.А., граф 384
Комнин, Евгений (псевд.) —
см. Кумминг Е.Л.
Кон, Дорит 108
Конан Дойль А. 156, 158
Коннолли, Джулиан У. 13, 27, 119
Коноплин (наст. фам. Коноплен-
ко) И.С . 371, 372
Корвин-Пиотровский В.Л. 367, 368
Коцебу, Август фон 211
Крамарж, Карел 441, 442
Красильникова Д.С . 303, 313
Кречетов, Сергей (псевд.)
—
см. Соколов С.А.
Кречмар С.А. 199
Критский <А. М.> 348
Кузмин М.А. 254–271, 362, 368
Кузнецова г.Н., поэтесса, пи-
сательница 280
Кумминг Е.Л . (псевд. Е . Ком-
нин) 342, 367, 368, 369, 372–
374, 378, 381–383
Куприн А.И . 289
Курно, Огюстен 87
Курт, Анна 168, 187
Кэрролл, Льюис 359, 360, 365, 366
Кэрролл, Уильям 169
Л
Ладыжников И.П ., изд. 372, 373,
377
Лакшина, хозяйка лит. салона 377
Лаланд, Жозеф Жером Лефран-
суа де 91
Ланг, Эндрю 204
Ландау, Ром, журналист 141, 142
Лебедев, Иван, художник 383
Леветцов, Ульрике фон 208
Леви, Элифас 145
Левик В.В ., поэт, переводчик 209
Левин Ю.И . 118, 120–122, 129,
130
Левин, гарри 200, 201
указатель имеН

472
Левин, Самуил, журналист 393
Левинг, Юрий 168, 176, 352
Левинсон А.я. 354
Левинсон М.А. 112
Леви-Стросс К. 207
Левитский В.Н ., художник 354
Левшина Е.С . 303, 313
Ленин В.И. 17 –20, 110, 263
Лери (псевд.) —
см. Клопотовский В.В .
Лермонтов М.Ю. 240, 290, 393
Ливак, Леонид 344
Лилля, Мартино, слуга В.И. Ру-
кавишникова 426
Линней, Карл 265
Лисицкий Л.М. (Эль) 357
Лозинский М.Л. 384
Лонгфелло, генри 186, 187, 198
Лосский Н.О. 85, 86
Лощилов И.Е . 344
Лукаш И.С . 346, 349, 350, 353,
358, 363, 364, 369, 375, 376, 382
Лукомский г.К . 354
Луначарский А.В . 367
Лурье В.И ., поэтесса 356
Львов, Лоллий 373, 374, 382, 392,
393
М
Майков Ап. Н. 356, 388
Макдональд, Джордж 204
Маклецов А.В . 364
Маковский С.К . 140, 257, 354, 376
Маликова М.Э. 55, 351, 354
Малин, Ирвинг 169
Малмстад, Джон 261
Мамин-Сибиряк Д.Н. 427
Мандельштам О.Э. 179, 381, 383,
394
Мария федоровна, российская
императрица 413
Мартов Ю. 363
Мастай-ферретти, фортунато
(урожд. Ассенцио дель Поццо),
граф 416, 417, 419, 420, 426
Маяковский В.В . 377, 381, 382
Мейер, Присцилла 156
Мендельсон ф., композитор 185
Мережковский Д.С . 240, 257, 462
Мериме П. 251
Мерриуэзер Пост, Марджори 25
Месмер, франц, врач 210
Метерлинк, Морис 194, 195, 198,
204–206, 210, 212
Милюков П.Н . 21, 345
Минтон, Уолтер Дж. 216
Моисеев, Илья 454
Мопассан г. 288
Мотылев И.Е . 383
Мочульский К.В . 342, 355, 356,
384–387, 463
Мульман А.О . (псевд. Мур-
ский А.А.) 373, 374, 392, 393
Мунштейн Л. г . (псевд. Lolo) 348,
350
Мурский А.А . (псевд.) —
см. Мульман А.О .
Мусоргский М.П. 372
Мэзонье, нотариус из По 419, 422
Мэлори, Томас 204, 214, 215
Н
Набоков, Владимир Владимиро-
вич — passim
Набоков, Владимир Дмитриевич
17, 21, 22, 354, 378, 407–409,
421, 425, 441
Набоков и cовремеННики

