9

I S S N 0 1 3 0 - 6 5 4 5 “ И Н О С Т Р А Н Н А Я Л И Т Е Р А Т У Р А ”, 2 0 2 2 , № 9 , 1 – 2 8 8

2022

ДЕТСКАЯ СКАЗКА
НЕ ДЛЯ ДЕТЕЙ:
“ГРАММАТИКА –
ТИХАЯ ПЕСНЯ”
ЭРИКА ОРСЕННА

9

СТРАНИЦЫ

2022

ИЗ КНИГИ

АГАТА КРИСТИ:
БИОГРАФИЯ,
И НЕ ТОЛЬКО…

“БУДНИЧНЫЙ
КАЛЕЙДОСКОП”
ФРАНЧЕСКО
ПИККОЛО

[9]
2022
Ежемесячный
литературнохудожественный
журнал

3 Франческо Пикколо Будничный
калейдоскоп. Страницы из книги. Перевод с
итальянского Евгения Солоновича
Из номера в номер
16 Андрес Неуман Странник века. Роман.
Перевод с испанского Ольги Кулагиной
[Продолжение]
В малом жанре
91 Сильвен Тессон Глен. Перевод с французского
Людмилы Николе
99 Антонио Табукки Фестиваль. Перевод с
итальянского Валерия Николаева
107 Феликс Бруссоне Унимог. Перевод с
испанского Надежды Мечтаевой
115 Голи Таракки Анар-бану и сыновья. Перевод с
персидского Владлены Брыкиной, Сергея Колмакова,
Ильи Сёмы, Олеси Парасоцкой. Под редакцией
Евгении Никитенко
137 Лижия Фагундес Теллес Рождество на
пароме. Перевод с португальского Варвары
Махортовой
Вглубь стихотворения
142 Дилан Томас “Не следуй кротко в ночь
спокойных снов...”. Переводы с английского.
Составление и вступление Андрея Корчевского
Агата Кристи: биография, 148 Александр Ливергант Агата Кристи:
и не только...
свидетель обвинения. Фрагменты книги
190 Михаил Горелик Маргиналии к Агате
Кристи
199 Михаил Горелик Агата Кристи: евреи, и не
только евреи
Детская сказка
220 Эрик Орсенна Грамматика — тихая песня.
не для детей
Перевод с французского, вступление и послесловие
Алины Поповой
БиблиофИЛ
275 Среди книг с Константином Львовым и
с Борисом Ковалевым
Авторы номера
282

© “Иностранная литература”, 2022

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 года —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Ливергант

Редакционная коллегия:

Л. Н. Васильева
С. М. Гандлевский
А. В. Гладощук
О. Д. Дробот
Т. А. Ильинская
ответственный секретарь

Общественный
редакционный совет:

Международный
совет:

Ван Мэн
Томас Венцлова
Матей Вишнек
Милан Кундера
Кэндзабуро Оэ
Роберт Чандлер
Ханс Магнус
Энценсбергер

Л. Г. Беспалова
Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
А. А. Генис
В. П. Голышев
Ю. П. Гусев
С. Н. Зенкин
Г. М. Кружков
М. А. Осипов
М. Л. Рудницкий
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
Г. Ш. Чхартишвили
А. В. Ямпольская

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации

Франческо Пикколо
[ 3 ]
ИЛ 9/2022

Будничный калейдоскоп
Страницы из книги
Перевод с итальянского Евгения Солоновича

Г

ОДАМИ мы с женой спорим об одном и том же: о настоящем и о будущем, я постоянно, “как одержимый”,
утверждает она, думаю о будущем. Она же, как не менее
одержимая, постоянно думает о настоящем. Мы обнаружили,
что во всем, даже в том, купить белый хлеб или черный, даже
в том, кто из нас повезет сына в бассейн, всякий раз возникает вопрос о настоящем и будущем. Если я, например, говорю,
что следует заплатить за плаванье, и предлагаю выбор — вносить ли плату помесячно либо всю сумму вперед, она, глядя на
меня с умным видом человека, знающего все на свете, спрашивает:
— Вперед? А если мы вдруг умрем? Лучше платить каждый
месяц.
Моя жена — противница любой перспективы за пределами текущей недели. Она говорит:
— Если мы вдруг умрем, зачем нам заниматься тем, что случится в понедельник?

© Francesсo Piccolo, 2020
© Евгений Солонович. Перевод, 2022
Публикуется с любезного разрешения автора.

[ 4 ]
ИЛ 9/2022

— Нам надо бы отложить немного денег на будущее, — говорю я, — мы состаримся и должны как-то жить, у нас дети, о
которых нам нужно заботиться, мы не можем позволить себе
не думать о будущем.
Она смотрит на меня так, будто ей известно, как устроен
мир, и знай свое: “А если мы вдруг умрем?” Она любит помечтать
о путешествии в тропические страны, она за то, чтобы покупать
самые дорогие в мире вина, ей хочется попробовать все на свете (ладно, не все, конечно, знаю, то есть не знаю, а надеюсь, что
не все), потому что она говорит: “Попытка не пытка, но ведь мы
можем неожиданно умереть и тогда упустим что-то важное”.
Легко представить себе выражение ее лица, когда я пытаюсь предложить покупку квартиры, взяв кредит: ежемесячный
платеж по кредиту мы в состоянии оплачивать — разумеется,
при условии экономии на всем, ибо важно вложить деньги, поскольку на старости лет... — она смотрит на меня в упор и спрашивает: “А если мы вдруг умрем?”
Одним словом, для моей жены будущего не существует. Существует бесконечная череда настоящих, которыми мы
должны обязательно воспользоваться, ибо можем неожиданно умереть.
Когда я слышу от нее это, когда она говорит: “Возьмем все
деньги, какие у нас есть, и поедем в Полинезию. Зачем нам сидеть на деньгах?”, я каждый раз спрашиваю себя: “Но если мы
вдруг умрем, на что нам сдалась перед смертью Полинезия? Кому
после смерти мы скажем, что были в Полинезии. Какая разница
между покойником, побывавшим в Полинезии, и покойником,
который там не был? Допустим, рай существует, и у врат его дежурит святой Петр, неужели мы ему скажем: “Имейте в виду, мы
были в Полинезии”? На это он нам, скорее всего, ответит: “А какая мне, извиняюсь, разница, были вы там или не были?”
Я знаю, что моя жена симпатичнее, чем может показаться, когда
я о ней рассказываю, знаю, что стоит мне заикнуться о кредите,
как интерес к беседе со мной сразу идет на убыль. Я знаю, что,
когда у нее вдруг возникает желание пустить все деньги на ветер,
моя жена может показаться очень соблазнительной. Это как если бы в фильме об университетском профессоре показали, что
студентам он говорит: “ловите момент”, “живите настоящим”, а
сам аккуратно откладывает деньги, чтобы было чем платить налоги, и, когда приходит время их платить, деньги у него всегда
есть, потому что он человек предусмотрительный.
Однако жизнь такова, что в ней существует и настоящее, и будущее. Совершенно верно и то, что зачастую человек строит

Франческо Пикколо. Будничный калейдоскоп

кучу планов, думает, что у него все впереди, что он успеет переделать массу дел, и вдруг умирает, а значит, не было смысла заглядывать в будущее. Правда, одну вещь моя жена не учитывает, хотя в ее философствовании есть своя логика: моя
[ 5 ]
жена исключает другую возможность, не менее серьезную, ИЛ 9/2022
нежели та, о которой она обычно говорит.
А если мы не умрем?
Грубая реальность состоит в том, что мы можем умереть
неожиданно, сбитые автомобилем или во время пожара, а то
и от неизлечимой болезни или от инфаркта. А если это не случится?
Если мы состаримся и все деньги потратим в Полинезии
либо невесть где, что мы скажем друг другу? Жаль, что не
умерли и теперь остались на бобах? И будем спрашивать себя:
а почему мы не умерли, черт возьми?
Таким образом, все мои споры с женой сводятся к этому
философскому, в общем-то, диалогу.
Она говорит: “А если мы умрем?”
Я же говорю: “А если мы не умрем?
Настоящее и будущее в этом экзистенциальном диалоге расходятся, противостоят друг другу, стараясь набрать больше очков. Но истина в том, что будущее и настоящее тесно переплетены, одно является следствием другого. И что следует брать все
возможное от настоящего, стоя уже одной ногой в будущем и не
замечая угрозы трагедии, которая может настигнуть нас, а может и не настигнуть.
Таким образом, я вынужден постоянно признаваться ей,
что думаю о будущем, не могу не думать. Само мое писательство говорит о том, что написанное мной кто-то увидит через несколько лет. Думай я “а если я умру”, я бы больше не
писал.
Жена неуверенно кивает головой. И когда мы слышим,
что у кого-то инфаркт, неизлечимая болезнь или что кто-то
попал в аварию, моя жена, конечно, огорчается. Но сохраняет присутствие духа и бросается искать меня, чтобы сказать:
“Вот видишь, какова жизнь. Незачем строить планы, потому
что, если ты попадешь в аварию, или у тебя будет инфаркт,
либо окажется, что ты тяжело болен... Единственное, что тебе останется, — сесть в самолет и лететь в Полинезию” (понятия не имею, чем ее так привлекает Полинезия).
Но если мы действительно намерены до конца разобраться в философии моей жены, когда она предлагает поездку в
Полинезию, хотя мы все равно умрем, я мог бы сказать ей,
следуя той же логике:
— Зачем нам жить, если мы знаем, что умрем?

***

[ 6 ]
ИЛ 9/2022

Когда я в плохом настроении, мои домашние меня терпеть не
могут. Когда я в хорошем настроении, оказывается, что они
предпочитали видеть меня в плохом настроении.
***

Кто вернет мне время, потраченное на распутывание проводов от наушников?
***

Куда бы я ни летел, вид под крылом самолета синего здания с
желтой надписью “ИКЕЯ” действует на меня успокаивающе:
никому не удастся испортить мне настроение.
***

Стук приближающихся женских каблуков в коридоре гостиницы. Кто бы это мог быть? Неужели их обладательница остановится у моей двери?
Увы!
***

В воскресенье ты не можешь добраться ни до одного нужного тебе места: между тобой и этим местом обязательно будет
проходить марафонский забег.
***

Мне кажется, что другие одеваются лучше меня, что их завтраки, обеды и ужины вкуснее моих, что они получают более
дорогие подарки, чем я.
Что они живут намного лучше меня.
***

День, когда выбрасываешь лекарства, срок действия которых
истек.
***

Сколько себя помню, я всегда боялся змей. И до сих пор я по
несколько раз за ночь включаю свет и смотрю, нет ли под
кроватью кобры. И почти всегда ее таки нет.
***

Когда идешь с чашкой в руке, следует учитывать, что идущий
перед тобой может неожиданно остановиться. Более того,
обычно он так и делает.

***

[ 7 ]
ИЛ 9/2022

Франческо Пикколо. Будничный калейдоскоп

Прошлый Новый год мы с друзьями встречали на Кубе. За
день до возвращения в Италию моя жена и дочка с подругами
решили заглянуть в будущее, доверившись известной в Гаване гадалке на картах. Когда они вернулись в гостиницу, трудно было не заметить их возбуждения. Гадалка много чего напророчила им — главным образом связанного с датой смерти
(очень далекой), с детьми, которые родятся у самых молодых
из них. Но моей жене она сказала также нечто такое, что вызвало у нее и у остальных очевидный выброс адреналина. Жена, в отличие от других, пыталась если не скрыть, то смягчить предсказание, касающееся лично ее. Остальные, в том
числе наша дочь, хихикая, настаивали на том, чтобы она открыла мне, что сказала ей кубинская гадалка. И в конце концов ей ничего не оставалось, кроме как уступить их уговорам.
На самом деле гадалка, повторяя более ли менее обычные банальности, вдруг увидела карту, которая дала ей повод предсказать моей жене, что в этом году ее ждет серьезная перемена в жизни. И добавила: “Впереди у тебя новая любовь, новый
мужчина”.
Это пророчество веселило всех, тогда как моя жена делала вид, что ее оно не касается, хотя ее оно скорее радовало,
чем огорчало. Все, включая нашу дочь, смотрели на меня испытующе, стараясь понять, как я воспринял слова гадалки. В
большинстве случаев, когда тебя огорошивают неожиданной
новостью о твоем будущем, твое воображение мгновенно
превращает его в настоящее. Неудивительно, что я тут же
представил себе новый блеск в глазах моей жены в тот вечер,
когда она скажет мне: “Сядь, нам нужно поговорить. Я должна сказать тебе, что ухожу. Я люблю другого”. Я представил
печальную минуту, когда за ней закроется дверь, и в доме останусь я один, — она любит другого, и я больше не делю с ней
хлеб и кров. Мне предстоит привыкать к одиночеству (с несомненными его преимуществами — особенно в первое время,
когда остаешься один после стольких лет совместной жизни);
наши отношения друг с другом, допускаю, останутся сердечными (после стольких лет иначе и быть не могло); но как
быть с ощущением неловкости в семейном кругу, вызванным
существованием этого нового человека. Возможно, подумал
было я, мне следовало бы тут же отправиться к той же гадалке и сказать ей: “У моей жены новый мужчина, а как же я?”
Одним словом, чувствуя на себе взгляды окружающих, я
мгновенно выработал примерно такую реакцию: в конце концов, мы столько лет были вместе, хорошо, что жизнь дарит ей
новую любовь, и если она счастлива, то счастлив и я, доказывая

[ 8 ]
ИЛ 9/2022

этим свою любовь. Не хочу сказать, что я от этого в восторге.
Но раз уж это должно случиться в течение года (и значит, уже
нынче вечером в гостинице — дело было 4 января — или завтра
в аэропорту она встретит новую любовь, или в марте, в июле, в
октябре — кто знает), мне надо быть чутким, цивилизованным
человеком, отнестись к ней с пониманием. В общем, быть на ее
стороне. Пророчество гадалки (она сказала именно так — “в
этом году”) означало: “до 31 декабря у тебя появится новая любовь”, и не подлежит никакому сомнению: когда такое происходит, никто ни в чем не виноват. Моя жена здесь, рядом со мной,
сейчас мы вместе, ничем не обеспокоены (разумеется, не настолько влюбленные, как когда-то), и она еще не представляет
себе мужчину, который появится в ее жизни в этом году. Но он
ей предназначен. В чем ее вина? И как можно винить в этом гадалку? Виной судьба. И кто мы такие, чтобы противиться судьбе? Моя жена сейчас в своем уме. В ее мыслях, в ее сердце нет
мужчины, который займет их в течение года. Мы смотрим друг
на друга не без любопытства и не без иронии.
А что нам остается? Если так будет, значит, так должно
быть.
Моя дочь, стесняясь наших друзей, предлагает чуть измененную версию пророчества гадалки, не исключая, что та
имела в виду нас двоих и предсказывала, что папа станет лучше, станет другим человеком, которого (она говорит это маме) ты снова полюбишь. Все кивают головой в знак согласия,
все, кроме меня. И кроме моей потупившейся жены.
Дочкой руководило скорее чувство неловкости, чем уверенность в правоте своих слов, и мне это не нравится. Не
нравится, что героем истории с гадалкой, с моей женой и ее
новой любовью, суждено стать мне. И что целый год мы проведем — проведут все (не только моя жена) в наблюдении за
мной, стараясь заметить и оценить перемены во мне, которые заставят мою жену снова влюбиться в меня. Самая трудная роль, следовательно, предназначалась мне. Даже моей
жене предстояло успокоиться и провести год как ни в чем не
бывало. Предстояло безнадежно ждать перемен во мне и, если они произойдут, а они должны были произойти, как сулило пророчество, снова влюбиться в меня, но в таком случае ее
жизнь не изменилась бы: не думаю, что между мной худшим и
мной лучшим была бы такая уж разница. О новой жизни, словом, говорить не приходилось.
Дочкино предположение успокоило всех, встречавших Новый год с нами. Это значит, что пророчество успокоило их если и не совсем, то, по крайней мере, до окончания путешест-

По возвращении жизнь, которая начинается после рождественского отдыха, с планами на новый год и привычками, вернулась лишь внешне. Рутина брала свое, но на всем лежали
признаки ненадежности. В некотором роде это был безгласный договор, исключавший долгосрочные планы на будущее,
большие траты в супермаркете, разговоры о вакациях и покупках. К этому следует добавить, что моя жена пребывала в
веселом, очень веселом настроении и постоянно что-то вполголоса напевала. Шутила. Наряжалась.
Должен сказать, что то, чему суждено было произойти, казалось странным в силу предсказуемости: мы оба знали, о чем
шла речь. Одним словом, если бы она сказала: “Сядь, мне нужно поговорить с тобой”, ее слова не удивили бы меня. Я не
стал бы садиться и спросил бы в ответ: “Ты его встретила? И
кто же это?” Спросил бы, ибо что меня действительно интересует, так это — в кого влюбится моя жена. И очевидно, это
интересует и ее, причем не меньше, если не больше, чем меня, ведь она знает, что в ближайшие месяцы кто-то должен
появиться, но кто именно, не знает.
По-настоящему важным для меня с тех пор, как мы вернулись и жили под впечатлением пророчества кубинской гадалки, было то, как моя жена смотрела теперь на мужчин. На родительских собраниях в школе, в баре, куда мы заходили выпить
кофе, в магазине и, возможно, на работе, где, правда, я не видел

[ 9 ]
ИЛ 9/2022

Франческо Пикколо. Будничный калейдоскоп

вия с нами — путешествия, которое все меняло, будучи, возможно, последним путешествием супружеской пары, неразлучной в течение стольких лет. Ответ матери, окинувшей
дочь изучающим взглядом, удивил нас. По ее словам, речь шла
не обо мне, а действительно о другом человеке. И прежде чем
кто-то успел возразить ей, добавила: “Я спросила гадалку”.
Так было на самом деле. Она заподозрила, что для гадалки
новая любовь, новый мужчина — это тот же мужчина, но изменившийся к лучшему. А раз она об этом спросила, значит,
подумала и о такой возможности. Но надеялась ли она на это
или боялась этого? Ее сияющий вид показывал, я бы сказал,
что боялась. Если бы к гадалке ходил я и гадалка сказала мне,
что до 31 декабря меня ждет новая любовь, и я бы спросил гадалку: “Вы имеете в виду мою жену, изменившуюся к лучшему?” — но ответа, который я хотел бы услышать, моя жена, наверно, боялась.
Из ее объяснения явствует, что она действительно спросила у гадалки, касалось ли ее предсказание меня, и гадалка
ответила ей: “Нет, я говорю о совершенно новой любви, не о
твоем муже”. Ответила, я бы сказал, без обиняков.

[ 10 ]
ИЛ 9/2022

ее, она, вероятно, тоже поглядывала на мужчин и беззастенчиво отвечала даже на беглый взгляд кого-нибудь из них, по-другому она смотрела теперь на наших друзей и на сожителей своих
подруг, на какого-нибудь отца кого-то из детей, на хозяев ресторанов и официантов, на продавца колбасы, на кассиров в банке — на всех подряд. Она должна была непрерывно спрашивать
себя: “Это он? Это он? Это он?”
Тем не менее для всех мы оставались четой, а это трудное
испытание. Однако я не мог не понимать, что ее оно решительно изменило. Ты знаешь, что есть кто-то, с кем ты проживешь остаток дней или добрую часть ближайших лет, с кем тебе предстоит делить кров, путешествовать, спать, обретать
новые обычаи и привычки, знаешь, что этот человек обязательно появится, что он где-то есть. Но ты понятия не имеешь, кто он, и думаешь: я знаю, я уверен, что она постоянно
думает о нем, но кто же это? Кто они — возможные претенденты, которые мелькают в ее сознании или которых она
мысленно отвергает, хотя может ли она отвергнуть кого-то, в
кого могла бы влюбиться и ради кого готова была бы уйти от
меня в течение года? Возможно, это один из общих знакомых, начиная с наших друзей? И если так, то во время званых
ужинов я замечаю любопытство, с которым она смотрит на
мужчин, обращаю внимание на ее вопросы об их вкусах, хобби, интересах и однажды слышал даже, как она спросила: “А
с какой стороны ты предпочитаешь спать?”. И понятно, что
зачастую она таким способом находит мужчин более интересных, более привлекательных, чем я, и таких немало, поскольку всякий новый человек значительно интереснее человека,
живущего столько лет рядом с тобой.
Люди, которые долго живут вместе, даже если они очень
любят друг друга, с какой-то минуты неминуемо испытывают
чувство, всем известное — неприязнь. Два человека испытывают данное чувство поочередно, и, даже если они это отрицают, оно неизбежно. Так бывает с товарищами по парте —
друзьями, которые обожают друг друга, но, уехав вместе на
каникулы, способны проникнуться взаимной ненавистью, с
людьми, которые ладят друг с другом, но им достаточно прожить под одной крышей три месяца, чтобы возненавидеть
один другого. На некоторое время они разъедутся, и разлука
снова сблизит их настолько, что они будут смеяться при воспоминании о взаимной неприязни. Однако два человека, живущие вместе, никогда не отдаляются по-настоящему друг от
друга, так что неприязнь не только может расти, но и углубляется, проявляясь в поступках и словах. И прекрасно уживается с любовью, добрыми отношениями и сплоченностью.

Обо всем этом, по мере того как проходили месяц за месяцем,
мы не только не говорили открыто, но ни один из нас двоих
никогда не упоминал кубинскую гадалку, этого не делала и наша дочь, которая лишь поглядывала вопросительно на нас и,
быть может, не без страха всякий раз, как открывала дверь,
спрашивала: “Кто там?” (она спрашивала это всегда, но теперь ее голос подрагивал и звучал неуверенно). Моя жена
вспомнила историю с гадалкой вслух лишь однажды, когда
мы сидели вдвоем перед телевизором и она вдруг ни с того ни

[ 11 ]
ИЛ 9/2022

Франческо Пикколо. Будничный калейдоскоп

И нынче, в предвидении будущего моей жены, есть перспектива новизны, даже уверенность в новизне, хотя пока еще неопределенной, подлежащей сомнению.
Это была сложная, мне кажется, жизнь, которая возбуждала ее, возбуждала больше, чем жизнь, ожидавшая ее вскоре,
когда она станет жить с пока еще не ведомым нам человеком.
И, кроме того, ею двигало не только желание видеть в глазах
мужчины рождение страсти к ней, но и желание понять, как
и когда родится эта страсть. Любопытно во всей этой истории было и то, что, зная о ее неизбежности, можно было
представить, как и когда все произойдет. Ей предсказали, что
она влюбится, и тем самым дали возможность подготовиться
к рождению новой любви.
Должен сказать, что эта история начала интересовать и меня. Мы прожили вместе много лет и продолжали жить вместе,
притом что этот год мог стать последним, и мне не терпелось
узнать, кем окажется мужчина, который сменит меня, и как это
произойдет. Одним словом, если это должно было произойти,
мне оставалось примириться с этим. Но в таком случае мне хотелось понять, на кого она меня променяет, и надеяться, что
она не прогадает, потому что я любил ее. Я задавался вопросом, предпочту ли я человека, который мне нравится, или того, кто мне не нравится. Хотелось ли мне, чтобы он был чем-то
похож на меня, чтобы это был человек, который мне нравится, или я предпочел бы, чтобы на его месте был некто посторонний, не из нашего окружения. Я колебался. Я, как и она,
был готов ко всему. Я был спокоен, даже, можно сказать, доволен. Но доволен не так, как мужья из популярных анекдотов,
когда узнают, что теща уходит или что жена уезжает в отпуск;
дело в том, что после стольких лет, проведенных вместе, чтото новое, по-моему, не помешало бы, — то, что мы должны были сделать, мы сделали, я все это отлично понимал, но тоже
чувствовал — возможно, не отдавая себе в этом отчета, — определенное возбуждение, эйфорию, прилив адреналина при
мысли об открытии: кто, когда, как?

[ 12 ]
ИЛ 9/2022

с сего сказала: “В любом случае думаю, что никогда в жизни не
полюблю никого другого больше, чем тебя”. В ответ я промолчал, но ничего подобного потом ни разу от нее не слышал. Так или иначе, эти ее слова означали, что она чувствует
себя уже в новой жизни и говорит обо мне с ностальгией, даже с уважением.
Лето оказалось самым трудным временем. Ей пришлось
впервые рассказать мне без обиняков о пророчестве. “Сейчас
самая подходящая минута, — сказала она, — мы на отдыхе, голые, загорелые, веселые”. В общем, она спросила в упор, думаю ли я ехать отдыхать с детьми, тогда как она поедет с подругами.
— Поскольку этому суждено случиться, чем раньше это
произойдет, тем лучше.
— Согласен, но, если этому суждено случиться, это произойдет и тогда, когда ты будешь отдыхать вместе со мной.
— Да, но нынешнее лето кажется мне решающим.
Такой разговор продолжался недолго, но я сдался с самого начала и хотел одного — заставить ее думать о неизбежности пророчества и о том, что оно будет искать тебя, а не ты
его. Вот и все.
Я до сих пор не знаю, чем кончилась ее поездка на отдых с
подругами, но знаю, что она не встретила мужчину, которого
полюбила бы и ради которого рассталась бы со мной. Как я
заметил, вернулась она в другом расположении духа — более
грустная, чем обычно, и наша повседневная жизнь зависела
теперь от ее настроения. Она чаще уходила из дома, возвращалась все позже и всегда недовольная, нервная. Грубила мне
и детям, потеряла контроль над собой.
Первого октября она подошла ко мне и сказала: “Уже октябрь”. В глазах у нее стояли слезы, и вид у нее был усталый,
недоверчивый. Она не сочла нужным объяснять мне, почему
это сказала, притом что мы избегали возвращаться к разговору о лете. Два человека, живущие вместе, могут обходиться
без лишних слов.
Я сказал: “Осталось три месяца”.
Она сказала: “Осталось всего три месяца”.
Я понял, что в тот день на Кубе гадалка подарила ей надежду, обещание нового счастья, в которое она всецело поверила, и теперь начинала бояться, что пророчество не сбудется.
Я подумал, что было бы хорошо, чтобы она не постеснялась
признаться мне, именно мне, в своем отчаянии. Она жаждала
этой новой любви, новой жизни, обещанной ей, но не искала
ее. Господи, я не знаю, может быть, и искала, и тогда проро-

Пора было помочь ей. И мы принялись за поиски. Мы стали
чаще выходить в свет, стараясь не показывать, что мы дружная
пара, начали распространять слух о кризисе в наших отношениях. Она хотела, чтобы я рассказывал всем, что изменяю ей,
что полюбил другую, поскольку это, по ее мнению, развязало
бы ей руки, заставило бы окружающих думать, что моя жена
мстит мне и что мужчины пользуются этим. Я не согласился,
настаивая на том, что влюбиться следовало ей, а не я должен
был притворяться влюбленным, чтобы услышать от нее в тот
день, когда мы нашли бы его: “Ты это заслужил”. Но вместо
этого я, стараясь быть убедительным, сказал, что она должна
была встретить мужчину не для того, чтобы трахаться с ним, —
они должны были влюбиться друг в друга и начать жить вместе, а это уже нечто другое. Она настаивала на своем, говоря,
что секс был бы только началом, а дальше кто его знает.
Шли неделя за неделей, но новостей на этом фронте не
было. В ноябре она впала в отчаяние, и я вместе с ней. Мы
приглашали людей на ужин, она ходила танцевать, ходила на
концерты, на презентации книг. Мы вместе ездили на мопеде, и я спрашивал ее: этот? этот? этот? Даже когда я был один
и мне встречался интересный мужчина, я понимал, что времени оставалось в обрез, так что было уже не до выбора, все
мужчины казались мне интересными, и я говорил об этом жене, показывал ей их фотографии, не жалея для нее обидных
слов. Я был в тупике и, не зная, что сказать, спрашивал: “Почему ты не ужинаешь дома?” — и думал, что сам уйду вместе с
детьми, оставив ее наедине с ним. Кто знает, что они будут думать обо мне.
Рождественский вечер мы провели скучно. Дети были в
веселом настроении, пока не увидели, что мать плачет. Дочка
поняла почему и обняла ее. Оставалось еще несколько дней.
Жена перестала уходить из дома и почти не покидала постели. В новогоднюю ночь она заснула в десять часов.
В ее взгляде, уже первого января этого года, когда она, лежа рядом со мной, открыла глаза, я увидел не то что легкую
печаль, как обычно говорят, а самую настоящую тоску. И создавалось впечатление, что в минувшем году миновала молодость, не было больше надежды и желания заглядывать в глаза каждому мужчине, чтобы понять, он ли это.

[ 13 ]
ИЛ 9/2022

Франческо Пикколо. Будничный калейдоскоп

чество гадалки сулило ей освобождение; та сказала ей, что до
конца этого года она полюбит кого-то, будет любима, и, счастливые, они заживут вместе. А теперь? Что ей оставалось думать теперь — за три месяца до истечения срока, обещанного
пророчеством?

[ 14 ]
ИЛ 9/2022

Мы с женой остались вместе, и, следовательно, пророчество кубинской гадалки оказалось ошибочным. Мне хотелось
сказать жене, что, если она еще не встретила мужчину, которого полюбила бы, страсть соединит ее с ним в ближайшие
годы, но я промолчал, чтобы ее не нервировать.
Не знаю, на что и надеяться. Она моя жена, и я искренне
ее люблю и желаю ей счастья, в которое она, как мне кажется, больше не верит. И если не верит она, не верю и я. И, разумеется, пророчество не имело в виду меня, поскольку, вопервых, гадалка это исключила и, во-вторых, за этот год я
если и изменился, то не к худшему, и моя жена не влюбилась
в меня снова хотя бы чуть-чуть, и, более того, неприязнь, какую испытывают по отношению к человеку, с которым живут
много лет, настолько выросла, что стала очевидной и, проявляясь все чаще, стала уже заметной всем. По непонятной причине, из-за ошибки гадалки, она разозлилась на меня.
Однако я понимаю, как она себя чувствует. Теперь, начиная с сегодняшнего дня, этот новый год и все последующие
ей придется жить со мной. Не исключено, что она заведет любовника или будет по вечерам трахаться на стороне с кем попало. В прошлом году ей суждена была новая любовь. Но ничего подобного не случилось. Отсюда плохое настроение у
обоих, поскольку мне жалко ее.
Мы останемся вместе, вынужденные оба все время смотреть по сторонам.
И я вынужден буду мириться с ее неприязнью, стараясь не
обращать на нее внимания, или, если нужно, ее терпеть.
***

Я хотел бы, чтобы после моей смерти меня вспоминали как
человека находчивого, умного и хитрого и завидовали бы
этим моим качествам, которыми я обладал с детства, — иными словами, умению находить стратегическое место для бокала во время многолюдных фуршетов.
Приходя, я беру бокал и прошу налить мне вина, после чего брожу по дому в поисках стратегического места, уединяюсь, оставив на потом время для приветствий и разговоров,
выбираю место повыше или в другой комнате, где никому не
придет в голову, что можно поставить бокал и там тоже. Прочие решают эту проблему, не раздумывая, рассеянно ставят
бокал на стол или на тумбочку, где стоит немало других бокалов, и через минуту забывают, куда его поставили. А если и
вспоминают, не могут узнать его среди похожих бокалов.
Мой же бокал недоступен, никому его не найти. Все остальное время я слежу за ним, проверяю, на месте ли он, из-

бегаю разговоров с кем бы то ни было, боясь, что он попадет
в чужие руки или что кому-то, не дай бог, придет в голову поставить свой бокал рядом с моим, и мы не узнаем, какой из
двух бокалов мой, а какой его. Но этого благодаря моей сообразительности не случается.
Хозяева дома обнаружат мой бокал не раньше чем через
несколько дней, а то и через несколько месяцев.
***

Раньше, когда использовали пальмовое масло, о его присутствии не писали. Теперь же, когда его больше не добавляют, пишут крупными буквами: БЕЗ ПАЛЬМОВОГО МАСЛА.
Но спрашивается, зачем, если его нет, писать об этом?
***

Я не доверяю женщинам, которые нравятся женщинам, я доверяю только женщинам, которые нравятся мужчинам.
***

Однажды я посчитал, что мне 243 раза сказали: “Чувствуешь,
какая духота? Нечем дышать”.
***

Когда дети вырастают, то и песчаные замки строить больше
не нужно.
***

Мне сказали, что газеты умерли, кино умерло, литература
умерла, левое движение умерло, школа умерла, телевидение
умерло, Италия умерла, искусство умерло, даже мода умерла.

[ 15 ]
ИЛ 9/2022

Из номера в номер
[ 16 ]
ИЛ 9/2022

Андрес Неуман
Странник века
Роман1
Перевод с испанского Ольги Кулагиной

В следующий вторник все та же карета с теми же пассажирами пересекла весь город уже на восток. Софи и Руди направлялись в “Зал
Аполлона”, расположенный на круговой площади Черного Коня,
довольно далеко от центра. По вторникам “Зал Аполлона” предоставлялся в полное распоряжение знатных особ и их гостей. Софи
нравилось там танцевать, хотя в последнее время все меньше, потому что обстановка в зале казалась ей с каждым разом все более чопорной, и подруг своих там встретить она не могла. Впрочем, эти
вторники оправдывали себя тем, что Руди был превосходным танцором. Слегка напудренный и нарумяненный, в щегольском, небрежно расстегнутом сюртуке, в узком галстуке из белого шелка, с
золотой цепочкой, продетой сквозь петлицу, дородный, с крепкими, гордо расправленными плечами, он олицетворял собственную
сущность: смесь беззаботности с мужской самоуверенностью, кокетливую грубую силу.
По дороге в “Зал Аполлона” Руди завел разговор, которого давно и заранее боялась Софи: разговор о Хансе. Он заговорил без
эмоций, как бы невзначай, словно на секунду отвлекшись от пейзажа за окном. В тот день, когда Руди пришел к Готлибам, он во второй раз за неделю застал в гостиной Ханса, распивавшего чай в
компании Софи. Две вещи не понравились Руди: смех Софи, услышанный им, пока он шел по коридору, смех, какое бы дать определение этому смеху? (определения никогда не были сильной стороной Руди Вильдерхауса), словно страстно желавший быть смехом и
относящийся к каким-то предшествующим шуткам, а еще — с каким
видом вскочил при его появлении Ханс, вскочил слишком поспешно, словно желая крикнуть: “Это не я”. Разумеется, ничто из перечисленного не имело никакого значения. Как не имел значения и
сам этот чужак. Его зазнайские манеры. Его длинные патлы.
Судя по всему, заговорил Руди, как только тронулся экипаж, у
тебя довольно теплые отношения с господином Хансом. С ним?, ответила Софи безразличным тоном, не знаю, возможно, он кажется

1. Продолжение. Начало см. в “ИЛ”, 2022, № 7—8.

Э, Ламберг, запротестовал шарманщик, не уходи, ты должен рассказать нам, что тебе снилось. Уже поздно, ответил Ламберг, мне
пора спать. Тогда расскажи, улыбнулся шарманщик, какие сны ты
собираешься смотреть сегодня.

1. Королевой бала (фр.). (Здесь и далее — прим. перев.)

[ 17 ]
ИЛ 9/2022

Андрес Неуман. Странник века

мне занятным, хотя я с ним мало знакома. По крайней мере, он любит читать, что скажешь далеко не о каждом. И о чем же вы беседуете?, выдержав тактичную паузу, снова спросил Руди, о книгах?
Кто?, не поняла Софи, а!, да, за чаем мы обсуждаем поэзию, это меня развлекает. То есть, кивнул Руди, словно подчеркивая, что ничего не имеет против, господин Ханс тебя развлекает. Нет, дорогой,
ответила Софи, не он, а наши беседы о поэзии. Ты сегодня какойто растревоженный, не пошла утренняя охота?
Экипаж остановился у “Зала Аполлона”, Руди поспешил выйти из
кареты, чтобы подать Софи руку. И она, обычно этого не допускавшая, разрешила себе помочь. Взглянув на свою невесту, Руди замер
от восхищения и воскликнул: Это платье как будто создано специально для тебя. Оно так тебе к лицу! И так превосходно сидит! Подчеркивает твою осанку. Ты в нем, э-э, несравненно хороша! И будешь la
reine du bal1. Благодарю, дорогой, сказала Софи, стало быть, я все-таки перестаралась. Руди улыбнулся и предложил ей руку. У самой лестницы они столкнулись с главой городского совета Ратцтринкером,
спускавшимся вниз с какой-то дамой, не являвшейся его женой. Его
превосходительство вытянул нос, слегка кивнул Руди и проскочил
мимо. Перед разукрашенными дверями “Зала Аполлона” Руди наклонился к самому уху Софи и прошептал: Сегодня, любовь моя, ты будешь танцевать самую прекрасную алеманду в своей жизни. Ночь
распахнула перед ними двери, и обоих поглотил сияющей свет.
Нынче уже вторник!, констатировал господин Цайт, увидев,
что Ханс уходит, завтра будет новый день! Привыкший к однообразным комментариям хозяина, сперва казавшимся ему примитивными, а теперь — таинственными, Ханс ответил: Истинная правда.
Одетый в полосатую пижаму и поношенный халат с врезавшимся в
его пузо пояском, господин Цайт поинтересовался, успел ли Ханс
поужинать. Ханс поблагодарил хозяина за беспокойство. Господин
Цайт что-то хрюкнул в ответ и ушел. Уже взявшись за дверную ручку, Ханс некоторое время смотрел, как хозяин удаляется по коридору, шаркая клетчатыми домашними туфлями. Где-то в глубине дома
распахнулась дверь в квартиру Цайтов, и из нее высунулась смутно
различимая половина тела его супруги. Госпожа Цайт была в своем
легком фланелевом балахоне, именуемом “кимоно”, и держала в руке масляную лампу. Иду, иду, буркнул господин Цайт. Его супруга
приподняла плечо и оттопырила бедро, чтобы дать мужу пройти.
Ханс вышел на улицу и закрыл за собой дверь.

[ 18 ]

Из номера в номер

ИЛ 9/2022

Вечерами у разложенного возле входа в пещеру костра шарманщик любил слушать сны своих друзей. Он задумчиво сидел и часто
кивал, словно сам уже видел этот сон или сейчас разгадал его тайный смысл, никогда, впрочем, не раскрывая его остальным. Он любил повторять, что сны не видят, а смотрят, и с удовольствием пересказывал свои, казавшиеся Хансу слишком странными и
слишком складными, чтобы быть правдоподобными. Впрочем, это
не имело значения, поскольку все равно самыми любимыми его вечерами в пещере стали эти: вечера увиденных снов.
Иногда, начал Ламберг и снова сел, мне снится паровая машина
“Элеанор” (что-что?, не понял Рейхардт), моя машина на фабрике,
мне снится, что она вдруг пошла вразнос, платформа заходила ходуном, и я лечу в ее нутро, “Элеанор” меня глотает. А потом?, спросил
шарманщик. Потом ничего, ответил Ламберг, я просыпаюсь и больше не могу заснуть. Но тебе обязательно нужно досмотреть сон до
конца, сказал шарманщик, постарайся его досмотреть, нехорошо
обрывать плохие сны на середине. Проснувшись, я стараюсь все забыть, покачал головой Ламберг, потому что иногда мне снятся такие ужасы, что я сам не понимаю, как мог учудить что-то подобное
во сне. Возможно, предположил Ханс, ты думаешь об этом, когда не
спишь, а во сне оно просто всплывает. Вряд ли, сказал шарманщик,
не сны зависят от яви, а наоборот (то есть как это?, удивился Ханс),
я хочу сказать, что для меня смотреть сон означает бодрствовать
вдвойне, понимаешь? Бывает, что ты просыпаешься, а сны продолжают идти во сне. Есть такие вещи, которые человек знает только
во сне. Будь по-вашему, сказал Ламберг, но я ничего не хочу знать о
том, что мне снится. Да ты не трусь, не унимался шарманщик, ты попробуй сосредоточиться на нем, не просыпайся, отнесись к нему
внимательно, а если увидишь каких-то зловещих персонажей, попробуй вступить с ними в разговор. А вы сами так делаете?, спросил
Ханс. Конечно, ответил старик, и просыпаюсь всегда веселым. А я,
перебил их Рейхардт, как открою глаза, так первым делом тычу языком в зубы, чтобы проверить, не выпал ли во сне еще один.
Я сплю довольно мало, признался Ханс, и часто вижу один и тот
же сон (какой же?, спросил шарманщик), полную чушь: мне снится
очень длинный подвесной мост, я иду по нему, почти дохожу до
конца, и вдруг мост начинает рушиться с того края, что передо
мной, я разворачиваюсь и бегу назад, вот, собственно, и все (а успеваешь?, спросил Ламберг, глядя на Ханса во все глаза), понятия не
имею, в том-то и беда, что я всегда просыпаюсь раньше, чем добежал или сорвался вниз (Ханс, а что там, внизу?, спросил шарманщик, что под мостом?), внизу?, я об этом не думал, по правде говоря, не знаю (вот видишь?, воскликнул шарманщик, вот тебе и ответ,
ты должен сосредоточиться на этом, посмотреть, что там, внизу, и
если ты это узнаешь, то мост наверняка не рухнет). Сплошные небылицы!, сказал Рейхардт, сдерживая отрыжку, а я во сне вообще
почти ничего не вижу, а когда просыпаюсь, у меня перед глазами

1. Так называемое крыло Редутен дворцового комплекса Хофбург в Вене.
Состоит из танцевального, концертного залов и ряда небольших вестибюлей. Место проведения балов начиная с XVIII в.

[ 19 ]
ИЛ 9/2022

Андрес Неуман. Странник века

все бело (наверно, тебе снится луна, пошутил Ханс), твой голый зад
мне снится, вот что!, а я о том и не знал.
Как?, удивился Альваро, ты не бывал в “Зале Аполлона”?, но куда же
ты ходишь по вечерам? В ту самую пещеру, ответил Ханс.
Примерно через час, успев пару раз заблудиться и столько же раз
вернуться в исходную точку, Альваро и Ханс оказались перед входом
в “Зал Аполлона”. Боже, какая безвкусица!, воскликнул Ханс, разглядывая перегруженные лепниной фризы. Между прочим, заметил Альваро, скопирован с венского Redouten1. Для Вандернбурга не так уж
плохо. Ну, пошли.
Для Вандернбурга зал и в самом деле был неплох. Большое прямоугольное помещение заполняли танцующие пары и группы людей.
Некоторые были в масках, что по закону допускалось только в “Зале
Аполлона”. Мраморная лестница у дальней стены двумя рукавами поднималась на круговую галерею. Там находились столики и маленький
оркестр. Оркестранты бойко наяривали полонез, не утруждаясь отделять сильные нотные доли от слабых. На разукрашенных классической лепниной, триглифами и фальшивыми капителями галереях от
пола до потолка сверкали огромные окна в дробных переплетах. Между ними висели гигантские газовые люстры в форме фиговых листков. Альваро и Ханс оставили пальто в гардеробе и медленно пробирались через зал.
Ханс не любил бальные залы, но именно потому, что они не успели ему надоесть, он с таким интересом смотрел по сторонам. Собравшаяся публика напоминала блуждающее облако ароматов,
пятно переливчатых красок. В свете газовых люстр руки и плечи
девушек приобрели какую-то особую рельефность и, казалось, отделялись от платьев. Танцующие то смыкали, то размыкали ряды,
словно нити вокруг веретена. Платья и фраки соприкасались,
скользили, вплетались друг в друга. Лица мелькали, шляпки порхали, как птицы, веера раскачивались сами собой. Ханс заметил проплывающий мимо бокал пунша, похлопал Альваро по спине и кивнул в сторону столов с напитками. Продолжая пробираться
вперед, Альваро знаком показал, что присоединится к приятелю
через минуту. То и дело увертываясь от контрданса, который чуть
было не затянул его в самую середину, Ханс свернул к стоящим сбоку столам. Он старался ни с кем не столкнуться, больше обращая
внимание на ноги, чем на лица, и наконец ему удалось вырваться
из этого водоворота. Почти добравшись до цели, он поднял глаза
и увидел ее.
Он увидел ее, и она ему улыбалась. Ее сегодняшнее декольте напоминало карту. Карту, демонстрирующую совершенство шеи, едва

[ 20 ]

Из номера в номер

ИЛ 9/2022

просвечивающие вены, рельеф ключиц. Ключиц, наводящих на
мысль о драгоценном колье.
Добрый вечер, сказала Софи, ты танцор или наблюдатель?
Наблюдатель, ответил он. И собеседник. Ведь вы не откажете
мне в беседе, сударыня?
Они взяли два пунша и, подняв бокалы повыше, направились в
самый тихий угол. Хансу с трудом удавалось удерживать взгляд выше ее ключиц, и он проклинал себя за это, опасаясь, что выглядит
полным идиотом. Прежде он никогда не видел Софи Готлиб в бальном платье, но давно и страстно мечтал дотронуться до ее кожи, почувствовать ее наощупь и уловить ее аромат и спрашивал себя, что
будет с ним теперь, когда он увидел ее в этом платье. Его смятение
не осталось незамеченным. Софи была польщена, но, конечно, делала вид, что не одобряет эти взгляды. Честно говоря, говорил в
это время Ханс, желая сказать совсем другое, я не ожидал увидеть
тебя в таком месте. Вот как?, засмеялась Софи, тебе хотелось бы,
чтобы я в одиночестве развлекала себя Данте и Аристотелем? Почему бы и нет?, ответил Ханс, ведь даже эти двое наверняка захотели бы с тобой танцевать. Данте и Аристотель — возможно, ответила Софи, но ты, похоже, не хочешь, тебе и правда не нравятся
танцы? Не слишком, ответил Ханс, и танцую я довольно скверно.
Понимаю, кивнула она, отдавая ему свой бокал, все мужчины не любят делать то, что делают небезупречно. Но не огорчайся, мы можем поговорить. Между танцами. Разреши?
Софи невинно хлопнула глазами и, оставив Ханса с двумя бокалами пунша в руках, присоединилась к веренице танцующих.
Софи танцевала так же живо, как разговаривала, и в той же манере: без лишнего украшательства, но умея произвести эффект. Она
словно думала о том, что на свете есть вещи гораздо более достойные, чем покорять тех, кто на нее смотрит, и тем самым покоряла
тех, кто на нее смотрел. Лишь изредка она приостанавливалась,
склоняла голову к партнеру, чтобы выслушать его слова и, сдержанно рассмеявшись, продолжала кружиться в танце. Хансу очень хотелось к ней присоединиться, танцевать и ни о чем не думать. Но он
никогда не мог преодолеть в себе эту смесь застенчивости и раздражения, которая охватывала его всякий раз, как только ноги начинали выписывать кренделя. Всякий раз, пытаясь танцевать, он тут же
видел вокруг себя множество повторяющих его, как в призме, дергающихся двойников и понимал, насколько нелепо все это смотрится со стороны. Он уже не мог отличить неуклюжесть от застенчивости, и оба ощущения вплетались друг в друга до тех пор, пока Ханс не
убегал в какой-нибудь спасительный угол. Глядя на Софи и других
дам, восхищаясь их гармоничным кружением, он думал, что мужчины, танцуя, как будто раздваиваются, а женщины, наоборот, обретают цельность, приводят в соответствие душу и тело. Во время танца
Софи постоянно на него косилась, а он все больше ощущал ее близость и понимал, что убегать, как убегал по мосту в своих снах, уже

Мы давно этого дожидаемся, вы правы, говорил Ханс, но, коль скоро исчезнут границы и будут унифицированы таможни, зачем тогда
понадобится единый центр? Я за объединение, но не за централизацию. Как вы наивны, ответил профессор Миттер, это же утопия,
в особенности для такой раздробленной нации, как наша. Как раз
наоборот, профессор, возразил Ханс, традиция децентрализации
способствует федерализму, подумайте сами: ведь можно будет ввести единые законы и придерживаться единой политики без необходимости подчиняться друг другу. Небольшая уступка регионов,
возразил профессор Миттер, если это вообще уступка, есть мизерное неудобство, которое ведет ко благу всего нашего общего отечества. Ныне все говорят об объединении отечества, вздохнул Ханс,
Германия переполнилась патриотами. Забавно, что процесс объединения начали не наши патриоты, а французские захватчики, так
что on est patriote ou pas1, профессор! Друзья, вмешался Альваро,

1. Либо мы патриоты, либо нет (фр.).

[ 21 ]
ИЛ 9/2022

Андрес Неуман. Странник века

поздно, теперь уже поздно, и, глядя вниз, на свои ноги, чувствовал
себя беспомощным, окрыленным и обреченным.
Оркестр ушел отдыхать под аплодисменты. Как только отдельные пары, большие группы и ряды танцующих расступились, Ханс
увидел в образовавшемся просвете Альваро, которого давно потерял из виду. Испанец разговаривал с девушкой, показавшейся Хансу знакомой, хотя он видел ее со спины. Девушка внимательно слушала собеседника и слегка пристукивала каблуком. Когда она
сменила позу и повернулась в профиль, Ханс узнал Эльзу. Он попытался угадать, о чем она разговаривает с Альваро, но не смог. Вскоре вновь появилась Софи, готовая продолжить разговор. Ее ключицы все еще подрагивали в такт учащенному дыханию. Хансу
показалось, что она пару раз покосилась на небольшой просвет между верхней пуговицей его рубашки (которую он только что расстегнул из-за духоты) и узлом шейного платка.
Через некоторое время к ним беззвучно подошла Эльза. Она
кивком поздоровалась с Хансом, напомнила Софи о позднем часе и
что-то прошептала ей в самое ухо. Софи кивнула и взяла Эльзу за локоть. Позволив Хансу поцеловать себе руку, она тут же забрала ее
обратно. А затем, с выражением крайней деловитости на лице (с
тем неотразимым выражением, подумал Ханс, с которым всегда
возвращалась в реальный мир), пожелала ему доброй ночи. Завтра
мы увидимся?, спросила она. Да, конечно, воскликнул он, ведь завтра Салон. Нет, уже на ходу бросила ему Софи, я не о Салоне: после
Салона, именно здесь. Ханс, не задумываясь, кивнул.
Кто-то похлопал его по спине.
Где же мой бокал?, насмешливо спросил Альваро, я его уже битый час дожидаюсь!

[ 22 ]

Из номера в номер

ИЛ 9/2022

если вы позволите мне высказать свое мнение о вашей стране (но
господин Уркио, возразила Софи, это и ваша страна тоже!), ну да, в
определенном смысле так и есть, одним словом, я хотел сказать,
что согласен с Хансом, потому что с нашей страной, простите, с Испанией, судьба тоже проделывала подобные штуки. Например,
сколько бы ни бесил этот факт наших грандов, но, будь Испания более централизованной, Жозеф Бонапарт захватил бы ее с легкостью, понимаете? (если честно, то не совсем, ответил профессор
Миттер), ну конечно!, как раз автономия провинций и спасла нас
от поражения, то есть основную роль сыграл тот факт, что единого фронта не было, а было великое множество фронтов. Все провинции сражались за общую территорию, но каждый делал это
практически самостоятельно. Одним словом, именно склонность
испанцев к федерализму обеспечила спасение национального суверенитета страны. Парадокс? Не знаю.
А я бы все-таки настоятельно рекомендовал, кашлянув и подняв
указательный палец, сказал господин Левин, не столько печься о
торжестве национального духа, о лидерстве Пруссии или о той или
иной парламентской реформе, кхм, сколько о полной унификации
всех таможен, потому что в таком случае все остальные вопросы
разрешились бы гораздо быстрее. Таможня и коммерция, господа,
вот что главное. Господин Левин, изумленно проговорил профессор Миттер, снимая очки, чтобы лучше видеть оппонента, вы действительно сводите весь национальный конфликт к чисто меркантильной проблематике? Господин Левин помолчал, глядя в пол,
кивнул и почти беззвучно согласился: Да.
Мне хотелось бы обратить ваше внимание на то, сказал Ханс,
что Германия, как и другие страны, живет несбыточными мечтами,
и это всем уже надоело. Безвременно почившая священная империя, бунтарство Лютера, перешедшее в ортодоксию (это вы так
считаете!, возмущенно взвился профессор Миттер), извините, но
это правда, наше предательство по отношению к Наполеону, йенская утопия и так далее и тому подобное. Не знаю, что еще нас ждет
впереди, да это и не так важно. У меня сложилось впечатление, будто для написания своей истории нам необходимо чувство вины.
Только тогда у нас что-то получается.
Каждый раз и все чаще и чаще, беря слово для защиты идеи, в
которую верил и сам, Ханс чувствовал, что делает это ради единственной цели — Софи. Он спорил с таким жаром не только из тщеславия полемиста, присущего ему, без всякого сомнения, в избытке, или не столько из-за него, сколько из-за того, что Софи с ним
соглашалась. И каждый раз, открывая рот, он чувствовал, что своими аргументами укрепляет это согласие и подталкивает его к какому-то пока неведомому будущему.
Руди начал то и дело появляться в зеркале. Он поступал так не
совсем осознанно, поскольку вряд ли что-нибудь могло встревожить его по-настоящему (ведь он был Вильдерхаусом), скорее, ин-

[ 23 ]
ИЛ 9/2022

Андрес Неуман. Странник века

стинктивно, как стражник при виде непрошеного гостя. Временами он бросал взгляд в круглое зеркало напротив камина, и хотя не
успевал засечь тот момент, когда Ханс и Софи сталкивались глазами, как не успевает бильярдный шар долететь до двух других в момент их столкновения, но уже понимал, с кем ему не следует соглашаться в спорах и в какую сторону должны быть направлены его
собственные речи. Конечно, у него была своя, особая манера высказываться, не похожая ни на усыпляющее занудство академиков,
ни на претенциозные речи педантов. Он не приводил доводов в
пользу той или иной идеи, ведь доводы уязвимы и их всегда можно
разбить. Нет, он высказывался самым знакомым ему способом, тем,
в котором ему не было равных, а именно — с высоты своего положения. Он был тем, кем был. Руди Вильдерхаусом. Но, Боже, почему
ему временами становилось так страшно?
Решив воспользоваться наступившим в гостиной задумчивым
молчанием, Руди сделал свою ставку. Возможно, фишек в этой игре
у него было не так уж много, зато все солидного достоинства. Ими
он и воспользовался. Речь шла не о том, чтобы вносить какие-то
нюансы, а о том, чтобы одним решительным приемом рассеять все
прочие. А уж в приемах он точно знал больше толку, чем кто-либо
из присутствующих: ведь он был на них воспитан. Руди воспользовался паузой, сбившей накал дискуссии, для того чтобы приблизить
обычное свое краткое свидание с господином Готлибом в его кабинете. Торжественно встав и дождавшись, когда его тело распрямится во весь свой могучий рост, он одернул жилет и произнес с самой
отработанной из своих интонаций: Политика, политика!, честно
говоря, подобные споры не вызывают во мне особого сочувствия.
Они, мягко говоря, и оскомину могут набить, поскольку банальны
по самой своей сути. Ну разве зависят наши чаяния и наше счастье
от того, что думает какой-нибудь канцлер или предлагает какой-нибудь министр? Впрочем, как бы там ни было, милостивые дамы и
господа, мне пора идти и заниматься делами. Вечер был, как всегда,
чрезвычайно приятным и в высшей степени познавательным. Господин Готлиб, если вы желаете, то перед моим уходом...
Господин Готлиб мгновенно навострил усы, подхватил Руди
под руку и повел его в свой кабинет на рюмку коньяку. Ханс видел,
что оба уже повернулись к нему спиной, но так и не нашел достойного ответа или едкого комментария. И тогда, возможно впервые,
он подумал, что Руди Вильдерхаус куда хитрее, чем выглядел до сих
пор. Хансу захотелось сбежать на балкон или в туалетную комнату.
Но тут ему на помощь пришел Альваро.
Руди уже приближался к двери. Альваро закинул ногу на ногу, откашлялся и произнес: Простите, господин Вильдерхаус. Руди обернулся и бросил на Альваро рассеянный взгляд. Простите, господин
Вильдерхаус, повторил Альваро с улыбкой, но мы повели себя невежливо, проигнорировав ваш интересный вопрос. Вы спросили,
зависят ли чаяния людей, их счастье от решений какого-нибудь по-

[ 24 ]

Из номера в номер

ИЛ 9/2022

литика. Позвольте дать вам банальный, если угодно, ответ: если не
имеешь хотя бы тысячу гектаров земли, то да, зависят.
Господин Готлиб вскоре вернулся, сел и стал возиться со своей
трубкой, в то время как профессор Миттер уже обсуждал с Хансом
тему религиозности. Профессор соглашался, что Реставрация привела к избытку ее публичных проявлений, но полагал, что дело
можно исправить, если вернуться к разоблачающим истокам Реформации. Ханс говорил о том, что Европа упустила выгоднейший
шанс развить систему светского образования. (При слове “светского” Ханс посмотрел на господина Готлиба и набожно ссутулил плечи, как бы произнося “благочестивого”. Софи отвернулась, чтобы
скрыть улыбку: Ханс явно ее передразнивал.) Не вижу в этом ничего странного, говорил профессор Миттер, имея в виду репрессии
Бонапарта против религий. В этом самом городе, еще в те времена,
когда были молоды мои родители, проживало большое количество
протестантов, и у них была своя Высокая церковь. Богослужения в
ней прекратились, когда по вине фанатика-князя лютеранам пришлось покинуть Вандернбург. Здесь происходило то же самое, что
и в Мюнхене: народ начинал бесчинствовать, как только в Святую
Пятницу раздавались колокола протестантов. Дорогой профессор,
возразил господин Готлиб, извините, но вы знаете, что бывало и
наоборот. Бог свидетель, я глубоко сожалею о том, что произошло
с вашими почтенными родителями, но не будем забывать, что и
мы, католики, терпели притеснения. Кхм, вмешался господин Левин, если уж говорить о притеснениях, то имело бы смысл сказать,
что сыновья Моисеевы... Господа, улыбнулась Софи, украдкой глянув на Ханса, согласимся, что мы все взаимно притесняли друг друга. Кто хочет пирожного?
Теперь в Вандернбурге, сокрушался профессор, заглотив
пирожное, празднуют только светские праздники, обрядив их в личину религиозности. Такие праздники лишь разжигают страсти и
способствуют самой развращенной, уж вы мне простите, распущенности. Веры в них давно уже нет, сплошной балаган. Профессор,
сказал Ханс, а вам не кажется, что истинного благочестия никогда
не бывало в избытке? Возможно, кое-кто из князей искренне увлекся лютеранством. Но я могу себе представить, что идея экспроприации церковных земель им тоже не претила. Вы, возразил профессор Миттер, все никак не можете преодолеть свой вульгарный
материализм. Ведь Лютер разоблачил современную ему эпоху. Выставил Ватикан на всеобщее обозрение в одном исподнем. Показал
его лживость. Подсунул ему зеркало под нос. За это был объявлен
вероотступником и отлучен от церкви, таковы исторические факты. Уважаемый профессор, сказал господин Левин, я весьма далек
от того, чтобы защищать римскую апостольскую догму, в свою очередь весьма далекую, как вы знаете, кхм, от моих идеалов. Но давайте признаем, что не все было бунтарством, что на фоне атак на католическую церковь эта реформа оказалась для северных князей,

[ 25 ]
ИЛ 9/2022

Андрес Неуман. Странник века

кхм, выгоднейшей затеей. Вспомните, что не кто иной, как Лютер,
посоветовал князьям истребить крестьян, взбунтовавшихся на его
же идеях. Это тоже история. Вы, сказал профессор Миттер, рассматриваете эти события слишком персонифицированно. Как и
все мы, заметил Ханс, как и все мы. Ведь именно это вы называете
“свободным изучением”, не так ли?
Госпожа Питцин следила за спором с нарастающей досадой. Она
вспомнила своего обожаемого исповедника, стиснула в руке ожерелье и предложила: Господин профессор, почему бы вам не побеседовать на эти темы с отцом Пигхерцогом? Он, как и вы, человек эрудированный, утонченный и не щадит себя ради своего прихода. Хотя
доктрины вы исповедуете разные, но я уверена, что вам было бы интересно (этот господин, сударыня, перебил ее профессор, чинуша и
торговец индульгенциями), не будьте так несправедливы к отцу
Пигхерцогу, он истинный утешитель и наставник для многих верующих. И я с этим согласен, кивнул господин Готлиб, Софи, а кстати!,
как давно ты ходила на исповедь? (ах, отец, вздохнула Софи, кабы
было на это время!), в таком случае сходи в одно из ближайших воскресений (отец, хочу напомнить вам наш уговор, воспротивилась
Софи, что я сопровождаю вас к воскресной мессе, а вы, в свою очередь, не требуете от меня большего), помню, помню, но хотя бы разок, хотя бы изредка, тебе ведь не (отец, проворковала Софи, у вас
совсем забилась трубка, принести вам еще табаку?).
Взглянув на свои, казалось бы, самостоятельно дымившиеся
усы, господин Готлиб пророкотал: Бертольд, табаку. Ханс отвлекся
на говорившую Софи — наблюдал за ее руками и губами. Но, услышав, что господин Левин упомянул Канта, вернулся к разговору и
дождался своей очереди, чтобы принять в нем участие. В вопросах
религии, сказал Ханс, пожимая плечами, я лишь поддерживаю Канта. Боюсь, что Божественных истин мне не постигнуть, в то время
как многие земные дела требуют моего постоянного внимания (повторяю, господин Ханс, укорил его профессор Миттер, вы сводите
познание к чистой эмпирике, не поднимаясь до абстракции, вы не
идете дальше Юма), напротив, господин профессор, напротив, я
трактую познание гораздо шире, ведь эмпирический опыт не имеет пределов! Я верю, что если наш маленький, древний мозг не уносится в заоблачные выси, то перед ним предстает самая огромная
тайна, за которую только он мог бы взяться: попытка расшифровать этот мир, не прибегая к помощи Божественных начал, и это
вы называете ограничением познания? (а я вас уверяю, настаивал
профессор Миттер, что, если мы разрушим все Божественные начала, наш разум останется ни с чем), необязательно, и я не говорил,
что не принимаю никакую форму Божественного. Для меня все Божественное заключается в том, что у нас есть две ноги, которыми
мы твердо стоим на земле, вы понимаете, о чем я? (интересно, заметил господин Левин, а как же быть с возвышенными эмоциями?,
их ведь не применяют для исследования неведомых областей?, куда

[ 26 ]

Из номера в номер

ИЛ 9/2022

вы отнесете прочувствованную молитву или, скажем, кантату Баха?, или и кантаты Баха стоят двумя ногами на земле?).
Если позволите, вмешалась Софи, возвышенные эмоции могут
идти и от рассудка, нет причин отделять одно от другого. Например?, поинтересовался господин Левин. Например, кивнул Ханс,
не отрывая глаз от влажных губ Софи, шахматы. Разве нельзя
прийти в волнение от неизбежности шаха и мата?, я хочу сказать,
не кажется ли вам, что предельное напряжение мысли возвышает
дух? Об этом я ничего не знаю, медленно протянула Софи, уткнувшись взглядом в подбородок Ханса, ах, если бы я умела играть в
шахматы!
Слегка приоткрыв рот, она вздохнула. В этот момент Ханс забыл о Канте, но отнюдь не об эмпирическом познании.
Собравшиеся продолжили обсуждать религиозность нации.
Профессор Миттер критиковал Тридентский собор. Господин Готлиб говорил о межконфессиональной терпимости. Господин Левин ссылался на влияние трудов по астрономии и книг семитских
авторов. Госпожа Питцин восхваляла евхаристию. Софи пыталась
направлять беседу, предоставляя слово каждому и по возможности
увязывая одну тему с другой. Альваро и Ханс о чем-то шушукались,
почти уткнувшись лбами. Господа, господа, шутливо возмутилась
Софи, прошу вас не скрывать от нас своих, видимо, очень интересных соображений. По правде говоря, улыбнулся Альваро, мы не обсуждаем ничего интересного, вы ведь знаете, как ограниченна наша религиозность.
Но, оглянувшись вокруг, Альваро внезапно понял, что все молчат и смотрят на него. Ну хорошо, начал он, прочистив горло, я говорил Хансу, что те страны, которым не довелось пережить Реформу — Испания, Италия, Португалия, — вынуждены были прибегнуть
к своему, так сказать, доморощенному средству — антиклерикализму. А что еще нам оставалось делать?, причащаться по воскресеньям, получать отпущение грехов и аплодировать инквизиции? Но на
своем пути мы, испанские антиклерикалы, дошли до того, что для
чистоты эксперимента отказались почти от всех проявлений религиозности. Я боюсь, что в один прекрасный день мы перестанем наслаждаться даже... не знаю!.. образами святого Иоанна, святой Терезы и святого Августина. Я думаю, немцам повезло гораздо
больше: Лютер, Бах и Лессинг сыграли в их странах роль некоего
противовеса. А мы больше полувека не могли продвинуться дальше
славного отца Фейхо1, мир его праху. Немцы придумали реформацию, испанцы — контрреформацию, вы разделились пополам, а мы
вторую половину попросту выгнали из страны, заметьте разницу
(кхм, да, сказал господин Левин, но не будем забывать, что нужно

1. Бенито Иеронимо Фейхо (1676—1764) — испанский монах-бенедиктинец,
теолог и философ.