473
Набоков, Дмитрий Владимиро-
вич 94, 126, 243, 297, 447
Набоков, Кирилл Владимирович
439, 441, 442, 445, 448
Набоков, Сергей Владимирович
201, 426
Набокова (урожд. Рукавишнико-
ва), Елена Ивановна 112, 125,
415, 418, 439, 441–443, 445–
451, 453
Набокова (урожд. Слоним),
Вера Евсеевна 22, 93, 101–
104, 106, 108, 110, 112–115,
125, 243, 369, 375, 406, 407,
440, 442, 443, 445, 447, 451
Набокова, Елена Владимировна —
см. Сикорская Е.В .
Набокова, Ольга Владимиров-
на — см. Петкевич О.В .
Некрасов Н.А . 250
Никитин, Афанасий 81
Николай II, российский импера-
тор 446
Ницше ф. 157, 176
Новожилов-Иокинфиев, Евсей
Васильевич 420, 424, 426
Нуар, Жак (псевд.) —
см. Окснер я.В .
О
Окснер я.В . (псевд. Жак Нуар)
349, 371
Олтер, Роберт 203
Ольденбург С.С . 372
Офросимов Ю.В ., поэт, критик
358, 365
Оцуп А.А . (псевд. Сергей горный)
345, 346, 350, 351, 358, 363,
375, 382
Оцуп Н.А . 346
П
Пайл, Роберт Майкл 199, 200
Панина С.В ., друг семьи Набоко-
вых 441
Паскаль Б. 465
Пастернак Б.Л. 226, 377, 381
Петкевич (урожд. Набокова),
Ольга Владимировна 405, 406,
408–410, 439–441, 445–447
Петкевич, Владимир 446, 447, 449
Петкевич, Ростислав Борисович
445–447
Петлин, Иван, томский казак 81
Петр I, российский император 21
Петров И.Р., историк 367
Платон 246
Плевицкая Н.В ., певица 349
Плутарх 267, 268
ПоЭ.А.145
Поволоцкий я.Е ., изд. 383
Подольский Л., пианист 373, 393
Полищук В.Б . 4, 13, 15, 60, 275
Поморцев, Владимир 442, 446
Пономарева Т.О . 4, 405
Пратт, Лилиан 25
Пристли Дж. Б. 141, 142
Прокофьев М.В . 117
Пумпянский Л.В . 240
Пуссен Н. 248
Пуччини Дж. 263
Пушкин А.С . 91, 240, 355, 373,
385, 393, 396
Пятигорский А.М. 152
Р
Радзивилл (урожд. Браниц-
кая) М.В. 419
Распутин, григорий 415
Ремингтон, Чарлз Ли 178
указатель имеН

474
Рильке Р.М. 358
Римский-Корсаков Н.А. 393
Розанов В.В . 257
Роллан, Ромен 358, 365
Ромни, Джордж 248
Ронен, Омри 211, 243, 275, 276
Роу, Уильям 184
Рубенс П.П. 248
Рубинштейн Д.Л. и его братья
Алексей и Аполлон Рубин-
штейны 415
Рукавишников, Василий Ивано-
вич 412–427, 456
Рукавишников, Иван Васильевич
414
Рукавишникова (урожд. Козло-
ва), Ольга Николаевна 414
Рутенберг П.М. 416
Рындина (в замужестве Соко-
лова) Л.Д. 373
С
Савино, Джованни, камердинер
В.И . Рукавишникова 423
Сайн-Витгенштейн (Набокова),
Елизавета Дмитриевна 419
Салиас, граф 243
Салливан, Карен 215
Самойлов, Василий 426
Святополк-Мирский Д.П. 407, 463
Северянин, Игорь 373
Седых, Андрей 344
Семенова В.К. 456
Сендерович С.я . 152, 159, 254
Сервантес М. 263
Сергеев Д.И. 55, 453
Сикорская (урожд. Набокова),
Елена Владимировна 441, 449
Скамони Б.г . 348
Сконечная О.Ю. 4, 46, 66, 135, 257
Слэйтер, Майкл 235
Смирнов И.П . 4, 145, 149, 152
Смирновский П.В . 126
Смит, Джеральд 407
Смуров С.А. 458
Соколов С.А . (псевд. Сергей
Кречетов) 346, 350, 363, 373
Солженицын А.И. 409
Соловьев В.С. 260
Соловьева П.С . (псевд. Allegro)
361, 366
Сологуб ф.К. 42, 363
Сталин И.В . 20, 21
Старицкий А.И ., адвокат, нота-
риус 421–423
Стембо А.Л ., журналист 415
Степун ф.А. 463
Стерн, Лоренс 126
Страховский Л.И . (псевд. Леонид
Чацкий) 345, 346, 350–352, 363,
368, 375
Струве г.П. 126, 250, 342–344,
349–351, 354–364, 366–369, 375
Струве П.Б. 360
Субботин, Тимофей 426
Сувчинский П.П. 407
Судейкина В.А . 140
Суперфин, габриэль 344
Сыркин А.я. 47
Сюртуков, гавриил 426
Т
Таборицкий С.В . 21
Тамми, Пекка 118
Татаринов В.Е . 342, 346, 348, 350,
358, 359, 363–366, 369, 371, 375
Набоков и cовремеННики

475
Татаринова Р.А . 350, 363, 364
Таут С.Х. 158
Теннисон А. 213
Тереза Авильская, св. 34, 44
Тимофеев А.г. 262
Тимофеев В.г. 101, 156
Токер, Леона 85, 118
Толстая Е.Д. 234, 238
Толстой А.Н. 298, 375
Толстой Л.Н. 240, 242
Томашевский Б.В . 170
Тоффлер О. 85
Трейлл, Вера (Вера Александ-
ровна гучкова, по первому му-
жу Сувчинская, псевд. Vera
Mirsky) 405–410
Трейлл Роберт, англ. журналист
407
Трубецкова Е.г. 4
Тургенев И.С . 238–252, 277
Тэффи (урожд. Лохвицкая, в за-
мужестве Бучинская Надежда
Александровна) 348, 350
Тютчев ф.И . 355, 385
У
Уайт, Катарина 168, 171, 195–
197, 199, 200, 202–204, 216,
217
Уилсон, Эдмунд 15, 20, 22, 200
Уитакер, Мюриэл 215
Умберто I, король Италии 455
Урванцов Л.Н. 371, 372, 382
Успенский П.Д. 46, 140–159,
184
Устинов, Андрей 342, 382
Уэллс (младший), Джордж 17, 18
Уэллс, герберт 17, 18
Ф
фаберже К. 24, 25
федоров А.М., поэт, переводчик
187
федоров, Евгений 344
федотов г.П. 463
фет А.А. 355, 356, 385, 387
фехнер г.Т. 152
фидлер В.Н., музыкант 371
флобер г. 251
форбс, Малкольм 25
франк С.Л. 85, 86
франс А. 263
фрейд з. 157
фрумкин я.г. 93
Х
Хаксли, Олдос 141, 142
Ханзен-Лёве А. 34, 65
Хинтон Ч.г. 152
Хлебников В. 177, 381
Ходасевич В.ф . 114
Холбрук С.Э. 214
Хрущев Н.С . 20
Ц
цветаева М.И . 114, 177, 407, 449,
450, 462, 464
цедербаум, Владимир 363
цетлин М.О . (псевд. Амари) 354
циммер, Дитер 208
Ч
Чацкий, Леонид (псевд.) —
см. Страховский Л.И.
Чёрный, Саша (А. гликберг) 342–
344, 346–356, 372, 384, 385
указатель имеН