1. Толедская школа перевода появилась в XII в. В то время интеллектуальное наследие Древней Греции и Востока начали переводить на латынь,
используя в качестве промежуточного языка кастильский, или только лишь
на кастильский. Захват арабами Толедо в 1085 г. и религиозная терпимость
той эпохи способствовали развитию культурного процесса, приведшего к
возрождению философии, теологии и других наук в Испании и во всей
Европе.
2. Иоанн Севильский (или Иоанн Толедский; Севилья — ок. 1180, Толедо) —
один из выдающихся переводчиков с арабского и арамейского языков в
Толедской школе, иудей по происхождению, позднее крещеный.

[ 27 ]
ИЛ 9/2022

Андрес Неуман. Странник века

вести речь не о двух половинах, а о трех третях, поскольку в древней Испании было как минимум три религии; вспомним также Толедскую школу1, всех этих христиан, иудеев и мусульман, переводивших, кхм, как я уже сказал, книги по астрономии и,
естественно, по теологии, не говоря уже об Иоанне Севильском2,
который, будучи), конечно, конечно, но с тех пор прошли века, в
течение которых ничего не происходило. Уже несколько столетий
верующие испанцы не соседствуют ни с кем, кто верит во что-нибудь другое, а в таких условиях невозможно всерьез размышлять о
Боге. Зато немцы могут смотреть христианству в глаза и говорить с
ним искренне, вести с ним диалог, не захлебываясь ни от беспредельной любви, ни от беспредельной ненависти, они даже стараются понять его аргументацию, и это меня восхищает (браво!, иронично заметил профессор Миттер, вы говорите, как истинный
протестант!), но сам я так не могу, и, когда вижу распятие, во мне
вся кровь закипает. Я уже не могу ни слушать, ни вникать в слова, и
это при том, что в детстве учился у священников. Наверно, немецкий антиклерикализм имеет гораздо более просвещенную основу
(а!, вспомнил господин Левин, кстати, о Лессинге, позвольте заметить, что при всей своей просвещенности, он был изрядным антисемитом. Сам преследуемый за свои идеалы, не погнушался отринуть преследуемый народ. По сути, типично еврейская черта.
Дорогая, не могла бы ты оставить мою руку в покое?).
Госпожа Левин что-то прошептала мужу на ухо, профессор Миттер высказался по поводу различий между антиклерикализмом и
светскостью, госпожа Питцин спросила, в чем же они заключаются, и все заговорили разом. Стараясь упорядочить спор и с улыбкой
утихомиривая то одних, то других, Софи искоса наблюдала за перешептываниями Альваро и Ханса, снова склонивших головы друг к
другу. Перешептывания, которых она не могла расслышать, продолжались (...прекрасно, Альваро, я не говорю, что нет, но реформация привела и к заблуждениям, понимаешь?, теперь здесь есть
разные церкви, но все они, черт возьми, выросли из одного корня.
Возможно, люди уже привыкли или, лучше сказать, кое-как смирились с таким сосуществованием, но подумай о том, что из-за многообразия религий кто-то может вообразить, будто свободу нужно искать в других конфессиях, и... Послушай, ты заметил, как эта

[ 28 ]

Из номера в номер

ИЛ 9/2022

Питцин хватается за свое ожерелье?, как будто себя ощупывает...
Тс, не хами, нас слышно... Скажи, ты понимаешь?.. Да, понимаю, я
просто хочу объяснить, что у недовольного жизнью католика может возникнуть соблазн стать протестантом, и наоборот, и таким
образом, слушай, теперь, когда ты сказал, я заметил: она действительно так ощупывает свое ожерелье, будто... Короче, при этом обе
церкви могут оказаться внакладе, но религия в выигрыше всегда.
Испанцы же, наоборот, пусть даже страшной ценой, разобрались
во всем гораздо лучше, взять хотя бы тебя... Ах, Ханс!, какими счастливчиками нам всегда кажутся иностранцы, ты заметил?.. Это ты
мне говоришь?.. Черт, ее ожерелье уже действует мне на нервы...).
Приятели рассмеялись. Когда они, хохоча, откинулись назад,
Софи воспользовалась моментом, чтобы подлить им чаю, не показывая явно своего любопытства. Ханс понял, что она осуждает их
не за то, что они секретничают, а за то, что не привлекли ее к предосудительным разговорам, которые она так любила. Мы говорили, шепотом пояснил ей Ханс, пока она наливала чай, а ее декольте
уступило им несколько сантиметров дистанции; и говорили тихо,
чтобы не оскорбить твоего отца, как раз о том, насколько неизбежным оказалось несуществование Бога. Надеемся, ехидно добавил
Альваро, что не оскорбим этим и вас. Знаете ли, ответила Софи,
любая девочка-подросток иногда впадает в религиозный пыл. А потом?, спросил Ханс. А потом, Софи улыбнулась и выпрямила спину,
потом навсегда перестает им страдать. Чем страдать, дочь моя?, поинтересовался господин Готлиб, внимательно задрав усы. Головной болью, отец!, быстро обернулась она, вы помните, какая это
была маета, мои головные боли?
И что же, господа?, спросил профессор Миттер, уверенный,
что оба они все это время критиковали его взгляды. Если коротко,
ответил Ханс, нам кажется, господин профессор, что католическая
и протестантская религия зиждутся на равноценных категориях:
одна цитируют незыблемый институт, другая — непререкаемую
книгу. Ну что ж, сказала Софи, стараясь не дать профессору почувствовать себя загнанным в угол, последним руководствовался и Дон
Кихот. Да, согласился Альваро, но ему хватило сообразительности
найти себе оруженосца, никогда не читавшего рыцарских романов.
Они соединяют руки вверху, первая фигура, отводят их назад, изображая нечто вроде купола над головами, а в это время свободная
рука кавалера очерчивает дугу вокруг ее изогнутой талии, вторая
фигура, теперь обе руки расположены друг против друга, он тянет
вперед носок, словно ощупывая почву, она делает шаг назад, словно предостерегая: “не спеши”, третья фигура, но вдруг она уступает, слегка встряхивает волосами и, вытянувшись в струнку, ждет,
пока он нагнется и перехватит, боже, как это сложно!, думал Ханс,
кто же в состоянии все это проделать?, и перехватит одну ее руку
через плечо, а вторую — внизу, четвертая фигура, и таким образом

[ 29 ]
ИЛ 9/2022

Андрес Неуман. Странник века

теперь он оказывается почти в ее власти, согнутый скобой, и она
секунду удерживает его, захваченного со спины, по крайней мере,
до тех пор, пока он не выпрямится, пятая фигура, но как ему удалось выпрямиться?, как ему это удалось?, думал Ханс, что он сделал
с руками?, образовав изящное кольцо, когда его предплечье опустилось на ее предплечье, и оба снова оказались друг к другу лицом, с
перекрещенными руками, как любовники во время тоста: твой бокал — мой бокал, мой бокал — твой бокал (Ханс нервно стискивает
свой бокал), и, наконец, шестая фигура, разворот завершен, объятие сомкнулось, его рука образует дугу вокруг ее шеи и дотрагивается до ее подмышки (он дотронулся до нее!, мерзавец, он до нее дотронулся!), она с оттяжкой скользит каблуком назад, а кавалер
замирает в горделивой позе, удерживая равновесие и упираясь кончиком туфли в этот чертов бальный паркет “Зала Аполлона”: Софи
закончила танцевать алеманду с каким-то незнакомцем.
Ханс расхрабрился и набрал побольше воздуха в грудь. Прежде
чем подойти к Софи, он несколько раз повторил заготовленную
фразу, стараясь привыкнуть к ее звучанию и побороть стеснение.
Софи заметила его краем глаза, но притворилась, будто ничего не
видит, и напустила на себя рассеянный вид, не забыв, однако, поправить вырез платья и непослушный локон, который, не желая
больше изображать басовый ключ у нее на щеке, норовил пощекотать ей ухо. Софи удивилась — как будто удивилась, — когда Ханс дотронулся до ее руки, похожий на человека, который звонит в дверной колокольчик с единственной мыслью: “о, хоть бы кто-нибудь
оказался дома!”. Дорогой Ханс, проворковала Софи, как приятно
тебя видеть, а я уже решила, что ты не придешь, даже и думать о тебе перестала.
Ханс еще раз прокрутил в голове подготовленную фразу, а затем довольно громко ее произнес, слегка прикрыв глаза. Собственный голос показался ему иерихонской трубой. Научи меня танцевать, сказал он. Я пришел попросить, чтобы ты научила меня
танцевать.
Глаза Софи загорелись, кожа над верхней губой покраснела, локон снова вышел из повиновения. Обхватив руками талию, она
слегка побарабанила по ней пальцами, ощущая легкую щекотку. А
потом сказала: Почему же ты не сказал об этом сразу, неразумный
человек?
Она отвела его в наименее людный угол. Сначала я научу тебя
основным шагам, чтобы ты хотя бы смог не переваливаться, как утка. Не обижайся, лично мне утки весьма симпатичны. Тебе лучше
освоить самые частые фигуры, те, что присутствуют почти в каждом танце, а когда они станут у тебя получаться, мы сможем попробовать менуэт, подходящий танец, чтобы танцевать вдвоем, и не забывай, что ты танцуешь с девушкой благовоспитанной и связанной
помолвкой. Нет, не переживай, ничего страшного, наоборот, я тебе об этом напоминаю потому, что сама иногда, начав танцевать,

[ 30 ]

Из номера в номер

ИЛ 9/2022

забываю и о приличиях, и о помолвке. Что?, да, могу себе представить, ладно, оставим это, я пошутила.
Упражнения смутили Ханса, и он попросил Софи сразу показать ему фигуры менуэта. Ты уверен?, засомневалась Софи, покосившись на его ноги. Ханс решительно кивнул. Софи не стала возражать и, поскольку в этот момент оркестр играл один из сложных
контрдансов, начала объяснять ему на ухо, почти в самое ухо, каковы особенности менуэта. Она рассказала, что танец этот трехдольный, неспешный, без поворотов в паре, французский по происхождению, а стало быть, изящный, но не темпераментный, что он уже
вышел из моды, хотя некоторые пары, особенно пожилые, продолжают его танцевать (ты собираешься научить меня старушечьему
танцу?, спросил Ханс. Нет, засмеялась Софи, я собираюсь научить
тебя единственному танцу, который позволит тебе уже сегодня танцевать, не спотыкаясь), и она продолжила рассказывать ему на ухо,
почти в самое ухо, в чем состоят фигуры менуэта, а затем взяла его
за руку, сделала шаг в сторону и рассказала о вычерчиваемой на полу букве “z”, о правой руке кавалера, о левых руках партнеров, о
предпоследней фигуре и о новой последовательности букв “z”, завершающейся тем, что танцующие одновременно простирают друг
к другу руки и заканчивают танец приветствием с противоположных концов той же самой буквы “z” (все очень целомудренно, поясняла Софи, как и подобает истинным дамам и господам, поэтому
молодежь и не любит танцевать менуэт).
Ну, как я?, смущенно спросил Ханс, скрутившись чуть ли не в
узел. Софи промолчала. Но не потому, что не хотела отвечать, а потому что давилась смехом. Хотя каждая пара была увлечена собственным танцем, а те, кто не танцевал, были одурманены флиртом
и винными парами, Хансу казалось, что все смотрят только на него.
Зачем я выставляю себя на посмешище?, думал он, не зная, что посмешищем становятся только те, кто задает себе этот вопрос. Умилившись его неуклюжести, Софи решила оставить в покое менуэт и
начать с самого начала: с азов парного танца. Ханс не возражал, потому что этот проклятый менуэт не только делал из него посмешище, но и слишком отдалял их друг от друга.
Чем пахла Софи?, приносящей счастье водой1. Отнюдь не приторным запахом духов. Не навязчивой лавандой или жасмином.
Она пахла прозрачным лепестком, прохладной розой. Уверенной в
себе красотой. Этим и еще немного миндальным молоком. Девичьей шеей, а если продолжать... Ханс!, сказал себе Ханс, сосредоточься! Софи что-то рассказывала ему, близко, очень близко к его уху. И
он хотел танцевать, но не так, но не там.

1. Понятие из даосской практики фэншуй, связанное с земным счастьем
человека.

[ 31 ]
ИЛ 9/2022

Андрес Неуман. Странник века

Давай попробуем еще разок, сказала она. Ноги прямо. Вот так.
Пятки вместе. Теперь поставь ступни в одну линию, носками врозь
(в одну линию?, в шутку возмутился Ханс, разве ты не заметила, что
я животное двуногое?), перестань умничать!, был бы хоть похож на
двуногое!, теперь отставь ногу примерно на длину ступни (чьей
ступни?, прошептал Ханс, твоей или моей?, у тебя она такая маленькая и красивая и), тс!, посмотри сюда, нет, ближе, ближе, так, теперь их нужно скрестить, как, то есть что?, ноги!, твои!, поставь
правую ногу перед левой, они должны перекрещиваться примерно
на уровне щиколоток (Софи, предупредил Ханс, тебе придется собирать меня с пола), перестань!, у тебя хорошо получается!, или
почти хорошо, теперь приветствие, видишь?, дамы встают в соответствующую позу и делают реверанс (я тебя не слышу, Софи, не
слышу, зачем ты так далеко отходишь?), я говорю, что эта часть —
такая, теперь слышишь?, вот такая: дамы делают шаг в сторону,
слегка сгибают колени и наклоняют голову. Куда ты смотришь?,
твоя очередь! Теперь кавалеры (это ты обо мне?, ты уверена?, тогда
над чем вы смеетесь, фрейлейн Готлиб?), Ханс!, пожалуйста, хватит!, давай, перенеси вес тела на одну ногу, нет, на ту, которая впереди, а та, что сзади, остается в четвертой позиции, ты об этом
помнишь? (как?, мы уже дошли до четвертой?), тсс!, несносный!, а
теперь меняешь позу, переносишь вес на вторую ногу и возвращаешь первую в, нет, подожди!, возвращаешь первую в исходную позицию (ой!, в таком случае я лучше подожду, пока ты сделаешь полный оборот), теперь наклоняешь голову и тело, вот так, это совсем
не трудно, видишь?, и потихоньку опускаешь руки (именно!, самое
время опустить руки!, я сдаюсь!, спасите!, господин Готлиб, уймите
свою дочь!, отец Пигхерцог, отпустите ей ее грехи!, профессор
Миттер, напишите о ней разгромный очерк...).
В тот вечер Ханс не освоил азов парных танцев, не приобрел
чувство ритма и координацию движений, не постиг фигуры менуэта, но полюбил танцевать. При каждом шаге гибких, легко переступающих ног Софи он наслаждался столкновением их ступней,
касанием лодыжек, перекрещением ног, сближением бедер. Он заметил, как менялось в зависимости от дистанции пожатие их рук.
Мелодии звучали одна за другой, но он старался сосредоточиться
не столько на ее указаниях, все равно невыполнимых, сколько на
шелесте платья, на сходившихся и расходившихся складках юбки,
на похрустывании корсета, пружинившего при каждом движении и
распалявшего аппетит. Одно из двух: либо он сильно ошибался, либо эта дрожь в руках была не только его дрожью.
Они вышли втроем, Софи, Ханс и Эльза, и направились к очереди за экипажами. Софи и Ханс шли впереди, увлеченные беседой. Эльза задумчиво плелась сзади. Ханс чувствовал, что лицо у него холодное, как лед, лоб влажный, поры расширились, воздух
жжет легкие огнем, а голос срывается на хрип. Но особенно он чув-

[ 32 ]

Из номера в номер

ИЛ 9/2022

ствовал бродившие во всем теле флюиды эйфории, ощущение какой-то твердой уверенности. Разве он пьян? Да, и пьян тоже.
Им не скоро удалось получить места в ландо. Ханс решительно
настоял на том, что заплатит за всех, и тут же мысленно подсчитал,
что при таких расходах его сбережений хватит не больше чем на
пару недель. Вознице жалко было упускать плату за четвертое место в экипаже, и он предложил им втроем как-нибудь уместиться с
одной стороны, а напротив посадил еще одну пару. Софи разрешила Хансу себя подсадить: их пальцы переплелись и тут же расплелись, но ощущение от мимолетного прикосновения осталось. Как
только Софи наступила на подножку, экипаж со скрипом наклонился, устало соглашаясь уступить.
Эльза со строгим лицом осуждающе смотрела в окно. Софи сидела посредине и улыбалась, касаясь краем юбки ранта Хансовых
брюк. Дорожные колдобины бросали экипаж из стороны в сторону
и раскачивали пассажиров. Эльза изо всех сил прижималась к дверце ландо, но места на скамье было мало. Экипаж так трясло (ведь
правда?), рессоры были так изношены, брусчатка так разбита! Ханс
немного оттопырил колено и уперся им в стенку экипажа, что придавало ему импульс в сторону центра. Софи сдержанно вздыхала и,
не меняясь в лице, позволяла ему то и дело к ней прижиматься. Временами — по вине какой-нибудь выбоины или резкого поворота —
Ханс наступал ей на ногу или она наступала на ногу ему, и тогда
один просил прощения у другого, а тот спешил заверить, что все в
порядке, что это нормально, если в одно ландо запихали пять человек, о чем уж тут говорить. Но извинения принимались с таким жаром, что временами тот, кому наступили на ногу, сам наступал на
ногу наступившему, и извинения менялись направлением одновременно с ногой, рукой и бедром. Они снова приваливались друг к
другу, ах, простите мне мою неуклюжесть!, ну что вы!, я сам виноват!, их смех становился все более заливистым. Брюки Ханса натягивались. Стекло с его стороны запотевало. Под пышной юбкой Софи, в гуще нижних слоев, ноги в белых ажурных чулках сжимались
все плотней и плотней.
Ханс не относился к тем мужчинам, у которых чувственность и интеллект никак не связаны друг с другом. Наоборот, чем сильнее разгорался его плотский аппетит, тем заметнее становилась и диалектическая ненасытность. Это особенно восхищало Софи. Обычно
все, кто за ней ухаживал, либо очень быстро оставляли в стороне
все разговоры о книгах (подобная стратегия поначалу вызывала в
ней интерес, а затем начала раздражать), либо сразу исключали из
общения всю литературную мороку, дабы сконцентрироваться на
неудержимой страсти (нахрапистость в целом была ей приятна, но
быстро надоедала). Поэтому Руди ухаживал за ней с бесконечным
терпением, необходимым не для того, чтобы преодолеть какие-то
сомнения, а для того, чтобы она не лишила его возможности себя

[ 33 ]
ИЛ 9/2022

Андрес Неуман. Странник века

покорять. Софи считала, что ей хорошо знаком немудреный арсенал мужского флирта и склонность сильного пола скорее отделять
одно от другого, чем объединять все вместе (либо — речи, либо —
плоть), не смешивать одно с другим воедино, ибо всему свое время
(глагол — преамбула, желание — дискурс). Ханс же, казалось, и общался с ней, и желал ее одновременно. Окружал ее вопросами, зажигал словами. Такими же были и их ежедневные записки друг другу. Поэтому Софи прекрасно понимала, что горячность, с которой
он спорил в тот момент о Греции, пылкость, с которой спрашивал
ее мнение, были не прелюдией, а самой атакой, осмысленным желанием. И во всех этих общих рассуждениях Софи уже не могла не
замечать соблазнения.
Каждую пятницу, ровно в десять, господин Готлиб и Руди уходили в кабинет, чтобы выпить коньяку и обсудить свои будущие отношения зятя и тестя, так как оба считали, что эти приватные беседы
способствуют укреплению заключенной помолвки. А в это время в
гостиной каждую пятницу, начиная с десяти часов и одной минуты,
Ханс становился все более смелым в речах, все более порывистым
в движениях.
Могу я полюбопытствовать, чем вам еще классические боги не
угодили?, скривился профессор Миттер. Мне?, удивился Ханс, да ничем, я просто не уверен, что они по-прежнему помогают нам истолковывать этот мир. Мифы, процитировал профессор Миттер, вспоминая свои уроки греко-романской культуры, всегда пригодны для
объяснения реальности. Всегда и если, уточнил Ханс, претерпевают
трансформацию. Сегодняшнему читателю древние боги чужды. Несмотря на весь свой олимпийский престиж, Юнона и Зевс уже не в
состоянии непосредственно воздействовать на нашу чувственность
(произнося слова “непосредственно воздействовать на нашу чувственность”, Ханс пристально посмотрел на руки Софи, как будто речь
шла именно о них). Я не спорю, греко-латинские боги воплощали дух
своего времени, но воплощают ли они дух сегодняшнего? Я готов их
изучать, готов даже полюбить (и, говоря это, Ханс снова посмотрел
на руки Софи, и ее пальцы, всполошившись, заметались между чашками, словно убегающие от урагана ноги), но я не могу отождествлять себя с этими божественными существами, а вы можете? Ну, это
как когда, вступил в разговор господин Левин, вы согласитесь?, ведь
мы говорим об аллегориях, не о портретах, а, кроме того, читатели
тоже изменились, поэтому, кхм. Совершенно верно, подхватил
Ханс, но ведь и аллегории устаревают, не так ли? Конечно же не так!,
отчеканил профессор Миттер. Совсем-совсем не так, профессор?,
уточнила Софи. Меня раздражает, снова заговорил Ханс, такая реакция, когда мы, не понимая современного вкуса, занимаемся плагиатом в прошлом и настаиваем на хорошо знакомых формах (произнося слова “хорошо знакомые формы”, Ханс взглянул прямо в тот угол
зеркала, в котором шея Софи парила над тенью ключиц). Потому
что, скажите на милость, есть ли хотя бы один человек в Берлине,

[ 34 ]

Из номера в номер

ИЛ 9/2022

Париже или Лондоне, которому искренне нравились бы триглифы,
который отождествлял бы свой мир с дорической капителью? Надеюсь, отозвался профессор Миттер, что, по крайней мере, вы не откажете мне в любезности считать меня живым человеком, gnbdiger
Ханс. И, раз уж речь зашла о триглифах и капителях, позвольте мне
одно небольшое наблюдение касательно современного вкуса. Знаете
ли вы, почему мы разучились возводить такие внушительные сооружения, как в прошлом? Все очень просто: именно потому, что люди
прошлого обладали солидными убеждениями. А у нас, современных,
есть только мнения. Мнения, сомнения и больше ничего. Но для того чтобы построить кафедральный собор, сударь мой, одних камней
мало, нужны могучие идеи. Хотя бы одна: идея Божественного. Современная архитектура — это архитектура мнений, равно как и литература, философия, изобразительное искусство. Вот так мы потихоньку и мельчаем. К прискорбному, должен сказать, удовольствию
образованных, казалось бы, людей, вроде вас.
Ханс промолчал (вполуха слушая сентенции профессора, он
развлекал себя тем, что украдкой смотрел на плечи Софи — они
время от времени ежились, словно приглашая себя обнять), всем
своим видом показывая, что уязвлен. Он знал: соглашайся не соглашайся, аргументы профессора всегда будут основательны и солидны, как те соборы, о которых он сокрушается. Он попытался придумать какое-нибудь возражение, но дискуссия ушла в сторону, и
когда ему наконец удалось привести все доводы в порядок, излагать
их было уже поздно. Профессор Миттер безмятежно улыбался. Он
рассматривал в чашке отражение своего белого парика, плавающего в ней, как медуза.
Время приближалось к полуночи, дискуссия все не затихала. Софи, увлеченная словесной перепалкой Ханса и профессора (а может быть, подхлестываемая собственным нарастающим возбуждением), делала все возможное, чтобы продемонстрировать свое
уважение профессору и раззадорить Ханса, чьи пылкие реплики
наполняли ее самыми невероятными ощущениями. Теперь спор
шел о поэтическом стиле. Профессор Миттер ратовал за глубокое
знание традиций, считая их отправной точкой любой хорошей поэзии. Господин Левин с ним соглашался, однако в своих высказываниях утверждал почти обратное. Ханс все больше хмурил брови.
Альваро наблюдал за ним и временами звонко смеялся. Госпожу
Питцин подобный поворот беседы утомил, и она распрощалась, заверив всех, что завтра ей рано вставать. Иные поэты, говорил профессор Миттер, в своем стремлении казаться современными вообще не придают значения тому, что говорится в их стихах. Словно
это не имеет никакого отношения к поэзии, словно они мнят себя
мыслящими глубже, чем читатель. Они то и дело вольничают со
стихотворной формой, камуфлируя пустоту, и уверяют нас, что это
погружение. А сами простейший текст изложить, предмет описать
правдоподобно не умеют. Не могу не согласиться с вами, ответил

1. Игнасио де Лусан Кларамунт де Суэльвес-и-Гурреа (1702—1754) — испанский писатель и критик, основной теоретик неоклассицизма в Испании,
мастер деструктивного критицизма, суровый критик произведений Лопе
де Веги и Кальдерона.
2. Установление культа (фр.).

[ 35 ]
ИЛ 9/2022

Андрес Неуман. Странник века

Ханс, но нужно уточнить, что именно мы понимаем под “правдоподобием”. Хорошо, предположим, нужно, чтобы читатель верил в
написанное. Но способность каждого читателя во что-то верить тоже зависит от его воображения, не только от стиля изложения. А
как насчет вразумительности?, настаивал профессор Миттер, разве
не важно, доводите ли вы до ума написанное, шлифуете ли вы текст
или оставляете его таким как есть, удовлетворившись очевидной
галиматьей?, разве такие усилия не требуются? Конечно, согласился Ханс, требуются, но, может быть, прилагающий усилия поэт пытается что-то разглядеть в темноте, вместо того чтобы попытаться
эту темноту обойти. Вы упрощаете понятие ясности, сказал профессор, и, наверно, потому, что путаете недосказанность с невразумительностью. Ошибка, к сожалению, в поэзии очень частая. Я же
говорю о совершенстве. Им оно кажется вульгарным, вот они и пускаются во всяческие выкрутасы. И только с возрастом начинают
ценить сдержанность, оттенки. А ведь это совсем не скучно, и уж
тем более не просто, понимаете? Конечно: то, что академики называют “доведением до совершенства”, ответил Ханс, мы, все прочие,
называем боязнью совершить ошибку.
Боязнью совершить ошибку, произнес Ханс, одновременно сосредотачиваясь на формах, совершенстве и глазах Софи. А она,
вместо того чтобы их отвести или заняться сервировкой стола, сказала, не меняя позы: Но страх перед ошибкой, господин Ханс, это
ведь и право поэта.
Уважаемый профессор, улыбнулся Альваро, уж не адвокат ли вы
Игнасио де Лусана1? Лутсан?, удивился профессор Миттер, не
знаю такого! Да это и не нужно, ответил Альваро, вы его точный
саксонский портрет! Я не знаю, интуитивно обиделся профессор
Миттер, как это звучит по-испански, господин Уркио, но позвольте
заметить, что по-французски то, что иные из вас защищают, называется culte ` la pose2, именно так. Послушайте, профессор, снова
заговорил Ханс, все еще пребывая в эйфории после недавно перехваченного взгляда Софи, совершенно ясно, вычурной поэзии нам
хватает. Но исправляется это не соблюдением традиций, а нонконформизмом. Возможно, с эстетической точки зрения, бунтарство
наивно, однако нонконформизм кажется мне неизбежным. Беда хорошего вкуса в том, что он идет на поводу авторитетных мнений.
Он не идет на поводу, возразил профессор Миттер, он отвергает.
Отвергает оригинальничание, поверхностные выдумки. Как я уже
говорил, лучший способ стать оригинальным — поучиться у классиков. Хорошо, согласился Ханс, но ведь классики дерзали! А самые

[ 36 ]

Из номера в номер

ИЛ 9/2022

гениальные дерзости прошлого сегодня мы называем торжеством
гармонии, верхом изящества и бог весть как еще! Я не против классиков, профессор, этого не хватало!, я против подражательства.
Ваши любимые древние никому не подражали, так почему же мы
должны им подражать?, ведь рано или поздно любой подражатель
предает свой эталон. Нет сомнения, вздохнул профессор Миттер,
что господину Хансу великие эталоны скучны, они слишком ничтожны для его изощренного ума. А между тем еще со времен Аристотеля, заметил господин Левин, поднимая указательный палец,
искусство всегда базировалось на нормах. Я не согласен, возразил
Ханс. Стало быть, теперь, слегка разозлился профессор Миттер,
нашему молодому литератору уже и нормы не кажутся необходимыми? Необходимыми — нет, сказал Ханс, неизбежными — да. Меня
интересуют не необходимые литературные нормы, поскольку они
устанавливаются принудительно, а неизбежные — то есть те, которые каждый находит себе сам в процессе сочинительства. Первые
диктуются предубеждениями, вторые — личным опытом. Вы забываете, возразил профессор, что любой личный опыт питается коллективными традициями, общими принципами, живущими так
долго благодаря... Я не забываю, перебил его Ханс, потому что это
тоже неизбежно. Но одно дело знать, что эти принципы существуют, а другое — их воспроизводить. Гораздо приятнее им не подчиниться и попробовать их изменить.
(Изменить принципы?, не подчиниться?, приятнее?, думала Софи, поднося госпоже Левин блюдо с канапе.)
Я говорю, продолжал Ханс, не о замене одних норм другими.
Моя высшая цель, будьте покойны, профессор!, не в том, чтобы новые поколения крушили все прежние принципы и устанавливали
собственные догмы. Мне хотелось бы избежать любой предопределенности, создать представление о стиле как о бесконечном поиске, понимаете? Вы так говорите потому, возразил профессор Миттер, что мы живем в переходную эпоху. Когда обстановка немного
прояснится, вы убедитесь, что ваш невнятный вкус суть результат
происходящих перемен. Но дело в том, профессор, воскликнул
Ханс, что для меня поэт неотделим от перемен, поскольку поэзия
никогда не пребывает в покое.
(Альваро, прежде поглощенный созерцанием покачивавшейся
Эльзиной ноги, вернулся к спору. Всякий раз, когда его приятель
затевал литературную полемику, Альваро старался внимательно
слушать, зная, что для Ханса это единственный способ раскрыться.
Этот парень, думал Альваро, сложный случай: зарабатывает на
жизнь переводами, но самого его приходится переводить.)
Хорошо, пусть будет по-вашему, говорил между тем профессор
Миттер, но не все вкусы относительны, или вы полагаете, что не существует вкусов более авторитетных, чем прочие? Это уж, извините, называлось бы отсутствием критериев. То есть чистой демагогией. Безусловно, ответил Ханс, есть вкусы просвещенных и вкусы

[ 37 ]
ИЛ 9/2022

Андрес Неуман. Странник века

профанов, кто же станет отрицать! Но относительность не заканчивается на критериях, она их лишь сопоставляет. Если позволите
политическую аналогию, профессор, главное — избежать централизации вкусов. Поскольку я надеюсь, что словесность останется
республикой, то предпочитаю эстетический федерализм. Однако,
молодой человек, тонко улыбнулся профессор Миттер, как монархические теории, так и эстетические иерархии оцениваются не капризами независимого вкуса, а четкими, естественными шкалами.
И хороший поэт, будучи подданным своего искусства, должен научиться уважать природу вещей. То же самое относится и к художнику, уже перешагнувшему свой юношеский возраст. Например, живописец видит пейзаж. Он вправе изменять цвет, освещение,
экспериментировать с текстурой, делать все, что ему заблагорассудится. Но самым мудрым было бы подавить в себе тщеславие и погрузиться в увиденную действительность, подчиниться ей, попробовать изобразить ее такой, какой она является ему в этот момент.
Жертва, безусловно, велика, технические сложности ничем не ограничены. Поэтому многие художники предпочитают написать
этот пейзаж как попало, как проще, а затем заявить, что они внесли
в него нечто свое. Сегодня дело обстоит именно так. И похоже, что
вас это устраивает.
Ханс раздраженно мотнул головой и вдруг снова заметил среди
старых семейных портретов, копий Тициана, натюрмортов и сцен
охоты ту картину, на которой путник то ли уходит от зрителя в заснеженный лес, то ли просто бредет куда-то вдаль. Заметив, что
картина его заинтересовала, Софи пояснила: Мы не знаем, кто автор, она досталась нам от бабушки, подпись неразборчива. Чудесная, улыбнулся Ханс, а кстати, профессор, раз уж об этом зашла
речь, давайте сравним эту картину с бредущим по снегу человеком
с... не знаю, да хоть вон с той, да, нет, рядом, на которой изображен охотник. С академическими поэтами происходит то же самое,
что и с плохими живописцами: они столь тщательно вглядываются в природу, столь упрямо соблюдают форму, что в результате их
реалистические пейзажи выглядят так, словно их инспирировали
сотни похожих картин или трактатов о живописи, а вовсе не сам
пейзаж! Я верю в то, что, если художник смотрит на природу непредвзято, она покажется ему гораздо более необычной, чем все
эти мнимо подлинные ее изображения. Для меня туман гораздо
реалистичнее, чем четкие контуры. Я защищаю воображение не
потому, что считаю реальность несущественной, наоборот, я хотел бы знать, до каких пределов простирается реальность, до какой степени мы способны проникнуть в этот пейзаж. Подумайте
сами, кто больший реалист?, художник, рисующий контуры, или
художник, рисующий пятна?, поэт, избегающий всякой двойственности, или тот, кто демонстрирует отсутствие строгой упорядоченности языка?

[ 38 ]

Из номера в номер

ИЛ 9/2022

Господин Ханс, ответил никогда не терявший самообладания
профессор Миттер, вы путаете технику с сутью. Стиль с поэтикой.
Оставим в стороне тот факт, что вам нравится картина со снегом,
а мне нравятся другие, хотя, естественно, не охотничья сцена — не
расставляйте мне ловушек, она ужасна! — но помимо наших вкусов
существует еще функция искусства, и заключается она в познании
мира, а не познании художника. Ах вот как!, с жаром бросился в
контратаку Ханс, но объективные летописцы забывают, что являются частью познаваемого мира!, личные эмоции принимают участие
в реальности, они придают ей форму! Вы сами себе противоречите, возразил профессор Миттер. По счастью!, профессор, по счастью!, потому что противоречие влияет на картину. Как вам угодно, вздохнул профессор Миттер, но вы противоречите себе на
каждом шагу. И реализм, и мистерия отстаивают свои права. Вы
считаете нормы слишком тесными, но любите исчерпывающую
критику. Невозможно понять, каковы ваши принципы. Прошу меня простить, сказал Ханс, но не все так ортодоксальны, как вы.
Противоречие кажется мне честным, потому что увязывает те концы, которые нельзя постигнуть по отдельности. И мрак, и мистерия для писателя весьма полезны, пред ними интенсивней включается мышление. Я себе противоречу? Не уверен, ведь я всего лишь
следую Шлегелю: “поэзия есть дискурс, предлагающий свои законы, и ее составные части суть свободные граждане, которым, чтобы достичь согласия, необходимо высказываться”. Забавно, когда
такой бунтарь, как вы, пошутил профессор Миттер, записывается в
просветители.
Господа, сочла своевременным вмешаться Софи, до полуночи
всего двадцать минут; думаю, что господин Вильдерхаус вот-вот
вернется вместе с моим отцом, чтобы проститься. Давайте сбавим
накал страстей и выпьем ликеру. Эльза, дорогая, не могла бы ты?,
подождем, пока все поднимут бокалы. Что касается вас, господин
Ханс (закончила Софи, освобождаясь от напряжения и позволяя
себе продемонстрировать свои симпатии), прошу вас обуздать немного свой характер и дружески поднять бокал вместе с профессором. Так-то лучше, господа. На самом деле вы просто созданы друг
для друга!
Воспользовавшись паузой, супруги Левин раскланялись и ушли.
В нарушение своих привычек за ними последовал и Альваро. Ханс
догадался, в чем причина его раннего ухода, и поблагодарил приятеля, хитро ему подмигнув, что заметила только вездесущая Эльза:
уходя с другими гостями, Альваро пытался увлечь с собой профессора Миттера и оставить Ханса наедине с Софи. Но профессор и не
думал уходить, он откинулся на спинку кресла, явно давая понять,
что у него вся ночь впереди.
Приторная сладость ликера смягчила спор, но не позиции спорщиков. С самой приятной из своих улыбок, едва заметной, брезгливой, профессор продолжал противопоставлять современных пи-

1. Юстус Пертес (1749—1816) — немецкий издатель, основатель одноименного издательства.

[ 39 ]
ИЛ 9/2022

Андрес Неуман. Странник века

сателей классическим, настаивая на том, что единственный путь обновления национальной литературы состоит в изучении традиций.
Он привел в пример Гёте, подчеркнув, что его возврат к классицизму является уроком мудрости для всех. Ханс, ища любой возможности коснуться пальцев Софи (когда тянулся за салфеткой, когда ставил на стол бокал или слегка передвигал канделябр), упорно стоял
на своем, стараясь чередовать возражения уступками оппоненту, на
которые профессор реагировал с кислой миной. По поводу обновления немецкой литературы Ханс заметил, что если речь идет о почитании национальных традиций, то Гёте, благодаренье Богу, был
прекрасным примером обратного, поскольку только и делал, что
впитывал зарубежную литературу. Софи, стараясь не допустить
столкновений (но не между его и своими руками), придерживалась
своей обычной стратегии, приносившей прекрасные плоды: как бы
от имени Ханса смягчала и резюмировала его речи. Благодаря этому обе стороны оставались довольны: профессор полагал, что Софи
не одобряет горячности его противника и старается продемонстрировать тот уважительный тон, который следовало бы адресовать такой персоне, как он, профессор, а Ханс считал, что, разъясняя его
взгляды, она тем самым принимает его сторону.
Дорогой господин профессор, говорила Софи, я полагаю, что
господин Ханс не имел намерений опровергать авторитет наших
учителей — это было бы, как вы справедливо заметили, чудовищно
несправедливо, — он лишь намеревался сделать следующий шаг.
Скажем, не забывая о самоубийстве Вертера, сподвигнуть его на
жизнь. А разве вас не восхищает Вертер и его гибель на почве любви?, удивился профессор Миттер, мне казалось, что все дамы вашего возраста от него в восторге! Сказать по правде, ответила Софи,
понижая голос, поскольку Ханс не отрывал от нее глаз, мне кажется, что бедняга Вертер лишил себя жизни, чтобы не оказаться перед необходимостью любить реальную женщину. Он предпочел
подвергнуть себя пытке, но не уступить своим желаниям (как она
может говорить такое?, думал Ханс, если в другом конце коридора
сидит этот недоумок, который станет ее мужем, а она ничего не делает для того, чтобы эту свадьбу отменить, признаться, что не любит его, чтобы снова коснуться моей ноги под столом?), решение
Вертера никогда не производило на меня сильного впечатления,
господин профессор, поскольку его мораль репрессивна (а твоя?,
разжигал в себе ревность Ханс, а твоя-то какова?), я предпочитаю
“Люцинду” Шлегеля или “Цветение чувств” Меро, интереснейшее
произведение, его опубликовал Пертес1. Мне гораздо больше по
душе любая жизненная сцена между Альбертом и Нанетт, между
Люциндой и Юлиусом, чем финальный выстрел Вертера (в таком

[ 40 ]

Из номера в номер

ИЛ 9/2022

случае почему же ты, проклятый Шлегель, не пододвинешь ближе
ко мне ее ногу?). Постановочная страсть, кивнул профессор, это
типично: Вертер стреляет в себя в то время, когда сам автор отправляется в путешествие. Одним словом, Гёте был еще слишком
молод (или уже слишком современен?, подумал Ханс, но промолчал, потому что ее нога как будто бы все же придвинулась к нему
чуть ближе).
А “Римские элегии”, сударыня?, спросил профессор Миттер, сам в
этот момент напоминая Фауста. О!, воскликнула Софи, “Элегии” великолепны, в них, как вы сами видите, разум и страсть друг другу не
враги, там традиции и... — назовем это наслаждением — уживаются рядом, а вы что скажете, господин Ханс? Эти поэмы, ответил Ханс, я нахожу менторскими и мерзкими. Почему же мерзкими?, удивилась Софи. Потому, ответил Ханс, что “Элегии” прославляют не античность,
не Рим и даже не любовь. Они прославляют нечто куда как более допотопное и давно пришедшее в упадок: домашний очаг. Бога ради!, запротестовал профессор, не рассуждайте, как ребенок! Ведь что сделал Гёте, будучи в Италии?, он покончил с Вертером, показал, что все
предшествующие бури утратили смысл. И что же?, теперь вы нам скажете, что Гёте оказался трусом, сбежал в объятия простушки, вместо
того чтобы примкнуть к революционерам? Напротив, напротив!, воскликнул Ханс, как раз это был его единственный смелый поступок!
Спокойно, господа, спокойно, взмолилась Софи. А если говорить об
“Избирательном сродстве” (начала она, но тут на другом конце коридора хлопнула дверь, и голоса начали приближаться к гостиной), то,
должна признать, окончание мне тоже не по душе. Госпожа Готлиб (с
ехидной улыбкой притворно ужаснулся Ханс), но ведь мужчина, которого она любит, женат! Да-да, конечно (продолжала Софи, смущенная близкими шагами отца, скрипом лаковых туфель Руди, ощущением, что Ханс принуждает ее сказать что-то лишнее), но ведь герой
опять-таки вынужден жертвовать своими чувствами!, но почему в
большинстве романов моральный долг противопоставляется... (Руди
вошел в гостиную, за ним вплыла трубка господина Готлиба), отец!,
дорогой мой!, мы уже по тебе соскучились, что за длительные переговоры?, неужели тебе необходимо столько секретов поведать Руди за
моей спиной? (Ханс инстинктивно отодвинулся от стола и прижал к
коленям руки.)
По дороге к двери, пока господин Готлиб и Руди прощались с
профессором, Ханс решил перекинуться парой слов с Софи. Мне
показалось любопытным (прошептал он, следя краем глаза за Руди), что ты защищаешь чувства, а не семейный долг, поскольку не
уверен, что ты имеешь право отстаивать такие взгляды. Лицо Софи
гневно исказилось. Она вскинула подбородок и холодно произнесла: Прошу вас быть поосторожнее, господин Ханс, и не путать литературную полемику с бесцеремонностью.
Она отвернулась, попрощалась с профессором Миттером, взяла под руку своего жениха и больше не сказала Хансу ни слова до

той самой минуты, когда господин Готлиб, пожелав ему спокойной
ночи, не закрыл за ним дверь.

[ 41 ]
ИЛ 9/2022

Андрес Неуман. Странник века

Вечер уходил, так и не определившись cо своим освещением. Тучи
зависали на месте, как зажатые дверью тряпки, пока не налетал ветер и не уносил их прочь. Слегка прищурившись, шарманщик вглядывался в горизонт. Он водил перед глазами растопыренной пятерней, наслаждаясь возникавшими в просветах фигурами,
перемещением лучей между пальцами. Весенние вандернбургские
сумерки пока еще сохраняли робость. Не менее смущенным казался и Ханс, когда, сидя рядом с шарманщиком напротив сосновой
рощи, тихим голосом, не глядя на старика, пересказывал события
пятничного вечера.
Эх, и наломал же я дров, говорил Ханс, на сей раз действительно наломал. Сам не знаю, зачем я это ляпнул, наверно, хотел ее
спровоцировать, вызвать какую-то реакцию, черт меня знает, чего
я хотел!, какая чудовищная глупость!, что я себе вообразил?, как
могла она отреагировать в присутствии отца и этого, второго?, как
мне только в голову пришло, что?, как мог я набраться такого нахальства?, понадеялся, что она со мной согласится и упадет мне в
объятия?, тупица, безнадежный тупица! (нет, Ханс, возразил старик, ты просто выказал нетерпение, не надо себя казнить), да, но
теперь я ее напугал, заставил-таки отреагировать, и она отгородилась стеной, что вполне логично (давно, говоришь, она с тобой не
общается?), на самом деле не так давно, дня три-четыре, я понимаю, что это звучит смешно, но прежде мы писали друг другу ежедневно, вот в чем беда, поэтому ее молчание явно что-то означает
(конечно, означает, ответил старик, и означает только одно: что
она до сих пор молчит. Но вовсе не означает, что будет молчать
вечно — скорее всего, она сейчас обдумывает, что тебе сказать), завидую вашему оптимизму, сам я уверен, что сел в лужу, и так мне и
надо (а почему бы тебе самому ей не написать?), мне?, сейчас?, после того что произошло? (и да, и нет, то есть написать, но не сейчас, через несколько дней, когда ее злость уляжется, ее наверняка
охватит беспокойство, почему ты тоже молчишь, и если ты в это
время напишешь и извинишься, то сам увидишь, как она обрадуется), вы так думаете? (безусловно, а сейчас постарайся больше себя
не казнить, поднеси сюда ладонь и посмотри: кажется, что тучи
проходят сквозь пальцы, правда?).
Рейхардт зашел узнать, нет ли у них чего-нибудь съестного. Хотя у шарманщика почти ничего не осталось, кроме нескольких картофелин, пшеничных крокетов и каких-то фруктов, он пригласил
приятеля поужинать вместе с ними. Ханс вызвался раздобыть еды
на постоялом дворе и привезти ее в экипаже. Но шарманщик не
разрешил. Сегодня ты пришел для разговора, верно?, сказал он,
друзья нужны для дружеских бесед, и вовсе не обязательно каждый

[ 42 ]

Из номера в номер

ИЛ 9/2022

раз приносить подарки. Услышав эти слова, Франц коротко тявкнул, словно поставив голодную точку.
Нет, объяснял Хансу Рейхардт, пережевывая картофелину,
раньше я всегда работал в разных поместьях и не трогался с места,
пока не выгонят или сам не уйду туда, где больше платят. Но беда в
том, что теперь, крокеты еще есть?, спасибо, что теперь я не могу
найти постоянную работу, я всем кажусь слишком старым. Вот и
приходится таскаться каждую неделю на Рыночную площадь и
предлагать себя в поденщики: бывает, поговорю с крестьянами, которые приехали торговать, да и наймусь на денек, а если повезет,
то и на пару — полоть, поливать, косить, сам знаешь. Хуже всего в
этом деле не то, что приходится себя предлагать, а то, что все смотрят на тебя, как на кусок засохшего дерьма, и что работа заканчивается, а ты не знаешь, найдется ли другая. Здоровье у меня хорошее,
скриплю потихоньку, эти руки еще могли бы горы свернуть, но
иной раз оглянешься в поле, а вокруг все молодые, вот и начинаешь
думать: останусь ли я здесь завтра? Не в смысле “на этом свете”, насчет этого мне плевать — помру, и ладно, мое вам с кисточкой!, зато всем бедам конец! — а в том смысле, что, едва работа кончается,
ты вспоминаешь, с каким трудом ее выклянчил, и что другую раздобыть будет еще труднее. В поле я рву жилы, но мне это по душе, так
зачем мне заниматься чем-то другим, если я привык, понимаешь?,
эй!, яблок не осталось?, жаль. Да еще до кучи эти твари, когда видят, что ты старый, платят тебе не деньгами, которых можно было
бы поднакопить, а излишками урожая, такие вот делишки, Ханс, а
что делать?, сказать такому: ищи дурака?, засунь свой турнепс себе
в жопу?, вот и берешь, что дают, говоришь спасибо, бросаешь в мешок, и домой. Который? Мой? Вон там, рядом с пшеничными полями, один из тех глиняных бараков, где все поденщики живут. Нет,
ясное дело, нет, ни единого акра!, это земля церковная, церковники ею не пользуются, а нам разрешают на ней жить в обмен на
взнос за построенный барак. Клянусь тебе остатками зубов, что эти
сраные поборы нас доконают, ведь, кроме церковных, есть еще
барские, княжеские и хрен знает какие. Нет, как раз поэтому, потому что земля нашим нанимателям не принадлежит, они сами арендаторы и должны платить владельцам десятину с урожая и такую же
с поголовья скота, смекаешь? Да все тем же: Траклам, Вильдерхаусам, Руменигге, эти — родственники Ратцтринкера, ну какая разница?, короче, им. Кто?, я?, уехать? Никогда. Когда молодой был, однажды хотел, было такое, попытать счастья в Данцигском порту
или на какой-нибудь северной фабрике. Но, как до дела дошло, сам
знаешь, из Вандернбурга просто так не уезжают. Да и вообще здесь
мой дом, зачем мне уезжать, во всем виноваты эти твари, а мне ни
в каком другом поганом краю ловить нечего. Ты знаешь, Ханс, как
с нами обращался господин Вильдерхаус? Нет, не этот, а папаша.
Сейчас-то — может, ты его видел, — сейчас этот скот похож на старичка-ревматика, а прежде, мать его!, прежде, бывало, заявится в

На улице становилось все теплее, и в коридорах постоялого двора
замелькали тени и фигуры — они попадались Хансу на глаза, когда
он выходил на лестницу. Он не знал, кто эти люди, не знал их имен,

[ 43 ]
ИЛ 9/2022

Андрес Неуман. Странник века

любой час в поле и повелевает: “Приведите и оседлайте мне четырех коней, я собираюсь на бал”. А мы ему: “Ваша милость, мы зерно
убираем, уж скоро стемнеет”. А он: “А мне плевать, темно вам или
ветрено! Я сказал: мне нужно на бал, седлайте четырех коней. Зерно, между прочим, мое, когда хочу, тогда и убираю”. Букву “р” он тянул вот эдаким манером, как ишак: пррриведите мне четырррех коней и седлайте!, ну мы, те, кому выпал черед, и бросались,
бррросались!, выполнять желания этого ублюдка. Нет-нет!, старый
Вильдерхаус еще ласковый был!, попадались господа и похлеще!,
ты знаешь, что проделывал дед Руменигге с дочками тех, кто?, ну да
ладно, неважно, этот уже преставился, гори он в аду. Стало быть,
седлали мы коней и везли его на бал. Который был совсем другой
забавой, как ты понимаешь, хотя мы должны были поклясться жизнью, что всегда будем называть это обслуживанием бала. Виноград,
да, спасибо, эй, Франц!, паршивец, я все вижу! Знаю. Твои слова.
Да не горюй, Ханс, беда-то ведь не в этом. Настоящая беда в том,
что человеку в мои годы приходится сожалеть об этом дерьме, понимаешь?, ведь сейчас нужды в работниках все меньше, и один человек может выполнять работу пятерых, а хозяева предпочитают
тех, кто помоложе, говорят, что мы, старичье, ничего не смыслим
в механизмах. В механизмах!, а ведь они еще срать в этом поле не
научились, когда я уже с закрытыми глазами умел его вспахать!
Раньше мы три года выдерживали землю под парами, не было тогда
ни оросительного канала, ни удобрений всех этих, ни хрена. А теперь культуры чередуют, то зерновые, то кормовые, то еще какие.
И такая уйма у них этой земли, что они ее бросают, вот так, запросто, берут и бросают!, по-ихнему выходит, что иначе цены упадут.
Короче, новая техника мудреная стала, все у них просчитано, все
схвачено. Вот я и говорю: а как же мы?, если я не гожусь для работы в поле, то на что я гожусь? Взять хоть английскую сеялку. Сейчас
многие хозяева заставляют на ней работать, говорят, что эта штуковина умеет одним махом и сеять, и заборанивать, и так экономится время. Экономится время? Но ведь у земли времени сколько было, столько и есть. И все, какое ни есть, все ее. Мне отроду не нужна
была никакая хреновина, чтобы знать, как класть борозду, как добраться до корня чертополоха, как передвигаться по пашне, какого
цвета поспевшее зерно и как пахнут колосья, когда год грозит неурожаем, всю эту самую премудрость. Или что? Разве земля теперь
не та же, которую обрабатывали мой отец и дед? Разве я не вспахивал и не засевал ее полсотни лет? Кто говорит, что я разучился это
делать? Куда мне теперь деваться?
Рейхардт замолчал и перевел взгляд на погружающиеся в темноту поля.

[ 44 ]

Из номера в номер

ИЛ 9/2022

никогда не вступал с ними в разговор, но их ненавязчивое присутствие создавало ощущение хоть какого-то соседства. Госпожа Цайт
вдруг словно бы похудела, и движения ее наполнились энергией ворвавшегося ветра. После завтрака, к которому Хансу редко удавалось вовремя проснуться, Лиза с целой корзиной белья отправлялась стирать на оттаявшую реку. Господин Цайт теперь вставал
чуть раньше, завтракал с семьей и почти всегда сразу уходил из дома, словно яркое солнце служило для этого предлогом. Он провожал Томаса в школу и возвращался к обеду. Его слегка остекленевшие глаза свидетельствовали о попутных посещениях таверн.
Добрый день, уже среда!, приветствовал господин Цайт проходившего мимо конторки Ханса, хорошо ли почивали? Я?, отозвался
Ханс, да, вполне, а что? Уж больно непривычно видеть вас, двусмысленно улыбнулся хозяин, проснувшимся еще до полудня. Вообще-то, признался Ханс, я пришел узнать, нет ли для меня почты.
Для вас?, удивился хозяин, нет, ничего нет. Вы уверены?, с тревогой переспросил Ханс. Абсолютно, ответил хозяин, стараясь втянуть живот за конторку, чтобы обрести более респектабельный
вид. А почтальон сегодня уже проезжал?, допытывался Ханс, ведь
почта из Лейпцига приходит по средам, я не ошибаюсь? Совершенно верно, ответил господин Цайт, почтовая карета из Лейпцига
прибыла сегодня утром и проехала мимо наших дверей без остановки. Ханс вздохнул. Плечи его поникли. Впрочем, он быстро справился с собой, повеселел и вышел, пожелав хозяину удачи.
Без четверти четыре, то есть за пятнадцать минут до назначенного времени, Ханс постучал в ворота Готлибов, и Бертольд проводил его в гостиную. Ханс спросил, дома ли господин Готлиб, которому он хотел засвидетельствовать свое почтение, но Бертольд
ответил, что, к сожалению, хозяин уехал с визитами и вернется
поздно. После нескольких минут тревожного ожидания Ханс задался вопросом, приводит ли Софи себя в порядок в своем будуаре или
старается его наказать. Но едва большая стрелка часов коснулась
цифры двенадцать, в противоположном конце коридора зашуршали юбки Софи. Ханс вскочил с дивана, снова сел, снова вскочил.
Добрый день, произнесла Софи, входя в гостиную, и пусть в анналах истории запишут, что непунктуальным сегодня был ты.
Спрятав нос в чашку и выставив над краем только глаза, чтобы
следить за Софи, Ханс вскоре понял, что интерпретировать выражение ее лица на сей раз ему не удастся: она оскорблена или серьезна?, весела ее улыбка или иронична? Он закинул ногу на колено,
она сняла свою ногу с колена. Он сцепил вокруг него пальцы; она
расцепила свои и положила ладонями вниз. Ханс нахмурил лоб,
словно собираясь что-то сказать; она подняла брови, словно приготовившись слушать. Стало быть, ты прочла?, попытался прощупать
почву Ханс. Да, ответила она, твое письмо я прочла и потому просила тебя прийти. Раз уж я здесь, продолжил он, одним словом,
пользуясь тем, что мы оба здесь, я бы хотел еще раз принести свои

Когда они оторвались друг от друга, Ханс заметил, как исказилось
ее лицо, и подумал, что ей страшно оказаться застигнутой врасплох.
Но то, что испытала Софи, не было страхом. Это была томительно-сладостная боль в паху.

[ 45 ]
ИЛ 9/2022

Андрес Неуман. Странник века

извинения за сказанное в тот вечер, но я действительно не хотел,
уверяю тебя, никогда даже не помышлял, то есть в мои намерения.
Не утруждайся, перебила она его речь, ты уже все объяснил в письме. Значит, спросил он, ты по-прежнему на меня сердишься?
Сержусь?, переспросила Софи, и звук ее голоса завис, как вибрация камертона. Она посмотрела вокруг, убеждаясь, что поблизости нет ни Эльзы, ни Бертольда. И совершила нечто столь стремительное, что только потом, в воспоминаниях, но не в тот момент,
Ханс сумел отчетливо разглядеть.
Она подалась вперед.
На секунду замерла.
Перегнулась через низкий стол.
Нашла его губы.
Раздвинула их теплым, решительным языком, повергнув его
рот в полное смятенье.
Коротко, волнообразно.
Отпрянула.
Откинулась назад.
И снова оперлась о спинку кресла, не изменившись в лице.
В ответ Ханс что-то бессвязно промычал. Рот его наполнился
всевозможными вкусами. В голове зашумело. Но поведение Софи
отнюдь не разрешило его сомнений: она смотрела на него совершенно невозмутимо, словно он на какое-то мгновение погрузился в
фантазии, а затем, придя в себя, нашел все на прежнем месте, включая неподвижную, приготовившуюся его слушать Софи. Самым невыносимым и восхитительным было именно это затянувшееся молчание. Софи не выказывала намерений что-либо говорить. А Ханс
перебрал в голове целую сотню слов, но все они растворились у него на языке. Этот поцелуй не имел объяснений.
Ты сожалеешь?, наконец нашелся он, это же так понятно, поверь, то есть, если это был мгновенный порыв и ничего больше, я
буду считать, клянусь тебе, что ничего не произошло, ты можешь
не волноваться, со мной проблем не будет, ведь подобные вещи, одним словом, между друзьями это случается, с кем угодно может случиться.
Софи прикрыла глаза, пропуская мимо ушей этот поток бесполезных комментариев и продолжая наслаждаться предшествующей
тишиной. Затем она медленно улыбнулась. Наклонилась к Хансу,
чтобы снова его поцеловать, на сей раз — гораздо более страстно,
глубоко и продолжительно. Она укусила его за губу. Он положил руку ей на затылок.

[ 46 ]

Из номера в номер

ИЛ 9/2022

На первый взгляд кафе “Европа” могло показаться очередным отражением бесконечных витрин Стекольного проезда, плотно заселенного городскими стекольщиками. Из-за тесноты этой улочки
прогулка между мастерскими действовала гипнотически: каждая
витрина отражалась в витринах напротив, а в солнечные дни эти
отражения накладывались друг на друга, и трудно было найти нужную дверь. По крайней мере, именно так случалось с Хансом всякий раз, когда он сворачивал в Стекольный проезд, чтобы выпить
в “Европе” чашку горячего шоколада или же взбодрить себя энной
чашкой кофе и полистать газеты.
Кафе “Европа” было единственным местом в Вандернбурге, где
можно было прочесть не только несколько жалких страничек “Знаменательного”, но и зарубежную периодику, в основном французскую, а также центральные газеты Берлина, Мюнхена, Гамбурга,
Дрездена и Франкфурта. Впервые оказавшись в кафе, Ханс с удивлением обнаружил на журнальных полках литературное приложение к “Утренней газете”1 и даже “Всеобщую литературную газету”
Йены2. Поскольку сюда же иной раз завозили старые выпуски испанской “Газеты”3 и “Ежедневника новостей”,4 Альваро регулярно,
хотя бы раз в неделю, возился здесь со своей бухгалтерией. Едва
взглянув на новости из своей страны, он тут же принимался честить на все корки короля Фердинанда и цензуру. Однако с явной
жадностью, казавшейся Хансу и странной, и трогательной одновременно (будучи не в состоянии покинуть Вандернбург, его приятель
и из Испании еще не уехал), продолжал читать все подряд. В отведенные для чтения дни Альваро приносил в кафе вырезки из “Досуга испанских эмигрантов”5 и других эмигрантских изданий Лондона, которые получал по подписке. Он занимался тем, что
сопоставлял новости, ожесточенно жестикулировал и забывал про
остывающий кофе.
В ту субботу они сидели за одним из круглых столиков кафе “Европа” под блеклым светом масляных ламп. В глубине зала, в ореоле
табачного дыма, вырисовывались два бильярдных стола. Альваро
только что сложил газету и снова про себя отметил, что Ханс сегодня ведет себя как-то странно, впадая то в эйфорию, то в печаль. И,
конечно, не ошибся. Кроме шарманщика, Ханс ни с кем не говорил
о том, что с ним приключилось в среду в доме Готлибов. Даже с самой Софи, последние письма которой были полны двусмысленно-

1. Возможно, имеется в виду “Stuttgarter Morgenblatt”(“Шгутгартская утренняя газета”).
2. Газета “Allgemeine Literatur-Zeitung” издавалась в Йене с 1785 г.
3. “La Gaseta de Madrid” (“Мадридская газета”) издавалась с 1697 по 1936 г.
4. “Diario de avisos de Madrid” (“Ежедневник новостей Мадрида”) издавался
в XIX в. начиная с 1825 г.
5. Ежемесячный журнал “Ocios de Espa…oles Emigrados” издавался в
Лондоне с 1824 по 1827 г.

1. Здесь: мерзавец (исп.).

[ 47 ]
ИЛ 9/2022

Андрес Неуман. Странник века

стей и намеков. Ханс понимал, что по поводу эйфории объяснять
его другу ничего не нужно, поскольку тот в некотором смысле был
в курсе всей истории с самого начала. Что же касалось печали, то
здесь Ханс решил быть откровенным.
Мне неловко тебе об этом говорить, признался он, но, похоже,
я остаюсь без средств к существованию (ты шутишь!, изумился Альваро, почему же ты мне ничего не говорил?), вот говорю, прежде
мне было неудобно, даже думать об этом не хотелось, все ждал какого-то счастливого случая, сам не знаю какого. До сих пор я вел такой образ жизни: работал, копил деньги, а потом путешествовал,
пока они не заканчивались, и тогда начинал все сначала. Но здесь
получилось по-другому, здесь я задержался дольше, чем следовало,
то есть несообразно своим сбережениям, так что больше оставаться не могу (еще как можешь, дружище, этого не хватало!, возмутился Альваро, решительно шмякнув чашкой о блюдце, сколько тебе
нужно?), нет, спасибо, но, честное слово!, это не решается долгами
(ах, нет?, а чем же?), добрыми известиями. Если они придут, все
встанет на свои места. А если я их не получу в течение, скажем,
восьми, максимум десяти дней, то мне точно придется ехать в Дессау, предстать перед господином Лиотардом и попробовать найти
себе что-нибудь там (но позволь мне хоть немного тебе помочь!,
для чего же существуют друзья?), друзья, дорогой Уркихо, существуют для того, чтобы нас выслушивать, именно этим ты сейчас и занимаешься и, поверь, оказываешь мне неоценимую услугу. У меня
просто камень с души упал, как только я тебе все рассказал! Но теперь, умоляю, не будем больше об этом, и не уговаривай меня брать
у тебя взаймы: если ситуация не изменится, я не смогу вернуть этот
долг, а если, как я надеюсь, изменится, то и нужды в нем не будет.
Cabrоn1, вздохнул Альваро, хлопнув друга по спине, отлично произносишь мою баскскую фамилию! Гораздо лучше, улыбнулся Ханс,
чем ты произносишь немецкие. Альваро, как обычно, заливисто
рассмеялся. Затем он сел прямо, посерьезнел и спросил: Позволь
мне задать тебе только один вопрос, сколько у тебя осталось?, ну,
сколько? Ханс вздохнул, поглядел на потолок, словно производил
расчет на стропилах, и назвал некую сумму. Ни талером больше?,
встревожился Альваро, это все?, а как же постоялый двор? Не волнуйся, следующая неделя оплачена. А будет ли она последней — увидим. Кстати, сменим тему: хватит ли у тебя нахальства еще раз выиграть у меня партию в бильярд?
В тот вечер приятели ужинали в “Центральной”, когда им на
спины опустились две тяжелые, благоухающие цитрусом длани.
Обернувшись, они увидели над собой чисто выбритый подбородок
Руди Вильдерхауса. Извините, господа, сказал Руди, что не подошел поздороваться раньше. Ну что вы!, холодно улыбнулся Ханс,

[ 48 ]

Из номера в номер

ИЛ 9/2022

это мы должны извиниться, что не заметили вас раньше. А вы и не
могли меня заметить, возразил Руди, мой стол в глубине. Я всегда
резервирую именно этот, там спокойнее; почему народ так любит
толочься в дверях? Во всей Германии не найдется гения, который
мог бы дать мне ответ, но факт остается фактом, господа: никто не
желает даже двух шагов пройти внутрь!
Руди расхохотался, зажмурив один глаз и слегка прищурив второй, чтобы пронаблюдать, смеются ли эти двое. Приятели переглянулись и выдавили из себя немного смеха, зазвучавшего, впрочем,
вполне искренне, когда каждый заметил нелепые потуги другого и
расхохотался уже от души. Короче, господа, сказал Руди, указывая
вглубь таверны, буду очень рад, если вы соблаговолите к нам присоединиться. Ханс и Альваро обернулись и разглядели горящие сигары господина Гелдинга и его партнеров.
Какой приятный сюрприз, приветствовал их господин Гелдинг.
Господа, думаю, все вы уже знакомы с господином Уркио, представителем наших оптовых закупщиков в Лондоне. Господин Уркио,
не знаю, знакомил ли я вас раньше с господином Клинсманном?, ну
конечно, ясно, мне тоже так казалось, а с господином Фёллером?,
да вы садитесь, пожалуйста, садитесь!, наш сиятельный господин
Вильдерхаус как раз рассказывал нам, что вы составляете ему компанию в дискуссионном салоне, кто бы мог подумать!, ну и дела!,
дискуссионный салон!, воистину, господин Уркио, вы просто шкатулка с сюрпризом!
В центре стола красовался на блюде жареный цыпленок, рядом — миска эндивия со специями и глубокая тарелка клубники. Ваше здоровье!, рыгнул господин Гелдинг, а затем подцепил двумя
пальцами клубничину и окунул ее в пиво. Руди, с одобрением относившийся к остротам господина Гелдинга, хмурился всякий раз,
когда тот рыгал. Почти сразу же все собравшиеся — Альваро в том
числе — заговорили о делах. Руди и Ханс приглядывались друг к
другу молча, как два игрока за игровым столом. (Ох!, воскликнул
один из партнеров господина Гелдинга, не упоминайте мне вашего Варнхагена, у этого типа только два таланта в жизни: брать авансы и не расплачиваться в срок!) Чем более дружелюбно Руди вел
себя с Хансом, тем сильнее нервничал Ханс: почему он так мило
улыбается, если они никогда не питали друг к другу симпатии?, почему берет на себя труд подливать ему в кружку всякий раз, когда
уровень пива опускается ниже середины?, хочет его напоить?, чтото прознал?, или надеется выведать? (Ради бога, Уркио! Оставьте
при себе свое человеколюбие, да таким манером крестьяне скоро
заживут лучше нас, послушайте, что я вам скажу, мой дед был крестьянином, я знаю, что говорю, и тогда это действительно был тяжелый труд!, и не надо мне про то, что рабочих рук не хватает,
друг мой, конечно, не хватает, если все их дети получили профессию или учатся грамоте!) И все-таки, из чисто мужского гонора,
которого сам в душе стыдился, Ханс выпивал все, что ему налива-

1. Сам понимаешь! (Англ.)

[ 49 ]
ИЛ 9/2022

Андрес Неуман. Странник века

ли, словно своим отказом не просто проявил бы невежливость, но
признал бы, что основания для подозрений у Руди есть. По мере
того как алкоголь тихой сапой заползал в его сознание, ему все отчетливее казалось, что память — это тоже жидкость, пена, пузырящаяся у края стеклянной кружки, сквозь которую просвечивают
все его секреты. (Давайте начистоту, говорил партнер господина
Гелдинга, уважения достоин всякий, кто уважает нас, свое начальство, а то, знаете ли, у каждого теперь свое суждение, а за душою —
ни гроша.) Руди что-то говорил Хансу, говорил очень приветливо,
поглаживая его по плечу рукой, напоминавшей Хансу ползущего
вверх паука (эх, хорошо!, рыгнул господин Гелдинг и грохнул кулаком по столу), рассказывая об охоте и лошадях (даже не надейтесь!, воскликнул другой партнер господина Гелдинга, при падающих ценах иллюзий лучше не питать), говорил с ним очень
ласково и рассказывал, что тоже любит путешествовать и уважает
людей света, что сам объездил половину Европы и скоро объедет
вторую, если Господь и здоровье ему позволят, говорил Руди Вильдерхаус, мы с моей супругой Софи объездим вторую половину Европы и с удовольствием напишем вам письмо: она рассказывала
мне, что вы не только прекрасный друг, но и большой мастер писать письма, а это достойно всяческого восхищения, я очень уважаю людей, знающих цену слову.
В полночь, оставшись опять вдвоем, Альваро и Ханс брели по
Гончарной улице. Они направлялись в “Развеселую таверну”, где
каждую субботу играл оркестрик и девушки танцевали без жеманства, столь характерного для “Зала Аполлона”. Послушай!, нет, ты послушай!, невнятно бубнил Ханс, как ты можешь их выносить? Кого?, не понял Альваро, а!, этих?, да очень просто, дорогой мой,
очень просто: личные симпатии — одно, а дела — совсем другое,
этому я научился в Англии. Раньше я был немного щепетильнее и
много бедней, it’s understood!1 Я же тебе говорил, прервал его
Ханс, она не здесь, серьезно!, разве она не на другой улице?, мне кажется, это вон там, немного позади. Да нет, заупрямился Альваро,
как она может быть позади! иди лучше за мной! Клянусь, продолжал Ханс, каждый раз, когда я их слышу, меня сразу тянет в пещеру.
Твой шарманщик очень странный, возразил Альваро, иногда мне
кажется, что он мудрец, а иногда я смотрю на него и вижу только
нищего, бездомного старика. Шарманщик мудрец, подтвердил
Ханс, и не спрашивай меня откуда, но он все знает. Это очень
странно, не унимался Альваро, где он черпает все то, что говорит,
ты видел хотя бы раз, чтобы он читал?, у него в пещере есть книги?
Никогда, ответил Ханс, он никогда не читает, ему не интересны ни
книги, ни газеты. Когда он не занят игрой на шарманке, то любуется природой. Рядом с ним я всегда чувствую себя немного идиотом,

[ 50 ]

Из номера в номер

ИЛ 9/2022

как будто бы все, что прочитано, прочитано зря, я отдавил тебе ногу?, прости. Ты уверен, что мы идем правильно?
“Развеселая таверна” была одним из тех заведений, где ко всему
относятся запросто. Едва посетитель оказывался внутри, как зажигательные ритмы и запах пота позволяли ему сразу расслабиться.
Любой, кто приходил сюда, едва волоча ноги, уходил чуть ли не
вприпрыжку, спрашивая себя, как все-таки такое могло произойти.
Народ сюда наведывался самый разный, всякого сословия, за исключением аристократов — эти предпочитали места более потаенные, подальше от центра, хотя занимались в них тем же самым, но
за гораздо большие деньги. В “Развеселой таверне”, как гласила (не
лишенная орфографических ошибок) надпись на табличке, укрепленной рядом с кривым зеркалом, приветствовались не дамы и господа, а просто люди. Полиция в дела заведения нос не совала, только требовала соблюдения трех правил: закрываться не позднее
трех ночи, не устраивать танцулек во время религиозных праздников и — в соответствии с “Регламентом свободного посещения публичных заведений города Вандернбурга” — не позволять посетителям носить маски. Уже начиная с ужина в таверне можно было
заметить отдыхавших от работы жандармов.
Едва они толкнули нужную дверь, как Хансу вспомнился шарманщик, держащий перед глазами растопыренную пятерню.
Ханс пьяно улыбнулся и так затосковал по старику, словно не видел его сто лет. И тут же решил: завтра к нему схожу. Приятели
окунулись в горячий полумрак “Развеселой таверны” и стали искать, куда бы притулиться. Неожиданно одна из спин показалась
Хансу знакомой: тяжелая, сутулая фигура с одеревеневшими, будто сведенными судорогой мышцами. Почувствовав на себе чужой
взгляд, посетитель обернулся: лоб и верхнюю половину лица
Ламберга закрывала потрепанная маска. Перед ним на безопасном расстоянии стоял официант и уговаривал упрямца ее снять.
Но Ламберг, казалось, ничего не слышал. Руки его свисали вниз,
но держал их он как-то напряженно, словно пытаясь отжать невидимую пружину. На секунду Хансу показалось, что сейчас он расколет стул и обломками оглоушит официанта. Но Ламберг лишь
покачнулся, стащил с себя маску и ринулся к Хансу с объятиями.
От него несло перегаром, спина не гнулась. С облегчением покосившись на Ханса, официант исчез в толпе танцующих. На кой
черт тебе понадобилась эта маска?, недоумевал Альваро. Ламберг
медленно поднял лежавшую у Ханса на плече голову и пробормотал: Просто захотелось карнавала. Он немного всплакнул. Потом
успокоился и снова замер с отсутствующим выражением лица.
Идем, позвал его Ханс, выпьешь с нами.
Они подошли к стойке и заказали три водки у того же официанта, который пару минут назад препирался с Ламбергом. Официант
тревожно на него поглядел, но Ламберг, казалось, сосредоточил
все свое внимание на какой-то точке потолка. Пока официант на-

Остатки тепла переваривались в глубине пещеры подобно тому,
как переваривается в желудке суп. Уже недели две, как чрево пещеры приятно притупляло полуденный зной и смягчало все еще ощутимую прохладу ночи. Шарманщик копался в сердце шарманки при
свете двух больших сальных свечей. Каждая из сгруппированных
тройками струн крепилась на шуруп, образуя вокруг него петлю, которую непрерывно разбалтывали пальцы времени. Двигаясь в обратном направлении, иссохшая рука шарманщика подтягивала
струны ключом. Над шурупами виднелись надписанные грифелем,
по-детски неуклюжие (или по-стариковски неуверенные) буквенные обозначения нот: A, H, C, D...
Так же тщательно анализировал Ханс свою последнюю встречу с Софи на пятничном Салоне. Он пересказывал шарманщику
все подробности и, хотя сам ни в чем не был уверен (даже в том,
что сможет присутствовать на ближайшем Салоне), все же чувствовал, что в разговоре со стариком все неясное становится ясным, словно каждая подтянутая струна знаменовала собой предсказанную возможность, разрешенное сомнение. После того
безрассудного поцелуя Софи при встречах была столь же сдержанна, сколь отважна была в своих письмах. Наедине они больше
не встречались, что отнюдь не казалось Хансу дурным знаком, поскольку он предчувствовал близкое развитие событий. Какие
стояли в комнате цветы?, спросил шарманщик, зажав губами шип
и снизу вверх поглядывая на Ханса. Цветы?, задумался тот, по-моему, туберозы. Туберозы?, оживился шарманщик, ты уверен?
Кажется, да, ответил Ханс, белые, они сильно пахли, похоже, туберозы, а что они означают? Они означают, улыбнулся шарманщик, закрывая крышку инструмента, наслаждение, опасное наслаждение.
На небе набухла и округлилась луна, похожая на дверной глазок. Впрочем, в ту минуту, когда Франц мочился на сосновый ствол,
никто во всем Вандернбурге на небо не смотрел, как никто не смотрел на часы Ветряной башни и не замечал их сходства со снабженной стрелками луной. Только Ханс и шарманщик, сидя у входа в пещеру, намеренно вглядывались в ночь. Прежде, до их знакомства,
Ханс никогда не смотрел так подолгу в небо. Теперь же он привык
к этому размеренному времяпрепровождению, сближавшему их без
всяких слов и действий. Одинокие редкие звезды напоминали соль,

[ 51 ]
ИЛ 9/2022

Андрес Неуман. Странник века

полнял их стаканы, одна свеча с висевшего над стойкой железного
кольца вдруг упала прямо на его рубашку и подожгла ткань рукава.
Водка из опрокинувшейся бутылки растеклась по барной стойке.
Все стоявшие по соседству обернулись. Альваро и Ханс испуганно
вскрикнули. Кто-то подбежал, чтобы облить официанта из сифона,
а сам он смотрел на Ламберга со смесью ненависти и изумления.
Ламберг по-прежнему молчал, устремив неподвижный взгляд на
прожженную рубашку.

[ 52 ]
ИЛ 9/2022

которую кто-то сдул с ладони на небесный свод. Ханс и шарманщик
видели их совсем по-разному. Для Ханса необъятность неба означала тревогу, выбор, неизвестное будущее. Шарманщик видел в очертаниях горизонта родной дом, защитный рубеж, свершившееся настоящее.
Ханс прошептал:

Из номера в номер

Небесными лучами
Упьемся, как вином;
Светить мы будем сами
1
В сиянье неземном .

А это что такое?, спросил шарманщик. Это Новалис, ответил
Ханс. Кто таков?, спросил старик. Кто таков?, улыбнулся Ханс, это
мой друг. А!, откликнулся старик, так почему бы тебе не прихватить
его к нам, сюда, как-нибудь вечерком?
Вернувшись в свою комнату после довольно стремительного
возвращения из пещеры, Ханс никак не мог заснуть. Струйки пота
угрями извивались по его спине. Тело словно одеревенело. Лежа на
спине, голый по пояс, он слышал каждый шорох ночи, стропил и
окружавшей его мебели. Ноги не находили себе места. Дышать
приходилось ртом. Он резко откинул одеяло. Провел рукой по низу живота. Пенис был напряжен. Ханс сбросил с себя оставшуюся
одежду. Мошонку свело холодом, головка пениса пылала. Он сжал
его в руке и принялся возбуждать. Он делал это с каким-то ожесточением. Кожа следовала за его движениями, словно красная резина. Снизу вверх поднималась стиснутая кольцом сила. Ханс развел
колени. Вены на руке набухли. Кровь колотилась в висках. Живот
пытался сбросить с себя тяжесть. Все в его теле устремилось вверх.
Он дрожал. Ему необходимо было исторгнуть это из себя немедленно. Сейчас.
В приоткрытое окно, шевеля занавески, залетал ветерок. Было
уже очень поздно, но Софи еще не погасила ночник. В спальне пахло маслами: ламповым маслом, а еще древесными, миндальными
маслами для кожи. Раскиданные на туалетном столике щетки, расчески и пудреницы выдавали недавно царившую здесь сумятицу.
На краю умывальника лежала влажная губка, на нижней полке примостились мягкие салфетки, кувшин, ароматические жидкости,
мыльница и два полотенца, одно из них — недавно использованное. Рядом с кроватью, на овальном коврике, отдыхали небрежно
сброшенные домашние туфли. По другую сторону шелковистой
массой поблескивала ночная рубашка. Одна рука Софи лежала поверх теплого оранжевого одеяла, другая волнообразно змеилась
под ним. Губы ее пересохли, и приходилось то и дело увлажнять их

1. Новалис “Гимны к ночи”. Перевод В. Б. Микушевича.

В своих письмах Ханс обращался к ней “милостивая Барышня”, Софи в ответ называла его “уважаемым Простофилей”. Он подписывал свои послания: “С должным почтением, ваш будущий похититель”, она прощалась с ним фразой: “До столь нескорой встречи, у
нас дома, в семь”. Он посылал ей гребень в конверте и прикладывал
записку: “Чтобы воспоминания обо мне не оставляли твою голову в
покое”. Она подтверждала получение, даря ему локон своих волос в
тонкой бумаге с такой припиской: “Чтобы ты мог убедиться в исполнении твоих пожеланий”. Они чаевничали вместе почти ежедневно, расчетливо и бесстыдно привлекая к своим беседам господина Готлиба, поскольку известно: все, что произрастает на виду,
не так бросается в глаза. Они испытывали извращенное удовольствие, обращаясь друг к другу на “вы” и переглядываясь на “ты”. Софи
не знала, а может, не хотела знать, что будет с ней потом. Одно
лишь ей было понятно: коль скоро происходит то, чему суждено
произойти, она хочет только одного — не думать. Будучи формально обрученной, она вовсе не собиралась отказываться ни от одного
из своих обязательств, но это все будет потом, после лета, а сейчас — не важно!
Во вторник с утра Ханса одолели два разнонаправленных настроения. Проснулся он на удивление рано и сам. Напевая lied1,
умылся над тазом и побрился перед акварелью. Но вдруг, словно
вспомнив какое-то событие, задумчиво уставился в окно. Сидя на
крышке сундука, он собрался с духом и произвел устрашавшие его
расчеты, из которых сделал вывод: два, максимум три, дня, если питаться только дома. В тревоге и надежде он спустился вниз и вопросительно посмотрел на господина Цайта. Хозяин устало пожал плечами: Писем нет, если будут, я сообщу.
Все утро Ханс читал, потом позавтракал на кухне и отправился
на Рыночную площадь поздороваться с шарманщиком. Кофе из
экономии пить он не стал. Решил было нанести визит Готлибам, но
Софи уехала куда-то с Руди. После ужина, не испытывая ни малейшего желания спать, Ханс пошел по кривым, по-прежнему неузна-

1. Песня (нем.).

[ 53 ]
ИЛ 9/2022

Андрес Неуман. Странник века

языком. Невидимая игла колола бедра и грудь. Снова и снова она
подносила большой и указательный пальцы ко рту и облизывала.
Потом опускала руку под одеяло, изнывая от нетерпения, от острой жажды. Слюна гусеницей поползла из угла ее рта к подбородку, от подбородка к шее, от шеи к углублению ключиц, от ключиц
к груди, к ближайшему ребру, к впадине живота, а с живота — через
легкую поросль волос — до самого паха. Все складки ее тела раскрылись. Судорога рванулась наружу. Палец-колибри продолжать
упорствовать. Софи уступила наслаждению и рухнула в бездонную
пустоту.

[ 54 ]

Из номера в номер

ИЛ 9/2022

ваемым улочкам, через Высокие ворота, к мосту, а затем к сосновой
роще. Франц приветствовал его радостным лаем. Шарманщик еще
не спал или сделал вид, что не спал. Я принес вам сыру, объяснил
свое появление Ханс. Спасибо, мой мальчик, поблагодарил старик,
но что случилось? Ничего, ответил Ханс, не знаю, просто сыру принес. Шарманщик обнял его своими хрупкими руками, взял в грязные ладони его лицо и предложил: Расскажи.
На следующий день рано утром дробь копыт оборвалась у постоялого двора. Почтовый рожок заставил бритву господина Цайта замереть посреди намыленной щеки, и на подвязанный вокруг
шеи платок капнули две темные капли. Хозяин тихо чертыхнулся
на чистейшем вандернбургском диалекте. Когда рожок протрубил
во второй раз, он выпятил живот, раздраженно хрюкнул и громко
кликнул дочь. Спроси, что ему надо, прочистив горло, приказал
господин Цайт, и разбуди этого лежебоку из седьмого. Лиза открыла дверь, почтальон окинул ее нетерпеливым взглядом и, не спускаясь с седла, вынул из седельной сумки и бросил ей в руки конверт с
сургучной печатью. Вокруг, сверху и снизу, словно дневные фонари, засветились в окнах любопытные лица соседей.
Лиза промчалась по коридору третьего этажа и едва не врезалась в Ханса, который, не успев одеться, стоял закутанный в шерстяное одеяло. Ханс с улыбкой приветствовал Лизу. Она задержала
взгляд на его безупречно ухоженных зубах. Оглядела шершавый от
темной щетины подбородок и вздрогнула, сама не зная почему чувствует себя такой дурехой. Ну что, Лиза, отдашь мне письмо?, спросил Ханс. Что?, встрепенулась она, ах, да!, извините.
Ханс вскрыл конверт и торопливо принялся читать его с конца.
Не прочитав остального, он уронил письмо на пол и побежал одеваться.
Прочертив траекторию маятника, листок приземлился текстом
вверх возле ножки стула. Свет из окна перерезал его пополам. На
более светлой половине, между эмблемой в виде птицы и начальной строкой письма, бросалась в глаза надпись: Издательство Брокгауза, Лейпциг.
Как обычно в полдень, воздух в “Центральной” начинал потихоньку густеть и наполняться запахами жареной пищи и рабочей
одежды. Впервые за долгие месяцы Ханс почувствовал симпатию к
набившимся в таверну вандернбуржцам. Стало быть, ты остаешься?, возликовал Альваро, чокаясь кружкой с кружкой Ханса. Ханс
радостно кивнул, улыбаясь перепачканными пеной губами. Вот
ведь незадача, ni…o!1, засмеялся Альваро, а я уж не чаял, когда же ты
исчезнешь с глаз моих долой!
Еще в середине апреля, когда его финансы начали подавать первые признаки истощения, Ханс написал письмо в издательский дом

1. Здесь: детка! (Исп.)

[ 55 ]
ИЛ 9/2022

Андрес Неуман. Странник века

Брокгауза, предложив свои услуги в качестве рецензента и переводчика. К письму он приложил пространное описание своего профессионального опыта (частично вымышленного) и перечислил
кое-что из своих публикаций. Среди прочего в нескончаемом списке своих достоинств Ханс упомянул, что переводит на немецкий —
с большей или меньшей степенью мастерства, в зависимости от конкретного текста — с любого европейского языка, представляющего
интерес с точки зрения литературной традиции. И в этом пункте,
несмотря на постоянно преувеличиваемый опыт, не так уж покривил душой. Он выразил готовность писать подробные статьи об
авторах и книгах, отобранных издательством для перевода, составлять предисловия к сборникам стихов зарубежных поэтов, переводить эссе и стихи для журнала “Атлас”. А в дальнейшем, если издательству это покажется интересным, готов был составить большую
антологию поэтов, пишущих на всех европейских языках. Ответ,
хоть и заставил Ханса ждать и даже заподозрить, что какие-то из его
автобиографических вымыслов были разоблачены, все же оказался
весьма благоприятным: издательство как раз лишилось двух своих
сотрудников (одного — в связи с кончиной, второго — по причине
увольнения) и подыскивало достойного рецензента, а также нового, хоть сколько-нибудь постоянного переводчика. Хансу предлагалась должность в журнале “Атлас”. Но в качестве рецензента он должен был пройти месячный испытательный срок. Издательство
принимало к сведению его предложение относительно антологии
европейской поэзии, хотя в этом смысле ничего конкретного обещать не могло. Учитывая финансовое положение Ханса, самым приятным в этом благосклонном ответе было то, что к нему прилагались два задания, одно из которых сулило хорошее вознаграждение
(второе предполагалось выполнить бесплатно — по словам издательства, “как подтверждение взаимных добрых намерений”). Едва
дочитав ответ и прежде чем отправиться в “Центральную” на встречу с Альваро, Ханс настрочил два письма: первое, покороче, адресовалось издательству Брокгауза, было написано в максимально ровной интонации и содержало согласие на предложенные условия, а
также обязательство выполнить работу не позднее чем в десятидневный срок; второе, бестолковое и восторженное, сообщало добрую весть Софи. Засим он сбежал по лестнице вниз и обратился к
хозяину: уважаемый господин Цайт, я хотел бы поговорить с вами о
деле. После двадцати минут подсчетов и пересчетов, обоюдных препирательств и театральных стенаний хозяина, Ханс заключил новый договор на месяц проживания с еще одной едой (еще одной?, и
речи быть не может!, это просто невозможно!, знаете ли вы, господин Ханс, какие нынче цены?, вы разорить меня решили?, двухразовое питание, говорите?, даже не заикайтесь, ничего не выйдет!).
Пока Ханс препирался с хозяином, Софи, закрывшись у себя в
спальне, читала письмо, которое ей только что принесли. Она лежала на животе поверх пухового одеяла, обшитого оранжевой таф-

[ 56 ]

Из номера в номер

ИЛ 9/2022

той, скрестив в воздухе согнутые в коленях ноги, и невольно радостно вскрикнула, когда дошла до того места, где говорилось: “...так
что, если все будет хорошо, тебе придется еще какое-то время потерпеть меня в Вандернбурге”. На ее крик прибежала Эльза — узнать, что случилось. Софи прикрыла письмо подушкой и с невозмутимым видом села на кровати: Абсолютно ничего, а в чем дело?
Мне показалось, удивилась Эльза, что вы кричали. Похоже, дорогая, улыбнулась Софи, что в этом доме уже чихнуть нельзя без последствий!
В тот же день, позавтракав с Альваро и влив в себя одну за другой три чашки крепкого кофе, Ханс вернулся на постоялый двор и
через две ступеньки взбежал на свой этаж. Решительно распахнул
свою дверь. С порога пристально посмотрел на сундук. На дубовом
письменном столе его ждали три увесистых фолианта, копировальная бумага и чернильный прибор. Ханс встал на колени возле сундука. Попробовал его сдвинуть, чтобы напомнить себе, насколько
он тяжел. Вздохнул. Погладил его горбатый деревянный хребет и
одну за другой расстегнул металлические пряжки. Внутри громоздились книги, за время долгих путешествий смешавшиеся в общую
груду. Первыми ему на глаза попались его старый греческий словарь, учебник итальянских глаголов, красный томик стихов Новалиса и французская грамматика, почти лишившаяся обложки.
Работать Хансу позволяла почта, летавшая в оба конца, как ветер.
Он отсылал задания в Лейпциг каждую неделю. Издательство отправляло ему деньги курьерской службой, а он забирал их в банке
Вандернбурга — аляповатом квадратном здании неоклассического
стиля, выступавшем из череды домов в конце Герцогской улицы,
откуда на заре, как привидения, разлетались во все стороны желтые экипажи с эскортами жандармов. То, что у него появилась постоянная работа в Вандернбурге, казалось ему странным и одновременно естественным. Он по-прежнему чувствовал, что город этот
ему чужд и что, недавно в него приехав, он очень скоро его покинет. Но иногда, петляя по узким улочкам или прогуливаясь по Рыночной площади, он оглядывался по сторонам, и его охватывало
неожиданное ощущение гармонии: ему нравились заостренные
башни, горбатые пригорки и сплетенные в заманчивый лабиринт
проулки. И тогда он ускорял шаг и говорил себе “нет”, поскольку
точно знал, что не останется здесь надолго, и старался стряхнуть с
себя эту ненужную привязанность при помощи воспоминаний о
сотнях других городов, в которых уже побывал.
Просыпался он примерно в полдень, что-нибудь ел в таверне и,
если оставалось время, пил с Альваро кофе (не одну чашку, а три) в
кафе “Европа”, где они просматривали прессу и говорили всегда о
том же, всегда о другом. Не считая пятничных Салонов, вечера он
проводил в вандернбургской библиотеке, читая, или на постоялом
дворе, переводя. Иногда, особенно по воскресеньям, он забегал на

[ 57 ]
ИЛ 9/2022

Андрес Неуман. Странник века

площадь послушать шарманщика, и, если видел, что тарелка пуста,
дожидался, пока кто-нибудь остановится рядом, и с показным восхищением высыпал в нее монеты. Монеты, которые шарманщик
ему тут же возвращал, едва только Ханс приходил его навестить.
Ужинал он обычно на постоялом дворе, еще некоторое время читал или переводил, а затем шел в пещеру и оставался там до зари. А
Софи? С ней Ханс виделся коротко, но регулярно: помимо долгих
пятниц, оба старались устроить себе коротенькие свиданья, пили
вместе чай и придумывали разные способы, как — якобы ненароком — встретиться где-нибудь в центре, искали любой повод, чтобы
побыть вместе несколько минут. И, конечно, были письма, летавшие в оба конца, подобно почтовым каретам, подобно ветру, подобно словам в двуязычных словарях, с Оленьей улицы на улицу
Старого Котелка и обратно.
Вандернбургская библиотека была такой же, как и почти любая:
уродливой, но милой, бедной, но неоценимой. В ней работала пухленькая девушка, любившая беспричинно смеяться в ответ на всякий обращенный к ней вопрос и часами сидевшая с раскрытой книгой в белых, словно вылепленных из папье-маше руках. Библиотека
тоже годилась для встреч с Софи — она частенько сюда заходила,
чтобы почитать те книги, которые в их доме не приветствовались.
Помимо свечей, полок и пыли в библиотеке Вандернбурга имелись
журналы, специальные альманахи, приключенческие романы, путевые заметки, дидактика и история, местная периодика и полная — номер к номеру — подборка местной газеты.
Газета “Знаменательное” представляла собой четыре листа заковыристого синтаксиса и высокопарной лексики. Информация в
ней почти всегда ограничивалась местными новостями, зато тут
достигала вершин скрупулезности: подробнейшие, час за часом, освещения заседаний муниципального совета; речи председателя
Ратцтринкера без купюр, со всеми повторами, витийством и отступлениями; жалобы читателей на состояние уличной клумбы, куска
тротуара, уличного фонаря; утомительные перечисления хворей,
происшествий и кончин; анонсы, похороны, рождения, женитьбы
и приемы знатных семейств, Вильдерхаусов в том числе. Обычно в
газете имелась вставка с какой-нибудь важной новостью из соседних городов, а иногда даже с сообщением о событиях международного масштаба, как то: коронации, войны, перемирия. Еще в ней
был экономический раздел с ценами на сельскохозяйственную
продукцию и другими рыночными котировками (Ханс вздрогнул,
увидев, что автором ежемесячного обзора на эту тему является господин Гелдинг) и с индексами национальной, парижской и лондонской бирж. По воскресеньям, сразу после гневной проповеди некоего преподобного Вейса и объявлений о предстоящих на неделе
священных обрядах публиковалось какое-нибудь стихотворение
или литературно-критическая статья профессора Миттера, в подзаголовке обычно именуемого “светочем нашей литературы, беспри-

[ 58 ]

Из номера в номер

ИЛ 9/2022

страстным, бдительным читательским оком, образцом непревзойденного вкуса, доктором Г. Л. Миттером”.
Ханс пожалел, что на полках вандернбургской библиотеки так
мало поэзии, зато с радостью обнаружил там девять томов “Всеобщей истории” Роттека, в которую частенько заглядывал, и спасительную энциклопедию Konversationslexikon1, изданную как раз
Брокгаузом. Однажды вечером, забравшись на лесенку, чтобы достать очередной том Роттека, Ханс сверху обратил внимание на какую-то пышную, затянутую в корсет даму. Она стояла к нему спиной, но Ханс сразу узнал ее, едва она заговорила с библиотекаршей:
это была госпожа Питцин, тоже регулярно посещавшая библиотеку, чтобы ознакомиться с новыми рекомендациями “Рейнской Минервы” и “Филомелы Суабы”, а заодно жадно проглотить очередной номер “Газеты элегантного мира”, “Капризов наших дней” или
журнала “Выдающиеся дамы”.
Как-то раз, когда Ханс снисходительно наблюдал за госпожой
Питцин, она подошла к нему и заговорщически прошептала, заставив его призадуматься: на улице я встретила Эльзу, она сказала, что
Софи придет сюда в течение часа. Ханс закрыл книгу и вопросительно воззрился на госпожу Питцин, словно ожидая дальнейших
объяснений. Но госпожа Питцин лишь повторила: В течение часа.
И исчезла среди библиотечных полок.
Лиза принесла с собой запах реки. Принесла пылающий лоб, ледяные руки, прибрежную глину на подоле юбки и речную усталость.
Захлопнув дверь ногой, она шмякнула об пол переполненную корзину белья и, вздохнув, стащила с головы платок. Пару раз окликнула мать. Ответа не последовало. Тогда Лиза прошла на задний двор,
быстро развесила белье и обежала дом: отец тоже куда-то ушел, Томас еще не вернулся из школы. Лиза умылась, причесалась и поднялась наверх.
Она постучала в дверь и, не успел Ханс предложить ей войти,
сразу вошла. Он сидел, склонившись над письменным столом, в окружении книг, с пером в руке. Лиза остановилась, разглядывая откинутый пюпитр, стремительные строчки, чернильницу без крышки. В этих значках, в самом печатном формате было что-то такое,
что приводило ее в восторг, несмотря на непонимание, а может
быть, именно благодаря ему. Особенная магия заключалась для Лизы в том, что Ханс мог долгие часы проводить, погрузившись в какие-то страницы, в плену своего оцепенелого воодушевления. Когда он читал, то казался другим, лицо его менялось, становилось
далеким, но довольным, как лицо поющего человека. Отец Лизы
тоже читал, в основном газеты, но читал по-другому: он просто пе-

1. Энциклопедический словарь (нем.), начал издаваться в 1796 г., предшественник энциклопедии Брокгауза.

[ 59 ]
ИЛ 9/2022

Андрес Неуман. Странник века

релистывал страницы, особо в них не вникая, похожий на того,
кто, подойдя к реке, трогает воду ногой и поворачивает обратно.
Ханс вел себя не так. Он делал... но что он делал?, что его так увлекало? Если погрузившийся в книги человек выглядит настолько
другим, она тоже хочет этому научиться.
Добрый день, произнес Ханс, я тебя слушаю. Как поживаете?,
спросила Лиза. Хорошо, спасибо, работаю, ответил он, я тебя слушаю. Я только хотела узнать, как вы поживаете, промямлила она, и
еще... забрать ваше грязное белье. Белье?, переспросил Ханс. Да,
кивнула Лиза, оглядывая комнату, где вы его держите? А твоя матушка?, удивился Ханс, вставая из-за стола, разве не она этим занимается? У матушки, ответила Лиза, обходя стол, не хватает времени на все, стало быть, я должна ей помогать, вот я и пришла, так где
вы держите грязное белье? Дело в том, смутился Ханс, я не знаю,
надо ли это, послушай, ты уверена, что твоя матушка велела тебе забрать у меня?.. Ах вот что!, воскликнула Лиза, под кроватью!, по-вашему, это подходящее место для белья? Пожалуйста, Лиза, оставь,
попросил Ханс, не нужно, я серьезно!
Ханс попробовал отнять у нее корзину.
Ты меня слышишь?, настаивал он, тебе не следует, да отдай ты,
ради бога, корзину! (ведь это моя работа, возразила Лиза, так какая
разница?), вот именно, Лиза, какая разница, серьезно, я сам могу
спуститься во двор (во двор?, удивилась она, во дворе как следует не
постираешь, нужно идти на реку), ну, хорошо, схожу на реку (вы?,
засмеялась Лиза, да вы ни единого пятнышка не отстираете!), дай
сюда! (отпустите рукав, ну же!, настаивала она, притрагиваясь к его
пальцам), Лиза, послушай, смотри (как скажете, только отпустите
рукав), дело в том, что я считаю (так вы отпустите?), да!, нет!, минутку, послушай, тебе нужно учиться, понимаешь?, учиться в школе, отдай корзину, ты...
Так что же вы меня не учите?, замерла на месте Лиза.
Прости?, переспросил Ханс, завладев наконец корзиной.
Так учите меня, сказала Лиза, читать эти книги, которые читаете сами, ведь вы говорите, что я должна, что я должна?, вот и учите
меня (но я, то есть, смешался он, вернее, твои родные...), и не думаю, что это будет так уж трудно, я знаю немало грамотных дураков. Отдайте же мне корзину. Вот, так лучше, спасибо. Так, значит,
завтра начнем? А сейчас извините. Матушка вот-вот придет, у нас
уйма дел. Не буду вам мешать. До завтра.
Лиза спустилась вниз, чувствуя на губах улыбку и легкие колики в животе. Она вымыла кухню и пошла забирать Томаса из школы. По дороге ей повстречалась госпожа Цайт, спешившая домой,
чтобы приготовить полдник. Ты опаздываешь, сказала она Лизе,
мне не нравится, что твоему брату приходится ждать у дверей. Я
стирала, ответила она, и убирала кухню. Очень хорошо, не сдавалась госпожа Цайт, но идешь ты слишком поздно. Я иду вовремя,
возразила Лиза. Если будешь и дальше препираться, перебила ее

[ 60 ]

Из номера в номер

ИЛ 9/2022

госпожа Цайт, то придешь еще позже. Когда заберешь брата, погуляй с ним на площади, а я пока сготовлю полдник, сама знаешь, как
он ведет себя дома. Но мама, запротестовала Лиза. Но госпожа
Цайт уже отвернулась и уходила прочь в противоположном направлении.
Возле барочного фонтана на Рыночной площади Томас и его
приятели играли в жмурки. Лиза наблюдала за ними со смесью досады и зависти, как будто вместе с этой игрой упускала что-то очень
личное, но что-то новое, недавно вошедшее в ее душу, не позволяло ей присоединиться к играющим. Братишка бежал с завязанными
глазами, вытянув руки вперед. Вдруг он остановился, оттопырил
ногу и три раза пукнул. Томас!, завопила на него сестра. Другие дети покатились со смеху. Томас снова бросился в погоню. Он поймал одного из своих приятелей, сгреб его в охапку, ощупал ему лицо, живот и пониже и выкрикнул его имя. Подбежали все
остальные, чтобы помучить пленника. Образовалась куча-мала,
вспорхнули голуби, кто-то кому-то влепил пару затрещин, после чего повязка перекочевала на глаза другому ребенку. Лиза изумленно
улыбнулась. Возможно, эти мальчишки выглядели оболтусами, но
веселиться они умели. Интересно, когда она сама последний раз играла в жмурки? Давно. Впрочем, не так давно. В прошлом году. А почему с тех пор не играла? Потому что ей это уже не к лицу, потому
что она уже выросла из таких игр. Неужели? Конечно. Вообще-то.
На какое-то мгновение Лизе все же захотелось побежать за братом,
подурачиться с ним, покуролесить. Она уже готова была так и поступить, как вдруг сердце ее сжалось: с другого конца площади к
ней приближался Ханс. Он шел к ней? Конечно. А может, и не к
ней, потому что вдруг стал отклоняться в сторону, но куда?, пока не
остановился перед бородатым стариком, который зарабатывал игрой на передвижной шарманке. Ханс наклонился, положил в тарелку монету и — вот чудеса! — погладил черную собаку нищего. Только после этого он поднял голову и заметил Лизу. С хорошо
рассчитанным безразличием она подняла в приветствии руку. Потом повернулась и окликнула брата: Томас, бога ради, будет тебе валять дурака, пошли домой, уже поздно!
Назавтра в полдень Лиза явилась к Хансу и все-таки уговорила
его тайно давать ей уроки. Они решили встречаться раза два в неделю, примерно в одно и то же время: когда Ханс уже встал, Лизин
отец уже отправился пить пиво, а мать закрылась на кухне, чтобы
готовить обед. Получасовой урок — именно на это время, согласно
Лизиным расчетам, она могла безнаказанно исчезнуть из поля зрения родителей. Полчаса погружения в книги. Полчаса чтения с не
свойственным ей выражением лица. Полчаса наедине с ним. Ханс
купил ей тетрадку и карандаш. Все это он запер от любопытных
глаз в сундук.
Лиза начала учить алфавит, складывать слоги и составлять слова с такой быстротой и рвением, что Ханс не переставал изумлять-

[ 61 ]
ИЛ 9/2022

Андрес Неуман. Странник века

ся. Видя, как она старается, выписывая слова, слушая, как с трогательным тщанием выговаривает дифтонги, Ханс испытывал искреннее волнение (волнение, смешанное с другой, более темной
дрожью) и понимал, что еще не все потеряно. Лиза училась с почти яростным усердием. Занимаясь уборкой, шитьем или стиркой,
она только и делала, что повторяла мудреный алфавит. По ночам,
когда родители уже спали (или, оборвав торопливый скрип кровати, прекращали громко сопеть), она зажигала масляную лампу, пододвигала ее к кровати и карандашом брата тщательно выписывала
буквы. Ей нужно было делать задания хорошо, и не просто хорошо,
а еще лучше. Слишком многое было поставлено на карту: ее любовь, успех, родительская кара, мнение Ханса.
Как-то раз, когда Ханс писал рецензию на книгу, его отвлек шум
в доме. Отвлек отчасти потому, что книга казалась ему откровенно
скучной, отчасти потому, что трудно было не обращать внимания
на возбужденный голосок вернувшегося из школы и бегавшего по
коридорам Томаса. Ханс с хрустом потянулся и пошел в гостиную
выпить кофе. Увидев, что он спускается вниз, Томас, как всегда, радостно его приветствовал, проделал несколько кульбитов, хихикнул и убежал искать новых развлечений. Ханс смотрел ему вслед,
чувствуя себя одиноким и думая о том, что нет на свете более беспечного взгляда, чем взгляд резвящегося ребенка. Эти неугомонные глаза Томаса, так же быстро загоравшиеся, как и терявшие интерес, этот взгляд, кочующий по окружающему миру, — влюблялся
ли он во все, что видел, или просто ни на чем подолгу не задерживался?
Томас любил так упоенно ковыряться в носу, как будто в глубине его ноздрей таились какие-то несметные сокровища. И делал это
не одним пальцем, а двумя, большим и указательным, складывая их
в неутомимую клешню (большим он копал внутри, а указательным,
словно шарниром, регулировал процесс снаружи). И так, деловито
чистя нос, он делал уроки. Вернее, просто смотрел на них, не написав в тетради ни единой закорючки. С тех пор как Ханс стал оставаться дома и переводить, у него появилась возможность поближе
познакомиться с привычками Томаса и убедиться в том, сколь слаба его тяга к учебе. Из симпатии к этому ребенку и, может быть,
стремясь скрыть от самого себя свое внимание к Лизе, он иногда
помогал Томасу делать уроки.
Школьная программа Томаса состояла из чтения, чистописания и арифметики, но львиную долю в ней занимал катехизис. Как
выяснил Ханс, одноклассники Томаса были детьми ремесленников, крестьян и живших в городе евреев, иными словами, школа
была публичной. На прошлой неделе Томас плохо себя вел, по
крайней мере, так считал учитель, который задал ему сто раз написать в тетради девиз “Терпение, Благочестие, Целеустремленность” и столько же раз просклонять все три существительных.
Учитель застукал Томаса в тот момент, когда он менялся с прияте-

[ 62 ]

Из номера в номер

ИЛ 9/2022

лем постыдными картинками. В течение четверти часа учитель порол обоих перед всем классом. И попутно комментировал, что делает это им во благо и что они должны научиться отвечать за свои поступки. Узнав о случившемся, господин Цайт пошел в школу
извиняться. Учитель напомнил ему, что если в доме не поддерживается такая же строгая дисциплина, какую стремятся привить детям
в школе, то все усилия учителей будут тщетны. Большой дока в педагогике, господин Цайт вернулся домой в страшном гневе и еще
четверть часа порол сына, припоминая ему все жертвы, которые
принесли ради него мать и отец.
Ханс пробовал убедить Томаса в необходимости учебы, но мальчик простодушно и одновременно прагматично отметал все выстроенные перед ним аргументы. Ну для чего мне читать?, возражал
он, опершись локтями о книгу. Для всего, отвечал Ханс, для любого
дела, которым ты хочешь заниматься. А я хочу заниматься ничем,
парировал Томас. Для этого, улыбался Ханс, то есть чтобы жить и
ничем не заниматься, тебе придется особенно много узнать. Но существует только три способа что-то узнать, Томас: на собственном
опыте, из того, что ты услышал, и из того, что прочитал. Но поскольку детям почти ничего не разрешают делать и не позволяют
слушать взрослые разговоры, единственное, что им остается — читать, понимаешь? Ну ладно, усомнился Томас, а писать?, а писать-то
зачем? Ханс с улыбкой воскликнул: Для мумий. Для мумий?, удивился мальчик, каких мумий? В древнем Египте, ответил Ханс, а!, кстати: если ты найдешь на карте Египет, получишь пакетик карамели — географические карты служат и для этого тоже! — так вот, в
древнем Египте имена умерших царей записывали, поскольку знали, что написанное живет дольше памятников, дольше домов и даже дольше мумий. Чепуха!, воскликнул Томас, как может слово прожить дольше, чем камень?, камни прочные, а слова нет. И вообще,
слова можно стереть, вот, видишь?, карандашные слова вообще не
живут... Ты прав, согласился Ханс, но подумай о том, что ни ты, ни
я никогда не сможем построить крепость или пирамиду, потому
что для этого нужно много времени, денег и людей. Но и ты, и я
преспокойно, и без посторонней помощи, можем написать слова
“пирамида” и “крепость”. Глупости!, повторил Томас, ковыряя в носу. Но через секунду, когда Ханс уже уходил, он остановил его вопросом: Послушай, а как жили эти мумии?
Извините, сказала госпожа Цайт, входя в гостиную, я хотела с
вами поговорить.
Ханс как раз допивал свой кофе и кивнул хозяйке на диван. Солнечный свет вдруг как-то резко поблек. День растворился в котелке.
Нет, спасибо, ответила хозяйка, я предпочла бы постоять. И
сразу перейти к делу, потому что и у вас работа, и у меня. Я хотела поговорить о Томасе. Об его учебе. Я знаю, что вы взялись помогать ему с уроками и учите его всякой всячине. Я премного благодарна вам за беспокойство. Но мой сын не нуждается в

В преддверии самых жарких дней Ханс и Софи, находившиеся под
неусыпным надзором, отправились в загородную прогулку. Их сопровождали Эльза и Альваро. Был нанят кабриолет, и они поехали
по главной дороге к окрестностям Нульте. Софи надела почти прозрачную шаль, белую шляпку с цветастым бантом на шее и козырьком, из-под которого, словно озорничая, выглядывал во время разговора ее нос. На Хансе, совсем не таком весеннем, была откровенно
нелепая фетровая шляпа и тонкий сюртук (все еще в сюртуке?, поддела его Софи, заметив, как тепло он одет для майского дня). Некоторое время они брели по пестрому лугу в поисках подходящей тени.
Шляпка Софи дрожала на ветру, колыхалась, опадала, ластилась к ее
плечу. Эльза и Альваро шли сзади и почти все время молчали.
Наконец было выбрано уютное место возле Нульте, и они расстелили на траве клетчатый плед. Прибрежные тополя уже восстановили свой объем, стебли тростника успели проткнуть воду. Ленты солнечного света, струившиеся сквозь листву, связывали
речные берега. Компания уселась в кружок: дамы сгибали колени
до тех пор, пока не уселись на пятки, кавалеры небрежно повалились на землю и обхватили колени руками. На скатерти разложили
еду. Все ели и разговаривали, иногда позволяя говорить реке. По-

[ 63 ]
ИЛ 9/2022

Андрес Неуман. Странник века

персональных учителях. А если бы нуждался, можете не сомневаться, мы бы ему наняли. Томас ходит в хорошую школу, где его
учат достойным вещам. Ни у его отца, ни у меня такой возможности не было. Томас говорит, что ему в школе скучно. Меня это не
удивляет, если учесть, что вы дарите ему конфеты и затеваете с
ним игры, которые отвлекают его от уроков. Нет, секундочку, это
вы меня послушайте. Я знаю, что вы делаете это с добрыми намерениями. И, повторяю, я вам благодарна. Но обучение моего сына — дело его родителей и учителей. А не чужестранцев, проживающих на постоялом дворе. Не знаю, понятно ли я говорю. Вот
и отлично. В таком случае я рада. Нет, мне не интересно. И простите, но вынуждена вам заметить, что это и не ваше дело. Одним
словом, как мать Томаса прошу вас ничему его не учить, особенно
тому, что ему не пригодится в школе. Как я уже говорила, вашу добрую волю я уважаю. Уважьте и вы мою. Всего хорошего. Когда захотите ужинать, дайте мне знать.
Перед тем как выйти в коридор, госпожа Цайт добавила: А!, совсем забыла. Муж говорит, что вы расходуете слишком много масла, у нас нет возможности постоянно наполнять лампу. Передайте
своему мужу, очень сухо ответил Ханс, что лампа нужна мне для работы, что сальные свечи раздражают глаза и что я буду платить ему
каждую неделю за израсходованное масло. Всего хорошего.
Оставшись один со своим остывшим кофе, Ханс принял два решения: что, во-первых, сегодня не будет ужинать на постоялом дворе, а во-вторых, что, как бы там ни было, Лиза будет продолжать
учиться у чужестранца.