Чернышевский Н.г. 83, 124, 127,
130, 238, 239, 241, 242, 245,
267, 268, 270, 271
Честертон г.К. 30, 31, 42, 43, 46,
48, 50, 62, 66
Чехов А.П. 240, 283, 287, 289, 462
Чехонин С.В., художник 385
ш
Шабельский-Борк П.Н. 21
Шапиро, гавриэль 17
Шварц Е.М. 152, 159, 254
Шекспир У. 354, 376
Шиллер ф. 211
Шифф, Стейси 451
Шкловский В.Б . 39
Шлегель ф. 40
Шмаков г.г. 269, 270
Шолем г. 38
Шор, Вера, скрипачка 371, 372
Шор, Юрий, виолончелист 371, 372
Шраер, Максим 70, 275–277, 279
Шруба, Манфред 362, 366, 367, 393
Штейн, Шарлотта фон 209
Шуман Р., композитор 185
Шумилов Д.М. 456
Шустяков, Петр 363
Э
Эванс-Вентц У. 92
Эдмундс, Джеф 167
Эйхгорн, густав 426
Эккерман, Питер 210
Элиот Т.С . 141
Эндрюс, Ларри Р. 179
Эредиа, Жозе Мария де 383, 394
Эфрон, Сергей 450
Ю
Юнкеры, братья-банкиры
«И.В . Юнкер и Ко» 415
Юрьевская (наст. фам. Лен-
кина) з.П ., певица 371
Юшкевич С.С. 348
Я
яблоновский А.А . 358, 373, 382
яковлев Н.В . 346, 347, 368, 369
яковлева (урожд. Каминка) Е.А.
346
ямпольский М.Б. 44
янгфельдт, Бенгт 381
ященко А.С., проф. 346–348, 364
Набоков и cовремеННики

478
ТРЕБОВАНИЯ К СТАТьЯМ,
ПРИСЫЛАЕМЫМ В АЛьМАНАХ
Для публикации в альманахе «Набоков и современники» при-
нимаются оригинальные научные статьи, не публиковавшиеся ран-
нее на русском языке. Статьи иноязычных авторов рассматрива-
ются в профессиональном переводе.
Рецензирование всех присланных материалов осуществляется
в установленном редколлегией порядке. Редколлегия альманаха
оставляет за собой право вносить редакторскую правку (не меня-
ющую смысла) в авторский оригинал, а также право отбора статей
для публикации.
Статьи принимаются с 1 февраля до 30 октября ежегодно.
гонорар за публикации не выплачивается.
ТРЕБОВАНИЯ К ОФОРМЛЕНИЮ МАТЕРИАЛОВ:
1. Объем статьи вместе с сопровождающей ее информа-
цией не более 0,75 авторского листа (30 000 знаков вместе с
пробелами).
2. Текст должен быть набран в текстовом редакторе Microsoft
Word, формат А4, поля — 2 см со всех сторон, шрифт — Times
New Roman, кегль — 14, межстрочный интервал — 1,5, абзацный
отступ (красная строка) 1,25, ориентация — книжная, без пере-
носов.
3. Первая страница должна содержать следующую информацию:
• Название статьи — по центру, без отступа, полужирным
шрифтом, прописными буквами, кегль — 14 .