[ 64 ]

Из номера в номер

ИЛ 9/2022

сле десерта Альваро попросил разрешения ненадолго всех покинуть, чтобы, как он не совсем по-светски выразился, “предаться подоспевшей испанской сиесте”. Эльза достала привезенные из дома
журналы и устроилась в ароматной тени липы: никто из присутствовавших не заметил, что все журналы, кроме первого, были на
английском. Софи и Ханс вдруг оказались одни или, по крайней мере, в достаточном уединении, чтобы их слов никто не слышал.
Софи рассказала Хансу, что Руди Вильдерхаус пишет ей ежедневно, используя теперь обращение “любимая будущая супруга” —
дерзость, едва ли приемлемая, с учетом формальности их отношений. А сами письма каковы?, не преминул помучить себя Ханс. Они,
Софи помедлила, весьма благовоспитанны (про себя она подумала:
“претенциозны”) и невероятно галантны (про себя она подумала:
“вульгарны”). Ты, должно быть, очень счастлива. Счастливей не
бывает, ответила она. Похоже, все идет отлично, сказал он, я рад,
очень рад. Жаловаться было бы грешно, подхватила Софи, Руди ведет себя исключительно деликатно и ни на что не претендует. Весьма предусмотрительно с его стороны!, воскликнул Ханс, весьма!
Кроме того..., начала она, прищурив глаза. Кроме того?, наклонился он к ней. Кроме того, закончила Софи, он старается быть истинным рыцарем, не знаю, понятно ли я выражаюсь, истинным, целомудренным рыцарем! Ах вот как, заерзал на месте Ханс. Но Софи
больше ничего не добавила. Вот как!, продолжал он, все больше заводясь, то есть истинным рыцарем, рыцарем... чересчур? Какое
удовольствие, улыбнулась Софи, общаться с кем-то, столь дурно думающем о людях. И ты, расхрабрился Ханс, считаешь это нормальным?, то есть, я имею в виду, высоко ли ты ценишь... рыцарское поведение? Тебе пора бы уже знать, ответила она, выглядывая из-под
козырька. Боюсь, что, следуя пожеланиям отца, я выросла девушкой практического склада.
Ханс судорожно сглотнул. Все двигалось неотвратимо, плавно,
как река.
Горячей тяжестью ложится вечер на огороженные пастбища. Стадо овец пятится от тени, словно от обгоревшей травы. Воздух пахнет чем-то странным и увлажняет бесформенные морды овец. Они
не скрывают своей опаски. Поочередно блея, они выпытывают ответ у горизонта.
Библиотекарша запирает дверь и отходит от здания. Она задержалась, чтобы занести в каталог новые книги. На ней шерстяное
пальто нараспашку. Библиотекарша думает о том, с каким удовольствием скинет дома туфли. Взглянув наверх, она видит насупленное — словно в преддверии дождя — небо.
Стадо слышит далекий лай овчарок. Уже ничего не дожидаясь,
на всякий случай, овцы бросаются наутек, как будто эта беда им уже
знакома. Лай обрывается, бег тоже. Овцы стоят, напрягая слух. Мало-помалу испуг отступает, и они снова медленно жуют.

[ 65 ]
ИЛ 9/2022

Андрес Неуман. Странник века

Библиотекарша проходит мимо церкви Святого Николауса и
сворачивает налево, в Господний переулок. К ее дому ведет и другая дорога, не такая безлюдная, но более длинная, а библиотекарша
устала, и у нее ужасно болят ноги. Стук каблуков отдается в пятках,
кровь стучит в висках. Вдруг эхо смолкает. Что это было? Было ли
что-то? Ничего не было. Библиотекарша снова цокает каблуками,
теперь — немного быстрее.
Прибегают собаки, с ними — пастух. Стадо вытроено вереницей
и направляется к реке. Увидев берег Нульте, первая овца резко тормозит, пытается сдать назад. Пастух свистит собакам, собаки лают
на овец, овцы начинают переходить реку. Копыта вспарывают воду, дробят отражения деревьев, шерсть постепенно намокает.
Каблуки библиотекарши стучат о тротуар неравномерно, скользят на грунтовых проплешинах. Похоже, зарядил мелкий дождь,
или ей только кажется, потому что лицо у нее почему-то перестало
быть сухим. Не в силах обернуться, библиотекарша ощупывает в
кармане ключи.
Первая овца видит приближающегося пастуха и медлит. Тревожно задирает морду. Мускулы в ее ногах дрожат. Она делает два,
три, четыре шага, не зная, в какую сторону метнуться. Пастух, согнувшись, подходит все ближе. Подобрав свое крепкое, округлое
тело, овца пытается улизнуть. Она неуклюже бежит, мотая головой,
словно голова ей тяжела.
На церкви начинают звонить колокола, удар за ударом. Схватившись на бегу за стену, библиотекарша оборачивается назад и видит погоню. Она ускоряет бег, стараясь не споткнуться, стараясь не
думать. Каблуки, колокола, вторящий им топот ряженого.
Овцу приволокли к роднику. Пастух сгребает в охапку ее голову
и сует под струю воды. Овца пытается вырваться. Пастух наваливается сильней. Овцу нужно отмыть, и как можно быстрее.
Ряженый уже рядом, и библиотекарша оказывается в ловушке
между стеной и погашенным фонарем. Она хочет поднять голову и
изо всех сил закричать, но не может.
Пастух начинает энергично оттирать овечью спину под струями
родника, стараясь выскрести из нее сено, пыль, экскременты и
грязь, выделенную животным, всю эту прилипшую к шерсти сальную корку, которую приходится выдирать, выковыривать, счищать.
Она не может поднять голову, чтобы громко закричать, потому
что ряженый навалился сзади, приставил к горлу нож, зажимает ей
рот рукой в перчатке и жадно лапает ее тело, тяжело дыша сквозь
маску.
Он опутывает ей ноги веревкой, хватает длинные ножницы,
острый металл. Веревка натягивается, по спине овцы пробегает
дрожь, и кажется, что животное сейчас взорвется от отчаянных
конвульсий, не уместившись в собственном теле.
Он скручивает ей запястья веревкой и с силой заталкивает в рот
платок. Веревка натягивается, врезается в плоть. Ряженый упира-

[ 66 ]

Из номера в номер

ИЛ 9/2022

ется в фонарный столб, чтобы найти опору и удержать библиотекаршу лицом к стене.
Прилипшая к шкуре шерсть не впускает в себя ножницы. Верхняя губа объятой ужасом овцы дыбится, отделяясь от нижней. Пастух орудует обеими руками, его пальцы дрожат от усилий. Пасть овцы раздирает пронзительное блеянье, переходящее в рулады.
Ножницы увязают в завитках шерсти. Зубы овцы скрипят от надрывного сопротивления.
Библиотекарша кричит через засунутый в рот платок, с плотно
прижатым к горлу, но еще не рассекшим кожу ножом. Ряженый
пыхтит, хрипит и задыхается. Толстые ноги библиотекарши никак
не уступают.
Глаза овцы лезут из орбит, наполняются жидким янтарем. В панически расширенных, безумных, уже слепых зрачках меркнет
свет.
Пальто библиотекарши падает на землю.
Холмик шерсти начинает расти.
В соседнем переулке постепенно стихает, удаляясь, призыв ночного сторожа: ...не жгите зря огня, и да хранит Господь всех нас!
Лейтенант Глюк диктовал, а лейтенант Глюк записывал. Лейтенанты Глюк и Глюк, полицейские, которым поручили вести это с
каждым днем все более зловещее дело ряженого, не очень ладили
между собой, но искренне любили друг друга: они были отец и
сын. Отец много лет проходил в лейтенантах, жил в полном ладу с
достигнутым и выше совершенно не рвался. Более амбициозный,
склонный порицать отцовскую вялость младший лейтенант Глюк
в лейтенанты был произведен недавно, хотя официально назначение могло вступить в силу лишь с даты ежегодного пересмотра чинов. Лейтенант Глюк-ветеран гордился стремительной карьерой
сына, но утрата старшинства в работе смущала его с точки зрения
семейных отношений: стараясь не впадать в паранойю, он все же
замечал, что с недавних пор сын оспаривает его доводы и не исполняет приказы скорее не из убеждений, а назло.
Лейтенанты Глюк и Глюк занимали общий кабинет в главном полицейском участке Вандернбурга, находившемся в конце улицы
Шпоры. В кабинете пахло сыростью, а окошко на задней стене было
не больше тюремного. Лейтенант Глюк сидел, откинувшись в кресле
и упершись каблуками в край обшарпанного письменного стола, а
лейтенант Глюк вел запись, прохаживаясь вокруг отцовского кресла.
Отец, прежде чем высказать какое-то мнение, всегда обобщал информацию в уме, стараясь представить себе общую картину. Сын же
предпочитал работать над каждой зацепкой отдельно, анализировать ее с ходу и разматывать нить до тех пор, пока не станет ясно, куда она ведет. Сынок, поднял голову лейтенант Глюк, ты не мог бы
хоть на секунду перестать маячить?, иногда человеку, чтобы сосредоточиться, нужно немного покоя. Отец, я уже вам объяснял, ответил

[ 67 ]
ИЛ 9/2022

Андрес Неуман. Странник века

лейтенант Глюк, что на ходу мне легче думать. Но ведь тут мозгами
нужно шевелить, возразил лейтенант Глюк, а не телом. А как, интересно знать?, как, черт возьми, отделить одно от другого?, раздраженно ответил лейтенант Глюк. Младший лейтенант!, осадил его
лейтенант Глюк, убирая ноги со стола, я призываю вас к порядку, а
также к сдержанности!, и, заметьте, отдаю вам оба приказа одновременно, не отделяя один от другого! Сын наконец остановился. Лейтенант Глюк сурово вопросил: Вам все понятно, младший лейтенант?
Да, промямлил сын. Что — да, младший лейтенант?, не отставал
отец. Да, мой лейтенант, отчеканил лейтенант Глюк. Ну ладно, успокоился отец и снова уселся поудобней, в таком случае продолжим.
Мы знаем, рассуждал лейтенант Глюк, а лейтенант Глюк записывал, что преступник с самого первого нападения придерживается примерно одной и той же тактики, а именно: помимо уже упомянутой карнавальной маски, возможное происхождение которой
мы пытаемся установить, помимо короткого ножа, платка для затыкания рта и веревки для связыванья рук, он всегда использует, или,
по крайней мере, так утверждается во всех написанных до сих пор
заявлениях, я слишком быстро или нормально?, ладно-ладно, сынок, я ведь только спросил!, стало быть, стало быть, о чем, бишь,
я?, а!, для своих целей он использует окрестности церкви Святого
Николауса, точнее, несколько переулков вокруг Стрельчатой улицы, таких как Шерстяной и Господний. Возможно, он предпочитает эту местность не только потому, что она плохо освещена и безлюдна, но и потому, что на упомянутых позициях легче незаметно
выслеживать прохожих, вернее проходящих мимо женщин, как
тех, которые входят в переулок с одного из его концов, так и тех,
которые поворачивают из-за угла и здесь оказываются перехваченными или настигнутыми этим субъектом. Преступник никогда не
действует, по крайней мере насколько нам известно, раньше семи
и позже десяти часов вечера. Из этого можно заключить (можно заключить, перебил его сын, оторвавшись от своих записей, что преступник хорошо знает городские порядки, то есть знает, до которого часа на улице можно встретить потенциальную жертву, и знает,
в котором часу заканчиваются дежурства у жандармов, а ночные
сторожа еще не приступили к своим обязанностям в полном объеме), верно, да, верно, хотя не только это (не только это — что?, не
понял сын, поднимая глаза от бумаг), не только это, говорю, можно
и нужно заключить из графика этого криминального элемента. Мы
можем предположить, что он нападает сравнительно рано потому,
что ему приходится рано вставать на работу, или в связи с какимито иными семейными обстоятельствами, или по другой причине
(ну и?, по-прежнему не понимал лейтенант Глюк), нет, я только хочу сказать, что такую возможность тоже нельзя упускать из виду. Если сей субъект действительно знает расписание караульных служб
и маршруты обходов, то это существенно сужает круг подозреваемых, но если его криминальные привычки всего лишь подчинены

[ 68 ]

Из номера в номер

ИЛ 9/2022

семейным обстоятельствам, то розыск должен ориентироваться,
вернее распространяться, и на другой круг подозреваемых (я думаю, что если преступник встает рано, высказал свое мнение сын,
то вряд ли по иной причине, кроме рабочего графика), вот как?,
почему? (очень просто, ответил лейтенант Глюк, похоже, что он
вполне трудоспособного возраста, поскольку до сих пор нападал
только на молодых, что требует подвижности и проворства), минуточку!, мы не можем быть в этом уверены, ведь именно молодые
женщины имеют обыкновение носить такую одежду, которая меньше всего пригодна для бега. Я хочу сказать, что, с учетом того как
были одеты его жертвы, особой резвости ему не требовалось. Скорее, я бы сказал, терпения. Ну что ж, все записано, сынок? Отлично, очень хорошо. Как насчет пивка? Не смотри на меня так, лучше
взгляни на часы. У нас же обеденный перерыв!
Лиза вручила Хансу конверт, и, как всегда, получив письмо от “С”,
он ощутил нервную дрожь. Но пока он усаживался читать, брови его
удивленно поползли вверх: и почерк, и почтовая бумага принадлежали не Софи. В конверте Ханса ждал неприятный сюрприз. Белая
визитная карточка, плотная и шершавая, перегруженная геральдическими знаками и военными крестами. Карточка, прочитал он на
ее лицевой стороне, господина Rudi P. von Wilderhaus, сына.
В вежливой лаконичной записке уважаемому господину Хансу, с
которым отправитель сего еще ни разу не имел удовольствия пообщаться в спокойной обстановке, предлагалось завтра на рассвете
отправиться на совместную охоту, но, конечно, только в том случае, если у господина Ханса нет на это время других обязательств и
он любит природу и свежий воздух. Одним словом, если господин
Ханс не возражает оказать ему честь своей приятной компанией,
Руди пришлет за ним экипаж ровно в шесть тридцать. Засим следовали заключительные строки, сердечно ваш и прочее.
Минуту поразмыслив, взвесив все подспудные каверзы этого
свидания, и, возможно, еще худшие последствия отказа, Ханс направил в особняк Вильдерхаусов записку (сдержанную, не слишком
холодную, но и не слишком радостную), в которой сердечно благодарил Руди за великодушное приглашение, с удовольствием принимаемое адресатом, и засим прощался до завтра и так далее, с искреннейшим уважением.
Первым делом Ханс задался вопросом, что у Руди на уме. Потом
он вспомнил: Боже, ведь придется так рано вставать! И сразу вслед
за этим: Какие бы надеть сапоги? Его никогда не интересовала охота. Скорее вызывала бессознательную тоску. Однако он не сомневался: ехать надо. Не только из соображений дипломатии, но и для
того, чтобы выведать у Руди какую-нибудь информацию о его помолвке с Софи и об уровне его подозрений, если таковые уже возникли. То ли из-за предстоящего раннего подъема, то ли от страха,
то ли по обеим причинам сразу, но Ханс почти не сомкнул глаз, и

1. Бдительностью возвышаемся (лат.) — девиз ордена Белого Сокола, основанного герцогом Великого герцогства Саксен-Веймар-Эйзенах Эрнестом
Августом в 1732 г. и возобновленного в 1815 г. Карлом Августом.

[ 69 ]
ИЛ 9/2022

Андрес Неуман. Странник века

торжественный цокот копыт застал его совершенно бодрым и выглядывающим из окна.
Руди приветствовал Ханса с высоты удлиненной линейки. Она
была запряжена четверкой вороных. Облучок экипажа был сильно
задран, внутри зарешеченного отсека лаяли на зарю две собаки.
Лацкан Руди украшала восьмиконечная звезда с изображенным в
центре соколом и надписью Vigilando ascendimus1. Одет он был в
широкие панталоны, заправленные в изящные сапоги до колен.
Хансу эти сапоги показались безвкусными, но все же он смутился,
когда, забираясь в линейку, взглянул на свои. Хорошо ли почивали,
господин Ханс?, спросил Руди, вид у вас несколько усталый. Его
собственное лицо сияло, как полированный мрамор. О, великолепно!, ответил Ханс, по правде говоря, спал так крепко, что еле разлепил глаза. Видимо, причина именно в этом, улыбнулся Руди. Видимо, в этом, да, улыбнулся Ханс.
Пока линейка Руди Вильдерхауса ехала на север по тем проселочным дорогам, по которым Ханс еще не хаживал, день сдернул с
себя одеяло и свет резко вспыхнул, словно вытолкнутый поршнем.
Руди казался спокойным, по крайней мере выглядел вполне уверенным в себе. Говорил он мало и одни банальности. Временами
подолгу смотрел на Ханса с пугающе дружелюбным выражением
лица. Ну разве это не прекрасно?, говорил он, указывая на какуюнибудь рощу. Затем, погрузившись в созерцание пейзажа, принимался глубоко втягивать в себя воздух. Хансу достаточно было
взглянуть на вздымавшуюся и опадавшую могучую грудь Руди, чтобы понять: сам он еле дышит.
Они вышли из экипажа, и Руди приказал кучеру и слуге ждать,
пока они не вернутся. Ханса, старавшегося интерпретировать любой поступок Руди с того момента, как они обменялись приветствиями, этот приказ обеспокоил еще сильней: что он имел в виду, говоря “пока мы не вернемся”? Что они сильно задержатся?, что он
не знает, на сколько?, или что, на сколько бы они ни задержались,
кучеру и слуге не следует их искать? Руди положил ружье на плечо.
Второе он протянул Хансу и коротко указал путь подбородком.
Они углубились в рощу. Собаки бежали позади, уткнув морды во
влажную землю. Руди шел, расправив плечи, держа спину прямо.
Увесистое ружье, похоже, совершенно его не обременяло. Ханс же,
напротив, не знал, с какой стороны ухватиться за свое. Огнестрельное оружие он держал в руках раза три-четыре в жизни и всегда испытывал при этом стыд и неловкость. Они молча прошагали примерно четверть часа. Дойдя до какого-то места, ничем, как
показалось Хансу, не отличавшегося от прочих, Руди остановился,

[ 70 ]

Из номера в номер

ИЛ 9/2022

притронулся ладонью к губам и осторожно зарядил ружье. Делал он
это церемонно и неспешно, размеренно и с толком, словно напоказ. Каждый его палец двигался с той легкой ленцой, которая способна вызывать лишь два чувства: восхищение и панику. Пока он
оглаживал свое ружье, лицо его оставалось бесстрастным. Но стоило ему вскинуть приклад и прицелиться, как черты его исказились.
Напряглись. Подбородок закаменел. Взгляд сделался хищным.
Вспыхнул порох, и собаки лающими пулями рванули вперед. Пока
они отыскивали добычу, Руди снова обрел элегантно-беспечный
вид и, вежливо улыбаясь, сказал: Ваша очередь, друг мой. Ханс максимально учтиво отклонил предложение, объяснив, что одного
присутствия на охоте ему вполне достаточно. Чтобы поучиться?,
уточнил Руди. Чтобы понаблюдать, пояснил Ханс. А, понимаю, воскликнул Руди, снова заряжая ружье, но имейте в виду, что наблюдающий тоже причастен к охоте.
Руди палил по куропаткам, перепелам и кроликам. Добыча валилась с неба, спотыкалась на бегу, выпадала из укрытий. Собаки
исступленно носились взад-вперед. Плечевой ремень охотника
уже до отказа заполнила висящая вниз головами дичь. Его меткость не вызывала сомнений: промахивался он редко и скорее по
рассеянности, чем из-за недостатка мастерства. В течение всего утра он не переставал уговаривать Ханса выстрелить хотя бы раз, но
Ханс испуганно отнекивался, чем, казалось, лишь раззадоривал Руди. Настоящее его оружие, думал Ханс, вовсе не эти оглушительные, вылетающие и падающие на землю железяки, а уверенность в
том, что слабак здесь не он. Руди стрелял все реже и все чаще смеялся: казалось, в охоте его возбуждает не сам выстрел, а его дозволенность.
Да, можно было допустить, что Руди завез Ханса в такую даль
лишь с одной целью: чтобы произвести на него впечатление, одержать над ним верх на собственной территории. Но именно потому,
что эта территория ему не принадлежала, Ханс предпочел заранее
отказаться на нее вступать, чтобы избежать бесполезных состязаний. Он думал, что если у Руди будет возможность пострелять одному и покрасоваться перед соперником, то его пыл выгорит сам собой, жажда побед потихоньку стихнет, и тогда выяснится, что
поверженных здесь нет — никого, кроме куропаток, перепелов и
кроликов, потому что после всей этой пальбы Ханс будет по-прежнему смотреть ему в глаза, так ни разу и не нажав на спусковой крючок. Приветливое поведение Руди не могло обмануть Ханса: он и
сам любил помериться силой с противником. И так же, как Руди,
старался делать это на своей территории.
Ханс был намерен любой ценой вести пассивное сопротивление
и не порадовать Руди ни единой каплей своего недовольства. Такие
уж ему выпали карты, и он собирался разыгрывать их до конца, не
меняясь в лице, со всем цинизмом, на какой был способен. Лишь одно он не предусмотрел, именно то, что случилось на самом деле: по-

[ 71 ]
ИЛ 9/2022

Андрес Неуман. Странник века

ка солнце все шире распахивало рощу, бодрость Руди стала понемногу иссякать. Он уже не произносил ни слова, стрелял все реже, передвигался все медленнее, терял остроту реакции. Наконец и вовсе
прекратил стрелять, понурил плечи и сел на камень, опираясь на ружейный приклад, как на трость. Лай смолк. В воздухе все стихло.
Нити птиц снова переплелись в небе. Не зная, как себя вести, Ханс
сел напротив, но на безопасном расстоянии. Руди поднял голову и
впервые позволил заглянуть себе в глаза: в них Ханс увидел надежное прошлое и шаткое будущее. Руди вздохнул. Опустив голову, он
некоторое время внимательно разглядывал землю. А затем улыбнулся с такой обезоруживающей теплотой, что сумел (несмотря на все
его сопротивление) растрогать Ханса. Как вы думаете?, спросил Руди, любит ли меня Софи так же сильно, как я люблю ее?
И вдруг без остановки и стеснения заговорил о своих чувствах.
Его могучая спина будто надломилась. Ханс подумал, что Руди говорит с ним просительным тоном. Он говорил с ним о Софи так, словно считал его своим доверенным лицом или хотел, чтобы так было.
За несколько минут излияний, показавшихся Хансу часами, Руди успел рассказать, как познакомился с Софи, признаться, как долго ее
ждал и сколько раз делал ей предложение. Похлопав себя по груди,
он расстегнул две сплетенные из конских волос застежки и показал
Хансу свое сокровище: овальный медальон с портретом Софи. На обратной стороне была гравировка. Ханс прочитал дарственную надпись, слишком нежную, чтобы быть чистым притворством. При
взгляде на портрет Софи у Ханса защемило сердце. Портрет был написан на слоновой кости (слоновая кость, подумал Ханс, страдая не
столько от политических угрызений совести, слоновая кость из английской колонии, проклятый поработитель!, сколько от элементарной ревности), а стекло было таким же выпуклым, как зеркало напротив камина в доме Готлибов. Ханс заметил, что из-за небольшого
дефекта, крошечного внутреннего пузырька, один глаз Софи казался
немного больше другого и словно от чего-то предостерегал. Руди
продолжал горячо говорить о предстоящей в сентябре свадьбе, об
улаженном вопросе приданого, о грядущих приготовлениях. Не
зная, как себя вести перед такой искренностью, пытаясь подавить
раздражающее чувство вины, Ханс обмяк и чуть не утратил бдительность. Неужели он превратно судил о своем враге? Но одна случайная фраза, двусмысленная формулировка снова его насторожила:
кроме того, сказал Руди, вы ее хороший друг, вы можете понять мои
чувства, и вам могут быть известны чувства Софи.
“Вы можете понять мои чувства, и вам могут быть известны чувства Софи”, произнес Руди. (Что он хочет этим сказать?, задумался
Ханс, что я часто общаюсь с Софи?, хочет выведать, что она мне
рассказывает, предлагает злоупотребить ее доверием?, или, скорее, намекает на тот факт, что я стал слишком хорошим другом его
невесты?) Я говорю с вами совершенно откровенно, продолжал Руди, поскольку знаю, что могу на вас положиться. (Способен ли Руди

[ 72 ]

Из номера в номер

ИЛ 9/2022

на столь виртуозную иронию?, способен ли он устроить Хансу
столь изощренную пытку?, и что в нем говорит: трезвость отчаявшегося или простодушие обманутого?) Иногда меня беспокоит, что
Софи кажется, поймите меня правильно!, девушкой уж слишком
сложной для такого человека, как я, по вине разных обязательств,
не будем себя обманывать, не имевшего возможности уделять достаточно времени образованию (что это?, приступ уничижения или
жестокая издевка?), впрочем, мне не нужно вам ее описывать (как
это не нужно?, почему?), но что мне нравится в ней больше всего,
так это ее манера держаться слегка отстраненно (только с тобой,
дуралей!) и, как бы это сказать, немного своенравно (здесь, пожалуй, я с тобой соглашусь), не говоря уж о ее красоте, хотя не знаю,
какого вы мнения на этот счет (и как прикажете на это реагировать: поддержать его или прикинуться слепым?, что подозрительнее для ревнующего мужчины: когда другой расхваливает его невесту или когда предпочитает отмолчаться?), кроме того, знаете?, мне
нравится ее улыбка. Ее улыбка нравится мне особо. Ведь важно
знать, как женщина улыбается, правда?, любой мужчина прилагает
все усилия, чтобы осчастливить свою супругу, а любой счастливый
человек улыбается чаще. И если мы с Софи будем вместе счастливы, то важно, чтобы мне нравилась ее улыбка.
Хансу захотелось плюнуть Руди в лицо или броситься ему на
шею.
Когда признания уже подходили к концу, Руди приоткрыл истинную причину своих тревог. Несмотря на первоначальные страхи Ханса, почти все, что Руди рассказал о своей помолвке с Софи,
не имело отношения к появлению третьих лиц (похоже, эту возможность он отметал, то ли по неведению, то ли из самоуверенности), а лишь к беспокойству о том, что такая женщина, как Софи,
весьма своенравная и требовательная, не захочет тратить свою
жизнь на такого человека, как он.
И тут Ханс наконец увидел Руди. И понял его тоску. И посочувствовал ему. Возможно, эта помолвка в какой-то степени и была заключена по расчету, но только не с его стороны. Для него она явилась плодом любви. И поэтому, чувствуя, что Ханс настолько
душевно близок к Софи, насколько сам он мог только мечтать, всесильный Руди Вильдерхаус почти против собственной воли просил
его помочь. На какой-то миг Ханс сумел поставить себя на место Руди и увидел брешь в его могуществе, коснулся спускового крючка
его страхов. Но, понимая, как страдает Руди от любви, Ханс тем не
менее твердо знал, что никогда не будет к нему лоялен, никогда не
проявит к нему великодушия. Он чувствовал себя удачливым негодяем, раздувавшимся от ядовитого ликования, с каждой минутой
все больше погрязавшим в предательстве и все крепче цеплявшимся за собственные желания.
Втянув в себя бодрящий утренний ветерок, Ханс впустил его в
легкие, как курильщик затягивается горьким дымом, и медленно

выдохнул. Он подошел к Руди и сказал, глядя ему в глаза: Дайте мне
ваше ружье.

Я воспользовалась минутой, чтобы написать тебе, потому что вдруг
полил дождь, и, слушая, как настойчивы его резвые капли, наблюдая,
как все вокруг понемногу теряет вес, я вдруг отчаянно захотела с тобой поговорить. Но сегодня нет Салона и нет благовидного предлога,
чтобы выйти из дома. Зато есть вереница проходящих туч, которые
плывут от меня к тебе или от тебя ко мне? их направление мне недоступно. Как ты сегодня, непоседа? Что переводишь? Я перевожу все те
слова, которые, как мне кажется, ты сказал бы мне, если бы сейчас мы
были вместе. И немного читаю своих любимых поэтов дученто1. Il
corso delle cose f sempre sinuoso2...

1. Итальянское название XIII века, которое используется для обозначения
переходного периода от Средневековья к Возрождению.
2. Ход вещей всегда извилист (итал.).

[ 73 ]
ИЛ 9/2022

Андрес Неуман. Странник века

Не осмелюсь назвать это ответом, поскольку на твое яркое письмо, Софи, следовало бы ответить совсем по-другому, не этими торопливыми
строками. Но я знаю, что забвение чувств не заставляет себя ждать
(не полное забвение, а вкрадчивое, не безвозвратное, но подобное тому,
как забываешь точную мелодию, хотя где-то в глубине души еще слышится ее неясный отзвук). Поэтому я хочу ответить тебе быстро, сейчас, сразу. Впрочем, ответить на твое письмо невозможно. Будь у меня достаточно времени, чтобы написать достойный ответ, мне все
равно пришлось бы сначала справиться со своим потрясением. Если
же писать ответ под его воздействием, что я и делаю, то равноценных
высот мне не достичь. Пожалуй, на твое письмо можно было бы ответить только музыкой.
Но что-то сказать я должен, хотя бы прозой. Поэтому пишу прозой, на большее я не способен. Каждый день я вспоминаю тебя с ощущением абсолютной близости. Близости необъяснимой, словно предвосхищающей будущее, то многое, что еще с нами не произошло. Это
удивительно. В последний раз, когда мы виделись, я мечтал ххххх оказаться наконец с тобой в постели. И все же я замечаю, что между нами уже существует нечто, относящееся к “после”: не только неловкость двух еще не прикоснувшихся друг к другу людей, но и спокойное
взаимопонимание (и в этом вся странность!), доступное лишь тем,
кто уже вступил в интимную связь. И я говорю тебе это (не погуби
мою душу, дьявол!), будучи очень далеким от платонизма.
А между “до” и “после”, до близости и после нее, живет эта странная радость. Я не могу думать о тебе, Софи, и не улыбаться, как кретин. И это хорошо.
Ты существуешь, и в этом заключено все хорошее.
Твой Ханс.

[ 74 ]
ИЛ 9/2022

Хотелось бы, дражайший господин Ханс, разделить этот момент
с Вами. Обожаю разговаривать с тобой на “вы” или, скажем так, испытываю сладкое волнение всякий раз, когда на людях говорю тебе
“вы”. Знай, что мне хочется видеть тебя немедленно и очень близко.
Не в постели (Ханс, как можно быть таким дерзким и писать подобные вещи в письме?, что будет, если кто-нибудь это прочтет?, разве
ты не знаешь, что мы, барышни, предпочитаем вести себя немного
сдержанней, если не в желаниях, то хотя бы на словах?, меня восхищает, как ты игнорируешь все мои предупреждения!), а чтобы пойти с
тобой к мосту, гулять вдоль реки, затеряться в поле.
Посылаю тебе поцелуй дождя, который как раз прекратился. Он до
тебя дошел? Освежил тебя? А вместе с поцелуем посылаю тебе вопрос.
Откуда берется красота? Ты знаешь? Понимаю, что это звучит несколько экстравагантно, но спрашиваю серьезно. Откуда она берется?
С.

Из номера в номер

Мы увидимся. Под благовидным предлогом или без него, но мы увидимся. А пока что, так и быть, насладимся этой столь ценимой древними отсрочкой. В сегодняшней жизни гораздо больше спешки, чем было в
древности, но что поделать. Терпение представляется мне в виде неведомого цветка. Цветка, который человек, сам того не сознавая, несет
в руках. Ты учишь меня обрывать с него лепестки, так что не обессудь,
если я нечаянно его загублю.
Но я не жалуюсь: ты послала мне поцелуй, пусть даже только на
словах.
Ххххххх ххххх Софи, Софи Готлиб, почему в письмах к тебе я неизменно становлюсь косноязычным! Никогда мне не было так приятно
бессвязно лепетать. Не знаю, что бы я сделал в первую очередь, если бы
остался с тобой наедине. Ах, да!, ты говоришь, что писать об этом
нельзя. В таком случае рад тебе сообщить, что я сделал бы как раз все
то, о чем писать нельзя... Я это утверждаю и, видишь?, с изрядным
злорадством.
Ты спрашивала (и говоришь, что всерьез, конечно, это серьезно!),
откуда берется красота. Поразмыслив хорошенько, я сказал бы, что из
быстротечности и радости. В этом я почти уверен. Не знаю, сгодится ли такой образ: красота возникает из вибрации мостков, перекинутых от дразнящего предчувствия к реальной истине. Если мостки дрожат, значит, по ним идет нечто значительное.
Я слышу твои шаги. Мостки дрожат.
Х.
Ханс, обожаемый мой Ханс, меня немного огорчает, что на этом Салоне, где мы пробыли вместе несколько драгоценных часов, у меня была
возможность заниматься только притворством. Но так приятно было получить в то утро очаровательный цветок, который ты прислал
мне с девочкой с постоялого двора, еще раз большое спасибо. Я вложила
его, как сокровище, в свой альбом, и там он лежал, выглядывая из стра-

ниц, пока сегодня утром мой дотошный отец не заметил, что цветок
увял, и не спросил, от Руди ли он (конечно!), и почему я его не выбрасываю, ведь Руди пришлет мне великое множество других. Моему отцу не
нравится, когда что-нибудь увядает.
Пришла Эльза. Придется тебя оставить, чтобы воспользоваться
оказией и отдать ей это письмо. Но я тебя не оставляю, нет. Un bacio
all’italiana e spero ansiosamente di rivederti presto, amore1.
C.

[ 75 ]
ИЛ 9/2022

Если бы двери обладали голосами, можно было бы сказать, что в
тот день, когда он открыл свою, голос ее изменился, и прокричала
она не то, что обычно. Впрочем, возможно, он все это придумал потом, после ухода Софи.
Чтобы скрыть смятение, он принялся шутить. Госпожа Готлиб!, воскликнул он, отступая в сторону, какая честь, какой сюрприз! Боденлиб, улыбнулась Софи, зови меня Боденлиб. Так я представилась господину, который сидит внизу.
Когда Софи шагнула в комнату, Ханс увидел пол, стены, мебель
под другим углом, словно вдруг повиснув на стропилах. Ему стало
стыдно, что он не успел хоть немного прибраться. Прошу проще-

1. Посылаю тебе итальянский поцелуй и от всего сердца надеюсь скоро
тебя увидеть, любимый (итал.).
2. Здесь: душа моя (итал.).
3. Точно в меру (фр.).

Андрес Неуман. Странник века

Ты права, Софи, cuore2, это счастье — ждать, когда есть твердая надежда, что тот, кого ты любишь, будет твоим. Ведь надежда похожа
на родного ребенка. С одной лишь разницей: надежду мы пестуем еще
до того, как она обретает жизнь. Теперь я знаю. Итака — это ты. Ты
и есть путешествие.
Я уже об этом говорил? Вспоминая тебя, я вижу не четкий портрет вроде тех, где кто-то улыбается в профиль. Я вижу тебя всегда в
движении, словно размыто. В моем воображении ты приходишь, уходишь, делаешь множество прочих вещей, и все они восхитительны, хотя сама ты этого не замечаешь. И я представляю себе, ххххх, что иду
за тобой и постепенно тебя нагоняю.
Будь осторожна с большими дозами итальянской экзальтации, весной это может быть опасно. Если же будешь продолжать в том же духе, я попрошу тебя помочь мне с переводами. А в качестве компенсации
за беспокойство предлагаю тебе небольшую дозу французского релятивизма, tout au juste millieu3, который пришелся бы по вкусу профессору
Миттеру, будучи приправлен щепоткой немецкой рассудительности.
Нужно вести себя разумно. Как только мне встретится твое ухо, я укушу его без разрешения. Я предупреждаю.
Твой, твой Ханс.

[ 76 ]

Из номера в номер

ИЛ 9/2022

ния за беспорядок, сказал он. Полноте, ответила она, оглядываясь
вокруг, для одинокого мужчины у тебя не так уж плохо.
Они оба то и дело заикались. Тревожно поглядывали друг на
друга, словно говоря: Успокойся!
Ханс придвинул ей стул, забыл предложить чаю и два раза споткнулся. Софи заинтересовалась сундуком, полистала книги, порадовалась акварели с зеркальцем на оборотной стороне и посмеялась над оловянной лоханью. Хотя и сундук, и книги, и картина, и
лохань ей были безразличны.
Они о чем-то поговорили, но так ничего друг другу и не сказали.
До тех пор пока Софи не встала и не произнесла: в семь Эльза будет
ждать меня на Рыночной площади. Она пошла в гости к подруге.
Воспользуемся этим временем? Или так и проговорим весь вечер?
Она распустила волосы, словно взломав плотину. Этот поток захлестнул Ханса, он судорожно сглотнул. Не говоря ни слова, он
прикрыл ставни и зажег свечи. Только после этого они поцеловались, съев друг у друга во рту все слова.
Они прикасались друг к другу, избегая всего, что пылало. Длинные пальцы Софи не столько ласкали, сколько считывали. Она заметила, что Ханс старается не проявлять бесцеремонности, и умилилась, подобная деликатность была ей совершенно не нужна. Ее
тело показалось Хансу более податливым, чем он ожидал. Он заметил, что она его опережает, а ее реакция отнюдь не наивна, не простодушна. А Софи показалось, что Ханс, не будучи физически сильным, внутренне очень крепок. Что под мягкими контурами его тела
скрывается плотная мускулатура. Они начали раздеваться, чудовищно неуклюже, как всегда, когда нет места притворству. Запахло
не слишком чистой кожей. Желание распахнулось, как клапан.
Ханс сидел на краю кровати. Софи стояла и смотрела на него,
пытаясь непослушными руками развязать последние тесемки на
спине. Пока он ждал ее, вот так, опустив плечи и ссутулив спину, к
животу подкатывали не очень приятные спазмы. У нее оказались
немного рыхлые внутренние поверхности бедер. Пальцы его ног
были слишком толсты. Локти Софи шершавились. А на животе у
Ханса росло несколько нелепых волосков. Когда она распустила
шнуровку, то в вырезе платья он увидел слегка опавшую грудь, несколько вен, радиусами расходившихся от сосков, и мелкие морщинки на ареолах.
Но каждое обнаруженное ими несовершенство делало их более
доступными, более желанными друг для друга. Ханс видел, как, высвобождаясь из нижних юбок, чулок и корсета, показалось в неровном свете канделябров тело Софи. Он видел, как оно все больше обнажалось, проглядывало сквозь пряди волос, трепетало. Пламя
свечей вспыхивало и опадало, проникая в каждый изгиб ее кожи и
снова отступая. Софи полностью обнажилась.
После стольких ожиданий, стольких препятствий Ханс наконец увидел ее всю. Но случилось нечто странное. Сотни раз по но-

[ 77 ]
ИЛ 9/2022

Андрес Неуман. Странник века

чам он представлял себе, как задержится на каждой складочке ее
кожи, как медленно изучит все ее тело и убедится в том, что отныне оно ему знакомо и понятно, но избыточность увиденного его ослепила. Сколь ни скользил его взгляд по этой коже, жадность, с которой он на нее смотрел, лишь туманила глаза и заставляла их
утыкаться в какие-то детали. Ханс понял, что и у глаз есть аппетит.
И что, если их прожорливость чрезмерна, то взгляд теряет остроту. Так замутился и его взгляд, перебегавший с ее лица на плечи, с
бедер на грудь, с улыбки на лобок, пытавшийся собрать все воедино, охватить все целиком. Это было как набор слов, не соединенных синтаксисом, как неожиданное столкновение ребенка с латынью, как ощущения человека, идущего по анфиладе комнат и
аккумулирующего буйство красок на изнанке своих век. Ханс смотрел на Софи и не знал, что и думать. Его взгляд заикался, губы моргали, рот туманился, глаза увлажнялись. Тогда он решил прижать к
себе то, на что не мог смотреть. Он подошел к ней, обнял, и тут же
все чувства пришли в согласие, загадку вытеснило действие. Теперь, когда дистанция исчезла, он сумел воспринять воображаемое
и ставшее возможным присутствие Софи, которая дрожала отнюдь
не от страха и задыхалась отнюдь не от романтических чувств.
Что видела, глядя на него, Софи? Ничего, все. Она смотрела, не
всматриваясь. Любую мелочь превращала в главное. Прошлась
пальцами по его коже, чтобы оттолкнуться от очевидного. И сосредоточилась на его запахе, впитывая его в себя, заходя со всех сторон. Она не пыталась, как Ханс, объединить все сразу, ей было довольно того, что он здесь, весь, целиком, и она позволила себе в
полной мере насладиться чувством обладания, а значит, отдаться
самой. Она восприняла его сразу, всего, без изъятий. Но прикасалась, конечно, ко всему по очереди. И все же каждая часть его тела
уже заключала в себе целое, была конечным пунктом назначения.
Она прикасалась к нему, убирала руку и снова прикасалась, подобно тому как учатся говорить, как изучают карту, как распространяется в пространстве свет. Это было нечто вроде свободного падения. Добровольного блуждания и попытки убедиться в том, что и
это место, и этот колодец, и эта дорога тебе знакомы. Софи не
смотрела на Ханса, она его запоминала. Сжимая его в объятьях и
позволяя обнимать себя, она знала, что ей достаточно закрыть глаза, и она его увидит.
С самой первой общей дрожи они поняли, что да. Да, потому
что да.
В какой-то момент, когда их движения уже не были ни плавными, ни осторожными, Ханс заметил, что Софи повернула акварель
лицом к стене. В ограниченной перспективе зеркальца они умещались лишь частично, и этот факт его заворожил. Он смотрел в него
сбоку, стараясь узнать себя в этих фрагментах, удивляясь, что этот
голый, обвитый ее ногой торс принадлежит ему, что эта повернутая спина и утонувшие в матрасе руки, принадлежат Софи. А она в

[ 78 ]
ИЛ 9/2022

это время смотрела на игру теней, которые в разгоревшемся пламени свечей отбрасывали на прилегающую стену их тела, теней изменчивых, то густевших, то бледневших, то разраставшихся, то
мельчавших, похожих на чернильные пятна на листе бумаге. Она
спрашивала себя, следит ли и он за этими пятнами. А Ханс в это
время гадал, заметила ли она их отражение в зеркале.
В конце всего, или в начале чего-то нового, наступила ритмичная тишина. Сплетенных, как иероглиф, свесившихся с кровати
Софи и Ханса охватило чувство какой-то мощной неизбежности.
Оба молча ждали, что другой прошепчет правду, какую-нибудь
правду. Они все еще были растворены в неподвижной качке. Единственное, что они слышали, — свое собственное дыхание и потрескиванье свечей. Ханс чувствовал себя разлетевшимся на куски, но
в полном ладу со вселенной; ему хотелось говорить, но его переполняла тишина. И в этом противоречии угадывался покой, как будто
два разнонаправленных течения тащили его за руки, поддерживая
на плаву. Она тоже молчала.
Прежде чем одеться, они еще раз посмотрели друг на друга. Наконец Софи сказала: Мне нравится твое колено. Она наклонилась,
чтобы его лизнуть. Ханс почувствовал, как смущение поползло по
его ноге и, дойдя до головы, вспыхнуло радостью. Вдруг его взгляд
упал на бедро Софи. На то место, где было удлиненное пятно, похожее на карандашный штрих. А мне, ответил он, нравится это пятно. Ненавижу это пятно, сказала она, прикрывая ногу. Но он возразил: Это пятно тебя украшает, хорошо, что оно у тебя есть.
Уже через несколько минут Софи бежала к барочному фонтану,
где ее ждала Эльза, заранее трепетавшая перед требовательной
пунктуальностью господина Готлиба.

Из номера в номер

III. Гигантская поворотная ручка
Медовый свет разлит по млеющим полям. К югу от Вандернбурга
румяные, вызревшие колосья причесывают послеобеденную дрему.
Каждый колос, надумав что-то свое, цепляется за легкий, кометой
проносящийся ветерок. Теплое, сладкое, ждущее зерно. Безоблачное, чисто выметенное небо. Пестрые краски капают на пшеничные поля и разбрызгиваются фиолетовым чертополохом и крикливыми маками. Солнечная зыбь все это медленно плавит. Меж
тополей журчит Нульте — она теперь годится разве что на стирку,
ополаскивание ног и увлажнение прибрежной флоры. Догорает истоптанный крестьянами день. И над всем этим чистое, как купол,
солнце колотит молотком по ландшафту, собирая его из отдельных
кусков.
Франц лежит носом к выходу из пещеры, жмурится и нюхает переменчивый ветер. Он слушает цикад. Чешет ухо. Облизывается,
представляя себе кусок мяса...

[ 79 ]
ИЛ 9/2022

Андрес Неуман. Странник века

(Мясо, которое жарят хозяин и его друзья. Жарят для него. Мясо. Жарят. Хочется пить, но не хочется вставать. Надо бы встать и
попить из реки. Но не сейчас. Позже, когда поест мяса. Мясо. Сходить сейчас? Жарко. Не так, как прежде. Меньше. Ухо зудит. Хозяин что-то крикнул. Что случилось? Хозяин посмотрел сюда. Ничего
не случилось. Опасности нет. У всех все хорошо. У хозяина и у его
друзей. У того, который всегда его ласкает, у того, который никогда
его не ласкает, у того, который пронзительно пахнет, и у того, который приезжает редко, на лошади. У всех все хорошо. Какой покой. Уже не так жарко. Меньше. Темнеет. Тот, который никогда его
не ласкает, он немного страшный, потому что никогда не ласкает и
смотрит в глаза так, как будто собирается дать пинка. Но не дает.
Это друг хозяина. Ухо. Спуститься к реке. А мясо? Подождать. Хозяин не любит, когда едят до костра. Хозяин даст мяса потом. Раньше
не даст. Так он не любит. А этот голос? Кто кричит? Это его голос.
Того, который приезжает редко. Который на лошади.)
...Альваро залился своим обычным раскатистым смехом. Рассуждения шарманщика казались ему забавными. Но он по-прежнему
не понимал, что находит его приятель в этом старике, почти всегда
безмолвствующем и путающем аскезу с нежеланием мыться. Впрочем, теперь, познакомившись с ним поближе, Альваро вынужден
был признать, что, открывая рот, свой почти беззубый рот в гуще
спутанной бороды, старик делал это не зря. Казалось, он все время
дремал, отсутствовал, но вдруг отпускал какое-нибудь замечание,
демонстрируя, помимо типично вандернбургского простодушия,
острейшее внимание к разговору и удивительно цепкую память. Он
явно жил в ладу со своим прошлым, что всего заметнее бросалось в
нем в глаза, словно когда-то он был счастлив и больше от судьбы
уже ничего не ждал. Полная противоположность Хансу, того всегда
снедало беспокойство, как будто, предвкушая неведомую новость,
он все никак не мог ее дождаться. Шарманщик редко говорил банальности и не произнес ни слова, которое не вызывало бы ласковой улыбки Ханса. Альваро даже заподозрил, что в каком-то смысле
ревнует Ханса к старику. Но едва эта мысль стукнула ему в голову,
как шлепнувшаяся на ладонь игральная кость, он тотчас же ее отбросил, сочтя абсурдной. Он?!, ревнует?! К какому-то нищему?! Да
еще Ханса?! Полноте!, уж не выпил ли он лишнего?
Теперь, говорил Ханс, открыли еще ветку от Сент-Этьена. Что?,
где?, рыгнул Рейхардт. Во Франции, пояснил Ханс, недалеко от южного берега, примерно между Марселем и Ниццей, там красивые
места, тебе доводилось бывать во Франции? Ни во Франции, ни у
твоей задастой тетки на посиделках, буркнул Рейхардт. Возле Ниццы?, переспросил Ламберг, мне хотелось бы туда попасть, увидеть
море. Чтобы увидеть это задрипанное море, незачем тащиться во
Францию, детка!, сказал Рейхардт, или, может, теперь вы мне расскажете, что французы еще и море изобрели? Не изобрели, улыбнулся Ханс, но называют его mer, а это звучит гораздо приятнее,

[ 80 ]

Из номера в номер

ИЛ 9/2022

чем Meer, и не говори мне, что это не так. Звучит точно так же!, отрезал Рейхардт. Слушай, не будь снобом, вмешался Альваро, звучит
вполне похоже. Нет-нет, уперся Ханс, произнеси и прислушайся,
впрочем, могу тебя утешить, mar тоже звучит неплохо. По мне,
пусть эти французы зассут все свое mer!, и родную mfre в придачу!
Все засмеялись, а Рейхардт, довольный своим остроумием, направился к шарманщику, чтобы взглянуть, как идет приготовление мяса. Ладно, задумчиво сказал Ламберг, не все ли равно, как звучит,
слово-то одно и то же, то есть означает оно одно и то же. Но если
звучит неодинаково, возразил Ханс, то и означает не одно и то же,
правда, шарманщик? Сноб!, хуже сноба!, укрепился в своем мнении
Альваро и похлопал приятеля по спине. Кроме того, продолжал
Ханс, слова не просто что-то означают, но и вызывают к жизни то,
что означают, поэтому каждый язык имеет не только особое звучание, но и собственные понятия. А вот с этим, кивнул Альваро, я безусловно соглашусь. Ладно, а что же поезда?, напомнил Ламберг. А!,
встрепенулся Ханс, да, ветка от Сент-Этьена. Кто из вас ездил на поезде?, спросил Ламберг. Руки подняли только Альваро и Ханс. А тебе где удалось поездить?, спросил Ламберг, ткнув пальцем Альваро
в грудь. В Англии, ответил тот, там много поездов, Дарлингтон, Ливерпуль, Стоктон, Манчестер. Ну и как оно?, допытывался Ламберг. Как на лошади, гаркнул от костра Рейхардт, только задницу
не так натрешь! Не знаю, ответил Альваро, шумно. Но ведь увлекательно?, не отставал Ламберг. Наверно, ответил Альваро, я ездил
по делам. Знаешь, Ламберг, сказал Ханс, что самое увлекательное в
железнодорожных путешествиях? Не места, которые ты видишь, а
люди, с которыми знакомишься, в поезде их много, это, представь
себе, как сто дилижансов, выстроенных друг за другом, и в каждом
едут разные люди (богачи!, богачи одни едут!, подал голос Рейхардт), и поскольку все едут далеко, то тебе встречаются попутчики из разных местностей, даже из разных государств, для меня это
и есть самое интересное в поездке по железной дороге, как будто
находишься в нескольких местах одновременно, понимаешь?, как
будто страны тоже могут перемещаться.
Нам, в Испании, ты уж поверь!, чтобы дожить до железной дороги, сказал Альваро, обгладывая куриную ножку, придется ждать,
пока изобретут что-нибудь новенькое, ну, скажем, поездки по воде
на колесах или полеты по воздуху при помощи педалей!, мы обожаем новинки позавчерашнего дня. А корабли?, спросил Ламберг,
кто-нибудь плавал по реке на пароходе? А по пьяни?, спросил Рейхардт, кто-нибудь летал по пьяни?, послушай!, зачем тебе это?, если
ты все равно будешь торчать здесь, как и все нормальные люди?
Этого ты знать не можешь, огрызнулся Ламберг. Зато ты это знаешь, проворчал Рейхардт, причем не хуже меня. Пароход, рассказывал Ханс, замечательная штука, кажется, что одновременно
едешь по земле и по морю, на поезде и по воде, а сзади ложатся две
борозды, похожие на рельсы, которые быстро исчезают, и вода

Ванденбург не менялся? Или украдкой продолжал не только перемещаться, но и менять свой внешний вид? Обладал ли он определенным обликом или был пустышкой, чем-то вроде контурной карты? Неужели эти солнечные, открытые, оживленные улицы всего
каких-нибудь два месяца назад были безмолвны, холодны и угрю-

[ 81 ]
ИЛ 9/2022

Андрес Неуман. Странник века

снова становится гладкой, а ты смотришь на ее поверхность и думаешь: каково-то оно там, куда мы плывем?, а если подняться на палубу, Ламберг, тогда еще и летишь одновременно, волосы лохматятся, одежда развевается... может быть, и ты когда-нибудь сядешь на
пароход (ха!, рыгнул Рейхардт, а то как же!), а почему бы нет?, если
скопить денег, то такое путешествие вполне доступно (ты так считаешь?, засомневался Ламберг), есть пароход Берлин-Шарлоттенбург, он не такой уж дорогой, есть пароход в Потсдам, этот город
тоже близко, пароходы ходят по всему Рейну, Дунаю, Эльбе. Я сам
планировал доплыть до Дессау, но в последний момент передумал
и, как видишь, все еще торчу здесь. И будешь торчать!, кивнул Рейхардт, отсюда никто не выбирался, даже на твоих пердючих пароходах, верно, старикан? Не знаю, ответил шарманщик, скармливая
Францу остатки курицы, сейчас мир перемещается так быстро.
Прежде никто и не мечтал проделать в день больше, чем несколько
десятков верст. Может быть, поэтому молодежь теперь и не прикипает душой к конкретному месту, ведь отовсюду легко уехать. Всем
хочется повидать мир. Это логично. В конце концов, разве не могли бы и мы с тобой, Рейхардт, куда-нибудь уехать?, мы просто не хотели. Нам было и здесь хорошо, нам повезло.
Ночь сжимала сосновую рощу. Франц играл пустыми бутылками, катая их носом, и отражения луны оживали в них, словно миниатюрные корабли. Костер догорал, но никто не обращал на него
внимания, скверное вино горело в желудках. Все, кроме собаки, были по-своему пьяны. Альваро вдруг заплакал. Ханс испугался и подполз к нему поближе. И тогда испанец, обычно избегавший объятий и всегда державшийся в той уверенной манере, которая
вызывает восхищение у других мужчин, на этот раз уткнулся головой Хансу в плечо. Мешая ломаный немецкий с кашеобразным испанским, он рассказывал об Ульрике, об их путешествиях по железным дорогам, о том, что Ульрику сгубила вандернбургская сырость,
что немецкая зима ужасна, что в Андалусии климат гораздо лучше,
что сухая зима Гранады могла бы ее излечить, что каждый вечер перед сном он слышит ее слабый голос, что горе не отпустит его никогда, никогда, никогда.
Наконец он обмяк. Попытался улыбнуться. Пригладил волосы,
одернул одежду и встал с таким видом, словно ничего не произошло. Господа, сказал он, с вашего позволения я должен откланяться.
Ламберг спросил, не подбросит ли он его до фабрики, раз ему все
равно по пути. Альваро сказал “конечно” и кивнул на свою лошадь.
Цокот копыт растворился в ночи.