479
• Под названием статьи по центру указывается знак авторско-
го права, год, инициалы и фамилия автора/ов, кегль — 12. Об-
разец:
© 2021 г. И. И. Иванов
• Далее по центру указывается полное название организации,
город, страна (кегль — 12). Образец:
Институт мировой литературы им. А. М . горького
Российской академии наук, Москва, Россия
• По правому краю размещается информация о дате отправ-
ки статьи. Образец:
Дата подачи статьи: 15 июля 2021 г.
• Далее (если нужно) приводятся сведения о финансовой под-
держке работы (грант и др.), кегль — 12, выравнивание по ши-
рине.
• Размещаются аннотация (200 слов; она должна представлять
собой реферат-резюме статьи с соблюдением последовательности
изложения) и ключевые слова на русском языке, кегль — 12, вы-
равнивание по ширине.
• Информация об авторе: имя, отчество, фамилия, ученая сте-
пень (если есть), звание (если есть), должность, полное название
организации, адрес организации вместе с индексом, город, страна,
E-mail. Кегль — 12 . Образец:
Аннотация:............
Ключевыеслова:.........
Информация об авторе: Иван Иванович Иванов — канди-
дат филологических наук, доцент, старший научный сотрудник,
Институт мировой литературы им. А. М . горького Российской
академии наук. Ул. Поварская, л. 25 а, 121069 Москва, Россия,
E-mail: ivan@mail.ru
После этого размещается та же самая информация на англий-
ском языке:
• Название статьи на английском языке — по центру, без от-
ступа, полужирным шрифтом, прописными буквами, кегль — 14 .
требоваНия к статьям, присылаемым в альмаНах

480
• Под названием статьи по центру указываются фамилия, имя,
отчество автора/ов, кегль — 12 . Образец:
Ivan I. Ivanov
• Далее по центру указывается полное название организации,
город, страна (кегль — 12). Образец:
M. Gorky Institute of World Literature of Russian Academy
of Sciences
Moscow, Russia
• По правому краю размещается информация о дате отправки
статьи. Образец:
Received: July 15, 2021
• Далее приводятся сведения о финансовой поддержке работы
(грант и др.) (Acknowledgements), аннотация и ключевые слова
(Abstract, Keywords), информация об авторе (Information about
author). Кегль — 12, выравнивание по ширине. Образец:
Acknowledgements:.........
Abstract:...............
Keywords:..............
Information about author: Ivan I. Ivanov — PhD in Philology,
Associate Professor, M. Gorky Institute of World Literature of Russian
Academy of Sciences. Povarskaya str. 25 а, 121069 Moscow, Russia.
E-mail: ivan@mail.ru
• Далее — текст статьи (выравнивание по ширине, без пере-
носов).
4. В конце статьи приводится СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ в ал-
фавитном порядке (сначала русские источники, затем иностранные)
в соответствии с гОСТом 7.0.5. –2008 в виде нумерованного списка.
фамилия и инициалы авторов пишутся раздельно. В тексте статьи
ссылки оформляются следующим образом: [1], [2, с. 5], [3, с. 34;
5, с. 2], [7, стб. 23], [10, л. 6], [13, p. 26].
5. Примечания оформляются в виде постраничных автоматиче-
ских сносок. цифра сноски в конце предложения ставится перед
точкой. Шрифт сносок: Times New Roman, кегль 12.
6. Ссылки на архивные материалы даются в виде постраничных
автоматических сносок.
Набоков и cовремеННики