[ 82 ]

Из номера в номер

ИЛ 9/2022

мы? Шагая по улице Старого Котелка, Ханс с удивлением смотрел
на босоногих ребятишек во дворах, на увитые цветами окна, на
бродячих музыкантов, на потных разносчиков воды, предлагавших
свой освежающий товар, на ослепительные террасы с вазонами, готовыми, казалось, расплескать на мостовую потоки солнечного света. За одним из столиков сидела Лиза Цайт и пила лимонад со
льдом, едва увидев Ханса, она поспешила вытереть губы, выпрямила спину и поздоровалась, трогательно и, как показалось Хансу, нарочито приподняв одно плечо. Вернее, он так подумал, но напомнил себе, что должен был подумать “трогательно” и точка. Кое-как
притулившийся напротив сестры Томас буквально не давал себе
продыху, уплетая за обе щеки фруктовое мороженое. Ханс помахал
им рукой и пошел дальше. Перейдя Рыночную площадь по прямоугольно расстеленному солнцу, он пробрался сквозь оживленную
толпу горожан, толпившихся у барочного фонтана, чтобы набрать
воды в свои глиняные посудины, заговорщически подмигнул шарманщику и свернул на Оленью улицу. Сегодня, удивленно подумал
он, все улицы выглядели точно так, как он ожидал.
Недели две назад литературный Салон перебрался в расположенный возле дома Готлибов сад, в тени которого хотя бы слабо
ощущалось движение воздуха и журчал фонтан. Гости рассаживались в садовые кресла у стола, заставленного всяческими яствами,
спелыми фруктами и холодными напитками. Хотя переезд был всеми одобрен, Эльзу и Бертольда он вовсе не радовал, поскольку оба
теперь носились по лестнице вверх и вниз то с подносами, то с чашками, то с графинами и предметами сервировки. Эльза привычно
прятала недовольство за суровым выражением лица, которое так
нравилось гостям, ошибочно принимавшим его за сосредоточенную исполнительность. Бертольд же предпочитал иметь два лица,
таких же разных, как половинки его рассеченной шрамом губы. В
саду его рот растягивала широкая улыбка, глаза приветливо лучились; но стоило ему миновать арку, отделявшую сад от галереи, как
он тут же кривился, отпускал сквозь зубы ироничные замечания и
передразнивал гостей и хозяев. Всех, кроме Руди Вильдерхауса, над
которым позволял себе шутить лишь в собственной комнате и наедине с собой.
В ту пятницу супруги Левин не смогли прийти из-за каких-то семейных дел. И как обычно бывает с отсутствующими, тут же стали
предметом обсуждения. Софи деликатно старалась сменить тему
разговора, но госпожа Питцин и профессор Миттер, создав прочный альянс, каждый по-своему не позволяли ей этого сделать. Не
кажется ли вам, что она страдает?, твердила госпожа Питцин, обмахиваясь веером все быстрее, не слишком ли он холодный, безучастный муж? (дорогая, старалась смягчить ее слова Софи, вовсе прекращавшая обмахиваться своим, на свете есть много разных пар,
ведь, в конце концов, они), да-да, конечно, я не говорю, что нет, естественно, это их дело!, но достойный супруг, девочка моя, и это

[ 83 ]
ИЛ 9/2022

Андрес Неуман. Странник века

отлично знает наш замечательный, заботливейший господин Вильдерхаус, должен демонстрировать своей жене заботу и приязнь,
обеспечивать ей чувство (безопасности?, улыбнулась Софи, касаясь
веером губ), вот именно!, дорогуша, ты угадываешь мои мысли!
Ханс насмешливо кашлянул и покосился на Софи. Руди покосился
на них обоих и кашлянул настолько громче, что Ханс и Софи немедленно отвели друг от друга глаза. А мне, вмешался Альваро, господин Левин кажется человеком вполне достойным, и вряд ли ктото станет отрицать, что он отменный собеседник. В определенном
смысле, да, согласился профессор Миттер, посасывая виноградину, господин Левин умеет сосредоточенно слушать, и мнения его
всегда, скажем так, оригинальны. Он биржевой посредник и, как я
понимаю, страстный математик, все это, безусловно, делает ему
честь. К сожалению, у него нет академического образования, зато
он совершенно явно разборчивый читатель-самоучка. Согласимся,
что это человек занятный, несмотря на свое иудейство. Господин
профессор, поморщилась Софи, резко складывая веер, ваш юмор
иногда бывает неуместен. Госпожа Питцин нервно хихикнула.
Будьте любезны, сударыня, еще немного желе, сказал профессор
Миттер, двумя пальцами подталкивая к Софи свою тарелку.
То ли стремясь сменить тему, то ли просто желая предоставить
слово Руди, господин Готлиб громко спросил будущего зятя о предприятиях его семьи. Разгадав намерения будущего тестя и напустив
на себя безупречную скромность, Руди сделал вид, что не хочет касаться этой темы. Какое-то время он размахивал руками, умаляя
важность своих деяний и попутно вспугнув пару мух. А затем приступил к перечислению принадлежавших ему земельных угодий,
пастбищ, лесов, стад, сахарных и пивных заводов, виноделен и
крупных предприятий. В процессе инвентаризации он выразил
уверенность в том, что крестьяне стали нынче не те. Все чаще, отметил он, они ведут себя как поденщики: словно они здесь-то здесь,
но в любой момент могут оказаться в другом месте. Господин Вильдерхаус, перебил его Ханс, а разве они не могут оказаться в другом
месте? Подозреваю, что могут к сожалению, пожал плечами Руди,
но должен вам сказать, а вы уж мне поверьте, что прежние общины
функционировали гораздо эффективней: возможно, они были устроены построже, зато обеспечивали крышу над головой каждому, у
кого сегодня одни права на языке, кто слоняется без дела и рано
или поздно пропадает в больших городах, оказавшись без всякой
поддержки. Не думаю, что вам нужно так сильно за них переживать, усмехнулся Альваро, им вполне хватило бы достойной заработной платы. Достоинство, возразил Руди, не измеряется заработком. Еще несколько лет назад крестьяне знали, за что им
держаться, и рассчитывали на своих господ. Это, господин Уркио,
дорогого стоит. Ты разве так не считаешь, любовь моя? Я считаю,
ответила Софи, кусая губы, что в данном случае мое мнение не важно, поскольку предпринимательство не входит в сферу моей компе-

тенции. А вот это верно!, совершенно верно!, с облегчением улыбнулся господин Готлиб.

[ 84 ]

Из номера в номер

ИЛ 9/2022

Так же стремительно, как пшеница приобрела кричаще-желтый,
огненный оттенок; в тот самый момент, когда колосья, прежде чем
зерно затвердеет, стали гореть изнутри и розоветь снаружи; пока
солнце накануне жатвы потело вязкими лучами; а у животных наступило тревожное время гона; и стройные, словно пристыженные
овцы побрели по пастбищам с уже опавшей шерстью, так же влюбленные срывали друг с друга одежду. Они уехали за город, где благодаря пособничеству Эльзы могли побыть наедине, на полпути к
месту прогулки горничная обычно оставляла Софи одну и сама отправлялась к возлюбленному, поджидавшему ее в собственном доме, где-то к юго-западу от города. Под вечер девушки встречались,
чтобы вместе вернуться домой.
Высунувшись из-под круглой тени зеленого зонта, Софи смотрела,
как неровно, в такт фаэтону, скачут мимо поля, и разглядывала
жнецов, согбенных трудом, она видела маятник их усилий. Но мысли ее занимала Эльза, сидевшая напротив хозяйки и, казалось, избегавшая ее взгляда. Софи была уверена в преданности Эльзы, не
раз убеждалась в ее готовности держать язык за зубами и знала, что
горничная не выдаст. Кроме того, она успокаивала себя тем, что ее
свидания с Хансом на несколько часов освобождали Эльзу от работы и позволяли посвятить их собственной любви. Этому немудреному удовольствию, которого заслуживает любая женщина, независимо от ее статуса и сословной принадлежности. Что в этом
плохого? Софи считала, что ничего. А ее горничная? Почему Софи
казалось, что Эльза лишь подчиняется ей, но в душе не одобряет поведения хозяйки? Какое архаичное морализаторство заставляло такую молодую и смышленую девушку, как Эльза, осуждать ее, Софи?
А главное, почему ее саму это так смущало?, потому ли что сомнения грызли ее тоже, не только Эльзу? Она знала, что может обманывать отца, Руди, весь белый свет, но не пыталась обманывать себя. И все же, едва она закрывала глаза и вдыхала легкий
полуденный воздух, ничто уже не имело значения по сравнению с
тем безрассудством, которому они предавались, она и Ханс, а до какой поры это продлится?, как знать!, возможно, до конца лета.
Фаэтон остановился, чтобы выпустить Эльзу. Заметив, что половина лица Софи оказалась на солнце, Эльза сказала: Сударыня,
прошу вас, спрячьтесь под зонт, иначе ваш батюшка сделает мне замечание и поинтересуется, чем мы занимались за городом. Но я хочу быть на солнце, ответила Софи, почему всем девушкам непременно надо его избегать? Это вы спросите у своего отца, ответила
Эльза, я здесь ничего не решаю. Софи поняла, что сегодня горничная не склонна шутить. Она взяла ее за руку. Послушай, Эльза, шепнула она ей в ухо, ты ведь знаешь, как это важно для меня, ведь зна-

[ 85 ]
ИЛ 9/2022

Андрес Неуман. Странник века

ешь?, и знаешь, насколько важна для нас конфиденциальность. Конечно, сударыня, мрачно ответила Эльза, вам незачем мне об этом
напоминать, не беспокойтесь. Но ты ведь это знаешь, упорствовала Софи. Я, сказала Эльза, ничего не знаю, ничего не вижу и ничего не слышу. В этом заключается часть моей работы. В этом, возразила Софи, заключается причина моего крайнего беспокойства: ты
все знаешь, а я не знаю твоих мыслей. Не волнуйтесь, сказала Эльза, закругляя разговор, можете быть спокойны, я буду молчать. Конечно, конечно, пробормотала Софи, но ты ведь меня понимаешь,
правда?, я хочу сказать, что ты не просто участница этих прогулок
и что, оказавшись на моем месте, поступила бы, мне кажется, точно так же, поэтому ты меня понимаешь. Сударыня, ответила Эльза,
мое дело не судить и понимать ваши решения, а прислуживать вам
во всем, в чем возникнет нужда. Да-да, начала уже злиться Софи,
но, помимо этого, Эльза, разве ты не можешь поставить себя на мое
место и понять, что я чувствую, взглянуть на все моими глазами?
Эльза на секунду потупилась, а потом посмотрела хозяйке в лицо:
Хотите начистоту, сударыня? Именно об этом я тебя и прошу, воскликнула Софи. На вашем месте, ответила Эльза, я бы не утруждалась выяснять, что думает моя служанка,.. не знаю, понятно ли я говорю. Да уж понятнее некуда, вздохнула Софи. Значит, в шесть на
этом месте?, уточнила Эльза. Да, кивнула Софи, а, впрочем, лучше
в половине шестого, вечером я ужинаю с господином Вильдерхаусом. Я буду вовремя, поклонилась Эльза и вышла из экипажа. До
встречи, сказала Софи, усаживаясь поудобней, береги себя.
Зеленый зонт лежал на боку возле бревна. Переплетенные щиколотки влюбленных отдыхали. Наполовину задранная юбка зигзагами замялась у него между ног. Его по-прежнему расстегнутые брюки скомкались в гармошку. Сейчас, как всегда, когда им удавалось
несколько часов побыть вдвоем в тени деревьев, они чередовали
возбужденную беседу с продолжительным молчанием: зная, сколько всего могут сказать друг другу, они не тяготились тишиной. Им
нравилось думать без слов, теряться мыслями друг в друге. Слушать, как струится тишина. Софи села, поправила ленты, подняла
с земли зонт. Ханс склонил к плечу голову, чтобы смотреть на нее
снизу, все еще чувствуя на языке ее слюну, пот, горький привкус вагины. Она смотрела вдаль и вращала зонт с изящной ручкой из слоновой кости, как солнце вращает кроны деревьев, как ветерок,
дразнясь, вращает петли воздушных засовов, как вдалеке, на большой дороге, вращаются колеса телег и как на Рыночной площади
вращаются шестерни Ветряной башни, как вращается и вращается
на одном из ее углов миниатюрная, но столь грандиозная ручка
шарманки.
Ханс о чем-то задумался, и Софи следила за ним с улыбкой, стараясь отгадать его мысли. Он улыбнулся ей в ответ и попытался
ущипнуть за грудь. Ему припомнился трепет этой неугомонной груди, манера Софи неистово царапаться и кусаться, садиться на него

[ 86 ]

Из номера в номер

ИЛ 9/2022

верхом и загонять до полного изнеможения. Он вспомнил почти
животную откровенность ее инстинктов и неожиданную для него
физическую силу. Вопреки его предположениям, она не стала покорно следовать за ним, а с непосредственностью опрокинувшегося кувшина выплеснула на него свои желания. Хансу стыдно было в
этом признаться, но в первый момент опытность Софи его испугала. Вспомнив свои наивные предположения о ее невинности, он засмеялся. Она тоже засмеялась, сама не зная чему, но затем поцеловала его и попросила: Расскажи. Да нет, ничего, ответил он, ерунда,
я думал о твоих, пфф!, о наших..., значит, ты не была...! Ханс, дорогой, перебила его Софи, прикладывая два пальца к его губам, имей
в виду, и больше повторять я не буду: ни в чем не напоминай мне
моего отца! Но я не вижу в этом ничего плохого, возразил Ханс, напротив!, просто я не ожидал, дело в том, что... стало быть, у тебя
большой опыт общения с мужчинами? Софи кокетливо повела плечом: Какой ты предпочел бы ответ? Дело не в этом, попробовал
объяснить он, пойми меня правильно, просто, глядя на тебя, я не
думал, что ты такая... Такая какая?, подняла брови Софи. Не знаю,
закончил Ханс, такая искушенная. Как видишь, улыбнулась она, ты
разочарован? Нет-нет, ответил он, просто удивлен. Ну что ж, сказала Софи, одергивая юбку, и пока не прошло твое удивление, дорогой, постарайся держать его при себе, потому что моя репутация в
приличном обществе всегда была безупречной, а мои любовники
из низших сословий всегда вели себя адекватно. Почему из низших?, поинтересовался Ханс. Твой вопрос меня удивляет, пожала
плечами Софи, во-первых, по причине их естественной привлекательности, во-вторых, мой ненаблюдательный кавалер, трудно себе представить, чтобы ремесленники, извозчики и крестьяне обменивались сплетнями с аристократами. И даже если бы они этим
занялись, им все равно бы никто не поверил. Сказать по правде,
барчуки — моралисты похлеще бедняков. И не делай такого лица, а
знаешь почему?, потому что живут так хорошо, что перестают ценить наслаждение. Респектабельных мужчин революция в постели
пугает гораздо больше, чем анархия в политике. Тебя не затруднит
немного обмахнуть меня веером? Ужасно жарко.
Как-то раз, разговаривая с Хансом в его комнате, Софи принялась
перебирать лежавшие на столе книги и бумаги. Ханс показал ей несколько журналов со своими переводами и пару поэтических сборников, к которым должен был написать вступления. Они сели поближе к огню и, просматривая стихи, напечатанные на двух
языках, не смогли удержаться от соблазна опробовать собственные
варианты перевода. Софи сделала Хансу пару робких замечаний,
показавшихся ему на удивление дельными. Они обсуждали книгу до
тех пор, пока Ханс не предложил ей оставить критику напечатанного и помочь ему перевести с английского кое-что из стихов, которые он должен был срочно сдать в “Атлас”. В “Атлас”?, загорелась

[ 87 ]
ИЛ 9/2022

Андрес Неуман. Странник века

Софи, да ведь я каждый номер этого журнала подкарауливаю в библиотеке! Они тут же взялись за дело, и, хотя Софи уверяла, что ее
английский далек от совершенства, Ханс изумился, с какой легкостью она компоновала фразы, подбирала эпитеты и допускала смелые, но разумные поэтические вольности, напоминая ребенка, который управляется с различными предметами, руководствуясь
исключительно собственной смекалкой. Наблюдая, как жадно она
перечитывает тексты, с каким упоением задерживается на сложных пассажах, как шепчет и шепчет отдельные строки, Ханс загорелся новой идеей, наполнившей его бодростью и вдохновением.
Через несколько дней он прислал ей записку, умоляя под любым предлогом немедленно прийти к нему на постоялый двор.
Вскоре Софи явилась в сопровождении Эльзы и прошла в комнату
Ханса, оставив горничную развлекать Томаса. Едва она открыла
дверь, как он бросился к ней, поцеловал, усадил на стул и попросил
закрыть глаза. Когда она снова их открыла, на коленях у нее лежал
пробный оттиск журнала “Атлас”. Увидев под одним из переводов
свое имя рядом с именем Ханса, она рассыпала листы, как будто
обожгла ими руки. Но ты не должен был, не нужно было!, пробормотала она, одновременно радостно и нервно. Отчего же не нужно?, улыбнулся он, если твоих переводов здесь почти половина! Но
как ты это устроил, как?, не понимала она. Очень просто, ответил
Ханс, я написал в издательство и сообщил им имя соавтора переводов, что совершенно справедливо, разве нет?, или ты хочешь сказать, что не рада? Софи продолжала качать головой и протестовать, а сама уже скидывала нижние юбки и закончила тем, что
уселась к нему на колени, полностью обездвижив на стуле. Они приподнимались и опадали, вжимаясь друг в друга, с перекошенными
лицами, но без единого звука. Едва они немного отдышались, Софи
поправила юбку и подняла с пола пробный экземпляр журнала.
Ханс налил ей воды.
Подумай хорошенько, сказал он, если мы будем делить работу
не от случая к случаю, а как два партнера, то проведем чудесное
лето. Мы сможем насладиться чтением и совместной работой, а заодно приобретем отличный повод встречаться здесь, у меня. Прятаться лучше не слишком усердно, лишь в пределах необходимости, мы об этом уже говорили: чем естественнее мы будем себя
вести, тем меньше вызовем подозрений. Когда слишком стараешься укрыться от чужих глаз, то только нагоняешь таинственности.
Заметь: и в книгах, и в постели наши вкусы совпадают, что может
быть прекрасней? Софи вяло отмахнулась, почти уже уступив: Что
прятаться не надо слишком рьяно, с этим я согласна, и хоть и не
знаю, чем все это кончится, но так, наверно, будет лучше. А что касается отца, то посмотрим, сейчас даже думать об этом не хочу. Руди скажет “да”, об этом я позабочусь и представлю дело так, будто...
короче, он скажет “да”. Если честно, то больше всего я сомневаюсь
в себе самой, в своих способностях, в том, как отнесутся ко мне в

[ 88 ]

Из номера в номер

ИЛ 9/2022

“Брокгаузе”, в самом “Брокгаузе”! (про это даже не начинай!, возразил Ханс, в издательстве видят то, что видят: твои переводы, они
хороши, а их интересует только это), ну хорошо, допустим, я благодарна тебе за твою убежденность, похоже, что ты веришь в меня
больше, чем я сама в себя верю, но, Ханс, постарайся понять: дело
не только в этом, есть и другое!, я даже сомневаюсь, что мужчина
может в это вникнуть: я знаю, что тебя в издательстве оценивают
по твоим переводам, а на меня они будут смотреть как на переводчицу, и тут есть маленькая, но неприятная разница: как я смогу убедиться в том, что их взгляд на мои переводы беспристрастен?, ведь
у меня нет никакого опыта, я слишком молода и я женщина!, как я
смогу быть уверенной, что меня воспринимают всерьез?, и, что
еще важнее, как мне убедиться в том, что спросят с меня максимально строго? (дорогая, вздохнул Ханс, ты все усложняешь, все гораздо проще: если их устроят результаты, тебя примут, если нет, тебе
откажут, а что касается строгости спроса, то тут ты права, я предложу им оплачивать нашу работу раздельно: мой гонорар пусть отправляют мне, а твой тебе, тогда ты избавишься от всяких сомнений), нет, нет, Ханс, об этом не может быть и речи! (именно так!,
иначе и быть не может!), я тебя серьезно прошу!, (напрасно, друг
мой!), послушай!, ты сошел с ума!, я живу на деньги отца, но ты, ты
что будешь делать?, как ты проживешь на половину гонорара? (мне
удалось скопить пару талеров, а кроме того, посчитай хорошенько:
это не будет половина, потому что вдвоем мы сможем переводить
почти вдвое больше, и если распределим работу с умом, то она будет для меня почти такой же прибыльной, как раньше), Ханс, Ханс,
ты ужасный, просто ужасный, я тебя люблю, и когда-нибудь мне
придется горько пожалеть, одним словом, я не буду спорить о деньгах, не знаю, может быть, все так, как ты говоришь, но, ты меня
прости, за переводы я не возьму ни гроша, иначе мы не договоримся, на это отец никогда не пойдет, довольно уж того, о чем мне придется его просить, ты только представь!, дочь Готлиба и работает!,
невеста Вильдерхауса!, как будто некому о ней позаботиться!, ничего не выйдет, поверь мне, я поговорю с ним, и мне будет гораздо
проще представить это как мое литературное увлечение, понимаешь?, что-то вроде учебы, и тогда, возможно, он разрешит, и все получится, и я смогу приходить к тебе каждый день и разговаривать с
тобой на латыни, и мешать тебе работать, и (эй!) тискать тебя вот
здесь (Софи, тебя ждут внизу!), и кусать тебя (ой-ой-ой!), и переводить с того языка, с которого ты захочешь.
Господин Готлиб оттянул ус, скрутил его в колечко и намотал на
указательный палец. Затем положил трубку на раскрытый журнал и
сокрушенно покачал головой. Девочка моя, сказал он, неужели ты
не могла сначала со мной посоветоваться? Как только тебе в голову
пришло учинить нечто подобное, даже не поставив меня в известность?, вечная история!, Господи Боже! Ну полно, отец, промурлыкала Софи, что вы расстраиваетесь?, неужели вас огорчает, что ва-

1. Дети, кухня, церковь (нем.).

[ 89 ]
ИЛ 9/2022

Андрес Неуман. Странник века

ша дочь развлекается невинными стихами? Ты прекрасно знаешь,
возмутился господин Готлиб, что я никогда не запрещал тебе читать и изучать все, что тебе заблагорассудится, и не это меня огорчает, мне не нравится, что ты и господин Ханс (что я и господин
Ханс — что, отец?, пропела Софи), одним словом, это ваше литературное сотрудничество, как ты его называешь, ведь доченька, дорогая, тебе это кажется приличным?, чтобы такая девушка, как ты, занималась какими-то издательскими делами! Отец, улыбнулась
Софи, вы так говорите “издательскими делами”, как будто речь
идет о преступлении!, но проявите же чуткость, умоляю!, или вы
намекаете на то, что такая девушка, как я, должна сидеть дома и декламировать Kinder, Ktche, Kirche1?, вы хотите, чтобы я еще до
свадьбы все мысли посвящала кухне и вашим будущим внукам?, право, миленький папочка, ну перестаньте!, я ведь знаю, что вы хороший! Я согласился бы уж и на то, вздохнул господин Готлиб, пытаясь приручить змейку своего уса, чтобы ты хоть изредка об этом
вспоминала. Но если дело только в этом, то вы не беспокойтесь!,
воскликнула Софи, вкладывая в свои слова столько же чистосердечия, сколько иронии, в последнее время я только и думаю, что о
свадьбе. Доченька, взмолился господин Готлиб, ответь мне честно,
ну разве тебе не хочется создать хорошую семью? Смотря о чем мы
говорим, отец, ответила Софи, если мы рассматриваем семью как
неизбежную необходимость, то, пожалуй, не очень, но если мы говорим о потенциальной возможности, а, я думаю, именно об этом
мы и говорим, то зачем нам обсуждать ее именно сейчас? Но скажи,
настаивал господин Готлиб, разве Руди не демонстрирует тебе ежедневно свою любовь? Отец, пошла на риск Софи, я опаздываю, мне
пора переводить, и я говорю вам совершенно серьезно: если вы не
позволите мне заниматься литературным трудом с господином
Хансом, я запрусь у себя комнате и все равно буду переводить, уж
этому, я полагаю, вы не сможете воспрепятствовать, и буду запираться каждый день, буду только есть, спать и переводить, и так до
самого дня свадьбы!, и стану бледной, чахлой и уродливой, и в день
свадьбы все будут спрашивать вас, почему в столь счастливый день
у вашей дочери такое лицо, и вам будет стыдно, что ваша дочь такая... такая страхолюдина, отец!, миленький папочка!, будьте хорошим!, я в вашей власти и поступлю, как вы скажете, и, если вы так
решите, я не выйду из дома до конца лета, вы будете довольны, и в
душе я тоже буду довольна, потому что исполню свой долг и подчинюсь вашей воле, ах! Дочь моя, испугался господин Готлиб, не говори со мной так, не будь ко мне несправедлива (вы можете не сомневаться, я исполню любое ваше приказание, прошептала Софи и
надула губы), только не говори мне, что я! (я верю в вашу беспристрастность, отец, продолжала она, поникнув головой), доченька!,

[ 90 ]
ИЛ 9/2022

вразумись!, я тебя умоляю! (жду лишь вашего приговора: каким бы
он ни был, безусловно, он пойдет мне на пользу), но, Софи, если
бы, по крайней мере, ведь я не хочу тебе запрещать!, ты знаешь,
что я всегда! (знаю, знаю, и глубоко вам за это благодарна, Софи похлопала глазами), так что ж?, выходит, ничего нельзя поделать?,
(ой, папочка, вы такой чуткий!, защебетала Софи, обнимая отца),
дочка, девочка моя любимая (нет!, я больше вас люблю!), ладно,
ладно, послушай, нельзя ли, по крайней мере, чтобы вы переводили у нас дома?, что в этом плохого?, почему обязательно нужно заниматься этим на убогом постоялом дворе? (ах, отец, я уже вам объясняла, здесь мы все время будем отвлекаться, здесь слишком много
народу: Бертольд, Эльза, визитеры, мои подруги, к тому же на постоялом дворе у господина Ханса подобрана необходимая библиотека, а это не шуточное дело, там уйма нужных документов и всевозможных словарей, представьте себе, как хлопотно будет таскать
все это сюда каждый день, ну будьте же практичны, отец, не вы ли
учили меня практичности?), ладно, хорошо, я согласен, согласен,
ты просто невыносима!, но с одним условием, и строго тебя предупреждаю: оно категорически не обсуждается! (каким же, папочка?,
скажите!), тебя непременно будет сопровождать Эльза, и уходить,
и возвращаться ты будешь только с ней, всегда в одно и то же время, и чтобы вы обе были здесь еще засветло, без всяких исключений (отец, как это обременительно!, вы уверены?, воскликнула
Софи, лопаясь от счастья, вам кажется необходимым, чтобы бедняжка Эльза денно и нощно таскалась за мной по пятам?, так-то вы
доверяете своей дочери?), никаких, никаких! ни слова больше!,
или ты переводишь на постоялом дворе при Эльзе, или ты остаешься здесь, и мы больше этого не обсуждаем! (хорошо, как вы иногда
суровы, отец!, при Эльзином тщании — и столько часов!, что ж, оставим все, как вы решили, дорогой отец, целую вас, я побежала.)
Продолжение следует

В малом жанре

Сильвен Тессон
[ 91 ]
ИЛ 9/2022

Глен
Перевод с французского Людмилы Николе

Основано на реальных событиях.
Посвящается Адриану и Николасу С.,
членам Королевского географического общества
и вдохновителям этой истории

—В

КОЛЛЕДЖЕ, по-видимому, распространяют
спиртное!
От такого предположения судьи у директора перехватило горло.
— Да как вы смеете...
Колледж Сен-Джон считался одним из самых лучших в Соединенном Королевстве. Возвышающийся на своем посту каменный корабль, расположенный по ту сторону скалы Фильдемор, напротив глена Мальк, оказал неоценимые услуги короне.
Во Вторую мировую из двадцати тысяч истребителей “Спитфайр”, сильно затруднявших перелет через Ла-Манш асам люфтваффе, триста пятьдесят девять пилотировали добровольцы,
© Sylvain Tesson, 2009
© Людмила Николе. Перевод, 2022

[ 92 ]

В малом жанре

ИЛ 9/2022

выпускники этого колледжа. Хотя до тех пор неба они почти и
не видели, побережье Малька вечно заволакивал туман.
Целые армии магистров прошагали под деревянными, с
налетом благородной патины, потолками Сен-Джона. Некоторые из судей Верховного суда Англии сидели за одними
партами с теми, кого они приговаривали к пяти годам заключения за борьбу за независимость, ставящую под угрозу неприкосновенность короны. Дух товарищества остается за порогом залов суда.
Никак не меньше чем двум генерал-губернаторам Индии,
а также десяткам офицеров, отведавшим тлетворную сырь
субконтинента, была знакома анфилада квадратных двориков Сен-Джона, отделенных друг от друга готическими коридорами и газонами с табличкой “не ходить”. Уже будучи больными малярией, изъеденными паразитами и венерическими
язвами, иные с ностальгией вспоминали школьные годы, прежде чем отдать богу душу под балдахином паланкина, где медленно совокуплялись бенгальские ящерицы.
На всю Шотландию, от округа Хайленд до стены Адриана,
колледж славился своими замечательными результатами: искусное сочетание толерантности и физических наказаний
создавало идеальную атмосферу для того, чтобы у подростков
зародилась тяга к исследованию южных морей.
Учись Оскар Уайльд здесь, его еретический след отпечатался бы на мху готических стен, который бы впитал его демоническую силу; однако в библиотеке памятная доска, которую каждое утро тщательно протирал лучший ученик триместра,
служила напоминанием: под этими сводами Вальтер Скотт набросал основные линии великого романа “Вудсток”.
Словом, славное прошлое, непорочное настоящее, уверенное будущее. А тут какой-то юрист — и уроженец Кинтайра в придачу! — сует свой нос в дела колледжа, ставя под сомнение его безупречность!
— Да как вы смеете... Вот, взгляните, господин судья, — обратился к нему директор.
Он подошел к витражному окну и открыл створку. Кабинет находился в западном крыле здания. Стены колледжа как
бы врастали в выступ скалы. Ее мрачный откос служил продолжением строения. Если высунуться в окно, взгляд уходил
в пустоту, до прибрежных скал в метрах ста по спуску. Океан
с неистовством бился у подножия утеса. Брызгался слюной.
— Видите этот риф. Стены нашего колледжа из той же породы, из местного гранита, который защитил наших предков
от набегов викингов. Нерушимая преграда, и никакие пороки
эпохи ее не одолеют. Пена моря кипит в бессилии у подно-

Сильвен Тессон. Глен

жия скал. Пена времени, господин судья, подобным же образом остается за дверьми колледжа.
Судья не стал протестовать.
— Хорошо, я сам проведу расследование.
[ 93 ]
— Пожалуй, так будет лучше, — ответил директор.
ИЛ 9/2022
— Отлично, — согласился судья.
— Вы ничего здесь не найдете, — настаивал директор.
— Вы правы.
— До свидания, господин судья.
— До свидания, господин директор.
Судья Керн родился в сороковых годах, он был сыном английского пастора и хозяйки бакалейного магазина из Хайленда. Воспитывался в одном из колледжей полуострова Кинтайра, где до восемнадцати лет его обзывали “сыном
предательницы” и “англичанином”. С тех пор он залечивал
свои детские обиды, проявляя на службе в магистратуре особую суровость, наводящую страх на весь округ. Тело его было
мягким и желтым, глаза — птичьими. Он во всем стремился к
абсолютной безупречности. Добродетель на него действовала
как порок на обычных людей: это его возбуждало. С моралью,
считал он, дело обстояло так же, как с погодой: отдельные регионы страдают от пагубной атмосферы, другие же купаются в
ясном свете Блага и Правды. Он принял решение: прогонять
отовсюду циклонные массы, поднимая очистительный ветер.
Земляки вызывали у него отвращение. Он считал шотландцев варварами и желал искоренить их грубость. Его направили
в суд Маллейга с задачей навести порядок в этом округе.
Он исполнял обязанности рядового чиновника, но воображал, что наделен особой просветительской миссией.
В прошлом году он оседлал нового боевого конька: борьбу с
алкоголизмом. Британский таблоид “Нэшнл инквайрер” ежегодно публиковал статистику Министерства жилищного
строительства и составлял рейтинг регионов по потреблению
алкоголя. Маллейг всегда возглавлял список. Только один год
оказался роковым, 1996й, городок Хендон опередил Маллейг
на финише, что привело к повальному пьянству: одни праздновали это событие, другие пытались залить обиду.
В 1995 году по Би-би-си показали сцены прибытия в Кабул
талибов. Мулла Омар приказал уничтожить весь запас изъятого алкоголя. Камеры навсегда запечатлели памятный момент:
танк Т-34 давит гору бутылок поддельного пакистанского скотча и бурбона, стекло трещит в центре квартала Шар-е-Нау.
Опоясанные патронташами афганцы с автоматами АК-47 невозмутимо наблюдали за этой сценой. Возможно, кое-кто из
них со скрытым неодобрением смотрел на то, как все это пус-

[ 94 ]

В малом жанре

ИЛ 9/2022

кают в расход, но из-за бород на их лицах невозможно было
что-либо прочесть. У тех, кто не носил бород — у ираноязычных шиитов, пополнивших ряды талибов, — монголоидные лица ничего не выражали. Сцена эта доставила судье истинное
удовольствие. Он нашел свое предназначение. Он станет Т-34
глена! Он больше не позволит приносить в жертву двенадцатилетних.
Происшествие в Сен-Джоне было весьма тревожащим. Однажды утром на пороге колледжа предстали две девочки тринадцати лет, еле держась на ногах. Сделали несколько шагов и
рухнули на булыжники двора. Диагноз был налицо: алкогольная кома. Врач местной поликлиники спас их, но для старшей,
Лизы, это не прошло бесследно: три с половиной месяца у нее
дергалось веко и была парализована челюсть, как она считала,
потому, что ударилась о камень, но дело тут было в губительном действии спирта на церебральные артерии.
Младшей исполнилось тринадцать, школьницы решили отпраздновать это событие, осушив бутылку виски “Арран Сингл
Молт” на вершине холма, который возвышался над готическими пинаклями колледжа. В 7.30 утра они уже сидели наверху,
подложив под себя портфели, чтобы не запачкаться торфом.
Спустя полчаса на фоне неба два хрупких силуэта с бутылкой в
руке вытанцовывали на гребне, словно на канате, буйный танец эльфов. В 8.45 бутылка была пуста, и “ночь на Лысой горе”
закончилась. Кровь закипала в их жилах. Небольшое ее количество в молодом организме мало препятствовало действию
солода. До колледжа девушки добрались благодаря инстинкту,
подобно свиньям, возвращающимся в свинарник.
Судья, прослышав об этой истории, поспешил начать расследование. В кустах вереска была найдена бутылка. По этикетке сыщики заключили, что она из портового магазина. Однорукий бакалейщик Эдмонд, бывший рыбак, повредивший
левую руку лебедкой, крестился правой и клялся именем предков, что не продавал школьницам виски и предположил, что
они его украли. Затем отыскались свидетели, которые вспомнили, что видели девочек около бара “Старый моряк”. Судья
отправился туда тем же вечером.
Хозяин признался, что налил девочкам пару стаканов,
приняв их за совершеннолетних, оправдывался же он весьма
оригинально, возмущаясь тем, что магазины одежды позволяют наряжаться не достигшим половой зрелости лолитам на
манер “английских проституток”. Это замечание оказалось
весьма неудачным, наказание могло бы быть менее жестким.
Судья влепил ему четыре месяца тюрьмы. На следующий день
приговор опубликовали в газете, и жители Маллейга узнали,

Сильвен Тессон. Глен

что подсудимый признан виновным в “продаже спиртного
несовершеннолетним и в подстрекательстве к разврату”.
На этом, однако, история не закончилась. Несколько месяцев спустя два ученика колледжа Сен-Джон, близнецы Пи[ 95 ]
тер и Генри Барны, проявили неучтивость по отношению к ИЛ 9/2022
учителю географии.
Когда директор вызвал их к себе в кабинет, они начали с
того, что уселись на стол, но пара ударов линейкой из красного дерева по пальцам несколько их отрезвили. Британские методы борьбы с похмельем бесподобны. За три дня обязательных общественных работ мальчики обучились английскому
искусству стрижки газона, что шло в сравнение лишь с французским мастерством обрезки самшита. Но это наказание,
кажется, не слишком-то подействовало на братьев, в день
окончания срока они влились в ряды учеников колледжа, выкрикивая непристойности, губы их блестели, изо рта разило
перегаром.
На нордический тип спиртное действует разрушающе.
Светлая кожа покрывается красными пятнами, лицо расплывается, и без того тусклый взгляд становится еще более невыразительным. Братья выросли слишком быстро, превратившись в рыжих колоссов с квадратными головами и шеями
докеров. Эндокринная система не успевала регулировать организм, каждая часть тела росла сама по себе, независимо от других. Близнецы были неуклюжи, перемещались в пространстве
с грацией шкафов. А от выпивки становились вдвойне неповоротливей.
О проделках Барнов судье доложил его старший сын, который учился с ними в одном классе и никогда не упускал возможности доказать, что вполне достоин своего родителя. Судья Керн не преминул воспользоваться случаем, чтобы
выказать свое восхищение тактикой афганцев. Мулла Мохамед Салим Хаккани, скрывавшийся в провинции Вардак, и
представить себе не мог, что на западном краю языческой Европы отыщется энтузиаст, вдохновляющийся его методами.
Во время противостояния талибов этот ультраортодоксальный пуштун руководил министерством по подавлению порока
и восстановлению добродетели. Афганец выработал гениальный план по борьбе с алкоголизмом. Талибы останавливали
прохожих и просили дыхнуть, чтобы убедиться в их трезвости.
Метод был радикальный, но имел свои ограничения, поскольку для того, чтобы выдвинуть обвинение, контролеры должны
были уметь распознавать преступный напиток по запаху. Между тем большинству талибов не было знакомо благоухание
скотча, джина и даже поддельного бренди из Пешавара. Сколь-

[ 96 ]

В малом жанре

ИЛ 9/2022

ким несчастным пришлось провести ночь в участке лишь потому, что они переели кураги или винограда с косточками.
На следующее утро Керн занял пост у входа в колледж, и
каждый ученик должен был на него дыхнуть. Судья выявил
нескольких юных курильщиков, которые по дороге в школу
смолили дурной табак. Подошли близнецы Барны. Тут и проверять не пришлось, от них несло за несколько футов. Служащие колледжа доложили директору, что под сводами входа
работник судебного ведомства применяет странные методы,
юриста пригласили к директору для объяснений. И между ними произошел известный нам короткий разговор.
Керн решил поменять тактику и разыскать источник. Косить надо было под корень. Тем же вечером он постучался в
дом Барнов, на Балморал-стрит. Отец рыбачил в море у побережья Фарерских островов. Мать волновалась, прислушивалась к
прогнозам, предупреждающим судоходство о циклоне. Близнецы делали уроки у себя в комнате. Судья сразу приступил к делу.
— Мадам, ваши сыновья пьют!
— Я знаю, господин судья, — ответила мать.
— Надо перекрыть им доступ к спиртному, — предложил
судья.
— Вы подозреваете мать в том, что она развращает своих
детей, господин судья?
— Это всего лишь расследование, миссис Барн, я должен
все проверить.
— Вон отсюда!
Судья обшарил весь городишко. Опросил старика Эдмонда, покараулил около бакалейного магазинчика. Хозяин “Старого моряка”, отсидев положенный срок, снова открыл свое
заведение. Судья встал у входа, чтобы понаблюдать за входящими и выходящими клиентами. Но вертеп извергал в ночную тьму лишь обычный контингент: рыбаков на пенсии и
вернувшихся из плавания моряков, которые разбавляли
привкус соли солодом и мстили серенькой жизни, дырявя мишень из пробки злобными стрелками. Близнецов не было.
Внимание Керна снова обратилось к колледжу, он установил слежку за братьями на неделю. Но его поджидало огромное разочарование. Питер и Генри вели скучную жизнь обычных шотландских школьников. Между тем их поведение не
оставляло никаких сомнений: они пили.
В субботу на рассвете близнецы Барны на велосипедах выехали из деревни. В хвосте у них пристроился серый “вольво”
судьи Керна. Они пересекли мост через озеро Ранох и у распятия из черного гранита повернули на север, к озеру Адлебер.
Извилистую дорогу обрамлял частокол из камня. За рулем каза-

1. Предки шотландцев. (Здесь и далее — прим. перев.)
2. Род травянистых растений, произрастающих на морских побережьях,
употребляются в пищу.
3. Прибрежные жители специально давали ложные сигналы, так как по закону имели право грабить потерпевшее крушение судно.

Сильвен Тессон. Глен

лось, что едешь по узкому коридору, приходилось виртуозно
проходить виражи, чтобы не поцарапать крылья машины. В
полях красовались овцы, как вареные яйца на зеленом салате.
Шерсть их была покрыта изморосью, словно серебряной
[ 97 ]
пленкой. Вороны чертили в небе параллели. Дорога прыгала ИЛ 9/2022
по торфянику до самого побережья, шла вдоль обрыва, прячась за скалами, отходила вглубь, возвращалась к самой пропасти. Близнецы остановились передохнуть в небольшом коттедже, построенном на краю обрыва. Прислонили велосипеды
к стене. По обеим сторонам деревянной лакированной двери,
словно стражи, игриво высились стебли мальвы.
Не здесь ли запасались братья спиртным? Судья Керн хорошо знал хозяйку дома. Мисс Мэллори, полоумная старая дева,
могла часами рассказывать тому, кто на свое горе заговорил с
ней, о том, что ее брат в 1924 году первым взошел на Эверест.
Судья припарковал машину. Подошел поближе, заглянув в окно, увидел близнецов за столом. Старушка угощала их чаем.
Ложный след.
Керн просидел в машине час, пока близнецы не вышли из
дома.
Они снова пустились в путь, энергично крутя педали против северного ветра. На горизонте стелилась полоса солнечного света, зажатая в тиски между морем и небом цвета чернил.
Близнецы свернули к берегу, на черную торфяную дорогу, которая спускалась на двести метров ниже к бухте Гластон. Под
нависшим отступом побережья, который знавали в давности
разбойничьи отряды пиктов1, тянулся небольшой труднодоступный забытый пляж из гальки. Расположенные недалеко от
Маллейга пляжи Дингль и Гарлош с мягкими изгибами были
привлекательней, на них приезжали даже из Глазго. Темные
обрывы бухты интересовали только любителей солероса2, долгой ходьбы или членов орнитологических обществ. Судья съехал с дороги и, когда силуэты мальчиков исчезли за склоном,
дал задний ход, поставил машину у перекрестка и продолжил
путь пешком.
Над обрывами плавно скользили глупыши. На вершине
скал когда-то зажигались огни, и корабли выбрасывало прямо
на рифы3. Теперь лишь бледные зонтики синеголовника качались там в порывах ветра. Над самой водой проносились стре-

[ 98 ]

В малом жанре

ИЛ 9/2022

лой черные бакланы, срезая пену и чуть не выворачивая шеи.
Надвигалась гроза. Равнина мрачнела. Дорога сузилась, превратившись в тропу. Судья споткнулся о брошенные в подорожник велосипеды. Размытая эрозией висячая долина представляла собой огромный уступ на пути к бухте. Судья хватался
за стебли солероса, чтобы не поскользнуться. Он долго добирался до берега.
Уже можно было различить одежду, которую близнецы
сбросили кучей на камни. И когда он почти достиг берега, появились братья. Прибой разбивался о камни. Судья Керн прижался к осыпи. Братья стащили с себя гидрокостюмы, маски,
ласты, запихали все в мешок, спрятали его в углублении скалы
и стали одеваться, поскольку в бухте дул сильный западный ветер. Порывы подрезали гребни волн, отбрасывая пену до скал.
— За тебя, Питер!
— За храбрых капитанов!
— Мы отправимся в путешествие!
Близнецы чокнулись металлическими кружками, опустошили их одним глотком, наполнили снова. Они размахивали
приплюснутой бутылкой из черного стекла с длинным горлышком, будто решив расправиться с ней как можно скорее.
Братья в очередной раз наполняли до краев кружки, когда судья вышел из засады.
— Вы попались, господа!
Вот каким образом археологи вышли на след “Benda II”. Этот
голландский корабль водоизмещением в восемьсот тонн ноябрьским днем 1764 года отчалил из порта Мидделбург и направился к Оркнейским островам с грузом индийских специй
и пятьюстами бутылками барбадосского рома, потом затерялся в лабиринте Гебридских островов, был введен в заблуждение ложными сигналами предателей глена Мальк и напоролся
на рифы Гластон, выбросив в бурлящий водоворот сто двадцать семь моряков и груз, который опустился на двенадцатиметровую глубину и прождал там три века, пока пара юных
ныряльщиков из Маллейга, потомков пиратов равнины, не
обнаружила нетронутый запас, застрявший в подводном разломе скал.
Целый год близнецы воздавали должное храбрости моряков и размышляли о невзгодах судьбы, накачиваясь ромом
почти трехсотлетней давности, который нашли на месте кораблекрушения.

Антонио Табукки
[ 99 ]
ИЛ 9/2022

Фестиваль
Перевод с итальянского Валерия Николаева

© Antonio Tabucchi, 2018
© Валерий Николаев. Перевод, 2022

Антонио Табукки. Фестиваль

О

Н спросил, что я об этом думаю. Мне было трудно подыскивать слова, день подходил к концу, я умирал от
усталости, хотелось поскорее оказаться в номере и
завалиться спать. Я смотрел на огни залива, откуда задувал
легкий бриз, дышавший сыростью, на гостиничной террасе
засиделись трое или четверо постояльцев... Мне действительно было трудно следить за его речью, прежде всего из-за
языка, чужого для обоих, к тому же он то и дело останавливался в поисках нужного слова, и в эти короткие паузы мое внимание рассеивалось еще больше. Это была страна, говорил
он, где господствовал тотальный надзор, надеюсь, вы понимаете, о чем я. Конечно, понимаю, прекрасно понимаю. Я
прекрасно знал, что в те годы его страна была тотально поднадзорной, точнее говоря, полицейской страной. Именно
так, сказал он, полицейской страной, а я был скромным государственным служащим, потому что все в ней было государственным, и вам должно быть понятно, почему в анкете, которую я подал в жюри фестиваля, на вопрос о профессии я
написал адвокат, поскольку это и была моя настоящая про-

[100]

В малом жанре

ИЛ 9/2022

фессия, я был государственным адвокатом и за государственные деньги защищал людей, которых государство желало осудить, не знаю, понятен ли вам этот порочный круг, я был в
центре этого порочного круга, и принимать его правила или
нет входило в мою профессию, я был собакой, кусающей собственный хвост, или, точнее, я был хвостом, который кусала
собака. И тут он добавил: а не выпить ли нам чего-нибудь?
Прекрасная идея, согласился я, самое время выпить какогонибудь успокоительного травяного настоя, буйство красок
жестоких кадров фильма, увиденного под конец этого тяжелого дня, все еще терзало сетчатку моих уставших глаз. Буйство красок, подхватил он, но что до нас, то наше буйство имело только один цвет: серый, оно было даже не черно-белым,
а именно серым, и я должен был подлаживаться под эту серость, потому что и был серым служащим государства, которое — для того чтобы заставить заграницу поверить, что царящая в нем народная демократия гарантирует обвиняемым
официального адвоката, совсем как в настоящих демократиях, — соблюдало все формальности, однако обвиняемые, которых я защищал, не совершали ни краж, ни мошенничеств,
ни убийств, ни каких-либо других преступлений, упомянутых
в уголовном кодексе, единственным их преступлением было
то, что они думали не так, как думало государство, и выражали свои мысли публично или приватно, скажем, в разговоре с
кузеном или зятем, а те спешили сообщить об этом в полицию. Он сделал паузу, поскольку официант принес наш заказ,
но я передумал и попросил себе кофе, эспрессо по-итальянски, бывают обстоятельства, когда комфортнее чувствовать
себя бодрым, я спросил его, не знает ли он итальянскую поговорку, не исключено, что в его стране есть ее аналог, разумеется, он ее знал: без труда не вытащишь и рыбку из пруда, сказал он, улыбнувшись, это как раз о собаке, которую кусают за
хвост, к этому лучше относиться с юмором, иначе я могу
впасть в излишний драматизм, рассказывая вам о собаке, которую кусают за хвост.
Бриз внезапно ослаб, отчего прозрачный ночной воздух
казался еще прозрачнее, по набережной прошла группка латиносов, весело распевающих песенку из конкурсного мексиканского фильма, который показывали сегодня утром, ни на
что не претендующего, и режиссер, и актеры это знали, но
это был очень правдивый и искренний фильм, из тех, что не
получают премий на крупных фестивалях, но о которых,
быть может, какой-нибудь тонкий критик напишет несколько
добрых слов. Они всё это прекрасно понимают, но придерживаются правил игры, сказал я. В те времена, сказал он, и я

1. Один из парадоксов древнегреческого философа Зенона, согласно которому “Быстроногий Ахиллес никогда не догонит неторопливую черепаху,
если в начале движения черепаха находится впереди Ахиллеса”. (Прим.
перев.).

Антонио Табукки. Фестиваль

тоже был вынужден придерживаться правил игры, в которую
играешь, хорошо сознавая, что в колоде лишь крапленые карты, и тем не менее надеешься, что однажды тебе выпадет выигрышная карта, и в этом вся извращенность и жестокость
[101]
того же парадокса, как и в случае с Ахиллесом и черепахой1, ИЛ 9/2022
там черепаха выигрывает бег, логика философа довольно
убедительна, однако истина состоит в том, что Ахиллес есть
Ахиллес, а ты есть черепаха, простите мои зоологические отступления, от собаки я перешел к черепахе, но дело в том,
что на процессе мы стартуем одновременно, и теоретически
черепаха может прийти к финишу раньше Ахиллеса, а финиш состоял в оправдании обвиняемых, но до него черепаха
не добиралась никогда, мой бег представлял собой мучительное ковыляние за самым быстрым бегом в мире с единственной целью — как можно больше сократить расстояние между
мной и им к моменту, когда будет порвана финишная ленточка, и меня удовлетворяли не метры, а даже сантиметры, я работал на сантиметры, не знаю, понятны ли мои объяснения,
приведу вам такое уравнение: один сантиметр — одним годом
меньше в трудовом лагере, два сантиметра — минус два года,
и так далее, порой нужно довольствоваться даже миллиметрами, и я пытался выгрызать эти несколько миллиметров, а это
два или три месяца в тюрьме, что составляет очень многое в
жизни человека. Например, выстраивая защиту своего подопечного, я вовсе не ставил целью покуситься на безопасность
государства, да, книги, найденные в его квартире действительно были изданы во Франции, но прошу уважаемый суд обратить внимание на тот факт, что в этих книгах речь шла о
французской революции, которая, как известно, положила
конец абсолютной монархии, и все в том же духе, так что даже прокурору нечего было возразить, вопрос-ответ, вопросответ, тем более что мой бег был проигран уже на старте,
приговор был уже готов, судьям было достаточно нескольких
минут, чтобы создать видимость работы над ним в совещательной комнате, а после зачитать текст, который лежал у
них в кармане, но с какой кротостью они выслушивали мою
публичную речь, мои выступления, в которых я взывал к милосердию или защищал право думать, и все это ради нескольких миллиметров, которые я должен был отвоевать в предлагаемых обстоятельствах.

[102]

В малом жанре

ИЛ 9/2022

Он замолчал, махнул рукой, словно говоря достаточно,
взял со стола сигареты и зажигалку, положил банкноту на тарелочку, простите, что надоедаю вам, это очень давняя история, сказал он тихо, вы и без того устали. Но я дружеским
жестом, мало соответствующим нашему недолгому знакомству, задержал его, взяв за руку, мы не можем позволить, чтобы
эта история так и не прозвучала, сказал я, продолжайте, пожалуйста. Я уже позабыл многие подробности, ответил он, и
потому придется говорить обобщенно, впрочем, вся эта старая история проста, как спичка, или, по крайней мере, такой
она мне видится из сегодняшнего времени, а подробности,
пожалуй, ни к чему... Ну так вот, все началось в один прекрасный, я бы даже сказал, пророческий день, когда мне не удалось отвоевать ни одного миллиметра, результат оказался абсолютно нулевым, я мог бы попытаться настаивать на
утверждении, что мой подзащитный просто не способен
иметь преступных намерений, хотя никаких доказательств у
меня не было, как не было ни единого смягчающего вину обстоятельства, которое можно было бы использовать в защиту
этого талантливого журналиста, известного тем, что никогда
прежде он не имел конфликтов с режимом, и что с того, смеялись мне в лицо, человек, каким бы он ни был, должен отвечать за собственные поступки. А дело обстояло вот в чем: мой
подзащитный, пользуясь тем, что у него был свой источник в
министерстве внутренних дел, сделал подборку материалов о
репрессиях режима, тщательно обработал их и переправил
по адресу одного немецкого еженедельника, после чего запросил паспорт для поездки во Франкфурт, якобы для того
чтобы написать статью о, только представьте себе, деградации Западной Германии, пересек границу десятого января и
уже в субботу двенадцатого немецкий еженедельник опубликовал фотокопии этих документов, сопровождаемых статьей, подписанной псевдонимом, за которым скрывался мой
подзащитный. Не знаю, возможно, ничего не случилось бы,
если бы публикация вышла попозже, но ваши СМИ постоянно боятся, что новость устареет, и, как справедливо кто-то заметил, неизбежное не случается никогда, непредвиденное —
всегда, непредвиденной оказалась сама ситуация, как в том
банальном споре, кто кого опередит, Ахиллес или черепаха,
и речь уже шла не о том, чтобы выгрызать миллиметр за миллиметром, я, быть может, сумел бы добиться для него помещения в сумасшедший дом, все лучше, чем оказаться в трудовом лагере, потому что, попадая в дурдом, интеллектуалы
работают там не так много, и относятся к ним с большим уважением, хотя с моральной точки зрения это хуже, так вот, ко-

Антонио Табукки. Фестиваль

гда я собрался встать, чтобы произнести свою речь, я не чувствовал себя ни собакой, ни черепахой, а если спускаться
дальше по биологической лестнице, то можно сказать, чувствовал я себя самым настоящим червяком, но, как я уже сказал,
[103]
неизбежное не случается никогда, а непредвиденное всегда. ИЛ 9/2022
Это непредвиденное выглядело следующим образом: дверь
зала открылась, и вошел судебный пристав, за ним следовал
высокий мужчина с седыми прядями в волосах, я подумал,
что это судебный чиновник, поскольку в руке он держал какой-то документ, подойдя к судьям, он положил этот документ перед ними, они по очереди прочли его и принялись
оживленно переговариваться между собой, после чего председатель суда дал знак приставу, тот вернулся к двери и впустил в зал молодого человека, который нес киносъемочную камеру, треногу и штатив с микрофоном, молодой человек
установил микрофон посреди зала, расставил треногу и поместил на нее камеру так, чтобы снимать судей анфас, а меня
и обвиняемого со спины. Председатель суда кивнул мне —
пришел мой черед выступать, мантия на моих плечах показалась мне чересчур тяжелой, я почувствовал, как жарко в этом
холодном зале, но я с пылом начал свою речь, приводя различные аргументы, хотя был уверен, что они не смогут повлиять на результат, судьи, как я уже сказал, обычно проводят в
совещательной комнате всего несколько минут и наверняка
будут торопиться вернуться домой прежде, чем стемнеет и
зимние улицы Варшавы покроются обледеневшей коркой.
Выслушав меня, они ушли в совещательную комнату, минуты
уходили, а они все еще не возвращались в зал, в котором царила невероятная тишина. Сказать, что это была тишина как
на кладбище, было бы слишком банально, но других слов я не
нахожу, больше того, отдавая дань уважения одному известному писателю страны, в которой мы находимся, скажу, что
тишина стояла гробовая. Наконец, судьи вернулись, и, прежде чем зачитать вердикт, председатель суда позволил себе небольшой спич о том, что заблуждение есть свойство человеческой натуры, но упорствовать в заблуждении есть
дьявольский грех, и суд убежден, что обвиняемый не мог
впасть в подобный грех, поскольку является человеком, уважаемым правительством и народом, и, в этом и суть приговора, единственное, что от него требуется, — это публичное
признание собственного заблуждения, скажем, в ежедневном
органе печати Партии, который, безусловно, предоставит
ему такую возможность. Хотя ему и предложили иезуитский
выход, подобно тому, как во время сталинских процессов от
подсудимых требовалось, чтобы они лично признавались в

[104]

В малом жанре

ИЛ 9/2022

преступлениях, моего подзащитного все-таки не отправили
за решетку, государство не осмелилось осудить его, и это,
действительно, было необычным для моей страны в те времена. Я мысленно поздравил себя со столь неожиданным исходом для моего подопечного, стоявшего с ошарашенным лицом, и выбежал из зала, торопясь познакомиться с этим, так
удачно вторгшимся в процесс элегантным господином, показавшимся мне дрессировщиком, подчиняющим своей воле
диких хищников на глазах у зрителей во время циркового номера. Он не нашел в случившемся ничего странного, художники, они такие, этого киношника я никогда прежде не видел, хотя имя его мне было знакомо, все, что я хотел бы
знать, что означало его вторжение, странный вопрос, улыбнулся он, это вовсе не вторжение, просто ему, одному из режиссеров Государственной студии документальных фильмов,
пришла в голову идея снять документальный фильм о процессах над гражданами, обвиняемыми в антигосударственной
деятельности, и он запросил у государства разрешения на
это, а государство, естественно, ему это разрешение дало, поскольку государственная институция не может запрещать
своим режиссерам снимать процессы, затрагивающие интересы государства. Само собой разумеется, весь отснятый материал будет передан в руки соответствующих чиновников,
которые тщательно просмотрят его, с тем чтобы решить: давать или не давать разрешения на дальнейшую работу над
фильмом. Он был уверен, что разрешения никогда не получит, но это и не так важно, сказал он, главное, что реальность
была задокументирована, а чиновники, которые должны были сослать реальность в архив, не имели права уничтожить
ее, вы не хуже меня знаете, что государственные служащие, в
данном случае речь идет о судьях, боятся вызвать недовольство других чиновников, потому что наше государство основано на всеобщем подозрении, единственной скрепе, обеспечивавшей его стабильность, так вот, его целью было
запечатлеть на пленке нашу реальность, пусть даже она будет
спрятана в архивах, устраивает ли вас это? И тут я спросил,
не может ли он дать мне свой адрес, телефоном лучше не
пользоваться, мне было бы интересно поговорить с ним, поскольку я очень люблю кино. Я не сразу навестил его, говоря
откровенно, кино меня мало интересовало, я пришел к нему,
когда в конце зимы назрел подходящий момент, он принял
меня в своей скромно обставленной квартире, где не было
ничего, кроме книг и афиш, в те времена мы все были не богаты. Я сказал ему, что веду еще одно дело, которое мог бы
предложить для его фильма, процесс намного сложнее, чем

Антонио Табукки. Фестиваль

первый, и более чем достоин остаться в архивах, потому что
на этот раз обвиняется не отдельная личность, а спектакль,
не могу определить с точностью, драма это или комедия, воспринимают его по разному, в спектакле практически отсутст[105]
вует текст, в сущности, это пантомима, разумеется, у спектак- ИЛ 9/2022
ля есть режиссер, есть актеры, в нем играющие, есть
художник по свету, есть сценограф, но невозможно же посадить на скамью подсудимых всех этих людей, хотя в спектакле нет ни одного идеологически крамольного слова, обвиняется, если так можно сказать, сама манера, в какой спектакль
поставлен, именно в ней государство и усмотрело нечто крамольное, но само обвинение звучит маловразумительно, ибо
как можно обвинять художественный прием? Приходите и
снимите процесс во всем его лицемерии, попросил я его, ибо
этот процесс есть лицемерие в чистом виде. Он пришел и
снял прокурора, зачитывавшего обвинительное заключение,
которое выглядело таким гротеском, что это дошло даже до
самого прокурора, судя по тому как он смутился и начал заикаться, суду не было нужды выходить в совещательную комнату, председатель суда заявил, что обвинение не имеет никакого юридического обоснования и что спектакль как шел, так
пусть и идет. Через несколько месяцев после того случая, может быть через год, у меня снова появился повод навестить
его. И я снова был вынужден позвонить в его дверь. На этот
раз речь шла не о художественной постановке, а о реальности, о судьбе человека, которому грозил пожизненный срок.
Я изложил ему суть дела, он внимательно выслушал меня, как
жаль, сказал он, я с огромным удовольствием снял бы этот
процесс, но, к сожалению, работа над моим документальным
фильмом приостановлена, у Института кино закончилась
пленка, он месяц назад подал заявку в соответствующие органы, но до сих пор не получил ответа, вы же лучше меня знаете волокиту нашей бюрократии, не исключено, что пленку он
получит в конце месяца, и это в лучшем случае. Я продолжал
настаивать и в конце сказал: приходите даже без пленки, маэстро. Он сделал паузу, закурил сигарету и пытливо посмотрел
на меня, старясь понять, поверю ли я его словам. Не раз случалось, продолжал он, что киношники приходили снимать
другие мои процессы съемочными камерами, в которых не
было ни метра пленки, и всякий раз приговоры оказывались
невероятно гуманными. По сравнению с первым коротким,
не более получаса, фильмом, который мой знакомец в самом
деле снял и который остался похоронен в архивах почившего в бозе государства, та пара часов фильма, точнее, те кадры,
которые он согласился снять без пленки, оказались самыми

[106]

В малом жанре

ИЛ 9/2022

впечатляющими, но сохранились они лишь в архиве моей памяти. И вот сейчас мне вдруг показалось, что я их вижу проектируемыми на экране этой светлой майской ночи.
Он замолчал, давая мне понять, что больше ему нечего добавить к рассказанному, поднял бокал, как бы провозглашая
тост. Затем сказал: теперь вам понятно, почему в моей анкете
я не написал сценарист, это не имеет никакого значения, но
самое смешное во всей этой истории — фраза, которую я тогда произнес, стараясь убедить его прийти и снять фильм без
пленки, маэстро, сказал я, в данном случае речь идет о реальности, а не о фильме, надо же, какую глупость я сморозил: в
данном случае речь идет о реальности, а не о фильме. Сегодня,
когда его уже нет среди нас, а этот фестиваль посвящен ретроспективе его творчества, должен сказать, что самый важный его фильм — тот, что так и не был запечатлен на пленке.
Не знаю, что это, ностальгия или плач по нему, но мне очень
хочется, чтобы он, словно по волшебству, пусть на мгновение, вынырнул бы вдруг из ночи и вместе со мной посмеялся
над той моей фразой.
Он встал, сделал широкий жест, который показался мне
бессмысленным, он словно пытался обнять ночь. Над той моей фразой, добавил он, и не только над ней, над многим другим, над чем мы могли бы посмеяться вместе, только я и он,
действительно, над многим, но сейчас это уже невозможно...
не хочу злоупотреблять больше вашим вниманием и терпением... увидимся завтра утром на первом показе, этот фильм
считается бестселлером, спокойной ночи.