481
7. После Списка литературы приводится REFERENCES:
• Транслитерируются только источники, написанные кирилли-
цей; французские, немецкие, итальянские, польские и пр. источни-
ки не транслитерируются и не переводятся.
• Для выполнения транслитерации необходимо использовать
программу https://translit.ru/ вариант системы Библиотеки Кон-
гресса (LC).
8. Сокращения. При первом упоминании лица обязательно
указываются И. О., И. О. отделяются пробелом от фамилии. годы
при указании определенного периода указываются только в циф-
рах: 30-е гг., а не тридцатые годы. Конкретная дата дается с со-
кращением г. или гг .: 1920 г., 1920–1922 гг. Не век или века,
а в. или вв. (римскими цифрами): IX в. Писать только полностью:
так как, так называемые. Из сокращений допускаются: т.д., т.п .,
др., т.е ., см.
9. Кавычки — только «», если закавыченное слово начинает
цитату или примыкает к концу цитаты, употребляются кавычки в
кавычках: «“раз”, два, три, “четыре”».
10. Архивные материалы должны сопровождаться вступитель-
ной статьей, оформленной в соответствии с вышеизложенными
правилами.
Примеры оформления библиографических ссылок в списке ли-
тературы и транслитерации:
СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
1. Адрианова-Перетц В. П. Очерки поэтического стиля Древней
Руси. М .; Л.: Изд-во АН СССР, 1947. 185 с.
2. Ларионова М. Ч. Архетипическая парадигма: миф, сказка,
обряд в русской литературе XIX века: автореф. дис. ... д -ра
филол. наук. Волгоград, 2006. 44 с.
3. Некрасов И. С . Пахомий Серб, писатель XV века. Одесса:
Тип. Ульриха и Шульце, 1871. 102 с.
4. Никольский С. А. Мировоззрение русского земледельца в
романной прозе И. С . Тургенева //Вопросы философии. 2008.
No 5. С. 83–99.
5. Рыбальченко Н. Как рассеялся мираж //Вечерняя Москва.
1974. 23 октября.
требоваНия к статьям, присылаемым в альмаНах

REFERENCES
1. Adrianova-Peretts V. P. Ocherki poeticheskogo stilia Drevnei
Rusi [Essays Poetic Style of Ancient Russia]. Moscow, Leningrad,
Izd-vo AN SSSR Publ., 1947. 185 p.
2. Larionova M. Ch. Arkhetipicheskaia paradigma: mif, skazka,
obriad v russkoi literature XIX veka: avtoref. dis. ... d -ra filol.
nauk [The Archetypal Paradigm: a Myth, Fairy Tale Ceremony
at the Russian Literature of the XIX Century: Author. Dis. ...
Dr. Philology sciences]. Volgograd, 2006. 44 p.
3. Nekrasov I. S . Pakhomii Serb, pisatel’ XV veka [Pachomius the
Serb Writer of the XV Century]. Odessa, Tip. Ul’rikha i Shul’tse
Publ., 1871. 102 p.
4. Nikol’skii S. A. Mirovozzrenie russkogo zemledel’tsa v romannoi
proze I. S. Turgeneva [World Russian Farmer in Novelistic Prose
I. S. Turgenev]. Voprosy filosofii, 2008, No 5. P. 83–99 .
5. Rybal’chenko N. Kak rasseialsia mirazh [Like a Mirage Dissipated].
Vecherniaia Moskva, 1974, October 23.
РЕДАКцИОННАя КОЛЛЕгИя:
199034, Санкт-Петербург, наб. Макарова, д. 4 .
Институт русской литературы (Пушкинский Дом) РАН
Тел. +7 (812) 328-19-01
E-mail: nabokovalmanach@gmail.com
Адрес страницы на сайте с подробной информацией:
nabokovreadings.ru .
Набоков и cовремеННики

НАБОКОВ И СОВРЕМЕННИКИ
Историко-литературный альманах
No 2. 2022
Издательство «Симпозиум»
193312 Санкт-Петербург, ул. Коллонтай, 33, к. 1, 74.
Тел.: +7 (812) 580 82 17
E-mail: symposium@yandex.ru
www.symposium.su
Подписано в печать 22.12.2023. формат 60×90/16
Усл. печ. л . 30,25. Тираж 500 экз.
Отпечатано в соответствии с предоставленными материалами
в Типографии «Поликона»
190005, г. Санкт-Петербург, наб. Обводного канала, 134
Отв. за выпуск Л.А. Веппе, А.К. Кононов
Дизайнер В.И. Егоров
Верстка С.И. Широкой
Корректор М.Ю. Васильева
Редколлегия:
Институт русской литературы (Пушкинский Дом) РАН
199034 Санкт-Петербург, наб. Макарова, 4.
Тел. +7 (812) 328-19-01
E-mail: nabokovalmanach@gmail.com
http: nabokovreadings.ru