Феликс Бруссоне
[107]
ИЛ 9/2022

Унимог 1
Перевод с испанского Надежды Мечтаевой

К

© 2005, Fеlix Bruzzone
© 2009, de la presente ediciоn en castellano para Espa…a, Edigrabel, S. A. para
verticales de bolsillo
© Надежда Мечтаева. Перевод, 2022
1. Unimog (от нем. Universalmotorgerbt — универсальное транспортное устройство) — семейство универсальных немецких грузовиков-вездеходов для
специального использования и транспортировки в экстремальных условиях. (Здесь и далее — прим. перев.)
2. “Грязная война” в Аргентине (исп. Guerra Sucia en la Argentina) — общее
название для мер государственного терроризма (массовые похищения,
пытки, бессудные казни), предпринимавшихся аргентинскими военными
диктатурами и достигших наивысшей точки во время правления последней
в ХХ в. военной хунты в 1976—1983 гг.

Феликс Бруссоне. Унимог

ОГДА Мота получил от правительства сертификаты в
качестве компенсации за пропавшего во время “грязной
войны”2 отца, он решил продать их и на вырученные
деньги купить грузовик. Он уже давно подумывал расширить
свой бизнес — поставку средств бытовой химии — и полагал,
что, имея более мощную машину, чем его старый “форд F-100”,
сможет загружать в нее сразу две или даже три полные цистерны и совершать поездки на большие расстояния, а значит, сможет найти новых клиентов в отдаленных районах.
Вики была против:
— Не стоит вкладывать все деньги в новую машину. Мы же
дом собирались достроить.

[108]

В малом жанре

ИЛ 9/2022

“Она права”, — думал Мота. Но желание найти новые источники дохода оказалось сильнее, и он пренебрег мнением
жены. К тому же он был уверен, что для женщин — по крайней мере таких, как его Вики с ее дотошностью и вниманием
к каждой мелочи, — дом все равно никогда не будет считаться
окончательно достроенным.
Так что однажды утром — странным утром, когда облака
то плотно укутывали все небо, не давая проникнуть на землю
ни единому солнечному лучу, то вдруг выпускали солнце на
свободу, а потом опять затягивали небосвод, проливались
скудным дождиком и ползли дальше, — Мота вышел из дома и
отправился на поиски недорогого, но хорошего грузовика.
Ему назвали несколько компаний, торгующих подержанными
автомобилями: на восьмой автотрассе, на сто девяносто седьмой и на двести второй в сторону Банкалари, но лишь в городке Рамос-Мехия ему удалось отыскать что-то подходящее.
Управляющим в этой компании был некий Саба. Он показал Моте ряды почти новых и не очень старых грузовиков. И
как только им удалось разместить их столько в этом дворе?
Саба водил Моту от машины к машине и каждому грузовику
давал краткую характеристику: “Вот этот не едет, а летит”,
“Этот заправлять почти не надо: капля бензина — и езжай
хоть до Бразилии”, “Этот не ломается никогда, даже если его
с горы в пропасть сбросишь”, “Этот легкий, но ход у него отличный: катишься, как на водных лыжах, ха-ха”. Рассказывая
об очередном грузовике, Саба похлопывал по нему ладонью
или стучал костяшками пальцев, словно демонстрируя прочность машины. А может быть, ему просто нравилось чувствовать рукой металл и слышать звук, что издавали в ответ на удары по ним железные кони, которых Саба должен был
продать.
Но для Моты все эти машины были слишком дороги, и тогда, заметив, что клиент постепенно начинает терять интерес, Саба повел его к площадке, находившейся в некотором
отдалении. “Этих сюда на демонтаж привезли. Разбирать будут”, — понял Мота, увидев кучки деталей и горы кузовов. Саба открыл дверцу одного из грузовиков и кивком пригласил
заглянуть внутрь:
— Этот я никому не показываю. И цена очень хорошая.
Мота на мгновение потерял дар речи. Потом с трудом выговорил:
— Это... это же унимог...
— Вот именно. Чинится с помощью отвертки и пассатижей. Зря, что ли, их для армии закупают? И не ломаются.
Этот, к примеру, был на войне. Что смотришь? На Мальви-

Вики с самого начала не одобряла покупку мужа. Но, сказать
правду, в течение первого месяца машина работала почти
безупречно. Все мелкие неполадки Моте, как и предупреждал
Саба, удавалось ликвидировать с помощью самых несложных
инструментов. Объем продаж действительно увеличился.
Проблемы начались через месяц. Сначала стал греться мотор, пришлось чистить радиатор и менять все шланги. Потом
полетел амортизатор, пришлось менять и его, а заодно и
большую часть передней подвески. Потом посыпались проблемы с карданом, трансмиссией, снова с радиатором (который Мота, по счастью, успел заменить прежде, чем тот окончательно перегрелся и сгорел). Поломкам, казалось, не будет
конца. К тому же один из механиков сказал Моте, что топливный насос дышит на ладан и долго не протянет.

1. Фолклендская война, или Мальвинская война (исп. Guerra de las Malvinas) —
война между Аргентиной и Великобританией за Фольклендские острова,
Южную Георгию и Южные Сандвичевы острова. Продлилась десять
недель (2 апреля — 14 июня 1982), закончилась поражением Аргентины.

Феликс Бруссоне. Унимог

нах1 был, и ничего ему не сделалось. Как новенький, сам видишь.
Мота тщательно осмотрел грузовик. Залез в кабину, потом
забрался в кузов. Когда он снова спрыгнул на землю, Саба,
[109]
указав на кузов, продолжил:
ИЛ 9/2022
— Из тех, кто здесь был, никого не убило. Эта машина заколдованная. Бомбы падали рядом, а ему хоть бы что. Только
одна отметина осталась. Вот тут, смотри. Должно быть, от пули. Единственной, что его задела.
Саба говорил и говорил, а Мота думал о своем отце, который, будучи новобранцем (он был членом НРА — Народной революционной армии, — входил в подразделение “Смельчаки из
Кордобы”), участвовал в знаменитом нападении на Сто сорок
первый батальон. В ходе той операции отец и его товарищи захватили несколько пулеметов, винтовки, боеприпасы и унимог, на который погрузили добычу и на котором скрылись.
Мота спросил:
— А до Мальвин? Что было с этим грузовиком до Мальвин,
вы знаете?
Саба пожал плечами:
— Знаю только, что это отличная машина.
Он хотел добавить что-то еще, но Мота не дал Сабе договорить:
— Беру.

[110]

В малом жанре

ИЛ 9/2022

— Это сердце мотора, — сказал механик. — И оно вконец
износилось.
С тех пор Мота стал замечать, что, сколько ни чинит свой
грузовик, что-нибудь обязательно снова ломается. Словно чары, о которых говорил Саба и которые спасали унимог от
бомб, перестали действовать, обратились в свою противоположность, и теперь единственной их целью было разрушение, словно машина после всех приключений на Мальвинах
хотела только одного: вечного покоя.
Мота ломал голову над этим вопросом несколько дней
подряд. Когда Вики затрагивала больную тему, он делал вид,
что не слушает жену, и чуткая Вики решила: пусть все идет
как идет. “Он еще попросит у меня совета”, — говорила она себе и молча ждала, когда муж признает ее правоту.
К тому времени грузовик в сознании Моты уже был прочно связан с образом отца. Все, что Мота знал о его исчезновении, так или иначе было связано с городком Кордоба. Ему рассказывали о НРА, о “Смельчаках из Кордобы”, о нападении на
Сто сорок первый батальон, о том перекрестке, где отца схватили. В юности, когда Мота только начал собирать сведения
об отце, он разговаривал со всеми подряд — с теми, с кем стоило говорить, и с теми, с кем не стоило. Ему встречались люди
отзывчивые, люди, которые любили вспоминать прошлое, и
люди, любившие приврать и приукрасить, но все они в один
голос уверяли, что нужно ехать в Кордобу — своими глазами
взглянуть на то место, где отца схватили, потребовать показать застенок, где он находился в заключении. Мота каждый
раз давал себе обещание сделать это, но так и не собрался. Даже Вики, к которой эта история не имела отношения, считала, что Моте следует съездить в Кордобу и поставить, наконец, точку в своем расследовании: он должен увидеть то, что
должен увидеть, и узнать то, что должен узнать.
Как-то вечером Мота коротко сообщил жене:
— Я еду в Кордобу. На грузовике.
Вики ничего не ответила.
Мота попытался объяснить, что его отец водил унимог, и
что тот грузовик, который купил Мота, был в каком-то смысле тем самым унимогом, за рулем которого отец когда-то сидел. И значит, нужно на этом грузовике отправиться в Кордобу и проехать по тем самым улицам, по которым наверняка
ездил когда-то отец на такой же машине.
Вики ничего не поняла. Она обняла мужа и сказала только:
— Я все время думаю о доме. Что будет с нашим домом?
Мота отстранился и пообещал, что после его возвращения все будет так, как захочет Вики.

Мота ехал всю ночь, пока наконец не пришлось остановиться
на заправке. Он залил в бак бензин и зашел в кафетерий выпить кофе.
— Это ваш унимог? — спросил человек в зеленой куртке, такой толстый, что с трудом протискивался между столиками
кафетерия.
— Сейчас отгоню, — недовольно пробурчал не успевший
допить свой кофе Мота.
Толстяк замахал огромными ручищами:
— Да нет, я не к тому... Не надо отгонять. Я просто это...
сам когда-то такой же водил.
— Вы военный?
— Уже нет. После Мальвин уже нет, — толстяк поднял руку,
и Мота увидел, что на ней не хватает двух пальцев. — Мне даже
медаль дали, да. А грузовики эти — высший класс, согласны?
Мота кивнул, и человек в зеленой куртке плюхнулся на стул
рядом с ним и принялся рассказывать всякие истории про унимоги. Он без конца повторял, что эти грузовики — высший
класс, просто чудо инженерное, несокрушимые машины. И
еще говорил, что управлять ими не всякий сможет. Тут надо
уметь, есть свои секреты. Мота едва смог вставить словечко:
— Мой унимог был на Мальвинах.
— Откуда вы это знаете?
— От человека, который мне его продал. Он сказал, что...
— Сомневаюсь, если честно... Но если вам рассказывали...
Вообще-то, все, что попало на Мальвины, там и осталось. С
этих островов никто не вернулся. Разве что я. Теперь вот тоже грузовик вожу. Хотите, покажу? Хотя его и показывать-то
стыдно — доходяга, а не машина.
Толстяк продолжал говорить, а Мота думал о своем унимоге.
А что, если он и впрямь нашел конец там, на Мальвинах? Ну хорошо, бомбы в него, как сказал Саба, не попали, но что означает это отверстие, пулевая отметина, до сих пор сохранившаяся
на табличке с номерным знаком? И только когда толстяк снова

Феликс Бруссоне. Унимог

— Ты всегда так говоришь, — вздохнула жена.
— Ты тоже всегда твердишь одно и то же.
Потом они легли в постель и включили телевизор, но не
смотрели его. Вернее, смотрели на экран, где шла передача о
[111]
недавно скончавшемся комике и повторялись его последние ИЛ 9/2022
шутки, но каждый думал о своем: Вики — о доме, а Мота — о
грузовике. О чудесном доме и проклятом грузовике. Или наоборот. И наверняка, если бы они заговорили о том, о чем думали, то не пришли бы к соглашению в вопросе, что важнее:
дом или грузовик.

[112]

В малом жанре

ИЛ 9/2022

повторил, что унимог — это высший класс, что только их и можно назвать настоящими грузовиками, Мота почувствовал, что
его машина — одна из таких, что до Кордобы уже недалеко и совсем скоро он доберется туда, куда так давно хотел добраться. И
с этим ощущением он вернулся в кабину своего унимога и поехал
дальше. Он думал об отце, и ему казалось, что тот совсем близко
и что он видит его так же ясно, как в детстве видел большую банку варенья, стоявшую перед ним на столе.
На рассвете, когда он был километрах в ста от Вилья-Марии,
на горизонте показались темные тяжелые облака. Мота видел
их в зеркале заднего вида. Облака нагоняли его, грозя разразиться над дорогой проливным дождем. “Они движутся быстрее меня”, — подумал Мота и прибавил газу. И еще он подумал: “Эта машина справится. Если до этого справлялась, то и
на этот раз сдюжит”.
Но грузовик не сдюжил. Сначала Мота жал на акселератор, и машина послушно ускоряла ход. Облака не двигались и
даже, как ему казалось, отступили назад. Но потом мотор начал реветь, как турбина самолета, и перестал подчиняться водителю. Пришлось остановиться. Надо было посмотреть, что
случилось. Не дай бог что-то серьезное.
Никаких поломок Мота не обнаружил. Мотор — насколько
Мота понимал в моторах — был в полном порядке. Однако, когда он вернулся в кабину и включил зажигание, он услышал
звук, похожий на скрежет заржавелой дверной петли, за которым последовали глухие удары, словно хлопала дверь на ветру.
Мота несколько минут сидел, слушая скрежет и удары, пока какой-то человек не подошел спросить, не нужна ли ему помощь.
Мота поблагодарил. Он лишь мельком взглянул на подошедшего и не понял, что это был тот самый толстяк в зеленой куртке.
— Эй! Вы что, меня не узнаете? — удивился толстяк. — Все,
кто меня один раз видел, потом всегда узнают.
— Извините, — смутился Мота. — Просто этот грузовик
иногда...
Толстяк осмотрел мотор, попробовал еще раз завести машину и вынес приговор:
— Плохо дело. Похоже, топливный насос отказал. Придется на буксир брать.
Толстяк подробно объяснял, какой ремонт может потребоваться грузовику, а Мота вспоминал слова механика — “топливный насос — сердце мотора”, слова Вики — “...достроить дом...
ты всегда говоришь одно и то же... дом... всегда одно и то же...”
и слова Сабы: “...пассатижи, отвертка...”. Вот именно: пассатижи и отвертка. Два-три инструмента — и он сможет разобрать

Феликс Бруссоне. Унимог

этот грузовик до последнего винтика, увидеть каждую деталь
внутри машины и понять, что с ней случилось и что еще может
случиться. Он хмуро бросил толстяку, что не нуждается в его
помощи, что будет сам пытаться починить грузовик. Толстяк
[113]
настаивал, предлагал вызвать буксир, говорил, что знает хоро- ИЛ 9/2022
шего механика, который решит все проблемы. Но Мота был
непреклонен:
— Уходите. Я в вас не нуждаюсь. Уходите!
— Урод! Ничтожество! Да кому ты нужен?!
— Что?!
— Что слышал.
Мота вдруг представил себя теленком, только что появившимся на свет бычком, которого корова оставляет лежать на
холодной траве и уходит, а он, весь в крови, вдыхает утренний
туман, и фиолетовая ниточка — смесь крови и плаценты — свисает с его морды. У него потемнело в глазах, и он набросился
на обидчика, вцепился ему в шею и попытался повалить на землю, но толстяк стряхнул с себя Моту одним ударом руки.
— Ты что, сдурел?
Мота снова бросился в атаку. Он молотил обидчика сжатыми кулаками, нанося удары куда попало, бил по огромному мягкому телу. Толстяк схватил его за одежду, приподнял на несколько сантиметров над землей и швырнул на асфальт. Мота
упал на спину. Он смотрел на толстяка снизу и тяжело дышал.
Ему было больно — он ударился затылком о камень. И еще было очень холодно. Он показал толстяку кулак. Тот только улыбнулся.
Когда Мота смог наконец перевернуться на живот и начал
подниматься с земли, толстяка рядом уже не было: он сидел в
кабине своего грузовика. Завел мотор и умчался, обдав Моту
облаком выхлопных газов. И тут послышались первые раскаты грома.
Оставшись опять один, Мота снова открыл капот и тут же
закрыл его. И вдруг принялся бить по машине молотком. Потом схватил кувалду и начал бить ею. Бил по мотору, по кузову. Потом начал кричать:
— Эй! Ты ничего не хочешь мне сказать?!. Ничего?! — повторял он.
Потом решил, что кричать бесполезно и нужно покончить
со всем этим. Что скажет Вики? Да ничего она не скажет. Потому что сказать тут нечего. Он достал шланг и бидон. Открутил крышку бака, попробовал достать немного бензина. Топлива оставалось мало. Или Мота просто не знал, как его оттуда
добыть. Так что он набрал совсем чуть-чуть: жидкость едва закрывала дно бидона. Мота обрызгал бензином мотор.

[114]

В малом жанре

ИЛ 9/2022

Поначалу язычки пламени были совсем небольшими, казалось, огонь вот-вот погаснет. Но он разгорался и вскоре уже
охватил всю кабину и стал подбираться к кузову. Мота смотрел отрешенно и завороженно, как люди обычно и смотрят
на пожар. Он ждал, когда пламя доберется до бака, ждал оглушительного взрыва, который положит конец этой глупой поездке в Кордобу и всей этой глупой истории с покупкой грузовика. Но тут разразился ливень. И Мота понял, что вода
потушит пламя.
Так и получилось. Конца ливня Мота дожидался в кузове
грузовика — единственном месте, куда огонь не добрался. Он
слушал дождь и смотрел на струйки воды, что просачивались
сквозь брезентовую крышу. В этих струйках он видел свои несостоявшиеся поездки, которые он уже никогда не совершит, а в
лужицах воды на полу — места, где никогда уже не побывает.
На возвращение домой у него ушел целый день. Одна попутка
довезла его до Росарио. Другая — до Сарате. Оттуда он позвонил Вики.
— Я в Сарате, — сказал он.
— Сейчас приеду, — ответила она.
Всю дорогу они молчали. Мотор старого “форда” гудел
ровно, вокруг было темно. Мота представил себе, будто по
обе стороны от грузовика простирается неглубокая лагуна.
Он подумал, что хорошо бы сейчас выйти из машины, взять
Вики за руку и перевести через эту лагуну.
Дома он сказал:
— Я позвоню Сабе.
— Кому?
— Тому, кто продал мне этот грузовик. Пусть едет и забирает его. А мне вернет часть денег. Он должен мне вернуть хотя бы часть.
— А если не вернет?
— Не вернет так не вернет. Начнем все сначала.
Они обнялись. Потом Вики спросила:
— И дом достроим?
— Достроим, как сможем.
Она попросила подождать минутку, вышла и вскоре вернулась с бутылкой вина, курицей и овощами. Они приготовили
ужин, поели, и, перед тем как отправиться спать, Мота вызвался убрать со стола и вымыть посуду.

Голи Таракки
[115]
ИЛ 9/2022

Анар-бану и сыновья
Перевод с персидского Владлены Брыкиной, Сергея
Колмакова, Ильи Сёмы, Олеси Парасоцкой
Под редакцией Евгении Никитенко

Аэропорт Мехрабад — рейс № 726 — авиакомпания “Эр Франс”.

Д

© Goli Taraghi, 2000
© Владлена Брыкина, Сергей Колмыков, Илья Сёма и Олеся
Парасоцкая. Перевод, 2022.
Перевод выполнен участниками проекта “Перевод современной персидской прозы” ИКВИА НИУ ВШЭ под руководством Евгении Никитенко.
1. Сират — мост, проложенный над огненной преисподней, по которому
предстоит пройти людям в Судный день. Праведные мусульмане с легкостью пройдут через него и попадут в рай; грешники и неверные не смогут
пройти и низвергнутся в огонь ада. (Здесь и далее — прим. переводчиков.)

Голи Таракки. Анар-бану и сыновья

ВА часа после полуночи — значит, всю ночь без сна.
Значит, волнение, усталость и суета, а вместе с ними —
грусть и необъяснимое беспокойство: вдруг я уеду, останусь там и больше не вернусь (такие вот дурацкие мысли).
Или, наоборот, останусь здесь, в милом сердцу — при всех его
достоинствах и недостатках — Тегеране, и никуда не уеду (еще
более странные мысли). И вообще, пропади они пропадом,
эти скитания, эти вечные приезды и отъезды (вечные в пределах моей жизни), эти ночные перелеты, перетаскивание чемоданов, проход через таможню — мост Сират1, — унизитель-

[116]

В малом жанре

ИЛ 9/2022

ный личный досмотр, досмотр одежды и обуви, карманов и сумок, ушных раковин и ноздрей.
Прощание. Без слов, без взглядов, холодное и поспешное,
с подступающими к горлу слезами и беспричинной злостью,
которые нельзя показывать, и с горьким чувством, которое
нужно проглотить — и проваливать. Вход для женщин. Выгляжу неподобающе. Платок съехал на затылок. Нижняя пуговица манто1 расстегнута. Ладно. Ваша взяла. Привожу себя в порядок. Носильщик, который несет мой чемодан и ручную
кладь, суетится. Хочет получить свое вознаграждение. Уже
ищет следующего клиента.
Говорю ему:
— Вы должны сопроводить меня до таможни!
Мы же договорились. Он стоит на своем: хочет уйти. Кладет мою поклажу на ленту для досмотра багажа. Указывает на
другого пассажира. Говорю себе: “Дорогуша, не злись! Оставь. Так бывает. Заплати ему, и пускай идет”.
Стеклянная стена разделяет людей на “потусторонних” и
“посюсторонних”. На тех, кто остается, и тех, кто уезжает. И
те и другие опечалены и подавлены. Их беззвучные фразы и
говорящие взгляды проникают сквозь толщу стены и оседают
на лицах серой пылью.
Внутренности моего чемодана досматривают очень тщательно. У меня в багаже нечто подозрительное и опасное, сама не знаю что.
Палец инспектора грозно указывает внутрь моего чемодана:
— Боевое оружие!
— Какое боевое оружие? У меня в чемодане?!
Инспектор советуется с другим сотрудником. Скрючившись, они всматриваются в нечеткое изображение на экране. Провожающие наблюдают из-за стеклянной стены. Люди вокруг меня шушукаются. У них в глазах застыл немой
вопрос.
В одно мгновение я переменилась и теперь кажусь опасным существом. Преступница! Это окончательный приговор.
Террористка?
Вполне вероятно. Нет ничего невозможного.
Могла задумать и исполнить все что угодно.
Боевое оружие — золоченый топорик, который я купила в
богом забытом магазине безделушек в Исфахане для своего
1. В Иране словом “манто” обозначается женская верхняя одежда любого
кроя до середины бедер и ниже и с рукавом три четверти или длиннее, обычно из легкой ткани. В связи с требованиями, предъявляемыми государством
к внешнему виду граждан, иранские женщины носят манто вне дома.

1. Тути в переводе с персидского означает попугай.

Голи Таракки. Анар-бану и сыновья

сына. Гроша ломаного не стоит. Им в принципе убить невозможно, тем более пилота.
Мой чемодан отставляют в сторону. Необходимо тщательно изучить содержимое. Пассажиры с подозрением, любо[117]
пытством и не без страха глядят на меня. Все взгляды прико- ИЛ 9/2022
ваны ко мне и моему багажу.
Говорю: “Послушайте, это всего-навсего старый топорик.
Дервишский. Понравился — вот и купила. Он же в чемодане,
что я с ним сделаю? Что?
Они не слушают. Осторожно достают боевое оружие, то
есть топорик, из чемодана. Народ наблюдает. Служащий таможни говорит, что топорик — древний и ценный, объект
культурного наследия.
Вот тебе раз!
Чек о покупке у меня с собой. Топорик и пяти тысяч туманов не стоит. Украшен арабской надписью, возможно, это какой-то аят из Корана.
— Господин Тути1 должен его оценить.
По громкоговорителю зовут господина Тути. Пара человек хихикает, кто-то изображает щебет попугая. Чья-то рука
дотрагивается до моего плеча.
— Голубушка!
Пожилая женщина что-то говорит, о чем-то просит. Не
понимаю. Тороплюсь. Нужно разобраться с боевым оружием.
Говорю:
— Не нужен мне этот топорик. Забирайте. Только отпустите.
Моя судьба в руках господина Тути. Придется ждать. Чтоб
мне ослепнуть.
Старушка берет меня за плечо. Еще раз говорит:
— Доченька, буду тебе обязана. Припозднилась я. Опоздать боюсь.
Это деревенская старушка, вид у нее потерянный и беспомощный. Умоляет меня заполнить ее таможенную анкету.
Говорит:
— Голубушка, я не вижу ничего, неграмотная почти. Сыновья говорят: “Матушка, садись на самолет и приезжай!” Откуда ж было знать, что это за мучения. Два раза в обморок на
паспортном контроле падала. Чуть Богу душу не отдала.
Говорю ей:
— Подождите, я занята, попросите кого-нибудь другого.
— Кого? Ни у кого нет времени.

[118]

В малом жанре

ИЛ 9/2022

Указываю ей на щегольски одетого молодого человека.
— У него уже спрашивала, — говорит старушка. — Он вырос за границей. Не умеет писать. Боюсь, что мои мальчики
тоже грамоту позабыли. Персидский язык забыли. Не приведи Господи!
Громкоговоритель снова объявляет господина Тути. Старушка не отстает. Крутится на месте. Не понимает, куда ей
идти и что делать.
Спрашивает:
— Голубушка, где аэроплан в Швецию?
Листаю ее паспорт. Страницы пустые. Это ее первая поездка. Ее зовут Анар-бану Чинари. Быстро заполняю за нее анкету. Родилась в 12961 году. Ей 83 года. Она летит вместе со
мной, на том же рейсе, сначала в Париж, а оттуда в Швецию.
Говорит:
— Десять лет я не видела моих мальчиков. Так волнуюсь —
места себе не нахожу. Говорила им: родненькие, зачем вам
было ехать на другой конец земли? Что не так с нашим родным Йездом? Нет, уперлись — хотим ехать. И с концами. Мой
покойный муж говорил: “Бесятся по молодости лет. Втемяшилось им”.
Господин Тути ищет меня. Он щуплый и малорослый, не
выше десятилетнего ребенка, но с большим и старым носом,
а в очках линзы толщиной с горлышко стакана. Осматривает
топорик. Молчит. Подставляет его под свет лампы.
Говорит:
— Это старинный топорик.
Поворачиваю голову и вижу: Анар-бану наблюдает за этим
действом. Дотрагивается до топорища.
Говорит:
— Милая, неужто мало было гостинцев? Это же для дервишей.
Я спрашиваю:
— Старинный — это какого времени?
Господин Тути недоволен моим любопытством. Он торопится. Говорит:
— Клинок старинный, топорище новое.
Как бы то ни было, поскольку с его помощью можно порезать командира экипажа и весь обслуживающий персонал
воздушного судна, взять пассажиров в заложники и направить самолет в Африку, этот предмет — опасен.
Говорю:

1. 1917 г. по григорианскому календарю.

Голи Таракки. Анар-бану и сыновья

— Забирайте свой ахеменидский клинок!
Они не соглашаются. Его необходимо вернуть. Старушка
ни на шаг не отходит от меня. Господин Тути торопится. Ему
хочется спать. Он зевает.
[119]
Беру топорик в руки. Выхожу в зал, чтобы передать его ИЛ 9/2022
подруге, которая меня провожала. Но ее и след простыл. За
стеклом другие провожающие хихикают и машут мне рукой.
От стыда я вся съеживаюсь. Группа, человек сорок-пятьдесят,
и старых и малых, с завядшими гладиолусами, ждут прибывающих из Индии. Жуткая суматоха и неразбериха.
Ребенок пинает меня по ноге и убегает, радостно потрясая пожухшим цветком. Вручаю топорик носильщику, который стоит у двери. Тяжело дыша, злая, я возвращаюсь и вижу,
что старушка стоит на том же месте и встревоженно-рассеянно смотрит по сторонам. Не знает, куда идти. Увидев меня,
радостно улыбается. Машет рукой и идет мне навстречу.
Говорит:
— Голубушка, где ты была? Я уж подумала, что ты без меня
улетела.
Идет за мной следом. У нее в руках тяжелая сумка, по лицу
течет пот. Достает из кармана пальто клетчатый платок и
протирает лицо. Платок большой, с полскатерти.
Говорит:
— Сохейла-ханум, наша деревенская учительница, знает
названия всех городов мира. Она мне говорит: “Тетушка Анари, в Швеции даже летом лед, сто пятьдесят градусов ниже
нуля. Овцы с коровами замерзают на ходу”. Я от страха надела всю шерстяную одежду, что у меня была. Теперь умираю от
жары.
Самолет задерживается на час. А может, на два. Неясно.
Провожающие в томительном и грустном ожидании стоят за
стеклом. “Потусторонние” и “посюсторонние” смотрят друг
на друга. Звук голоса через стекло не проходит.
Дата и время вылета назначены заранее, но точно ли он
состоится — неизвестно. Отсюда — тысяча сомнений, страхов
и предположений. В голове крутятся невеселые мысли. Вдруг
я окажусь невыездной? Вдруг больше не увижу тех, кого так
люблю? А вдруг такой-то, и такой-то, и такой-то умрет, пока
меня не будет... Из-за всех этих “вдруг” выглядывает слово
“никогда”. Никогда — горькое и мрачное слово, которое с недавних пор, как неясное предчувствие смерти, обосновалось
у меня в голове и прячется там в ожидании своего часа.
Анар-бану Чинари бесшумно, словно тень, следует за
мной. Без остановки что-то бормочет. Блуждающий взгляд и
трясущиеся руки выдают ее волнение.

[120]

В малом жанре

ИЛ 9/2022

Говорит:
— Хорошо тем, у кого детки покладистые. Мои с детства
непоседами были. Не знали покоя. Деревенские им были не
по душе. Всегда хотели перебраться в город. В Тегеран или в
другое место. Куда? Они и сами не понимали. Вот мы по молодости знать не знали о других местах. В Йезде все дороги мира сходились.
Все дороги мира!
Говорю:
— Тетушка Анари, хорошо, что вы нашли свое место.
Но все ее мысли заняты сыновьями. Она забыла, где сейчас находится и какой долгий путь ей предстоит. Ее глаза заволакивает сон. Сон о Йезде, который остался позади, и о чужом городе, который ее ждет.
Говорит:
— Я написала своим мальчикам письмо. Сама-то я неграмотная, попросила Сохейлу-ханум. Спросила их: “Как вы там,
на том краю света? Здоровы ли?” Они мне отвечают: “Мамочка, мы здесь одни-одинешеньки. Кости наши заледенели от
холода. Иногда по ночам мы горько плачем. Теперь собираемся отправиться в Америку”. Сохейла-ханум сказала, что
Америка — дьявол. Мой муж чуть не умер от горя. Говорит:
“Мои сыновья пошли по миру. Потеряли опору. Куда бы ни
поехали — везде неприкаянны”.
Говорю ей:
— Поторопитесь! Нужно еще сумку показать.
У Анар-ханум с собой две сумки. Открывает первую. Там
много всякой всячины: несколько коробок со сладостями, пара отрезов йездской тафты, несколько пластиковых тарелок,
две пары мужских ботинок — гостинцы для сыновей. Вторая
сумка набита гранатами и баклажанами.
Говорит мне:
— Гранаты из нашего сада.
Досмотр близится к концу. Это испытание позади. Берем
свою поклажу и двигаемся дальше. Анар-ханум следует за
мной. Я показываю свой и ее билет. Нам называют наши места. Поднимаемся на верхний этаж. Наготове держу в руке паспорт. Почему-то волнуюсь. Наверное, просто по привычке.
Жду какой-нибудь неприятности. Сердце выпрыгивает из
груди. Боюсь, что-нибудь окажется не так. В паспорте не достанет какой-нибудь печати, или из-за какой-нибудь отметки
мне запретят выезд. Почему? Не знаю... Все возможно. Все задают вопросы и волнуются. Все проходит удачно.
Личный досмотр уже не такой строгий, как раньше. Анарбану боится щекотки. Когда к ней прикасаются, она вертится

Голи Таракки. Анар-бану и сыновья

и заливается смехом. На каждой руке у нее по два золотых
браслета и вдобавок опаловый перстень, которые она предъявляет на досмотре. Настойчиво протягивает их инспектору
и беспокойно оглядывается по сторонам и на меня. Пару аме[121]
тистовых сережек, не таких уж ценных, она запихнула по- ИЛ 9/2022
глубже в карман. Боится попасться на контрабанде драгоценностей. Но все-таки попадается — ее охватывает дрожь.
— Это сережки для моей невестки. Сохейла-ханум передала.
Чтоб мне ослепнуть, если вру, — умоляюще ноет она. — Невестка-то у меня заграничная, но приняла ислам. Намаз читает.
Она никому не интересна и может идти. Серьги ей отдают.
— Мой старший сын взял замуж заграничную, из шведской
деревни. Говорила я ему: “Сынок, возвращайся в родной город, йездские девушки ведь красивы, что красно солнышко.
Мы-то шведского сроду не знаем, как с женой-то твоей разговаривать будем?”
Вот мы и в зале ожидания. Анар-бану разваливается на сидении рядом со мной. Дремлет. Что-то бормочет себе под
нос. Голова свешивается на грудь, ноги раздвинуты. Кажется,
что ей снятся сыновья, ее непоседливые сыновья, отправившиеся в страну льдов за лучшей жизнью. Согнувшись и потеряв равновесие, она соскальзывает с сиденья. Вскакиваю с
места; сидевший рядом пассажир приходит на помощь. Поднимаем ее; она ошарашена; не понимает, где находится.
Громко смеется мальчишка, какая-то женщина печально качает головой.
— Дорогая! — говорит она через силу.
Поправляю ей платок. Приводит себя в порядок. Вытягивает шею. Пытается засмеяться или хотя бы улыбнуться. Пытается сохранить лицо. Но взгляд у нее сонный и усталый, а
старое тело вот-вот развалится.
Объявляют посадку. Беспорядочная длинная очередь загораживает выход. Анар-бану в спешке ловко протискивается
между пассажирами. Пораженная и испуганная, ставит ногу
на трап самолета и изумленно смотрит на огромные крылья.
У нее тяжелая сумка и нет больше сил двигаться. Поднимается на две ступеньки и останавливается, перегородив дорогу.
Сотрудник аэропорта помогает ей; берет под руку и, ступенька за ступенькой, затаскивает наверх.
Ее место рядом с моим. Она рада. Садится и с усилием засовывает сумку себе под ноги.
— Ох, сыночки, Боже от вас упаси. Вот бы разлюбить мне
вас да не скитаться по белу свету.
Она снимает обувь. Стонет. На ногах у нее толстые черные носки. Ей жарко. Все лицо у нее в поту.

[122]

В малом жанре

ИЛ 9/2022

— Слава богу, что я сижу рядом с вами. Сохейла-ханум
сказала мне, мол, тетушка Анар, если повезет, попадется место рядом с попутчицей, будет тебе как дочь. Жаль, что дочери-то у меня и нет. Дочка всегда при матери. Она бы меня не оставила, не уехала бы в Швецию. Ну а вы что? Есть у
вас дети?
Поворачиваюсь к ней спиной и зарываюсь лицом в подушку. Я должна поспать. Мягкая и мясистая рука Анар-ханум тихонько давит на мое плечо. Ее горячее и усталое тело растекается по сиденью и занимает половину моего места. Она
приятно пахнет, не считая запаха изо рта. Натягиваю край
пледа на глаза и всматриваюсь в сон, поджидающий меня на
внутренней стороне век.
— Голубушка, вы тоже в Швецию летите? — спрашивает
она.
Я качаю головой.
— Боюсь пропустить остановку.
Я не отвечаю.
— Милая, как долетим, скажите мне.
— Спите, дорогая, спите, — говорю я.
Бортпроводница проверяет, пристегнуты ли пассажиры.
Я пристегнута. Анар-ханум же не имеет ни малейшего понятия о правилах поведения в самолете и ерзает в растерянности. Крепко дает мне локтем в бок.
— Голубушка, я ж ведь иностранных языков-то не знаю, —
говорит она мне.
Стюардесса хочет ее пристегнуть. Конец ремня застрял
под Анар-ханум. Не вытаскивается. Приложив немало усилий, просовываю руку под ее горячее и усталое тело. Ей щекотно. Она вертится и хохочет.
Говорю ей: “Пожалуйста, приподнимитесь”. Сжимаю
пальцами конец ремня, тяну, но он не вытаскивается. Тяну
сильнее. Бесполезно. Она толстая и тяжелая. Сидит на ремне
и на моей руке, не думая пошевелиться. Стюардесса приходит
на помощь и подсовывает руки с другой стороны. Анар-ханум
очень боится щекотки. Скачет то вверх, то вниз. Откидывается на кресло. Заваливается на меня, и конец ремня выскакивает наружу.
— Ой, милая, помираю. Семь потов с меня сошло. Как же я
смеялась. Видели бы мои мальчики, — говорит она и снова покатывается со смеху. Берет мою руку и держит между своими
теплыми шершавыми ладонями. Добрая женщина с приятным лицом, на котором сверкают круглые черные глаза. — Голубушка, — вновь говорит она, — когда прилетим в Швецию,
дайте знать, боюсь пропустить остановку.

1. Анар в переводе с персидского означает гранат.

Голи Таракки. Анар-бану и сыновья

Объясняю ей, что самолет не автобус и по десять раз не останавливается. Что вылетает он из тегеранского аэропорта и
приземляется в аэропорту “Шарль де Голль”, где нужно сойти, чтобы сменить “аэроплан”.
[123]
Это запутывает ее еще сильнее. Она изумленно смотрит ИЛ 9/2022
на меня. Слов моих не понимает. Она услышала и запомнила
только “Швецию”.
— Голубушка, я уже три дня в дороге. Из Йезда в Тегеран
добиралась автобусом. Автобус сломался. Шина лопнула. Занесло его, и врезались мы в старика-погонщика ослов. Бедняга тут же концы и отдал. Словом, не буду вам голову забивать.
В пути мы тогда и заночевали. Комары и клопы кусали меня
до утра. Едва не погибла. Думала, прямо по дороге и помру. Я
же и старая, и больная. Мне уже за восемьдесят. Вот только
так хочется мальчиков моих увидеть — и откуда-то силы берутся. Вот тут у меня в сумке рис и гранаты. Да еще несколько
банок гранатовой пасты. И какой пасты! Из нашей родной деревни. Меня недаром зовут “тетушка Анар”1, — она громко
смеется. Засовывает руку в сумку и достает два больших красных граната.
— Пожалуйста, попробуйте.
Машу головой. Она мнет гранат. Я впиваюсь взглядом в
гладкую кожицу, похожую на сдавленный воздушный шарик,
готовый лопнуть.
— Нет. Нет, не надо, не давите его, — говорю и отодвигаюсь. У меня белый платок.
— Не бойся, милая. Это необычный гранат. Это гранат
любви, — и с силой давит пальцами на выступающие ребра
граната. — Я выросла под гранатовым деревом, — говорит
она. — Отца-матери у меня не было. Вместо материнского молока давали мне гранатовый сок. Я наклоняла ветки гранатового дерева. Сосала размятый гранат. Представляла, что это
материнская грудь. Люди говорили мне: “Гранатик, это дерево — твоя мать. Дерево любви”. А рядом рос платан. Они говорили: “А это твой отец”. Так у меня и появились родители. Когда я пошла получать документы, сотрудник паспортного
стола спросил: “Как тебя зовут?” — “Гранатик”. — “Как зовут
твоего отца?”. — “Платанчик”. — “А ну пошла отсюда, ты от деревьев, что ли, родилась?” — “Так и есть”.
У нее мягкий голос, смеющиеся глаза. Она кругленькая,
пухленькая, маленькая, ноги не достают до пола самолета. Лицо с красными щеками и пухлыми губами тоже похоже на крас-

[124]

В малом жанре

ИЛ 9/2022

ный мятый гранат. Милая живая старушка, беспрестанно ерзающая и болтающая коротенькими пухлыми ножками.
Сна у меня ни в одном глазу.
Вот уже час, как мы летим. Нам приносят завтрак. Тетушка Анар проголодалась и в момент проглатывает бутерброд с
вареньем.
— Милая, ты не голодна? Почему не ешь?
И с моего позволения, положив остатки моего завтрака
перед собой, причмокивая, уплетает его.
Спрашивает:
— А у вас тоже есть дети?
Утвердительно киваю.
— А они с вами живут?
— Да.
— Как же вам повезло! Как улыбнулась вам удача! Дети — это
сладость человеческой жизни. А я уж двенадцать лет как мальчиков своих не видела. Могла ли я подумать своей пустой головой,
что когда-нибудь мои детки, детки тетушки Анар, будут жить за
границей? Как мне понять своей бестолковой головой, что же
детишки мои, детишки тетушки Анар, нашли в этом Западе?
Старшенький прислал письмо. Написал: “Мама, я читаю намаз и
воюю за свою отчизну”. Я спросила его: “Сыночек, с кем же ты
воюешь?” Он пишет: “С врагами веры и отечества”. А вот младшенький мой не такой. Раз в год присылает по письму и все там
приятные слова. Пишет, мол, мама, приезжай, пойдем с тобой в
кафе, потанцуем. Врет, стервец. Но эта его ложь словно бальзам
на душу. У другого же на уме одна война. Все бы ему головы рубить... Говорю ему: ну разве ты мясник, разве убийца? А он мне
отвечает, что однажды наконец убьет полковника Замани1. Несчастный мой супруг дал ему по голове и сказал: “Осел, полковник Замани — мусульманин. У него жена, дети. Это грешно”. А он
упрямится: “И такого-то тоже убью”, — говорит. Врет. Напропалую врет... Дважды он брал в жены заграничных. Первая жена —
вылитая кошка. Кожа да кости. Муж мой только плюнул. Фотокарточку снохи порвал да выкинул в отхожее место. Но это все
ничего, если бы не пришла карточка младшенького... Волосы набелил, красавчик эдакий, прямо девочка. Написал еще: “Мамочка, я теперь играю на трубе и пою на свадьбах”. Муж мой сказал
тогда: “Мы опозорены... Выщипал брови, белилами обмазался...
Это не мой сын. Мои сыновья мертвы”. Погрузился в траур и так
1. Полковник Замани — вероятно, имеется в виду Мансур Замани, начальник тюрьмы “Каср”, где до исламской революции содержались политические заключенные. После победы исламской революции был арестован и
приговорен к смертной казни.

1. КСИР (Корпус стражей исламской революции) — элитное военно-политическое формирование, созданное после исламской революции.
2. Люди, принявшие мученическую смерть (шахадат, смерть за веру и родину), по поверьям, попадают в рай. Родственникам погибшего принято не
только соболезновать, но и поздравлять их.

Голи Таракки. Анар-бану и сыновья

стенал, что и сам умер. Ну а я сказала, что жизнь без мужа и детей для меня — сущий ад. Пошла, растянулась под гранатовым
деревом и стала ждать, когда Азраил заберет мою душу. Вдруг
слышу — голоса зовут меня. И тренькает звонок – это почтальон
[125]
на велосипеде. Как сейчас помню. Деревенские ребятишки за- ИЛ 9/2022
брались на стену и хлопают в ладоши. Даже староста пришел.
Говорит: “Тетушка Анар, чего это ты сидишь, когда тебе письмо
с Запада пришло?” Письмо староста получил да конверт с маркой себе оставил: мол, это — документ, его в архив нужно поместить. Письмо то от младшенького было. Написал, мол, мама, собирайся, приезжай, истосковался я по тебе, а то боюсь, что и ты
умрешь. Голубушка, я как на сто лет помолодела. Подскочила с
места и сказала: “Сыночек, дай Боже, все твои печали и горести
падут на меня! Ну стал ты похож на девочку и стал; я люблю тебя любого”. Вот только где эта Швеция? Стала я разузнавать. В
деревне никто не знал, где она. Староста говорил, чтоб я не ехала, а не то помру в дороге, но я сказала, что поеду, что и пешком
до Швеции дойду. Деревенские говорили, что семь морей нужно пересечь, но я сказала, что пересеку: со мною Бог. Мои детишки меня ждут. Старшенький мой раздражительный да пылкий: с утра до ночи твердит, что должен отомстить. Такой он
бунтарь. При шахе дважды сидел, дважды выходил, но так ничему и не научился. Снова говорит, что всех надо бы перевешать,
что хочет отомстить. Я ему говорю, мол, сыночек, все суть рабы
Божии, а он говорит нет, говорит, что я богохульничаю и что
только мы — рабы Господа, а остальные — враги веры и отечества. Однажды в нашу деревню пришли несколько КСИРовцев1.
За сыном моим пришли. Он спрятался в подвале полковника Замани. Полковник ему приносил хлеб и воду. Сорок дней там таился, пока в конце концов не ушел скитаться в горы. Три года ни
весточки о нем не получали. Думали уже, что умер. Три года его
оплакивали. Всем говорили, что принял мученичество. Люди
приходили поздравить нас, посочувствовать в горе2. Мы продали последний ковер, а выручку отдали в мечеть, чтобы там устроили праздник. Однажды, слава Господу, мы узнали, что сын
наш в Швеции. Сначала подумали, что Швеция — это какая-то
северная иранская деревня. После поняли, что это — на другом
конце Земли. Младшенький мой тоже решил пойти по свету. Я
бросилась ему в ноги и сказала: “Пусть твоя боль падет на меня,

[126]

В малом жанре

ИЛ 9/2022

хотя бы ты не уезжай”. Бесполезно. Сказал: “Я тоже хочу повидать другие края”. Молодые упрямы как ослы, только себя и слушают. Собрался и уехал. Несколько лет скитался по Турции, пока старшенький его к себе не позвал. Ой, ну и забила я вам
голову! Не дала поспать. Хотела, чтобы вы поняли, какие беды
бывают от детей. Вот уже десять лет, как я во сне и наяву разговариваю с этими мальчишками. Боюсь, склероз меня хватит, и я
забуду своих мальчиков. Супруг мой говорил: “Забвение — благодать. Эх, вот бы разлюбили мы этих мальчишек; вот бы лечь нам
да умереть”. Но я поклялась, что пока ребятишек своих не увижу — не умру. Когда читала намаз, громко-громко повторяла имена сыновей; так громко, чтобы дошло до их ушей. Мне купили
билет. Я поехала из Йезда в Тегеран. Доехала до квартиры господина инженера, брата Сохейлы-ханум. Он мне помог и довез
до аэропорта. Мне сказали, что в Швеции нет баклажанов. Ну я
и взяла с собой пару кило. Вот бы и вы поехали в Швецию. Этим
же вечером приготовлю баклажанный хореш1. А после и гранатовый. И каждый вечер буду готовить этим неблагодарным
мальчишкам иранскую еду, пока их не потянет обратно в Йезд.
Что за глушь эта Швеция? Сохейла-ханум сказала, что там вода
во рту замерзает. Слезы в глазах становятся стеклянной крошкой. Люди сразу же слепнут. Я сказала, Боже, неужто мои мальчики ослепли. Бог его знает, что с ними сталось за это время.
Супруг мой сказал: “Они свинину едят. Вот и стали на баб похожи”. Старший-то мой — здоровяк. Брови не выщипывает, но так
он много хмурился да хотел отомстить, что окосел. Когда приедем, обниму младшенького, прижму к груди. Спать буду у него в
ногах, положу на них голову. Когда он был маленьким, босым ходил и ноги у него пахли травой; весь был изжален крапивой. А
теперь заграничным мылом руки-ноги моет и пахнет чужбиной.
Старший мой, когда родился, пахнул как мужик. Как вонючий
потный мужик. Супруг мой сказал: “Этот мальчик — зло. По запаху понятно”. Я ему говорю, что на все воля Божия. Не всякому
пахнуть хорошо. У каждого свой запах. Собаки и кошки пахнут
плохо, но у них чистая душа. Птицы воняют, но они безмолвны
и безгрешны. Супруг ответил, что у мальчишки воняет мозг, запах исходит от его головы, не от ног. А мне что сказать? Для меня этот запах, что розовая вода. Я же люблю их, как безумная,
это не в моей власти. Маджнуну говорили, что Лейла на вид что
шакал2. А он сказал: “Пусть! Я жизни своей не пожалею ради ее
1. Хореш — горячее тушеное кушанье из мяса и овощей, подается с рисом.
2. Лейла и Маджнун — знаменитая пара влюбленных в арабской и персидской литературной традиции и фольклоре. Прозвище Маджнун буквально
значит безумец, одержимый.

Голи Таракки. Анар-бану и сыновья

шакальего вида”. Любящие, они такие. Младшенький мой приветливый, послушный. Будет мне на трубе играть, а я для него
станцую. Тряхну стариной! Приходи — увидишь. Он мне написал: “Мамочка, ты прекрасно готовишь. Откроем с тобой иран[127]
ский ресторан, разбогатеем, заведение назовем ‘Анар-бану и ИЛ 9/2022
сыновья’”.
Погода плохая, и самолет бросает то вверх, то вниз. Тетушке Анар нравится эта тряска: она хлопает в ладоши и болтает короткими ножками.
Неужели эта женщина не понимает, что мы болтаемся между небом и землей? Что если самолет упадет, то нас потом не
соберут? Что наши жизни висят на волоске? (Это мои страхи.)
Она спрашивает:
— Доченька, а куда можно отойти по нужде?
Я не отвечаю. Все тело — словно ватное, сердце колотится. Я считаю минуты. Время слилось в одно затянувшееся
мгновение, ноги с болезненным беспокойством ищут под собой землю, твердую землю.
Тетушке Анар не терпится. Она расстегивает ремень и приподнимается с места. Французская стюардесса жестами показывает ей, что нужно сесть. Тетушка Анар сжимает свои толстые
ляжки.
Говорю ей:
— Сядь, потерпи. Упадешь.
Она не слушает. Дело неотложное. Идет. Ее туфли остались под сиденьем. Ее шатает.
Пассажир, сидящий сзади, приходит ей на помощь. Он молод, и терпения у него хватает. Он берет ее под руку и ведет.
Самолет попадает в воздушную яму, визжит женщина. Тетушка
Анар одной рукой вцепляется в молодого человека, другой хватается за шею пассажира, сидящего рядом, и хохочет. Французская стюардесса устала от иранских пассажиров. Она в отчаянии качает головой и уже не пытается помешать походу.
Я опускаю веки. Перед глазами всплывают сыновья тетушки Анар. Им холодно. Они дрожат.
Я спрашиваю: “Мальчики, это и есть то место, которое вы
искали?” Молчат. Их черные волосы припорошило снегом.
Они собираются в другой город, за семью морями и горами.
Знакомый, жаркий город. Я говорю: “Я тоже поеду. Подождите!” Гудит поезд. Из окон и дверей высовываются пассажиры.
Тетушка Анар тоже здесь. Спрашивает: “Куда вы едете?” Никто не знает.
Просыпаюсь от сильного толчка. Слышу вдалеке голос тетушки Анар. Она колотит кулаками в дверь туалета: “Милая!
Помогите! Голубушка!”

[128]

В малом жанре

ИЛ 9/2022

Стюардесса устала и не в духе, сидит не шелохнувшись.
Поднимается пассажир, открывает тетушке Анар дверь. Она
умылась, и с концов платка капает вода.
— Ой, ну и теснотища! Не приведи Господь! Уж простите,
грубо скажу, но нет лучше уборных, чем наши.
Тряска потихоньку прекращается. Я снова могу дышать.
Но все тело — точно ватное, нет сил пошевелить рукой. Я накрываю лицо пледом и до самой остановки самолета сижу с
закрытыми глазами.
Шасси с силой ударяются о землю, и тетушка Анар подскакивает. Она видит, что пассажиры собирают свои пожитки, и
в спешке расстегивает ремень.
— Доченька, мы приехали?
— Да.
— Приехали в Швецию?
— Нет.
— Где же мы тогда?
— В Париже.
Пассажиры торопятся, они выстроились в проходе и толкаются.
— Швеция — следующая остановка?
Который раз объясняю ей, что нужно выйти из самолета,
пересесть на другой и на нем полететь к сыновьям.
— Господи Боже, я же неграмотная, как мне разобраться —
я по-ихнему не понимаю.
— Покажи им свой билет. Они скажут тебе, куда идти.
— Кому показать?
— Работникам “Эр Франс”.
— Я не пойду, с места не сдвинусь. Боюсь, улетят без меня.
Я потеряюсь.
— Давай я тебе покажу.
Молит жалобно:
— Голубушка, ради Бога, поехали со мной до Швеции, — у
нее на глазах выступают слезы. Она опускает голову и что-то
бормочет.
— Тетушка Анар, поднимайся, не волнуйся, не потеряешься. Я найду тебе провожатого получше.
Она колеблется, но другого выхода нет. Приходится согласиться.
— Как знать, как Господь распорядился. Может, и мои
мальчики тут.
— Может быть.
Ноги у нее распухли и не помещаются в туфли. Она берет обувь под мышку. Постанывает — не может разогнуть
колени.

Голи Таракки. Анар-бану и сыновья

— Если бы не дети, с места бы не сдвинулась. У нас в Йезде — как в раю. Ну как оттуда уехать? Революция — это для городских. Нас она не коснулась. Вон, сын Машд-Акбара пошел
в КСИР. А он неплохой парень. Уехал в город. Я говорю: “И
[129]
вы бы, сыночки, остались, были бы мне в старости опорой”. ИЛ 9/2022
Не послушали.
Стюардессы выстроились в ряд около дверей. Тетушка
Анар любезничает с французской стюардессой. Пытается ее
расцеловать. Но с ее ростом до щеки стюардессы не достать.
Стюардесса смеется и жмет ей руку.
Впереди длинный коридор.
Тетушка Анар спрашивает:
— До Швеции отсюда далеко?
Я беру у нее сумку, она тяжеленная. Возвращаю сумку ей.
Говорю ей:
— Смотри. Тебе надо идти в эту сторону, а мне в ту. Нам не
по пути. Покажи свой билет тем двум женщинам, — показываю ей на сотрудниц авиакомпании. — Попроси их помочь
тебе.
Анар-бану изумленно смотрит на меня. Она не ожидала
столь внезапного расставания. Хватается за край моего пиджака.
— Тетушка Анар, в добрый путь. Отложи мне тарелочку
своей баклажановой закуски.
— Как же я им растолкую? Я же языка-то их не знаю.
— Покажи им свой билет.
— А что сказать?
— Скажи: “Суэд”.
Уставившись в свой билет, она повторяет: “Суэд”.
— Голубушка...
Ухожу не оглядываясь. Путешествие выдалось долгое и
утомительное. Я рада, что под ногами твердая земля, что
больше нет этой проклятой тряски в поднебесье. Иранские
пассажиры торопливо обгоняют друг друга. И все же я не
могу перестать думать о тетушке Анар. Улетела она? Не улетела?
Большая часть пассажиров пришли раньше меня, и перед
кабинами паспортного контроля длинная очередь. Слева —
для граждан Евросоюза, справа — для иностранцев. Арабы,
иранцы, черные, желтые, афганцы... Кто-то трогает меня за
плечо. Какой-то незнакомый мужчина.
— Прошу прощения. Старушка, которая с вами сидела, не
может идти. Она ищет вас.
— Неужели больше некому ей помочь? Я спешу.
— Она ищет вас. Уговоры не помогают. Она боится чужих.

[130]

В малом жанре

ИЛ 9/2022

Вот тебе раз! Я оборачиваюсь и смотрю в конец коридора.
Вижу тетушку Анар, которая одна-одинешенька сидит на том
самом месте, где мы разошлись, и прижимает к себе сумку.
Пассажиры торопливо проходят мимо нее. Она издали замечает меня и взвизгивает от счастья. Ее лицо расцветает. Раскорячившись, она ползет вперед, мне навстречу.
— Голубушка, ты уж прости меня. Ноги затекли — шагу ступить не могу. Твержу всем прохожим: “Швеция, Швеция” по
несколько раз — а им хоть бы что.
Мимо проходит женщина с инвалидной коляской. Тетушка Анар провожает ее завистливым взглядом.
— Найди мне такое кресло, милая, вот такое.
— Хорошо. Сиди здесь. Не двигайся с места, пока я не
вернусь.
Торгуюсь с сотрудниками “Эр Франс”. Прошу и умоляю —
бесполезно. Все инвалидные коляски разобрали. Надо заполнить заявление и ждать несколько дней.
Объясняю:
— Эта женщина приехала из иранской деревни. — Неуместное пояснение. — У нее затекли ноги, она не может идти.
Им жаль ее, но нужно соблюдать правила. В каждом деле
есть свои законы. Нам стоило заранее сделать запрос. Здесь
приличное место.
Что мне делать? Оставить ее и уйти? Нет, не могу. Разве
можно так. Замечаю обычную тележку для перевозки багажа.
Из тех, что спереди и по бокам без бортиков. На нее можно
сесть. Отлично! Спешу назад. Тетушка Анар с туфлями в руках сидит, расставив ноги, на полу посреди коридора. Люди
проходят мимо, не обращая на нее внимания. Ставлю ее сумку на тележку и застываю в растерянности — с ней самой-то
что делать? Тележка открыта спереди и с боков.
Говорю ей:
— Тетушка Анар, поднимайся. Садись перед тележкой.
— Ой, милая! — говорит тетушка Анар и изумленно смотрит на меня. Ей не верится. Хохочет.
— Что тут ойкать. Давай, поднимайся.
— О Абу-ль-Фазль1!
— Поторапливайся.
Ей приходится смириться. Она смущенно смотрит на людей вокруг и спрашивает:
1. Абу-ль-Фазль Аббас ибн Али — сводный брат второго и третьего шиитских имамов, Хасана и Хусейна. Погиб вместе с Хусейном под Кербелой,
сражаясь с войсками омейядского халифа. Почитается среди шиитов как
великий воин и заступник угнетенных.

Голи Таракки. Анар-бану и сыновья

— На эту тележку?
— Да. Поднимайся, у меня дела, я опаздываю.
Окончательно растерявшись, она краснеет и начинает
плакать:
[131]
— Милая, позор-то какой. Меня же засмеют.
ИЛ 9/2022
— Тетушка Анар, тебя тут никто не знает. На Западе нет
ничего позорного. Шевелись.
У нее болят ноги. Помогаю ей. Она стонет. Пытается подняться, падает, привстает, обхватывает колени руками и, согнувшись, становится задом к тележке.
— Садись, — говорю я и надавливаю ей на плечи. Она бормочет тихое “ой, милая” и валится на тележку. Она тяжелая. Тележка сдвигается с места, ее заносит, и она с силой врезается в
стену. Пассажиры смотрят и смеются. Тетушка Анар натягивает платок на лицо.
Везти тележку, такую тяжелую, непросто: нас кружит и
заносит в стороны. Тетушка Анар помогает: отталкивается
пятками от пола. Мне на помощь приходит прохожий. Мы
вдвоем хватаемся за ручку тележки и везем тетушку Анар
вперед.
Она восклицает:
— Ох, мальчики мои, нет вас тут, а то посмотрели бы на
свою матушку!
Я беру посадочный талон тетушки Анар. Гетеборг. Я не
сильна в географии. Очевидно, Гетеборг — это город в Швеции. Где именно в Швеции — не знаю. Сыновья ждут там свою
мать. Я спрашиваю у работников аэропорта. Нам нужно в терминал “В”. А значит, в другой конец аэропорта. Добираться
туда десять минут. И это на автобусе.
Анар-бану поднимает голову и слушает, вытаращив на меня глаза. Путь до автобусной остановки предстоит долгий.
Билет тетушки Анар у меня в руках. Внимательно на него
смотрю. До рейса “Париж — Гетеборг” остается час. Времени
у нас немного. Выбиваясь из сил, отвожу тетушку Анар, которая восседает на тележке, как пухлый тюк с бельем, в другой
конец коридора. На углу замечаю эскалатор и останавливаюсь в недоумении. Что делать?
Тетушка Анар, увидев движущуюся лестницу, подскакивает на месте, округлив глаза:
— Ой, милая, эти ступеньки едут! Я с места не сдвинусь.
Пойдем другим путем, в ту сторону. Там ступеньки обыкновенные, человеческие. Как у нас. Я не пойду. Упаду и умру.
Отвечаю:
— Не шуми. Успокойся, а не то я тебя тут оставлю.
Я устала и раздражена.

[132]

В малом жанре

ИЛ 9/2022

— Тетушка Анар, что тебе нужно в Швеции? Вот зачем ты
туда едешь? Тебе там будет плохо. Зачахнешь. — Я устала, и не
знаю, у кого просить помощи.
Подхватываю ее под руку. Поднимаю. Она стонет. Не может разогнуть колени. Вылезает из тележки и опирается на
стену. Беру ее сумку и спускаюсь по ступеням. Тетушка Анар
глядит на меня сверху. Держась рукой за стену, в ужасе смотрит на меня и на эскалатор. Пару раз, примерясь, делает несколько шагов вперед. Заносит ногу, потом мотает головой и
с ужасом отшатывается назад. Я уверена, что она свалится с
первой же ступеньки. Говорю ей:
— Анар-ханум, садись на первую ступеньку и сидя спускайся.
— Ой, милая, боже мой. За что мне это? Не могу! Мальчики мои говорили, до Швеции рукой подать. Проще, чем до
Мешхеда доехать. Говорили, сядешь и долетишь.
Я размышляю, как быть, и тут вижу двух высоченных шведов, которые хотят спуститься по эскалатору, но путь им преграждает тетушка Анар. Они говорят ей что-то, чего она не
понимает, потом говорят что-то по-шведски мне, но я тоже не
понимаю. Они мягко отодвигают тетушку Анар в сторону, но
пройти все равно не получается. Переговариваются друг с
другом. Указывают на меня и прежде, чем я успеваю все объяснить, с двух сторон подхватывают тетушку Анар под руки и
приподнимают. Ей щекотно. Смеется. Ойкает. Вертится, и ее
черные туфли с железными бантиками выскальзывают у нее
из-под мышки. Она дергает своими короткими толстыми ногами и изо всей силы вцепляется в иностранцев. Она тяжелая, ее непросто удержать. Думаю, что сейчас все трое упадут
головой вниз, и закрываю глаза. Но все проходит хорошо, и
тетушку Анар, полуживую, но хихикающую, ставят на землю.
Она долго приходит в себя. Пот струится по ее лицу, платок
съехал набок, из-под него выпала полуседая окрашенная хной
прядь волос.
Говорит:
— Староста мне сказал, мол, тебе, Анар-ханум, придется
за семь гор и семь морей идти. Но как мне было знать, что
надо будет кататься в тележке и ездить на незнакомых мужчинах?
Тележка осталась наверху. Мы ковыляем к выходу, и тут
нас замечает носильщик. Подзываю его. Договариваемся, что
я дам ему денег, а он отведет тетушку Анар к нужному автобусу. Объясняю: к терминалу “В”.
Он знает дорогу.
Я говорю:

Среда, вечереет. Прошло три дня с тех пор, как я вернулась.
Разбираю чемодан. Откладываю манто, чтобы отнести его в
прачечную. Выворачиваю карманы. Две банкноты по сто туманов, пачка жевательной резинки, сложенный вчетверо
лист бумаги, прошлогодняя квитанция из прачечной, банковский чек и один билет на самолет.

Голи Таракки. Анар-бану и сыновья

— Анар-ханум, нам пора прощаться. Этот человек отведет
тебя к автобусу и скажет водителю, где тебя высадить. Не бойся. Они хорошие люди.
— А как же ты? — говорит она.
[133]
— Пойду своей дорогой.
ИЛ 9/2022
— Голубушка...
— Иди. Всего доброго.
По ее лицу катятся слезы. Она берет меня за руку и крепко
целует меня в щеки раза три или четыре. Открывает сумку.
Достает гранат и отдает мне.
Гранат любви.
— Вот бы и ты приехала в Швецию, были бы все вместе.
Поела бы моей стряпни. Мальчики у меня замечательные. Видит Бог, такие хорошие и добрые. Вот, кыблой клянусь, не из
вежливости приглашаю. — Вот только она не знает, в какой
стороне кыбла.
— Хорошо, в другой раз.
— Да какой уж тут другой раз. Мне-то уж недолго осталось.
Носильщик ждет. Чернокожий парень с приятной улыбкой. Тетушка Анар смотрит на него во все глаза. Отдает ему
свою сумку. Берет его под руку и потихоньку, муравьиными
шагами, уходит. Оборачивается и смотрит на меня самыми
добрыми глазами в мире.
У меня в руках ее гранат.
Мне нужно найти чемодан. Прошел целый час. Все мои попутчики разошлись. Мой чемодан забрали в камеру хранения,
и сейчас там заперто. Я валюсь с ног от голода и усталости.
Работник “Эр Франс” кому-то звонит. Говорит, что нужно
немного подождать. Немного превращается в полчаса. Потом в час. Затем в вечность. А я все сижу и жду.
Думаю об Анар-бану. Говорю себе, что она долетела и уже
занята готовкой. Сыновья наверняка купят ей новую одежду,
и вместо той большой грубой косынки у нее будет нежный
шелковый платок. Они возьмут ее на прогулку, покажут главную городскую площадь, сводят в кино, к берегу моря и в зоопарк. Сегодня вечером, после десяти лет разлуки, она вновь
положит голову на вонючие ноги старшего сына, заснет и хорошо выспится. Лучше, чем когда бы то ни было.

[134]

В малом жанре

ИЛ 9/2022

Билет на самолет?
Читаю: “Тегеран—Париж—Гетеборг. Воскресенье, 29 сентября”.
Воскресенье, 29 сентября.
Париж—Гетеборг.
Анар-бану Чинари.
Гетеборг.
Воскресенье, 29 сентября.
Я застываю в изумлении, мысли путаются. Этого не может
быть. Анар-бану улетела. Села в самолет. Я видела своими глазами. Кладу билет на стол. Переворачиваю. Не хочу это видеть. Не хочу думать. Чувствую горький привкус во рту. От
волнения сводит живот. Не могу оторвать взгляд от этого
проклятого билета.
Я ей сказала:
— Разинюшка, посмотри, ничего ты не забыла?
Она посмотрела. Сумку она прижимала к груди. Паспорт
был у нее в руках.
Но билет? Билет был у меня. Я положила его в карман манто и забыла о нем. Я дура. Невнимательная. Нужно найти ее.
Но где? Как? Мысли спутались, голова совсем не работает.
Ох, лучше бы я ей вообще не помогала. Лучше бы не появлялась у нее на пути. Лучше бы она столкнулась с кем-нибудь
другим. Кто знал. Это я виновата. И ее сыновья. И тот проклятый почтальон, который принес ей письмо. Я еду в Швецию. Еду в Гетеборг. Или в Йезд. Я ее найду.
Она сказала:
— Хочу увидеть своих мальчиков. Обнять их. Сотню раз
поцеловать, а потом с легким сердцем положить голову на
землю и умереть.
Я звоню в “Эр Франс”. Занято. Звоню второй раз. Третий.
Десятый. Занято. Ту-ту-ту-ту-ту-ту. Алло-алло-алло. Соединилось, но никто не ответил. Играет мелодия. Повторяется:
“Подождите. Сейчас мы вам ответим”. Сейчас — это целая
жизнь. Целая вечность. Стук сердца раздается в ушах. Я кладу
трубку. Звоню в аэропорт. В этот раз отвечают. Я прошу список пассажиров “Париж—Гетеборг”, дневной рейс, 29 сентября. Молчание. Самое долгое молчание в мире. Десять минут.
Может, связь прервалась? Аллоооооо. Мне отвечают. Списка
у них нет. Если бы и был, мне бы его не дали. Бардак. Я прошу и умоляю. Говорю, что потерялась старушка-иранка по
имени Анар-бану Чинари. Ее билет у меня, она летела в Швецию. Гетеборг. Приехала из Тегерана. Алло? Связь прерывается. Говорит кто-то другой. Я рассказываю все с начала. Объясняю. Никого с таким именем в списке пассажиров нет.

Голи Таракки. Анар-бану и сыновья

Звоню в посольство Ирана в Париже. Они обещают помочь.
Заняться этим вопросом. Но в посольстве трехдневные выходные. Звоню в посольство Ирана в Швеции. Говорят, что
женщина с таким именем к ним не обращалась. Звоню другу в
[135]
Стокгольм, прошу, умоляю найти ее, разузнать, есть ли в Ге- ИЛ 9/2022
теборге парни по имени Чинари или Анари. Парни из Йезда,
у одного осветленные волосы, он певец, а второй — черноглазый и чернобровый, раздражительный и вспыльчивый.
Я жду. Быть может, у Анар-ханум получится узнать мой номер телефона. Но языка-то она не знает.
Пятница. Суббота. Воскресенье. Понедельник. Вторник.
Неделю спустя.
Месяц спустя.
И потом.
Ее гранат лежит на моей прикроватной тумбочке, я зову его
гранатом любви. Тысячу раз спрашивала себя: где она и что делает? В ответ тысячи разных мыслей. И хороших, и плохих.
Сегодня один из тех ясных беззаботных дней, редких дней, когда под окном поют невидимые птицы, вечно угрюмый сосед,
вопреки обыкновению, насвистывает песенки, а консьержка,
наконец вставшая с той ноги, обменивается любезностями с
почтальоном. Радостный птичий галдеж и неожиданную ясность за окном я считаю добрым знаком и говорю себе, что
Анар-бану, так долго тосковавшая по сыновьям, сейчас спокойно готовит гранатовый хореш и что она уже успела позабыть все тяготы путешествия.
Говорю себе, что однажды — это будет замечательный,
счастливый день — я вернусь домой, куплю себе сад, пусть маленький, возле гор, открытый солнечному свету. Посажу гранат Анар-бану и буду раздавать его плоды окрестным жителям. Те, кто попробует гранат любви, поймут, что все они —
братья и сестры, и каждый раз, взглянув друг на друга, они будут испытывать теплое чувство и хоть на миг забывать все
свои тревоги. И все это — благодаря столетней старушке
Анар-бану, которая спит под гранатовым деревом, да так сладко, что никто не осмеливается ее разбудить. Младший сын сочинил для матери прекрасную песню, и гранаты напевают ее
вполголоса. У старшего сына родились две пухленькие черноглазые дочки, один в один тетушка Анар, и он совсем позабыл
о мести. Он счастливо женат на иностранке. По ночам перед
сном он, как чудодейственную молитву, повторяет слово “хореш”, и безмятежно засыпает.
И я знаю, я уверена, что Анар-бану, где бы она ни была,
спит она или бодрствует, вспоминает свое долгое далекое путешествие, забытый чемодан, несчастный ремень безопасно-

[136]

В малом жанре

ИЛ 9/2022

сти и щекотку, вспоминает о том, как забиралась на тележку
и каталась на незнакомых мужчинах, о потерянном билете и
обо мне.
Иногда я вижу ее во сне и слышу ее голос: “Голубушка, я от
сыночков письмо получила. Они и в Америке всем чужие, одни-одинешеньки. Опять собираются куда-то ехать. Куда на
этот раз?”
Я говорю ей: “Не печалься, Анар-бану. Со многими так.
Они везде и всегда чужие. Нет им покоя. Увидишь: однажды
твои сыновья вернутся. Счастливые. Вытянутся под гранатовым деревом и задремлют. А потом — опять за старое. Снова
соберутся в путь. Уезжать и возвращаться — это тоже жизнь”.
Она говорит: “Чем плох наш Йезд?”
Я отвечаю: “Спи, Анар-ханум, и я посплю”.
Она замолкает. Тихо бормочет себе под нос — разговаривает с сыновьями. Слов не разобрать, и ее неясное изображение, как старая пыльная фотография, потихоньку, неторопливо уходит вдаль по извилистому коридору сна.

Лижия Фагундес
Теллес
[137]
ИЛ 9/2022

Рождество на пароме
Перевод с португальского Варвары Махортовой

© Lygia Fagundes da Silva Telles, 2009
© Варвара Махортова. Перевод, 2022

Лижия Фагундес Теллес. Рождество на пароме

Я

не хочу, да и не нужно, вспоминать, почему оказалась
на том пароме. Скажу только, что вокруг стояла тишина и сумрак. И мне было по душе мое одиночество. На
борту утлого, ненадежного судна нас было всего четверо: старик, женщина с ребенком и я. Фонарь освещал наши лица
мерцающим светом.
Старик, одетый в лохмотья и совсем пьяный, растянулся
на скамье, некоторое время что-то невнятно бормотал, обращаясь к невидимому собеседнику, а потом уснул. Женщина
сидела напротив меня, держа на руках спеленатого младенца.
Она была молода и очень бледна. Длинный черный платок
покрывал ее голову, отчего вся она казалась похожей на древнюю статую.
В самом начале плавания я подумала, что заговорю с ней.
Однако наш путь уже подходил к концу, а я так и не сказала ей
ни слова. На борту ветхого парома праздный разговор казался
неуместным. Каждый из нас был сам по себе. И лучше всего
было ничего не делать, ничего не говорить, а просто смотреть
на черный след, который паром оставлял за собой на воде.

[138]

В малом жанре

ИЛ 9/2022

Я облокотилась на деревянные перила, изъеденные червоточиной. Закурила сигарету. Мы, все четверо, молчали, словно
мертвецы, и в этой тишине, тоже мертвой, старый паром скользил сквозь сумрак. Однако мы были живы. И было Рождество.
Спичечный коробок выскользнул у меня из рук и чуть было не упал в реку. Я наклонилась, чтобы поднять его. Брызги
воды окропили мне лицо, я нагнулась еще ниже и опустила
пальцы в воду.
— Какая холодная! — удивилась я, вытирая руку.
— А по утрам она теплая.
Я обернулась к женщине, которая качала на руках ребенка, и она посмотрела на меня с полуулыбкой. Я села на скамью
рядом с ней. Ее большие светлые глаза сияли необыкновенным блеском. Ее одежда была очень бедной, но чистой и аккуратно починенной.
— По утрам вода в реке очень теплая, — повторила она,
глядя мне в лицо.
— Теплая?
— Теплая и зеленая. Такая зеленая, что, когда я в первый
раз стирала в ней белье, мне казалось, оно тоже позеленеет.
Вы здесь впервые?
Я отвела глаза, остановив взгляд на потертых досках, и ответила вопросом на вопрос:
— А вы местная?
— Да, я из Лусены. Даже не знаю, сколько раз я переправлялась через эту реку, но точно не думала, что мне предстоит
снова сделать это сегодня...
Младенец проснулся и заплакал. Женщина прижала его к
груди, накрыла платком и стала укачивать на руках, словно в
колыбели. Белые руки женщины выглядывали из-под черного платка. Ее лицо было совсем спокойным.
— Это ваш ребенок?
— Да. Он заболел, и мне надо показать его врачу. В Лусене
доктор сказал, что это нужно сделать сегодня же. Еще вчера с
малышом все было в порядке, а потом вдруг начался жар. Но
ничего... — Она резко подняла голову, гордо вскинув острый
подбородок, но взгляд ее был по-прежнему кроток. — Я знаю,
что Господь нас не оставит.
— Это ваш первый сын?
— Единственный. Мой первенец погиб в прошлом году.
Он забрался на стену и, воображая себя волшебником, крикнул: “Я летаю!” Стена была невысокой, но он так неудачно
упал... Ему было всего четыре года.
Окурок, который я бросила в реку, ударился о перила, отскочил от них и покатился по палубе. Я наступила на него и

Лижия Фагундес Теллес. Рождество на пароме

затушила его носком туфли. Нужно было сменить тему разговора. Лучше говорить о младенце, который, хоть и болен, но
жив.
— А сколько месяцев малышу?
[139]
— Скоро будет год. — Она наклонила голову на бок и про- ИЛ 9/2022
должила уже другим тоном. — Мой мальчик был таким хорошим, таким веселым. И очень любил чудеса. Все время представлял себя волшебником. Конечно, никакие чудеса у него
не получались, но это было так забавно... А вот тогда: “Я летаю!” И полетел.
Мне хотелось побыть наедине с ночью, оставив в стороне
воспоминания и жалость. Но тонкие нити — нити, которые
связывают людей, — уже начинали опутывать меня. Прежде
мне удавалось высвободиться, но теперь я была не в силах их
разорвать.
— Ваш муж остался ждать вас?
— Мой муж меня бросил.
Я снова села. Нелепо, невероятно: зачем только я задала
этот вопрос? И этот, и следующий.
— Давно?
— Полгода назад. А ведь мы так хорошо жили вместе, так
хорошо! Только подумайте, когда он встретил свою давнюю
знакомую, с которой когда-то у него был роман, он сам рассказал мне о ней. Еще и пошутил: “Как же Дука постарела! Даже
я сохранился лучше, чем она”. Больше он ничего о ней не говорил. Только однажды утром, как всегда, проснулся, выпил
кофе, почитал газету, приласкал сына и ушел на работу. Прежде чем закрыть дверь, кивнул мне. Я хотела подойти к нему,
потому что мне не нравится, когда говорят через порог, но у
меня руки были в мыле, потому что я мыла посуду. В тот же
день я получила от него письмо. С тех пор я живу с мамой, мы
снимаем дом рядом со школой. Я работаю учительницей.
Я посмотрела на облака, плывшие по небу в том же направлении, в котором текла река. Не может быть. Разве можно так спокойно говорить о своих несчастьях? Так спокойно,
словно они произошли с кем-то другим. Мало того, что она
очень бедна, о чем несложно догадаться по ее одежде, у нее
погиб сын, от нее ушел муж, а второму сыну, которого она качала на руках, по-видимому, грозила серьезная опасность. Но
на ее лице не было ни тени возмущения, ни тени тревоги.
Она казалась безмятежной. Апатия? Нет, иначе у нее не горели бы глаза, а руки не двигались бы так энергично. Но откуда
это безразличие к собственной судьбе?..
Смутное раздражение заставило меня усмехнуться.
— Вы со всем смирились.

[140]

В малом жанре

ИЛ 9/2022

— На все воля Божья. Господь всегда с нами.
— Господь, — медленно повторила я.
— Вы верите в Бога, сеньора?
— Верю, — пробормотала я в ответ.
Почувствовав, как нетвердо прозвучали мои слова, я смутилась. Теперь я все поняла. Вот в чем был секрет ее спокойствия, ее уверенности. В вере, способной сдвинуть горы...
Она переложила ребенка, прислонив его голову не к правому, а к левому плечу и заговорила с чувством:
— Однажды ночью, после того как погиб мой сын, меня охватило такое отчаяние, что я выбежала на улицу босая, и плакала, плакала, как безумная, и все звала его. В саду я села на лавочку, рядом с которой он любил играть, и стала просить,
чтобы он появился передо мной. Ведь ему так нравились чудеса! Пусть он вернется ко мне всего на мгновение! Только на
миг! Только разочек! Когда я выплакала все слезы, я склонила голову на скамейку и уснула. И во сне мне явился Господь.
Я почувствовала, как Он взял меня за руку и повел за собой. А
потом я увидела, как мой сыночек играет с Младенцем-Христом. И как только мой мальчик заметил меня, он, смеясь, побежал ко мне и стал целовать, целовать... Мне стало так радостно, что я тоже засмеялась и проснулась, вся в лучах
солнечного света.
Не зная, что сказать, я сделала неопределенный жест и,
лишь бы не сидеть без движения, откинула край платка, закрывавший лицо младенца. Затем снова опустила этот край и
отвела взгляд. Мальчик умер. Я скрестила руки на груди, чтобы сдержать охватившую меня дрожь. Он мертв. Мать продолжала укачивать его. Но он был мертв.
Облокотившись на перила, я стояла, тяжело дыша, так,
будто оказалась по шею в воде. Вдруг я почувствовала, что
женщина позади меня сделала какое-то движение.
— Мы почти приплыли, — заметила она.
Я схватила сумку. Надо было выйти как можно скорее, до
того как она догадается. Нет, это слишком страшно. Я не хотела этого видеть. Паром замедлился и прошел некоторое
расстояние вдоль берега, прежде чем причалить. Появился
паромщик и стал расталкивать спящего старика.
— Эй! Просыпайся! Прибыли!
Я подошла к женщине и проговорила, не глядя ей в лицо:
“Нам лучше проститься сейчас”. Протянула ей руку.
Кажется, она не заметила моего жеста. Она встала, нагнулась за своей сумкой, которую я подала ей, но не взяла ее и,
прежде чем я успела помешать, подняла край платка, закрывавший лицо ребенка.

— Ну что, проснулся, соня? И жар, кажется, совсем прошел.
— Проснулся?!
— Посмотрите-ка...
[141]
Я наклонилась. Младенец открыл глаза — те самые глаза, ко- ИЛ 9/2022
торые я видела навсегда закрытыми. А потом зевнул, потирая
ручкой розовую щеку. Я смотрела на него, потеряв дар речи.
— С Рождеством! — сказала женщина, надевая сумку через
плечо.
Я взглянула ей в глаза. Под черным платком с перекрещенными и откинутыми назад концами ее лицо сияло. Она крепко пожала мне руку. И я смотрела ей вслед, пока она не исчезла в ночи.
Паромщик провел мимо меня старика, который снова о
чем-то говорил со своим невидимым собеседником. Я сошла
на берег последней. Дважды я оборачивалась, чтобы посмотреть на реку, и знала, что утром она станет зеленой и теплой.
Зеленой и теплой.

Вглубь стихотворения

Дилан Томас
[142]
ИЛ 9/2022

“Не следуй кротко в ночь
спокойных снов...”
Переводы с английского
Составление и вступление Андрея Корчевского

Когда было написано самое знаменитое стихотворение Дилана Томаса, названное по первой строке — Do not go gentle into that good night, — в
точности неизвестно. По некоторым источникам, текст был создан в 1947
году, в то время, когда семья поэта посещала Флоренцию. Впервые стихотворение появляется в письме Томаса, адресованном одной из его знакомых, в 1951 году. Странный, размытый, светлый и горестный опус был посвящен отцу поэта, Дилану Джону Томасу, умиравшему от рака и
ослепшему в последние месяцы жизни. Считается, что именно отец — учитель литературы, который сам мечтал о поэтической карьере, — приохотил
Дилана к стихосложению.

© Dylan Thomas, 1947
© Андрей Корчевский. Перевод, составление, вступление, 2022
© Павел Грушко. Перевод, 1978
© Ольга Седакова. Перевод, 1998
© Василий Бетаки. Перевод, 2009
© Григорий Кружков. Перевод, 2009

[143]
ИЛ 9/2022

Дилан Томас. “Не следуй кротко в ночь спокойных снов...”

До самых последних лет отец и сын увлекались литературными играми.
Думается, именно поэтому Томас выбирает для своего текста твердую форму,
вилланель. Оформившись у французских поэтов в шестнадцатом веке (скорее
всего, как продолжение развития итальянской песенной традиции), вилланель был весьма популярен и за пределами Франции и Италии: можно вспомнить, что в этой форме упражнялись и Оскар Уайльд, и Валерий Брюсов.
Вилланель Дилана Томаса наполнен ускользающими аллюзиями. Призывая отца сопротивляться неизбежному, поэт ставит его в ряд с архетипическими фигурами — мудрецами, праведниками, воинами, — чьи судьбы
словно бы сходятся в той самой формуле противостояния смерти, которую
автор выразил повторяющимися строками куплетов. Некоторые комментаторы считают, что автор упомянул в этом контексте и великого слепца, Джона Мильтона, возможно, противопоставляя свою апологию бунта мильтоновскому приятию воли Господа. Интонация автора между тем отнюдь не
победительна — “добрая ночь” торжествует, прощание состоялось, и главный герой видится парящим в гаснущем космическом пространстве. Именно космическая тема сближает это стихотворение с великолепным фильмом
“Интерстеллар” (или “Межзвездный”, как он назывался в российском прокате) Кристофера Нолана, где не случайно за кадром звучит томасовский
вилланель, затрагивая одновременно сюжет вселенской катастрофы (гаснущего солнца) и тему взаимоотношений отца и дочери, выдержавших не
только разлуку и смерть, но также испытание путешествием во времени.
В 1951 году Дилан Томас написал редактору журнала о своем вилланеле:
“Единственный человек, которому я не могу показать прилагаемое небольшое
стихотворение, это, конечно же, мой отец, не знающий, что он умирает”. Дилан Джон Томас умер в декабре 1952 года, а его сын, Дилан Томас, в ноябре
1953-го. Так посвящение отцу стало фактически автоэпитафией поэта.
Русские переводчики на протяжении десятилетий настойчиво следовали “доброй ночи” Дилана Томаса в поисках адекватной интерпретации его
трагического вилланеля. Интересно проследить, каким образом мерцающие очертания текста воссоздаются в переводах: например, у Павла Грушко “добрый” сокрушается, что добродетель бесплодно отпылала; “праведник” у Ольги Седаковой наблюдает, как последний вал “слизывает” его
дела, которые уподобились “пестрому сору”; в свою очередь, “доброму” у
Василия Бетаки приходится убедиться, что ему не сберечь “живую зелень
юности”; а “праведники” у Григория Кружкова, будучи смытыми волной с
утеса, скорбят о непрожитом. Подобные расхождения в русских вариантах,
видимо, неизбежны, поскольку и оригинальный текст словно жонглирует
смыслами, уводя читателя по ветвящимся тропкам.
Первая строка оригинала между тем не случайно заканчивается пожеланием доброй ночи. Обыгрывая формулу прощания — good night — путем ее буквального толкования (“не уходи безропотно в эту добрую ночь”),
Дилан Томас добивается удивительного эффекта, заключающегося в переходе от бытового, частного к метафизическому, всеобщему. И занятно, что
только Ольге Седаковой удалось воспользоваться подсказкой автора: лишь

[144]
ИЛ 9/2022

в ее переводе первая строка содержит прощальное пожелание — “в добрый путь”. Впрочем, сохранение твердой формы стихотворения Дилана Томаса, по всей видимости, императивно для хорошей переводческой работы, поэтому версия Седаковой, где переводчик обходится без рифм, все же
проигрывает на общем фоне.
Уверен, что вызов будет принят новыми поколениями переводчиков:
вилланель Дилана Томаса еще хранит тайны, которые могут быть исследованы средствами перевода.

Do not go gentle into that good night,
Old age should burn and rave at close of day;
Rage, rage against the dying of the light.
Though wise men at their end know dark is right,
Because their words had forked no lightning they
Do not go gentle into that good night.
Good men, the last wave by, crying how bright
Their frail deeds might have danced in a green bay,
Rage, rage against the dying of the light.
Wild men who caught and sang the sun in flight,
And learn, too late, they grieved it on its way,
Do not go gentle into that good night.
Grave men, near death, who see with blinding sight
Blind eyes could blaze like meteors and be gay,
Rage, rage against the dying of the light.
And you, my father, there on the sad height,
Curse, bless, me now with your fierce tears, I pray.
Do not go gentle into that good night.
Rage, rage against the dying of the light.

Вглубь стихотворения

1951

Не уходи покорно в добрый мрак,
Под вечер старости пылать пристало.
Гневись, гневись — как быстро свет иссяк.
Мудрец, хоть и поймет, что мрак — не враг,
Скорбя, что слово молнией не стало, —
Он не уйдет покорно в добрый мрак.

И добрый сокрушается, что так
Бесплодно добродетель отпылала,
Гневясь на свет — как быстро он иссяк!
И тот, кто солнце в колесницу впряг,
Узнав позднее, что оно страдало,
Покорно не уходит в добрый мрак.

[145]
ИЛ 9/2022

И тот, кто жил слепцом, когда лишь шаг
Был до прозренья, хочет жить с начала,
Гневясь на свет — как быстро он иссяк...
Отец, в свой смертный час подай мне знак
Хвалой, хулой, молю тебя устало:
Не уходи покорно в добрый мрак,
Гневись, гневись — как быстро свет иссяк!
Перевод Павла Грушко (1978)

Не уходи смиренно в добрый путь,
Пусть старость будет месть и гром и шквал;
Бунтуй, бунтуй, что умирает свет.

Ты, праведник, когда последний вал
Слизнет дела твои, как пестрый сор,
Бунтуй, бунтуй, что умирает свет.
Безумец, вовлеченный в пляску солнц
И поздно разгадавший: это крах,
Не уходи смиренно в добрый путь.
Муж чести, в чьи глаза глядит, слепя,
Слепых очей свистящий метеор,
Бунтуй, бунтуй, что умирает свет.
И ты, отец, на скорбной высоте
Благослови меня и прокляни.
Но не иди смиренно в добрый путь.
Бунтуй, бунтуй, что умирает свет.
Перевод Ольги Седаковой (1998)

Дилан Томас. “Не следуй кротко в ночь спокойных снов...”

Мудрец, ты убедишься: тьма права,
И слово меркнет и чадит, но ты
Не уходи смиренно в добрый путь.

Не уходи безропотно во тьму,
Будь яростней пред ночью всех ночей,
Не дай погаснуть свету своему!

[146]
ИЛ 9/2022

Хоть мудрый знает — не осилишь тьму,
Во мгле словами не зажжёшь лучей —
Не уходи безропотно во тьму,
Хоть добрый видит: не сберечь ему
Живую зелень юности своей,
Не дай погаснуть свету своему.
А ты, хватавший солнце налету,
Воспевший свет, узнай к закату дней,
Что не уйдёшь безропотно во тьму!
Суровый видит: смерть идёт к нему
Метеоритным отсветом огней,
Не дай погаснуть свету своему!
Отец, с высот проклятий и скорбей
Благослови всей яростью твоей —
Не уходи безропотно во тьму!
Не дай погаснуть свету своему!
Перевод Василия Бетаки (2009)

Не уходи покорно в мрак ночной,
Пусть ярой будет старость под закат:
Гневись, гневись, что гаснет свет земной.
Пусть мудрецы строкою огневой
Небес темнеющих не озарят —
Не уходи покорно в мрак ночной.

Вглубь стихотворения

Пусть праведники, смытые волной
С утеса, о непрожитом скорбят —
Гневись, гневись, что гаснет свет земной.
Пусть храбрецы, идущие на бой
С судьбой, кричат нелепо и не в лад —
Не уходи покорно в мрак ночной.
Пускай ханжи под смертной пеленой
Себя игрою в прятки веселят —
Гневись, гневись, что гаснет свет земной.

Отец, с той высоты, где хлад и зной,
Плачь, проклинай — зови на помощь ад! —
Не уходи покорно в мрак ночной.
Гневись, гневись, что гаснет свет земной.
Перевод Григория Кружкова (2009)

Не следуй кротко в ночь спокойных снов,
Дай старости взроптать на склоне дня;
Злись, злись на то, что меркнуть свет готов.
Как тот мудрец, кто молниями слов
В безмолвном небе не зажжет огня —
Не следуй кротко в ночь спокойных снов.
Как сеятель, который слышит зов
Грядущих нив, где зреют зеленя —
Злись, злись на то, что меркнуть свет готов.
Как тот храбрец, кто видел взлет миров,
Рожденье солнц, и понял — западня,
Не следуй кротко в ночь спокойных снов.
Как тот, кто вызнал тайну у слепцов:
Там, в темноте, кометы мчат, маня —
Злись, злись на то, что меркнуть свет готов.
И ты, отец, сегодня, вновь и вновь
Благословив и проклянув меня —
Не следуй кротко в ночь спокойных снов,
Злись, злись на то, что меркнуть свет готов.
Перевод Андрея Корчевского (2015—2021)

[147]
ИЛ 9/2022

Агата Кристи: биография, и не только...
[148]
ИЛ 9/2022

Александр Ливергант
Агата Кристи:
свидетель обвинения
Фрагменты книги
По-моему, мои книги никакого
значения не имеют.
Они занимательны, не более того.

Агата Кристи

Пролог
Окончательное решение созрело в тот же день.
Когда в десятом часу вечера, в пятницу 3 декабря 1926 года, она раздвинула тяжелые бархатные шторы, ни дороги, ни
огней Саннингдейла (даром что Солнечная долина), ни живописного вида, открывавшегося из окна верхнего этажа, из-за
густого тумана видно не было.
Этот зимний вечер ничем, казалось бы, не отличался от
любого другого. Дочь, семилетняя Розалинда, крепко спала в
соседней комнате. Внизу, на кухне, гремела кастрюлями и
что-то напевала себе под нос служанка Лили. Из Лондона вечерним поездом возвращалась ее секретарша и — по совместительству — няня Розалинды Шарлотта Фишер. Когда-то она
прозвала Шарлотту — не только няню и секретаршу, но и
близкую подругу — Карло, и с тех пор никто мисс Фишер иначе не называл. У Карло сегодня был “отгул”: она сама настояла на том, чтобы Карло провела вечер пятницы в Лондоне,
пошла с другом в ресторан потанцевать...
Она присела к столу, взяла свою визитную карточку и на
обороте крупными буквами вывела: “Дорогая Карло”; дальше,
однако, дело не пошло: в возникших обстоятельствах писать
подруге даже короткую записку было куда труднее, чем детективные романы. Писала она, впрочем, всегда тяжело — придумать и раскрыть преступление было гораздо легче, чем его
описать. “Как” было для нее сложнее, чем “что”.
© Александр Ливергант, 2022
Книга А. Ливерганта "Агата Кристи: свидетель обвинения" выйдет осенью
2022 года в издательстве "АСТ" (редакция Елены Шубиной).

Охватывает ужас, когда сидишь за чайным столиком с самым близким тебе человеком и вдруг сознаешь, что человек
этот тебе чужой.

В тот день, 3 декабря, вернувшись, по обыкновению, из клуба домой уже под утро, Арчи налил себе чаю, затянулся сигарой,
после чего, стараясь на подругу жизни не смотреть, совершенно
спокойно, деловым тоном, словно речь шла о покупке холодильника или поездке в Геную (любил Лигурию!), напомнил ей о
том, о чем говорил еще летом. Он влюблен в другую женщину и

[149]
ИЛ 9/2022

Александр Ливергант. Агата Кристи: свидетель обвинения

Карло должна была появиться в течение часа, а вот мужа, в
прошлом военного летчика королевских ВВС, высокого, бравого, усатого полковника, с которым она прожила двенадцать лет
и который гольфом интересовался куда больше, чем женой, тем
более — ее сочинениями, она в тот вечер не ждала. В “Стайлзе”
он вообще был последнее время редким гостем. Давно прошли
те времена, когда, приобняв молодую жену за талию, он ей нашептывал: “Пообещай, что всегда будешь так же неотразима”.
Эту фразу она потом подарила одному своему персонажу, такому
же, как Арчибальд Кристи, записному кинематографическому
красавцу. И такому же, как теперь выясняется, негодяю.
Первым (и последним), кто догадался, что возвращаться в
“Стайлз” она в ближайшее время не намерена, был Питер, жесткошерстный терьер, ее любимец и гроза окрестных кошек,
подарок родителей Розалинде, когда они переехали в
“Стайлз”. Недолюбливал Питер и Карло с Розалиндой, люто
ревновал и ту и другую к хозяйке. Подозревал, и не без оснований, что ее сердце отдано не ему одному.
Оставалось еще два дела: поцеловать на прощанье спящую
дочь и оставить на столе в шкатулке красного дерева обручальное кольцо — его они найдут без труда.
Перед самым отъездом почему-то вспомнилось, как Клара,
ее покойная мать, весной этого года, незадолго до смерти, сказала дочери трагическим шепотом: “Знаешь, иной раз так хочется
расстаться с собственным телом”, и после глубокомысленной
паузы пояснила: “Не терпится поскорей выйти на свободу из
этого узилища!” Как в воду смотрела! И еще вспомнилось, как
Арчибальд (отменно здоровый, здравомыслящий человек, он
терпеть не мог разговоров о болезнях и смерти и в трудную минуту принимался шутить и рассказывать анекдоты) предложил
ей, узнав о кончине тещи, поехать с ним в Испанию, где у него
были дела, развеяться. Так и сказал: “Получишь удовольствие —
развеешься”. У нее тогда впервые возникло ощущение, что он
ей чужой, о чем она потом напишет в “Автобиографии”:

[150]

Агата Кристи: биография, и не только…

ИЛ 9/2022

хочет развестись. И чем раньше, тем лучше. “Ее зовут Нэнси
Нил, — уточнил он. — Ты наверняка ее помнишь, она бывала у
нас дома”. Ее, как и в тот раз, в августе, охватила паника, она почему-то, облизнув губы и нервно поправляя прическу (как всегда, когда волновалась), пустилась в извинения, словно была в
чем-то виновата. Стала сбивчиво говорить, что поменяет свой
образ жизни, в котором не было ровным счетом ничего предосудительного, и попросила о трехмесячной отсрочке. И, чтобы
снять напряжение, предложила мужу, по сути уже бывшему, поехать на уикэнд в Йоркшир, в чем ей было под благовидным
предлогом незамедлительно отказано: “Боюсь, не получится, дорогая, давно уже договорился с друзьями провести выходные у
них в Хартморе”. После чего она, вдруг сообразив, в какое унизительное положение сама же себя поставила, взорвалась и пригрозила: “Не поедешь со мной в Йоркшир — дома меня, когда
вернешься, не застанешь”. Арчибальд — он и не думал возвращаться — был, как видно, к этой вспышке готов и с невозмутимым видом заявил, что ему уже давно надоело “разгадывать эти
шарады” и он уходит. Сказано — сделано: потушил сигару, допил
чай, взял со стола газету и, сказав на прощанье, что разводом, если она будет противиться, он займется сам, без ее участия, вышел из дома, сел в машину и уехал. Чтобы, как пишут в душещипательных романах, “никогда уже больше не возвращаться”. Он
уехал, а она вспомнила, как еще ребенком, играя в “исповедь”
(чистосердечные ответы на прямые вопросы), на вопрос: “Самое большое несчастье?” ответила: “Это когда меня разлучают с
тем, кого я люблю”.
Тогда-то окончательное решение и было принято. Не зря
же она сочиняет детективы, шесть романов уже увидели свет,
заканчивает седьмой.
Записки, адресованные Карло и Арчи, были написаны и положены на стол в прихожей, чемодан наскоро собран (несколько платьев, ночная рубашка, две пары обуви). Она спустилась
вниз, потом передумала, вернулась, как была в шубе и шляпке, в
гостиную, где просидела минут пятнадцать — а вдруг Арчи всетаки одумается и вернется? Просидела, глядя на висевшую на
стене картинку, обложку ее книги, вышедшей в “Bodley Head”: за
темно-синей, с разводами занавеской застыл человек в яркокрасном халате; в глазах у него ужас, в руках свеча, в свете свечи
видно, как кто-то склонился над столом, а в дверях неподвижно
стоит высокая женщина с накидкой на полных плечах. Наконец
решительно встала, взяла чемодан, вышла на улицу, медленно,
словно нехотя, направилась к гаражу и, громко сказав вслух:
“Так тому и быть!”, села за руль недавно купленной “моррис-коули” и, отъезжая, подумала: “При чем тут шарады?!”

Глава шестая
Хроника исчезновения
1

[151]
ИЛ 9/2022

Пятница, 3 декабря1926 года, 11.30 вечера. По возвращении
из Лондона Карло обнаружила, что двери гаража распахнуты, обе служанки, особенно Лили, перепуганы. На вопрос
Карло, что случилось, Лили ответила, что часов в одиннадцать вечера миссис Кристи выгнала машину из гаража и уехала, не сказав куда. “Я не знала, что и думать!” — вспоминала
впоследствии слова служанки мисс Фишер.

Суббота, 7 утра. Джек Бест, пятнадцатилетний цыган, по дороге в деревню Олбьюри замечает в кустах у дороги легковую
машину: “Возле мелового карьера, в трехстах ярдах от дороги,
рядом с живой изгородью автомобиль... Я заглянул внутрь, на
полу валяется одежда, в салоне никого. Я бегом вернулся на
дорогу и сообщил о своей находке полицейскому”.
Суббота, 7.30 утра. По пути в город Фредерик Дор, механик
автомобильного завода “Темз-Диттон”, заходит выпить кофе
в закусочную Алфреда Лалленда. Услышав рассказ перепуганного Джека Беста, отправляется посмотреть на брошенную
машину. “В машине никого, фары выключены”, — сообщит он
впоследствии репортерам. Из гостиницы “Ньюлэндз-Корнер”, что на Клэндон-роуд, Дор звонит в полицию и заявляет,
что по дороге на работу он увидел брошенный “моррис”, а
возле машины молоденькую девушку, “совсем еще девчонку”.
Суббота, 8—11 утра. Прибыв на лондонский вокзал Ватерлоо,
Агата Кристи пьет кофе в станционном буфете. Видит афишу

Александр Ливергант. Агата Кристи: свидетель обвинения

Суббота, 4 декабря, 6.30 утра. Фермерский рабочий Эрнест
Кросс сообщает полиции, что он только что помог какой-то
женщине завести машину. По его словам, женщина стояла возле своего автомобиля “моррис-коули” в нескольких ярдах от
гостиницы “Ньюлэндз-Корнер” и очень нервничала. Обхватив
руками голову, она громко стонала. “У нее, — рассказал корреспондентам столичных газет Э. Кросс, — зуб на зуб не попадал, и
это неудивительно, ведь она была без пальто, в легком платье и
в летних туфлях и, если не ошибаюсь, даже без шляпы. Женщина бросилась ко мне, стала умолять, чтобы я завел ее машину,
что я и сделал: двигатель был разогрет, и машина завелась с одного раза”.

[152]
ИЛ 9/2022

с рекламой водолечебного отеля “Хайдро” в Харрогейте. Берет такси и едет в универмаг “Уайтли” купить пальто, несессер
и кое-что из белья. Перечитывает, перед тем как его отправить, письмо своему зятю Кэмпбеллу Кристи, брату Арчибальда. Ставит его в известность, что неважно себя чувствует и
едет отдохнуть в Йоркшир. Содержание письма Кэмпбелл наверняка передаст брату — на это расчет. Выезжает поездом
11.15 с вокзала Кингз-Кросс в Харрогейт.
Суббота, 10.30 утра. Несколько полицейских из полицейского управления в Гилфорде осматривают “моррис-коули”. В
докладной перечислены вещи в салоне: демисезонное пальто, две пары черных туфель, серый джемпер, вечернее платье и просроченное водительское удостоверение на имя Агаты Кристи, Саннингдейл, Англия.

Агата Кристи: биография, и не только…

Суббота, 11.30 утра. Двое полицейских являются в “Стайлз”
сообщить, что автомобиль фирмы “моррис-коули” без водителя обнаружен в Ньюлэндз-Корнер, поблизости от Гилфорда, в
графстве Суррей, примерно в часе езды от Саннингдейла. Машина, как было установлено, принадлежит миссис Агате Кристи. Полицейские выясняют у Карло Фишер, где хозяева дома.
Карло сообщает, что хозяева отсутствуют: “Миссис Кристи, насколько мне известно, вчера вечером уехала на машине. Последнее время она неважно себя чувствует, и ее родные очень
за нее беспокоятся. Мистер Кристи, по всей вероятности, в Годалминге”. После ухода полицейских Карло находит записку
от Агаты: “Сегодня дома не ночую. Завтра дам знать, где я”.
Суббота, 12.00 дня. Карло звонит в Хартмор-коттедж мистеру и
миссис Джеймс, где в это время гостит Арчи вместе с Нэнси
Нил. Ставит полковника в известность об исчезновении его жены. Мистер Кристи в сопровождении полицейского, приехавшего в это же время в Хартмор сообщить хозяевам и гостям о
пропаже миссис Кристи, выезжает в “Стайлз”. На вопрос полицейского, где его жена, полковник Кристи отвечает, что ему неизвестно, какие у жены планы на выходные, последнее время
миссис Кристи очень нервничает и вообще — говорит мистер
Кристи — отличается неуравновешенным нравом. Ложь: нрав у
Агаты Кристи более чем “уравновешенный” — ему ли не знать.
Суббота, 12.30. В “Стайлз” Арчибальд Кристи обсуждает возникшую ситуацию с Карло Фишер. Пробегает глазами адресованную ему записку от Агаты и тут же в сердцах бросает ее в
камин. На вопрос Карло, что Агата ему пишет, следует ответ:

“Ничего”. — “Зачем в таком случае было записку сжигать?” —
задается Карло законным вопросом. Во время поисков пропавшей Агаты Карло ведет подробный дневник, много лет
спустя она передаст его дочери Агаты Розалинде, которая,
как пишет одна из самых авторитетных биографов писательницы Джанет Морган, носила этот дневник с собой и никогда
с ним не расставалась1.

[153]
ИЛ 9/2022

Суббота, 13.00. Карло и Арчи на полицейской машине выезжают из “Стайлз” в Ньюлэндз-Корнер. Возле брошенной машины
толпы людей, с лотка торгуют кофе, чаем и мороженым. В
Ньюлэндз-Корнер Арчибальда Кристи допрашивает суперинтендант полиции графства Суррей Уильям Кенворд. Машину
Агаты на буксире отгоняют в техцентр на Эпсон-роуд. По приказу Кенворда, тело Агаты Кристи безуспешно ищут в близлежащем пруду Сайлент-Пул, из которого с этой целью выкачивают воду. Поиски ни к чему не приводят, удается найти лишь
выпачканную в грязи женскую туфлю и отороченную мехом
бежевую женскую перчатку.

Суббота, 15.00. Кенворд рассылает по полицейским участкам в
близлежащих районах сообщение о пропаже человека: “Из своего дома ‘Стайлз’ в Саннингдейле выехала в неизвестном направлении миссис Агата Мэри Кларисса Кристи, жена полковника А. Кристи, 36 лет, рост 5 футов 7 дюймов, волосы рыжие,
зубы свои, глаза серые; хорошо сложена. Одета: серая юбка, зеленый джемпер, темно-синий кардиган, зеленая велюровая
шляпка. С собой у нее могла быть белая сумочка, в которой находилось от пяти до десяти фунтов стерлингов. Из дома выехала в четырехместном ‘моррис-коули’. В оставленной миссис
Кристи записке говорится, что она едет кататься. Ранним утром 4 декабря в субботу машина обнаружена в Ньюлэндз-Корнер, Олбьюри, графство Суррей”.
Суббота, 18.00. В газетах появилось сообщение, что перед отъездом Агата Кристи оставила мисс Фишер письмо с просьбой
отменить заказанный номер в гостинице в Йоркшире, и мисс

1. См. Janet Morgan. Agatha Christie. — L.: Harper Collins, 1984.

Александр Ливергант. Агата Кристи: свидетель обвинения

Суббота, 13.30. Полиция наведывается в Эшфилд, но на звонки никто не отзывается — дом пуст. Розалинда идет в школу в
сопровождении полицейского. Полиция дежурит при входе в
“Стайлз” и у телефона.

[154]
ИЛ 9/2022

Фишер отправила телеграмму в гостиницу в Беверли и отменила заказ. Содержание письма Агаты Кристи мисс Фишер обсуждать с полицией отказывается: “Это частное письмо, в нем не
говорится, куда она могла поехать. Это письмо означает только
одно: миссис Кристи сочла, что она должна покинуть дом”.
Воскресенье, 5 декабря, утро. Суперинтендант полиции Кенворд сообщает корреспонденту “Ивнинг ньюс”, что в случае
необходимости он “поднимет в воздух авиацию”.
Французские, испанские, американские и немецкие газеты
выходят с сообщением об исчезновении известной английской
писательницы. “Миссис Агата Кристи, писатель, исчезла при
невыясненных обстоятельствах из своего дома в Англии”
(“Нью-Йорк тайм”).

Агата Кристи: биография, и не только…

Воскресенье, середина дня. В полиции возникло подозрение,
что Агата Кристи скрывается не одна. В подтверждение этой
версии в лесу, неподалеку от Ньюлэндз-Корнер, в пустом деревянном срубе были найдены рождественская открытка, несколько писем и пудреница; за срубом установлено наблюдение. Предприимчивый полицейский высыпал на пороге
зубной порошок, чтобы оставались следы.
Миссис Агата Кристи выходит из своего номера в отеле
“Харрогейт-Хайдро”, где она зарегистрировалась как “Миссис Тереза Нил, Кейптаун, Южная Африка”, и спускается в
библиотеку гостиницы, где с интересом просматривает свежие газеты. Особенно ее заинтересовал заголовок на первой
полосе “Дейли мейл”: “Писательница скрывается из виду”.
Воскресенье, вечер. После подробного описания в “Дейли мейл”
внешности А. Кристи появляются первые свидетели; их число
растет с каждым днем. Миссис Де Сильво сообщила корреспонденту этой газеты, что миссис Кристи — ее соседка, что она
“прелестный человек, умница”, что у нее “преданный, замечательный муж”. И что она, должно быть, очень устала от необходимости “постоянно удовлетворять непомерный аппетит своих многочисленных читателей”. В среду 1 декабря, рассказала
миссис Де Сильво, она вместе с Агатой ездила в Лондон “пошататься по магазинам”, и по дороге они говорили о том, что хорошо бы съездить на Новый год в Португалию. Миссис Китчингс сообщила, что накануне ей встретилась женщина в
шляпке, пальто и юбке, “как две капли воды” похожая на Агату
Кристи. “Она подошла ко мне вплотную и окинула меня пристальным взглядом, после чего, не сказав ни слова, удалилась”.
Мистер Ральф Браун из Баттерси заявил, что субботним утром

Понедельник, 6 декабря, утро. В интервью “Вестминстер газетт” полковник Арчибальд Кристи рассуждает: “Не могу вообразить, что произошло с моей женой. У нее, по всей видимости, был нервный срыв и, как следствие, — потеря памяти.
Это единственное, что приходит в голову”.
Репортер “Дейли скетч” показывает ясновидящей демисезонное пальто Агаты, и ясновидящая описывает местоположение коттеджа в лесу, где может находиться тело пропавшей писательницы. Спустя пятьдесят лет Ритчи Колдер, тогда
начинающий репортер “Дейли ньюс”, расскажет “Вестминстер газет”, как он вместе со своим коллегой искал в лесу этот
коттедж и как в коттедже они нашли ипекакуану и опиум. Впоследствии мистер Колдер от своих показаний откажется.
Понедельник, середина дня. Арчибальд Кристи обращается за
помощью в Скотланд-Ярд. В Скотланд-Ярде ему ответили, что
разыскивать пропавших дело полиции: “Мы вмешаемся лишь
в том случае, если полиция обратится к нам за помощью с
официальным запросом”.
В связи с возникшими слухами о самоубийстве Агаты Кристи, а также о том, что у нее мог быть с собой револьвер, исчез
ее паспорт и с ее банковского счета пропали деньги, ее муж,

[155]
ИЛ 9/2022

Александр Ливергант. Агата Кристи: свидетель обвинения

проезжал мимо Ньюлэндз-Корнер и увидел миссис Кристи. “Судя по ее виду, — сообщил Браун, — ей было на все наплевать. Я
предложил ее подвезти, но она сказала: ‘Я никуда не тороплюсь, спасибо’”. Скотник из Шира заявил, что в субботу в четыре часа утра он видел, как “моррис-коули” направляется в сторону Ньюлэндз-Корнер. А мистер Ричардс, счетовод в местном
охотничьем угодье, сообщил, что в субботу днем видел женщину, очень похожую на Агату Кристи; она сидела в машине с хорошо одетым мужчиной лет тридцати двух в серой фетровой
надвинутой на глаза шляпе. По словам Ричардса, эту машину в
пятницу вечером видели на той же улице рядом с автомобилем
такого же цвета, как “моррис” миссис Кристи. Его слова подтвердил мистер Фолдз, сын окрестного фермера, он тоже видел в пятницу поздно вечером и в субботу днем эти же две машины и добавил к сказанному: “В тот день я дважды замечал эту
женщину возле ‘морриса’, но при виде меня она всякий раз садилась в машину, чтобы оставаться незамеченной. Меня это,
признаться, насторожило”.
В воскресенье вечером корреспонденты лондонских газет
съезжаются в Ньюлэндз-Корнер, расставляют брезентовую
палатку и устанавливают дежурство. Дежурство продолжается до вторника.

[156]
ИЛ 9/2022

Арчибальд Кристи, заявляет репортерам, что новостей от жены у него пока нет, но у нее никогда не было револьвера, и она
ни разу не говорила, что собирается покончить собой.
Репортер одной вечерней газеты отводит в бревенчатый
сруб барменшу из гилфордской гостиницы. Он высыпает на
порог пудру и заставляет девушку на порог наступить. На следующий день в газете появилась фотография отпечатка женской обуви с подписью: “Не это ли отпечаток ноги миссис
Кристи?”.
“Дейли мейл” назначает сто фунтов вознаграждения тому,
кто “даст правдивую информацию о местонахождении писательницы, если она еще жива”.

Агата Кристи: биография, и не только…

Вторник, 7 декабря, утро. “Ивнинг ньюс” приводит рассказ мистера Дэниэлса, жителя Вулвича: “6 декабря в понедельник, в
одиннадцатом часу вечера, входная дверь внезапно распахнулась, и в холл моего дома вошла женщина. Женщина очень
волновалась, она протянула мне руку, в которой держала один
фунт стерлингов, и потребовала, чтобы я ей эти деньги разменял. Когда я ответил, что мелочи у меня нет, она тут же ушла”.
Капитан Кэмпбелл Кристи, сообщила “Дейли ньюс”, выразил
сомнение, что Агата могла добраться до Вулвича.
Вторник, вечер. По просьбе Арчибальда Кристи старший инспектор беркширской полиции Чарльз Годдард ставит охрану в “Стайлз” — полицейского и детектива в штатском. В отличие от Кенворда, Годдард считает, что А. Кристи жива и
хотела “попросту отдохнуть от мужа”.
По сообщению “Ивнинг ньюс”, в поисках пропавшей писательницы приняли участие не меньше пятисот человек.
Официальная версия полиции графства Суррей: Агата разбила машину, выбралась из нее и потерялась в лесу.
Центральные лондонские газеты выходят с фотографиями Агаты Кристи на первых полосах. Под фотографиями
крупными буквами значится: “Тайна исчезновения миссис
Кристи. 100 фунтов тому, кто сообщит о ее местопребывании”. Из газет, которые Агата Кристи регулярно просматривает в библиотеке отеля, она узнаёт, что, по словам мужа, у
нее был нервный срыв и что она давно жалуется на провалы
в памяти.
Эдмунд Корк дает интервью “Дейли мейл”: “В прошлый
четверг, когда мы виделись в последний раз, миссис Кристи
выглядела прекрасно, в ее поведении, манере держаться не
было ничего необычного. Она пишет очередной роман ‘Тайна голубого поезда’ — осталось меньше половины”.

Среда, 8 декабря, утро. В газетах появилось сообщение, что Кэмпбеллу Кристи пришло от Агаты письмо, отправленное из Лондона 4 декабря по адресу: “Королевская военная академия, Вулвич”. Если верить газетам, Кэмпбелл прочитал письмо на
следующий день, в воскресенье 5 декабря, отложил его, а когда
узнал об исчезновении невестки, хватился письма, но его не нашел. Конверт же отправил брату, предварительно ему позвонив.
В этом письме, говорится в некоторых газетах, Агата писала зятю, что последнее время неважно себя чувствует и собирается
поехать подлечиться в Йоркшир, в водолечебницу. “Таймс” проверила эту информацию, но ни в одном из оздоровительных
отелей Йоркшира миссис Агата Кристи не значилась.

[157]
ИЛ 9/2022

Четверг, 9 декабря, вечер. В заметке “Версия подсознания”, напечатанной в “Дейли мейл”, впервые говорится о том, что
действия Агаты Кристи могли быть вызваны потерей памяти, “тем, что некоторые психологи называют утратой идентичности”.
Арчибальда Кристи вызывают на допрос в полицию после
того, как становится известно, что он сжег записку, которую
оставила ему жена. “Письмо жены носит сугубо личный характер и к ее исчезновению не имеет никакого отношения. Я
убежден, что написано письмо задолго до решения уйти из
дома”, — объясняет полковник на допросе.
Пятница, 10 декабря. Арчибальд Кристи дает два больших интервью газетам “Ивнинг ньюс” и “Дейли мейл”: “Я уже говорил в
полиции, что не хочу втягивать в эту историю моих друзей. Все,

Александр Ливергант. Агата Кристи: свидетель обвинения

Среда, вторая половина дня. Миссис Хемсли, свекровь А. Кристи, сообщила корреспонденту “Дейли мейл”, что после смерти
матери Агата впала в тяжелую депрессию и что она, судя по всему, “не отвечает за свои действия”. Миссис Хемсли также рассказала газете, что в пятницу днем, 3 декабря, незадолго до своего исчезновения, Агата побывала у нее в Доркинге. “Когда она
уезжала, — закончила свой рассказ миссис Хемсли, — настроение у нее заметно улучшилось, но я обратила внимание, что
она, прежде чем уехать, некоторое время, глубоко задумавшись, просидела в машине”.
По приказу Кенворда, полиция числом от четырехсот до
пятисот человек продолжает прочесывать местность вокруг
Ньюлэндз-Корнер. Кенворд по-прежнему убежден, что “тайну исчезновения следует искать здесь”. В поисках принимают
участие полковник А. Кристи и жесткошерстный терьер Питер — собаке дали понюхать обувь Агаты.

[158]

Агата Кристи: биография, и не только…

ИЛ 9/2022

что произошло, касается только меня. Меня преследуют и травят, как преступника, и я хочу только одного — чтобы меня оставили в покое. Мой телефон звонит не переставая: всех интересует, что с моей женой. Мне звонят даже ясновидящие, говорят,
что если я хочу найти жену, то должен устроить спиритический
сеанс. <...> Она ушла из дома без всякой видимой причины; впрочем, нервы у нее последнее время были на пределе. <...> Действительно, возможность исчезнуть по собственной воле моя жена не исключала. Некоторое время назад она сказала сестре: ‘Я
могла бы исчезнуть и раньше, если б захотела’. А значит, она
этот вариант обдумывала — быть может, чтобы использовать побег в своих книгах. <...> Ее побег я объясняю тремя причинами:
она могла исчезнуть умышленно, будучи в здравом уме; побег
мог быть вызван потерей памяти, а мог — желанием покончить
с собой. Я склоняюсь к первому объяснению, но и потерю памяти тоже не исключаю: последнее время она очень нервничала. В
самоубийство я не верю, она никогда не грозила покончить с собой, но если и рассматривала такую возможность, то, скорее
всего, воспользовалась бы ядом. Нет, она не говорила, что хочет
отравиться, но яд фигурирует во многих ее книгах. Если бы она
хотела достать яд, она смогла бы это сделать: она всегда добивалась, чего хотела. Возвращаясь к суициду: если человеку понадобилось свести счеты с жизнью, он вряд ли уедет из дома так далеко, не станет идти пешком невесть куда, без пальто, бросив
машину в кустах. Вот почему я не верю, что жена покончила с собой. <...> Предположение, что в пятницу утром мы с женой повздорили, совершенно несостоятельно. Она была совершенно
здорова — во всяком случае, ей было не хуже, чем все последние
месяцы. <...> Она знала, что я уезжаю на выходные, знала, с кем
я их проведу, — и ничего не имела против. Я не допущу никаких
сплетен и интриг — сплетни не помогут мне найти жену. Агата
прекрасно относилась к моим друзьям, ко всем, с кем была знакома”. А вот что отметил в конце интервью корреспондент
“Дейли мейл”: “Друзья миссис Кристи сообщили мне сегодня,
что последнее время она пребывала в очень плохом настроении
и как-то сказала: ‘Если я не покончу с Саннингдейлом, то Саннингдейл покончит со мной’”.
О судьбе Агаты Кристи, о ее местопребывании высказываются на страницах лондонских газет известные авторы детективных романов Эдгар Уоллес, Дороти Л. Сейерс и даже увлекающийся спиритизмом сэр Артур Конан Дойл. Подержав
в руке перчатку пропавшей писательницы и передав ее своему медиуму, Конан Дойл заявляет корреспонденту “Морнинг пост”: “Она не мертва, как думают многие. Она жива. Не
далее как в среду она даст о себе знать”.

Суббота, 11 декабря. Агата Кристи на весь день уезжает в Лидс; в
Харрогейт возвращается только к ужину. В Лидсе и Харрогейте
на всех углах развешены бюллетени, в которых Кенворд призывает записаться в поисковые партии, чтобы найти пропавшую
писательницу. В субботнем номере “Дейли ньюс” под заголовком “Неузнаваемая миссис Кристи” помещены три фотографии. На фотографии в центре — Агата Кристи образца 1925 года; на левой и правой фотографиях — писательница с
измененной внешностью. Под фотографиями значится: “Миссис Агата Кристи, какой она была год назад (в центре). Слева и
справа — Агата Кристи, которая, чтобы оставаться неузнаваемой, фотографируется с новой прической (слева) и в очках
(справа). Если верить полковнику Кристи, его жена утверждала, что она, если захочет, может в любую минуту скрыться из
виду, а если учесть, что она пишет детективы, то не трудно
представить себе, что ей и в самом деле ничего не стоит, чтобы
исчезнуть, изменить тем или иным образом свою внешность”.
Суперинтендант полиции Годдард: “Я не считаю, что миссис
Кристи совершила самоубийство в Ньюлэндз-Корнер. На этот
счет у меня нет никаких доказательств, к тому же у меня нет причин полагать, что ее нет в живых”. Суперинтендант полиции
Кенворд: “Я не разделяю этой точки зрения. Согласно кое-каким сведениям, попавшим мне в руки, миссис Кристи мертва, ее
тело находится где-то неподалеку от Ньюлэндз-Корнер”.
Воскресенье, вторая половина дня. Саксофонист Боб Лиминг (он
играет по вечерам в ресторане отеля “Харрогейт-Хайдро”) делится поразительным открытием со своим другом, барабанщиком Бобом Таппином. Агата Кристи, чьи фотографии ежедневно появляются в печати, по мнению Лиминга,
подозрительно похожа на живущую в отеле Терезу Нил, кото-

[159]
ИЛ 9/2022

Александр Ливергант. Агата Кристи: свидетель обвинения

Под заголовком “Судьба миссис Кристи. Полиция уже не
рассчитывает застать ее в живых” репортер “Вестминстер газет” делится с читателями новым, неожиданным, но, как мы
знаем, не далеким от истины предположением: “Арчи и Агата
могли быть в ссоре”.
В одной из столичных газет помещена сенсационная сплетня: свое исчезновение Агата задумала специально, чтобы обвинение пало на ее соперницу. Сплетня будет впоследствии положена в основу фильма Кэтлин Тайнен “Агата”. По сценарию,
Агата Кристи собиралась убить себя, чтобы в убийстве обвинили мисс Нил; если бы в суде удалось доказать вину Нэнси Нил,
ее бы повесили, чего Агата Кристи якобы и добивалась. Фильм
на экраны так и не вышел.

[160]
ИЛ 9/2022

рая едва ли не каждый вечер танцует или играет на пианино в
ресторане отеля. “За поимку Агаты Кристи ‘Дейли мейл’ предлагает сто фунтов — почему бы нам их не заработать? Лишними не будут”, — говорит другу Боб Лиминг. Таппину идея нравится, и музыканты обращаются — но не в газету, где обещано
вознаграждение, а в полицию. Полиция, однако, отказывается
вмешиваться до тех пор, пока полковник Кристи не опознает в
миссис Терезе Нил свою жену.
Воскресенье, вечер. По сообщению “Ивнинг ньюс”, в воскресенье
состоялась “большая воскресная охота на миссис Кристи”. Полиция рекомендовала участникам массовых поисков “надеть
старую, поношенную одежду и готовиться к суровым испытаниям, а также взять с собой собак-ищеек, если таковые имеются в
наличии”. Мужчинам рекомендуется надевать сапоги, женщинам — валенки и шерстяные юбки. Над головами прочесывающих местность в поисках пропавшей женщины летали самолеты, весь район был разбит на секции: болота, карьеры, озера,
реки. Полицейские вели на поводу эльзаских овчарок, колли и
терьеров. Свои услуги предложили фирма водолазов, а также
восемьдесят членов олдершотского мотоклуба.

Агата Кристи: биография, и не только…

Понедельник, 13 декабря, первая половина дня. Вот что сообщили
корреспонденту “Дейли мейл” в отеле-водолечебнице “Хайдро”: миссис Тереза Нил приехала в “Хайдро”, одну из самых дорогих и респектабельных водолечебниц в центре Харрогейта,
во второй половине дня 4 декабря и заняла небольшой номер
на втором этаже с горячей и холодной водой. Стоимость номера — семь гиней в неделю. Миссис Тейлор, менеджеру отеля,
показалось, что миссис Нил похожа на Агату Кристи, чьи фотографии в этот же день появились в газетах, однако она распорядилась, чтобы сотрудники отеля держали язык за зубами. Полиция тем не менее была поставлена в известность.
Вторник,14 декабря, утро. Старший констебль полиции Гилберт Макдоуэлл ставит в известность Кенворда об открытии
Лиминга и Таппина. Кенворд звонит в “Стайлз” узнать, готова ли миссис Фишер выехать в Харрогейт и подтвердить
сходство миссис Нил и миссис Кристи. Карло — она ехать не
может, так как должна во второй половине дня забрать Розалинду из школы, — звонит Арчибальду Кристи, и полковник в
тот же день выезжает в Харрогейт лондонским поездом 13.40.
Вторник, вечер. Арчибальд Кристи приезжает в Харрогейт и в
сопровождении Макдоуэлла входит в отель “Харрогейт-Хайд-

ро”. Его проводят в кабинет менеджера отеля миссис Тейлор,
где сообщают о живущей в гостинице миссис Терезе Нил, чье
сходство с супругой полковника не подлежит сомнению. Это
известие застает Арчи врасплох, он заметно нервничает; в
ожидании миссис Нил садится в холле в углу и прикрывается
газетой. Через несколько минут он видит, как в холл в вечернем платье, завернувшись в белую шелковую шаль, спускается
его жена Агата Кристи. Агата подходит к мужу, и, когда полковник вскакивает ей навстречу, протягивает ему руку для поцелуя, и говорит: “Добрый вечер, меня зовут Нил, миссис Тереза Нил”. И, как всегда, когда волнуется, теребит волосы и
накручивает их на палец — так же, как псевдополицейский
Троттер в ее пьесе “Мышеловка”.

[161]
ИЛ 9/2022

Агата просчиталась. Смущеный вид Арчи, бегающие глаза,
дрожащие руки она приняла за раскаяние; значит, она все
продумала хорошо, поступила правильно, Арчи за нее волновался, он одумался и теперь бросит эту свою секретаршу и
вернется к ней, к своей законной, любимой жене, с которой
“счастливо проживет вместе всю жизнь”.
Наивность, простосердечие автора множества детективных
романов-ребусов поразительны. Арчи волновался не за нее, а за
себя — как бы из-за бегства Агаты не выплыла история с изменой. И возвращаться к “законной, любимой жене” он вовсе не
собирался. Проект Агаты “внезапное исчезновение”, продлившийся одиннадцать дней, не дал результатов, и это подтвердилось в интервью, которое в тот же вечер, во вторник 14 декабря,
Арчи дал репортерам нескольких лондонских газет. “Никаких
сомнений быть не может, это моя жена, — сказал Арчи. — Мне
кажется, что в данном случае речь идет о полной потере памяти
и утрате самоидентификации. Завтра я собираюсь отвезти миссис Кристи в Лондон и показать ее врачам. Я рад, что она нашлась, хотя меня она не узнает, она меня не знает и не знает, где
в настоящее время находится. Хочется надеяться, что, отдохнув
и успокоившись, она придет в себя. В любом случае я рад, что
все волнения позади. Выражаю полиции благодарность”.
Расчет Арчи ясен: Агата ушла из дома не из-за внутрисемейных конфликтов, не из-за дрязг (“Она знала, где и с кем я проведу выходные, и ничего не имела против”), а из-за болезни. О ее
болезни муж, кстати, говорит не в первый раз: в своих многочисленных интервью в эти дни полковник не забывает сказать о неуравновешенном нраве супруги, о нервном срыве, якобы побудившем ее скрыться из вида, о потере памяти. А раз она больна,

Александр Ливергант. Агата Кристи: свидетель обвинения

2

[162]

Агата Кристи: биография, и не только…

ИЛ 9/2022

и так тяжело — потеря памяти, утрата самоидентификации, — то
и совместная жизнь с ней невозможна, ее место в больнице, а не
дома. Значит, Арчи в полном праве с ней развестись и найти себе новую подругу жизни. Предположение Арчи подтверждает репортер лондонской газеты, который пишет, что на его вопрос:
“Вы Агата Кристи?” Агата Кристи ответила: “Да, это я, но у меня
амнезия”. Впоследствии репортер отказался от своих слов и признался, что все это выдумал; в самом деле, трудно себе представить, чтобы эти слова принадлежали Агате, избегавшей, в отличие от мужа, давать интервью и общаться с прессой.
В среду утром Агате и Арчи, а также Мэдж с мужем (сестра
приехала накануне) с трудом удается вскочить в машину и уехать на вокзал, для чего пришлось (если только это не апокриф) прибегнуть к спасительному маскараду. Из отеля выбежали горничная и коридорный, загримированные под Агату
и Арчи, десятки репортеров, собравшихся в то утро в холле
“Хайдро”, бросились за ними, и чете Кристи удалось таким
образом незаметно скрыться. Чтобы избавиться от погони,
пришлось, кроме того, пересесть по пути из лондонского поезда в манчестерский. Кстати о поезде. Редакция “Дейли
мейл” предусмотрительно заказывает специальный поезд, который подается на вокзал в Харрогейте, чтобы доставить чету Кристи в Лондон в целости и сохранности в том случае, если Агата Кристи и полковник А. Кристи согласятся дать по
пути подробное эксклюзивное интервью газете. По приказу
начальника станции поезд отгоняется на запасной путь, его
возвращение в Лондон отменяется.
Только в Эбни-холле Агата и Арчи почувствовали себя в
безопасности. Ни хозяева дома, ни Арчибальд Кристи с женой несколько дней не выходили на улицу, двери особняка
были заперты, окна занавешены.
Врачи подтвердили сказанное Арчи на пресс-конференции: “В результате всестороннего обследования пациентки
было установлено, что у нее обостренная реакция на длительный физический и эмоциональный стресс, который привел к
шоку и, соответственно, к бегству. Миссис Кристи страдает
амнезией и, как следствие, — деперсонализацией, ввиду чего
ее следует оберегать от излишних волнений, не давать нервничать, перевозбуждаться”. Арчи, надо полагать, предпочел
бы услышать рекомендации более жесткие.
К диагнозу светил невропатологии и психиатрии следует
тем не менее отнестись с вниманием. Гипердиагностика, если и имела место, то незначительная. Агата действительно не
могла первое время вспомнить, что с ней было с того вечера
пятницы, 4 декабря, когда она уехала из “Стайлз”, и до вечера

[163]
ИЛ 9/2022

Александр Ливергант. Агата Кристи: свидетель обвинения

вторника, 14 декабря, через одиннадцать дней, когда, спускаясь к ужину, она увидела в холле гостиницы мужа. По возвращении домой она даже не узнала собственную дочь, лишь
улыбнулась ей с отсутствующим видом.
С помощью известного невропатолога из манчестерского
университета доктора Дональда Кора и лондонского психиатра, к которым ее направила Мэдж (Агата долго сопротивлялась), пациентка, хоть и не без труда и далеко не сразу, припомнила, как в субботу утром приехала поездом из Гилфорда на
вокзал Ватерлоо, как пила кофе в станционном буфете, как ей
попалась на глаза реклама водолечебницы в Харрогейте. Как
она поехала на такси в универмаг “Уайтли”, как потом отправилась в Харрогейт. А вот как покидала “Стайлз”, куда поехала на
“моррисе”, где и почему бросила машину, откуда у нее кровоподтек на лице, как писала в Лондоне письмо Кэмпбеллу, —
вспомнить так и не смогла.
Пребывание же в “Хайдро” она запомнила очень хорошо.
Отчетливо помнила, как, сидя в холле, разгадывала кроссворды, как заказывала на завтрак половинку грейпфрута, тост,
кофе и апельсиновый сок. Помнила, как выглядел ее номер,
какая картина висела над кроватью, как она, вместе с другими
гостями отеля, оживленно обсуждала поиски пропавшей писательницы. И как коридорная говорила ей, какой у нее усталый и печальный вид. “Загнанный”, — выразилась коридорная; Агата тогда еще подумала, какие, однако, образованные
девушки работают в английских гостиницах.
Из-за частичной амнезии — следствия, как установили врачи, продолжительной, начавшейся еще летом депрессии, которой потом долго страдала Агата, — так и осталось неизвестным, какие у писательницы были планы, куда она собиралась
ехать, когда возвращаться (если в ее планы входило возвращение в “Стайлз”). И, главное, какие цели она своим бегством преследовала. Досадить Арчи? Отомстить ему? Вынудить
к ней вернуться, расстаться с ненавистной Нил? А может,
встретиться со своим сообщником или любовником? Отработать на собственном опыте сюжет очередного детектива, который задумала и, не исключено, уже села писать? Привлечь
к себе внимание? Вот уж что было на нее, всегда сторонившуюся публичности, совсем не похоже. Да и на бегство с любовником тоже — откуда ему было взяться, этому любовнику?
Агата ведь любила мужа и не собиралась ему изменять.
Вообще, чем меньше говорили о своем исчезновении сама
Агата, ее муж, ее секретарь и старшая сестра, тем быстрее рос
снежный ком сплетен и домыслов, самых порой вздорных, высосанных из пальца. “Одной потерей памяти эта история на-

[164]
ИЛ 9/2022

верняка не исчерпывается, нам рассказывают не всё”, — говорили одни. “Автор ‘Убийства Роджера Экройда’ слишком опытна, слишком предусмотрительна и коварна, чтобы ‘просто так’
сесть поздно вечером в машину и, не сказав никому ни слова, уехать невесть куда. Нет, что-то тут не так...” — говорили другие.
После Рождества супруги разъезжаются, Арчи временно остается в “Стайлз”, а Агата вместе с Розалиндой и Карло переезжают из Саннингдейла в центр Лондона, в Челси, где у Агаты своя квартира. Розалинда ходит в местную частную школу
и очень скучает по отцу. С мужем Агата увидится теперь только спустя несколько месяцев, да и то по делу и ненадолго, и
встреча эта будет последней.
20 апреля 1928 года Агата и Арчи разводятся, причем Агата —
против воли: она по-прежнему любит мужа, да и развод в те
годы считался для женщины ее круга процедурой унизительной, компрометирующей. Уход Арчи она считает предательством, носит с собой в бюваре выписку из Псалтыря:
Ибо не враг поносит меня, — это я перенес бы; не ненавистник мой величается надо мною, — от него я укрылся бы: но ты,
1
который был для меня то же, что я, друг мой и близкий мой .

Агата Кристи: биография, и не только…

Формальным основанием для развода был адюльтер, якобы
имевший место в лондонской гостинице — адвокаты поработали на славу, не подкопаешься. Имя Нэнси Нил — после исчезновения Агаты родители предусмотрительно отправляют
ее в многомесячное кругосветное плавание — на бракоразводном процессе не упоминается. Спустя полгода Арчибальд
Кристи женится на Нэнси, с которой счастливо проживет
всю оставшуюся жизнь.

Глава седьмая
Восток — дело тонкое
1
Ничто так не помогает избавиться от тяжких душевных переживаний и травм, залечить расшатанные нервы и сердечные
раны, как странствия по свету.

1. Пс. 55, 13:14.

Хотелось новых впечатлений. И совсем не хотелось писать, много лет спустя Агата вспоминает, что писать себя заставляла, если и писала, то исключительно ради денег.
В эти годы из любителя я превратилась в профессионала. Я
впервые ощутила бремя профессии — писать, даже когда не пишется, даже когда не слишком нравится то, что пишешь, и когда
ты недовольна результатом.

[165]
ИЛ 9/2022

Привычная сцена на пляже, где-нибудь на Тенерифе в
феврале 1928 года. Агата, то и дело сбиваясь, повторяясь, запинаясь, надиктовывает текст романа или рассказа миссис
Фишер, которая печатает этот текст, уже окончательный, на
машинке. Или раскрывает блокнот и набрасывает черновик
следующей, еще только задуманной книги — “Тайны семи циферблатов”; выйдет книга только через год:

А восьмилетняя Розалинда поедает мать своими огромными, голубыми, как у отца, глазами и бомбардирует ее бесконечными вопросами, не обращая никакого внимания на призывы
Агаты помолчать хотя бы минуту: “Не видишь, я работаю!” Агата потом вспоминала, что сама не понимает, как “написалась
эта проклятая книга”, в которой героиня, Кэтрин Грей, — не
чета автору, она жизнерадостна, уверена в себе, с оптимизмом
смотрит в будущее. “Проклятой книгой” была “Тайна голубого
поезда” — та самая, которую Агата бросила на полпути, когда в
конце 1926 года пустилась в бега и которую только теперь наконец дописала.
Критики, однако, с автором не согласились. “Поезд” был
принят — нет, не восторженно, как, скажем, “Убийство Роджера Экройда”, но вполне благосклонно.
Страшных сцен, из-за которых не спишь ночами, вы здесь не
найдете, — пишет в разделе “Книги” газеты “New York Herald
Tribune” Уилл Каппи. — Это добротный триллер, написанный в
классической манере; триллер, который наверняка восстановит
пошатнувшуюся веру читателя в проницательного сыщика, планомерно распутывающего запутанный клубок преступлений.

Оговоримся. Во-первых, то, что в тридцатые годы принято было называть “триллером”, к сегодняшнему триллеру ни-

Александр Ливергант. Агата Кристи: свидетель обвинения

Бандл и ее отец. Она едет в Лондон. Сбивает человека. Пытается его объехать. Но нет, она его задавила. Насмерть. Нет,
не насмерть, считает Тайная шестерка.

[166]

Агата Кристи: биография, и не только…

ИЛ 9/2022

какого отношения не имеет, в тогдашнем понимании триллер — это синоним детектива, вовсе не обязательно “крутого”. И, во-вторых, “страшных сцен, из-за которых не спишь
ночами”, не найти и в других книгах Кристи, ее криминальные романы — мы еще об этом скажем — бескровны.
1928 год, год развода и странствий, ознаменовался двумя
важными событиями в жизни Агаты Кристи или Мэри Уэстмакотт — под этим псевдонимом Агата с подачи вездесущего Эдмунда Корка, у которого, точно у Петруши Верховенского, “голова как канцелярия”, одно время печатает рассказы в
лондонском издательстве “Уильям Коллинз и сыновья”. Вопервых, творчеством широко известной уже, особенно после
одиннадцатидневного таинственного исчезновения, писательницы заинтересовались кинематограф и театр. На экраны почти одновременно выходят два фильма (“две фильмы”, сказал
бы Набоков), оба немые, английский и немецкий. Английский
снят по рассказу “Кончина мистера Куинна”, печатавшемуся в
1924 году в журнале “Grand Magazine”. Немецкий, “Die
Abenteuer G. m.b. H.”, — по роману “Таинственный противник”. Ни того, ни другого фильма Агата не видела — пропустила, путешествуя. И ничего не потеряла. А вот пьесу “Алиби”
Майкла Мортона по роману “Тайна Роджера Экройда”, поставленную в мае 1928 года в “Театре принца Уэльского”, посмотрела. И пришла в ужас: Пуаро в весьма своеобразном исполнении Чарльза Лоутона был больше похож на юного Казанову,
чем на немолодого, сдержанного, безупречно воспитанного
бельгийца; Эркюль Пуаро в интерпретации Мортона-Лоутона
мог похвастаться успехами не столько в раскрытии преступлений, сколько в “науке страсти нежной”; его темпераменту можно было позавидовать. О чем Лоутон и сообщил Агате Кристи,
побывавшей на генеральной репетиции. “Изобразить на сцене
темперамент, даже если ты им не обладаешь, — вещь полезная, — объяснял Агате Лоутон. — Мне, во всяком случае, темперамент очень помогает. ‘Давайте не будем его раздражать, —
скажут люди. — Вы же знаете, какой у него темперамент’”. Как
бы то ни было, Агата Кристи, увидев на сцене своего (и нашего) любимого героя, его не узнала.
Во-вторых, в конце года, отправив Розалинду в частную
школу-интернат “Каледония” в Бексхилл-бай-Си, Агата Кристи
отправилась в многомесячное путешествие, и не на пароходе,
как раньше, а поездом, Восточным экспрессом. Сказал же в финале “Голубого поезда” Пуаро: “Доверьтесь поезду, мадемуазель, — им управляет сам Господь Бог”. От этого путешествия
на колесах выиграли и пассажир, и средство передвижения;
Агата Кристи прославит Восточный экспресс в своем романе

[167]
ИЛ 9/2022

Александр Ливергант. Агата Кристи: свидетель обвинения

“Убийство в Восточном экспресе” (хотя слава эта, пожалуй, сомнительная), а Восточный экспресс, как вскоре выяснится,
внесет в ее жизнь существенные перемены. И не только в
жизнь, но и в литературу: путешествия Агаты Кристи на Восток и по Востоку дадут ей материал для таких первоклассных и
в то же время экзотических детективов, как “Убийство в Месопотамии”, “Смерть на Ниле”, “Встреча в Багдаде”.
Первоначально у писательницы были далеко идущие (в географическом смысле) планы: Агата собиралась добраться до
Индии и даже до Ямайки, однако буквально за несколько дней
до отъезда она по чистой случайности встретилась в гостях с
морским офицером, который только что вернулся в Англию из
Багдада. “Вы обязательно должны побывать в Мосуле, Басре и,
конечно же, в Уре”, — наставлял Агату моряк. “Басра, — поясняет мистер Хоу, точно цитирует рекламный буклет, — считается
Венецией Ближнего Востока, это один из самых живописных
морских портов на свете, оттуда, между прочим, родом Синдбад Мореход...” Долго уговаривать писательницу не пришлось,
она всегда мечтала побывать в Багдаде и Басре, и наутро Агата,
человек азартный, умеющий — вся в Клару — принимать мгновенные решения, не слишком заботясь о последствиях, звонит
в контору Томаса Кука, того самого, который “для вас в одну минуту на корабле приготовит каюту”, и заказывает себе билет до
Басры во втором классе Симплонского Восточного экспресса;
экспресс отходит из Кале через четыре дня.
С утра до позднего вечера Агата, не отрываясь, зачарованно смотрит в окно поезда (Лондон—Париж—Лозанна—Милан—Венеция—Триест—Загреб—Белград—София—Стамбул—
Алеппо—Дамаск) и думает о том, что, путешествуй она не одна, а с Арчи, ей бы не увидеть всей этой экзотики, неведомых
прежде городов. Муж бы настоял, чтобы на окнах задернули
занавески, опустили шторы, он бы ложился спать не позже
половины одиннадцатого и ни под каким видом и сам бы не
выходил на остановках, и жену не пускал.
Агата не только неприхотлива, не капризна — она любит
путешествовать в “походных условиях”. Роскошный стамбульский отель “Токатлиан” или отель “Восточный дворец” в
Дамаске, где она провела три дня, не произвели на нее особого впечатления — живала и не в таких. Зато как же хороши
были восточные рынки, один базар в Баальбеке, где продаются медные и серебряные блюда с чеканкой, чего стоит! Какое
удовольствие доставили ей поездка в Багдад в переполненном автобусе через пышущую жаром пустыню или жизнь в лагере в Ар-Рутбахе, городке на иракской границе, где в комнате кроме нее ночевало еще пятеро, спать приходилось на

узких, скрипучих койках и довольствоваться крепким, по-восточному, кофе и консервированными сосисками, которые варились на примусе.

[168]

Агата Кристи: биография, и не только…

ИЛ 9/2022

Это то, о чем я всегда мечтала, — писала она позднее. — Все,
что еще совсем недавно окружало меня, составляло мою жизнь,
куда-то отступило... Не было ничего, кроме чистого, бодрящего
утреннего воздуха, песка, тонкой струйкой сыпавшегося между
пальцев, встающего на востоке солнца, запаха верблюдов, вкуса
сосисок и чая; даже птиц и тех не было.

Из Багдада ее путь лежал на юг в Ур (Тель-эль-Мукайяр),
некогда центр шумерской цивилизации, город, который находился между Тигром и Евфратом, в семистах милях от Багдада, и в котором с 1922 года вел раскопки знаменитый английский археолог доктор Леонард Вули, полагавший, что в
развалинах древнего Ура он отыщет следы Великого потопа
и несметные сокровища, захороненные в двух тысячах могил
на Кладбище царей.
Вули, человек мягкий, непритязательный, гостей, однако,
не жаловал — отвлекают от работы, но для Агаты Кристи было сделано исключение: миссис Кэтрин Вули, супруга (и повелительница) археолога, любила детективы, совсем недавно
запоем прочла “Убийство Роджера Экройда” и сама — невиданная честь! — водила гостью по местам раскопок, демонстрировала ей еще не отправленные в Британский музей изделия многовековой давности из золота, серебра, бронзы. И
была с Агатой, которая, как всегда, вела себя спокойно, рассудительно, с достоинством, на удивление мила и обходительна, хотя терпеть не могла женщин, отличалась ревнивым и
вспыльчивым нравом — не случайно Агата называла ее (за глаза, естественно) “allumeuse” — “зажигательной женщиной”. И
спустя несколько лет вывела в “Убийстве в Месопотамии”
(1936) в образе Луизы Лейднер, женщины с причудами, с резкой сменой настроений, которая развлекается тем, что сталкивает людей, на все готова, лишь бы привлечь к себе внимание, лишь бы “все вертелись вокруг нее, носились с ней”1.
Раздражительная, бесцеремонная, всегда готовая сорваться,
Кэтрин, эта “Яго в юбке”, подчинила себе Вули, муж “землю
готов целовать, по которой она ходит, экспедиция (действие

1. Здесь и далее: Убийство в Месопотамии. Перевод Л. Девель. // Агата
Кристи. Сочинения в трех томах. Том первый. — М.: ТЕРРА — Книжный
клуб, 1998. — С. 184, 192, 198, 285.

романа происходит на раскопках) молится на нее”. Леонард
Вули был вторым мужем Кэтрин, первый же недолго переносил “зажигательный” характер жены: не прошло и месяца после свадьбы, рассказали доброхоты Агате, как он застрелился
у подножия пирамиды, — чем не голливудский блокбастер!
Агата нашла с четой Вули (что было совсем непросто) общий язык и пригласила их к себе в Лондон, где недавно купила
дом на Крессуэл-Плейс, бывшие конюшни, и его перестроила.
В мае 1929 года Вули прожили в квартире Агаты в Челси три
недели и, уезжая, взяли с нее слово, что в марте следующего года она вновь приедет к ним в Ур, и они, втроем, по дороге в
Англию, отправятся путешествовать по Сирии и Греции, побывают в Дельфах, куда Агате давно хотелось.
И отправились — только не втроем, а вчетвером1.

[169]
ИЛ 9/2022

А ведь как хорошо начинался год! К концу лета Гринуэй был
окончательно перестроен, отремонтирован, обставлен, Мэллоуэны, как в свое время Миллеры в Эшфилде, устраивали
приемы на подстриженной лужайке перед домом. Осенью,
только война началась, были изданы “Десять негритят” — американский издатель, дабы его не обвинили в расизме, название
изменил, однако и под новым, довольно нескладным названием
(“И не осталось больше никого” — “And Then There Were
None”) роман шел в Штатах на ура. Руперт Харт-Дэвис в напечатанной в “Спектейтор” рецензии расхвалил “Негритят” до небес, назвал книгу “абсолютным шедевром”. “Более сложной, запутанной тайны убийства у Агаты Кристи еще не было”, —
вторила британскому журналу “Нью-Йорк таймс”. Гордилась
своим достижением, против обыкновения, и сама Агата:
Расстались с жизнью десять человек, прежде чем стало понятно, кто убийца, — пишет она в Автобиографии. — Книга далась мне с большим трудом, я долго над ней раздумывала и, надо сказать, осталась довольна тем, что получилось. Тайна
запутана, а объяснение — просто, ясно и логично... Приняли роман хорошо, но по-настоящему радуюсь только я, ведь я знала
лучше любого критика, чего мне эта книга стоила.

1. В Ираке на раскопках Агата познакомилась со своим вторым мужем,
археологом Максом Мэллоуэном, который был моложе ее на 15 лет.

Александр Ливергант. Агата Кристи: свидетель обвинения

Глава девятая
Как хорошо начинался год

[170]

Агата Кристи: биография, и не только…

ИЛ 9/2022

Совокупный тираж многократно переиздававшегося романа непредставим — более миллиона экземпляров!
Но долго радоваться жизни, своим творческим достижениям тридцатых годов не пришлось. Война вступает в свои
права. На Лондон чуть ли не каждую ночь сыплются бомбы;
затемнение, пронзительный, ноющий вой сирен, неанглийское словечко “blitz” у всех на языке. Пострадал, и сильно,
дом на Шеффилд-террас: бомба взорвалась на противоположной стороне улицы, взрывной волной были разрушены подвал и третий этаж особняка, оставаться в доме было нельзя, и
Мэллоуэны перебираются в небольшую квартирку в Хэмпстеде на Лон-роуд, где Агата — она опять, как четверть века назад, пошла в госпиталь медсестрой — проживет всю войну.
В одиночестве, без Макса. Сначала муж, человек сугубо штатский, попытался было вступить в армию, однако взят не был,
причина уважительная: отец — австриец. По той же причине не
взяли его и в Уайтхолл арабистом. А вот в Службу добровольной
помощи (Нome-guard) приняли охотно: Макс вытаскивает изпод завалов убитых и раненых, тушит зажигательные бомбы, помогает войскам береговой охраны задерживать подрывников,
разведчиков и диверсантов противника. “У некоторых жен подобная ночная деятельность мужей по защите родины вызывала
подозрение”, — вспоминала Агата, к Службе добровольной помощи она относилась не без некоторой иронии, называла немолодых, безоружных патриотов, которые с похвальным энтузиазмом, но не слишком споро выполняли свой долг, “опереточным
войском”. Не прошло, однако, и полугода, как оперетта обернулась бытовой драмой: Макса, ориенталиста, хорошо знавшего
арабский и тюркские языки, сначала отправляют в Восточную
Турцию, в пострадавший от землетрясения Эрсинкан, в Англотурецкий комитет спасения, где он одно время работает под руководством профессора Гарстанга, основателя Британской
школы археологии в Анкаре, а потом — на Ближний Восток заниматься “разведдеятельностью” в королевских ВВС. В самом
же конце войны он переезжает в Триполи, теперь Макс Мэллоуэн — советник по делам местного населения.
С мужем Агата расстается даже не на месяцы, а на годы, однако общение, вновь эпистолярное, продолжается, не прерывается ни на неделю. Вместе с письмами посылает ему книги:
двухтомник Геродота, предисловие к “Потерянному раю”, только что вышедшие переводы из древней китайской поэзии.
Письма Макса — подробные, описательные — больше похожи
на деловые отчеты. Письма Агаты — эмоциональные, непосредственные, веселые и печальные одновременно. Делится с мужем своими увлечениями.

Театром — к театру ее приохотил близкий друг Макса Стивен Глэнвилл: он Агату опекает, водит ее по театрам, читает
ее рукописи, бывает у нее дома.
Думаю, ты не знаешь, что ничто так не отвлекает от жизни,
как сцена. Это мир в себе, и актеры думают только о себе и своих ролях, о том, какая роль им достанется и что они наденут... Я
теперь погрузилась в театральный мир и называю всех этих
жутких людей “дорогой”, “дорогая” — как и они меня.

[171]
ИЛ 9/2022

Шекспиром — и это тоже заслуга Глэнвилла, раньше Агата
в любви к Барду была не замечена. Рассуждает в письмах мужу
об Отелло, Дездемоне, Гамлете, Ричарде III:
Дурные люди вроде Ричарда не знают, что они дурные. Все
считают себя хорошими — и плохие, и хорошие. Так уж устроен
человек.

Скучает без мужа и от него это не скрывает:
Раз я пишу тебе такие нежные любовные письма после
стольких лет совместной жизни, значит, жизнь я прожила не
зря, жена из меня получилась. Как же я теперь непохожа на то
несчастное, жалкое создание, которое ты встретил в Багдаде!
Ты сделал для меня все, что мог.

Пусть Глэнвилл только попробует сказать, что моя книга
(“Смерть приходит в конце”. — А. Л.) никуда не годится. Врожденный такт не даст ему сказать такое. Написала половину и совершенно отчаялась — впрочем, так всегда бывает, когда доходишь до середины. Пожаловалась Стивену, что ничего не
получается, — и все из-за него. Розалинда прочла роман и сказала, что он совсем не плох. Похвала Р. дорогого стоит, правда
ведь? И я стала писать дальше — и дописала!

Пересказывает Максу свои сны и обижается, что тот не
реагирует. Обиду, впрочем, тут же обращает в шутку:
Дорогой профессор Мэллоуэн,
до нашего сведения дошли слухи, что Вы отрицательно относитесь к снам. Вы ведь наверняка слышали о знаменитой “Книге
снов” Наполеона... Предлагаем Вашему вниманию Книгу моих
снов на раскопках... Надеемся в ближайшее время издать эти

Александр Ливергант. Агата Кристи: свидетель обвинения

Жалуется на литературные неудачи:

сны в серийном оформлении и расчитываем, что Вы станете
нашим постоянным подписчиком. Ваша
Спящая красавица.

[172]
ИЛ 9/2022

Ушел воевать в составе Королевских валлийских стрелков и
ее зять, тридцатилетний Хьюберт Причард. В июне 1940 года
Розалинда в патриотическом порыве решила было записаться в
Женский вспомогательный батальон Военно-воздушных сил,
однако вскоре одумалась и, вместо того чтобы вступить в армию, “вступила в брак” — вышла замуж, даже не поставив (история повторяется) заблаговременно мать в известность. “Ты,
наверно, захочешь приехать завтра на свадьбу, мама?” — интересуется дочь планами матери накануне венчания.

Агата Кристи: биография, и не только…

Все так неожиданно, — жалуется Агата своему издателю
Уильяму Коллинзу, — но Хьюберт очень славный молодой человек. Уверена, они будут счастливы, если только он останется
жив. К сожалению, мы все в любую минуту можем взлететь на
ветер. Не повезло молодым.

Как в воду глядела.
Агата тем временем делит досуг между лондонской больницей при Юниверсити-колледж, где лечит раненых, и литературой. То ли от стресса, то ли от одиночества (Макс в Каире, Розалинда с мужем в Северной Ирландии, Карло пошла работать
на завод) Агата за годы войны пишет еще больше, чем раньше,
хотя, быть может, и не лучше: торопится, хочет поскорей поставить точку. Книг много, а удач одна-две и обчелся: “Тайна
оторванной пряжки”, “Происшествие в старом замке”, “Сверкающий цианид”. В бомбоубежище не спускается, садится за машинку в кабинете на втором этаже с грелкой на коленях и подушкой, в которую прячет голову, когда от разрывов бомб
дрожат стены и окна, — и до поздней ночи с каким-то остервенением колотит по клавишам; в коротких перерывах ест СКЛ —
это она так называет сосиски, картошку, лук — и вяжет — отличное средство от нервов. Из алкоголя, которого терпеть не может, позволяет себе, да и то изредка, бутылку пива.
Я так боялась, что меня прервут, мне помешают, — вспоминает Агата свою работу над романом “Пять поросят”, — что, в спешке, в каком-то угаре закончив первую главу, сразу же взялась за последнюю. Я настолько ясно себе представляла, как будет дальше
развиваться действие, что мне не терпелось поскорей изложить
последовательность событий на бумаге... Дописав роман до конца, я рухнула на кровать и проспала никак не меньше суток...

А вот как будет развиваться действие в романе “Тайна оторванной пряжки” (1940), Агата долгое время представляла себе плохо, что видно из набросков к роману:
Частная жизнь и публичная жизнь. Шантажист. Отличный
шанс избавиться от шантажиста — это посадить его в зубоврачебное кресло. Можно, конечно, дантиста придумать, написать
с себя... А если воспользоваться настоящим дантистом? Как
быть тогда? Подкупить его или убить? Этот дантист — мягкотелый тип? Детективный рассказ должен дать ответ на четыре вопроса: кто? почему? когда? как?

[173]
ИЛ 9/2022

Пишет много, лихорадочно, по одному, а то и по два романа в год — а вот интервью по-прежнему давать категорически
отказывается, чем настраивает против себя рецензентов и
репортеров.

Статья вывела писательницу из себя. “Не желаю быть
‘женщиной-тайной’”, — заявила она в письме Максу. Но ведь
и душой нараспашку не желает быть тоже.
И ни под каким видом не хочет уезжать из дому, от настойчивых уговоров Эдмунда Корка и Стивена Глэнвилла переехать, пока не кончится война, в Канаду наотрез отказывается: “Мне и здесь хорошо”.
Нет, плохо. В Каир к мужу не пускают: Министерство обороны не выдает журналисткам аккредитацию на Ближний
Всток. Кроме того, дают себя знать — это у нее-то! — перебои
с заработком: американцы дотошно проверяют, исправно ли
миссис Агата Кристи Мэллоуэн платит налоги, и ее заокеанские гонорары заморожены до лучших времен.
Очень удручена моим финансовым положением, — пишет
она Корку. — Какой смысл писать для заработка, если я за свою
писанину ничего не получаю?!

Александр Ливергант. Агата Кристи: свидетель обвинения

Миссис Кристи, что ни говори, таинственная женщина, —
говорится в статье “Писатель тайны, писатель-тайна”, вышедшей в авторитетном филадельфийском журнале “Saturday
Evening Post” в мае 1941 года. — Даже ее правовой агент и издатель мало что о ней знают. Ее рукописи поступают в издательство без всяких пояснений и комментариев, столь свойственных
большинству авторов. Книги выходят в свет, они пользуются успехом, одни — большим, другие — меньшим, но об авторе нам, в
сущности, ничего не известно...

[174]
ИЛ 9/2022

Отношения с Розалиндой, и это тоже не может не огорчать, остаются натянутыми. Про свою свадьбу, о чем уже говорилось, дочь сказала Агате лишь в последний момент. Про то,
что беременна, сообщила вскользь, между делом, а осенью
1943 года после долгого молчания прислала телеграмму из тех,
что пишут “под копирку” знакомым и дальним родственникам:
Розалинда Кристи и Хьюберт Причард счастливы сообщить, что 21 сентября 1943 года у них родился сын Мэтью.

Агата Кристи: биография, и не только…

Новость сногсшибательная, радостная, но радость “со слезами на глазах”: Агата волнуется за младенца больше дочери. А
днем раньше, 20 сентября, в театре “Уимблдон” в Мортоне состоялась премьера “Десяти негритят”. И опять радость не в радость: роман пришлось сильно переделать, ходить на репетиции, обсуждать с актерами их роли — а спектакль в результате
получился не ахти. То же самое и со “Смертью на Ниле”. Агата
специально ездила в Шотландию в Данди, где в местном театре пьеса по этому роману игралась перед совершенно равнодушным зрителем и в репертуаре надолго не задержалась.
По счастью, Розалинда все же обратилась к матери за поддержкой, и Агата, поселив дочь, внука и няню у себя на Кэмпден-стрит, приезжала с Лон-стрит едва ли не каждый день
помогать по хозяйству и по уходу за Мэтью, хотя было это ей
нелегко: за последние месяцы Агата — ей за пятьдесят — раздалась, поседела, плохо ходит, распухают ноги. И толькотолько стала понемногу приходить в себя от навалившихся
невзгод и волнений, как случилось непоправимое. В августе
1944 года, когда победа была уже не за горами, Розалинде
пришла “похоронка”: “Хьюберт Причард в списках живых не
значится”. Агата, порывистая, эмоциональная, убивалась
больше сдержанной, умеющей скрывать свои чувства дочери.
Для Роз это тяжкая потеря, — пишет она Максу. — Но держится она потрясающе, ничем не выдает своего горя: готовит,
ухаживает за Мэтью, выгуливает собак...

Действительно, если Розалинда и плачет, то не в присутствии матери, Агата же дает волю слезам по многу раз в день,
Хьюберта она не знала, ей жалко дочь. И Агата, как почти двадцать лет назад, впала бы в тяжелую депрессию, если бы в ответ на ее письмо мужу: “Мой дорогой, как же я устала от войны
и несчастий!”, Макс 9 апреля 1945 года не отозвался коротким
торжествующим посланием, состоящим всего из трех слов:
“Еду домой. Ура!”.

Глава одиннадцатая
Проигранное пари

Могу признать, что я добродушна, жизнерадостна, немного
малахольна, забывчива, робка, чувствительна, на редкость неуверена в себе, в меру бескорыстна...

С возрастом, еще больше, чем раньше, избегает репортеров, фотографов — вероятно, тоже от неуверенности в себе.
Особенно вывела ее из себя фотография в “Шпигеле”, на которой она отдает должное клубничному торту — умелый репортер отыскал ее слабое место.
Скажите, Эдмунд, ну почему я вынуждена это терпеть? — пишет она Корку, вложив в письмо злосчастную фотографию. —
Таких, как я на этом снимке, держат под замком в психбольнице, не находите?

Стоит ей пробыть в Англии месяц-другой, как она вновь
рвется в Нимруд. Во-первых, чтобы скрасить мужу нелегкое,
одинокое существование, тяжелую, каждодневную работу

[175]
ИЛ 9/2022

Александр Ливергант. Агата Кристи: свидетель обвинения

В конце декабря 1951 года за столиком лондонского ресторана “Карлтон-Грилл” сидят двое: известный импрессарио, а
также театральный режиссер и начинающий драматург Питер Сондерс и не менее известная писательница Агата Кристи Мэллоуэн, “женщина-тайна”, как назвал ее в сердцах один
американский театральный критик. А ведь действительно
женщина-тайна: в Англии она есть, и в Англии ее нет. Есть,
потому что выходят ее книги, ставятся спектакли и фильмы
по ее романам, рассказам и пьесам, потому что о ней пишут и
спорят критики, ее к месту и не к месту цитируют. Нет же —
физически. После окончания войны Агата — мы писали —
большую часть времени проводит не в Лондоне и не в своих
загородных поместьях, а вместе с мужем на раскопках, в тысячах миль от Англии. На родине, конечно, она бывает, но
редко, в основном летом и, как правило, недолго, и, когда
приезжает, старается ни с кем из знакомых не видеться, живет в Девоншире, в уединении, точно так же как жила на Лонстрит во время войны.
Избегает, прямо как Эркюль Пуаро, шумихи и суеты, старательно охраняет свою частную жизнь от любых посягательств,
как огня боится презентаций, пресс-конференций, выступлений, сказала однажды: “Мне легче написать десять пьес, чем
произнести одну речь”. Вообще, себя недооценивает:

[176]
ИЛ 9/2022

под палящим солнцем, в том числе и физическую. Ее возвращения Макс всякий раз с нетерпением ждет: на раскопках у
Агаты, как мы уже писали, масса обязанностей, от фотографа
до менеджера. Ну, а во-вторых, — чтобы скрыться от средств
массовой информации, и не от радио, о чем уже приходилось
писать, а от набирающего силу и влияние телевидения, куда
Агату постоянно и безуспешно зазывают, уверяя, что в студии
ей ничего не придется делать. “Все, что от нее требуется, —
говорил Корку продюсер Деннис Уорден, шеф-редактор уже
упоминавшейся популярной ‘Панорамы’, — это сидеть в кресле и, забыв о камерах и софитах, ответить на несколько самых примитивных вопросов”.
Но, как говорится, насильно мил не будешь. Когда спустя
почти двадцать лет, в конце 1969 года, друзья и родственники
будут обсуждать, как отметить восьмидесятилетие знаменитой писательницы, Агата напишет Корку:

Агата Кристи: биография, и не только…

И чтобы никакого телевидения! Обещайте. Не переношу
его. Должна признать, что я нетелевизионный человек. Верно,
от телевидения есть польза: можно посмотреть скачки, новости, прогноз погоды, который никогда не сбывается, — но в целом, нет, удовольствия мне этот ящик не доставляет...

С конца войны много чего произошло в ее жизни. На театральных афишах теперь постоянно красуется ее имя, пьесы и
фильмы по ее книгам идут с аншлагом и без и в столичных, и
в провинциальных театрах и кинотеатрах. Сама Агата, правда, присутствует на этих спектаклях и кинопоказах, лишь когда возвращается из Ирака домой, да и то далеко не всегда. Не
побывала даже на мировой премьере фильма Ренэ Клера по
сценарию Дадли Николса “Десять негритят”, состоявшейся
сначала в Нью-Йорке, в кинотеатре “Рокси”, 31 октября 1945
года под уже известным нам “нерасистским” политкорректным названием, а затем в Лондоне, и это притом что тогда
раскопки в Ираке еще не начинались и Агата безвыездно жила в Англии, в Гринуэйе. А впрочем, в том, что она не почтила своим вниманием эти два события, нет, в сущности, ничего удивительного, ведь на кинопремьере ей пришлось бы
выступить с речью...
Под ее собственным именем, а также под псевдонимом
Мэри Уэстмакотт по-прежнему выпускается много детективов, уже вышло полсотни — и выйдет еще почти столько же.
Большим успехом пользуется роман 1962 года “И в трещинах
зеркальный круг” с участием мисс Марпл. Довольны и читатели, и критики, и сама Мэри Уэстмакотт, то бишь Агата Кри-

сти, которая похвасталась Корку со свойственной ей самоиронией: “Очередной шедевр Агаты Кристи”. В ее романах
60-х годов звучат новые темы: возмездие (“Немезида”, 1971),
дом для престарелых (“Ночная тьма”, 1968), подделанное завещание (“Вечеринка на Хэллоуин”, 1969), дети-преступники
(“Скрюченный домишко”), давние, забывшиеся преступления, то, что у англичан называется “скелет в шкафу” (“Слоны
помнят долго”, 1972). Пробует себя в новых жанрах: по ее роману “Хикори-Дикори” (1955) ставится мюзикл, где в роли
Пуаро блеснул Питер Селлерз, выступает также в несколько
непривычном жанре театральной трилогии: “Вечер на берегу моря”, “Крысы”, “Пациентка”. Просматривает свои старые, давно написанные стихи, посылает их Корку:

[177]
ИЛ 9/2022

Помимо криминальных романов и пьес Агата начинает в
послевоенные годы писать мемуары: солидный возраст — под
шестьдесят — сказывается; мемуары под старость пишут многие. Война еще не закончилась, а она уже дописывает ностальгические воспоминания об Алеппо, Нимруде, Мосуле,
Пальмире, о жизни на раскопках; эти мемуары — они вышли
в июне 1945 года — она посвятит “Максу, вернувшемуся с войны”; Максу, с которым Агата была разлучена несколько лет,
отсюда и трогательное название этих воспоминаний: “Приезжай расскажи, как ты живешь”. Рассказать есть что.
Что ни день — песчаные бури или проливные дожди, — пишет она в середине пятидесятых Корку из Багдада. — Но мы набрели на многообещающее место и копаем, копаем... Что только не находим: каких-то крылатых джиннов и дьяволов, а вчера
извлекли на поверхность нечто из слоновой кости и обугленного дерева. Теперь все эти сокровища любовно очищаем от песка и грязи.

В эти же годы Агата задумывает и “Автобиографию”, о чем
еще будет сказано.

Александр Ливергант. Агата Кристи: свидетель обвинения

Лучше всего, если они будут у Вас, а то в моем возрасте покинуть этот мир ничего не стоит, причем быстро и неожиданно.
Бывают ведь аварии на дорогах, инфаркты, оттого что делаешь
то, чего нельзя, например, бегаешь взад-вперед по лестницам
или открываешь дверь какому-нибудь длинноволосому юному
джентльмену, который исключительно смеха ради огреет тебя
чем попало по голове. Вы же, всплакнув на моих похоронах и
договорившись с членами моей семьи, предадите эти стихи огласке.

[178]
ИЛ 9/2022

В семье также немало изменений. Макс теперь не только
занимается раскопками в Ираке, но и преподает. Розалинда,
прожив несколько лет вдовой, выходит замуж вторично: ее
муж, Энтони Хикс, по профессии юрист, преподает тибетский язык и санскрит в Школе восточных и африканских исследований человек он, безусловно, яркий, одаренный и, что
также немаловажно, с очень хорошим, покладистым, в отличие от своей жены, характером.
В эти же годы Агата теряет свою семидесятилетнюю сестру, а Макс — восьмидесятилетнюю мать. Самой Агате умирать
еще рано, но в свои шестьдесят два она сильно сдает, прибавила в весе, плохо слышит и видит, распухают лодыжки, трудно ходить. Увидела свою фотографию (опять фотографию!)
в “Пари-матч”, расстроилась — и отшутилась, чувство юмора
не отказывает ей и в старости:

Агата Кристи: биография, и не только…

Когда видишь себя анфас, то (слава Богу!) не представляешь, какой у тебя ужасный вид, — пишет она Корку. — Нет ничего хуже, чем когда тебя снимают в профиль.

В сентябре 1952 года, находясь в Гринуэйе, она падает на руку и ломает запястье, что самым непосредственным образом
сказывается на ее давно отлаженном творческом процессе. Работать на пишущей машинке королева детектива больше не может, теперь она не перепечатывает написанное от руки, не диктует текст, как раньше, секретарю, а наговаривает его на
диктофон, в который “играет”, прямо как Роджер Экройд перед убийством. А прежде чем наговорить, по вечерам читает
вслух мужу, дочери, зятю и внуку роман “Зернышки в кармане”
(он выйдет годом позже). Садится в свое любимое старое кресло с прямой, высокой спинкой, зажигает у себя за спиной торшер, набрасывает на плечи плед, берет блокнот и длинный,
остроочиненный карандаш, чтобы по ходу чтения делать в
блокноте пометки и поправки, по-старушечьи приспускает очки — и медленно, негромко, но внятно читает рукопись главу за
главой. Домочадцы же должны догадаться, кто убийца. Победительницей большей частью становится Розалинда, в семье она
самая сообразительная. И самая пристрастная: разгадка настолько проста, примитивна, заявляет она матери, что ее отгадает любой, самый простодушный читатель. Первыми из игры
выходят Макс и Мэтью; внук убегает играть в свой любимый
крикет, кто убийца, его мало волнует; Макс же, пригревшись у
камина и не докурив сигары, крепко засыпает.
Об этом внутрисемейном соревновании Агата, смакуя свои
любимые топленые сливки, увлеченно рассказывает Сондерсу

Глава тринадцатая
“Мне ничуть не хуже, чем в молодости ”
1
Последние пятнадцать-двадцать лет Агата Кристи пишет
меньше (хотя по-прежнему немало), но успехом не обделена.
В сентябре того же 1964 года “культурная общественность” с
помпой, как и двумя годами раньше, отмечает пятитысячный

[179]
ИЛ 9/2022

Александр Ливергант. Агата Кристи: свидетель обвинения

в “Карлтон-Грилле”. Когда же обед подходит к концу и подают
кофе, она достает из сумки бумажный пакет и кладет его на
стол перед режиссером. “Это вам, — говорит она, — только не
открывайте, пока не придете в офис”. И с этими словами, попрощавшись, выходит из-за стола. В конверте рукопись пьесы,
которая раньше называлась “Три слепых мышонка”, а теперь — “Мышеловка”; Энтони Хикс выяснил, что “Три слепых
мышонка” уже идут в Уэст-Энде.
Премьера “Мышеловки” в постановке Питера Сондерса
состоялась 6 октября 1952 года в Королевском театре в Ноттингеме. Потом пьесу ставили во многих городах Англии: в
Оксфорде, Манчестере, Ливерпуле, Ньюкасле, Лидсе, Бирмингеме и, наконец, в Лондоне, в Уэст-Энде, в “Амбассадорзтиэтр”, и везде детективная пьеса Агаты Кристи пользовалась неизменным успехом.
На ноттингемскую премьеру Агата не попала, о чем очень —
по крайней мере, на словах — жалела. “Не волнуйтесь, — успокоил ее Сондерс. — Мой прогноз: ‘Мышеловка’ наверняка будет идти больше года, месяцев четырнадцать, не меньше”. Ни
Агата Кристи, ни ведущий актер ноттингемского театра, тогда
молодой еще Ричард Аттенборо, оптимизма режиссера не разделяли. Аттенборо считал, что через три месяца, самое большее полгода, пьеса сойдет со сцены. Агата Кристи рассчитывала на полгода, от силы месяцев на восемь: “Пьеса будет иметь
успех, пусть и недолгий, — обнадежила она, побывав на спектакле, Сондерса. — Четырнадцать месяцев она, конечно, не
продержится — восемь самое большее. Хотите пари?”
Пари не выиграл никто. “Мышеловка”, действие которой
происходит в отрезанном от мира затрапезном пансионе
Монксуэлл-Мэнор, где в убийстве подозреваются все постояльцы и, как часто бывает у Кристи, не виноват ни один из
них, идет по сей день при переполненных залах. 70 лет — абсолютный мировой рекорд.

[180]
ИЛ 9/2022

спектакль “Мышеловки”. Когда пришло время выступить,
Агата — в молодости она была куда стеснительнее, с возрастом же научилась преодолевать страх — поднялась на сцену и
как ни в чем не бывало обратилась к присутствующим с импровизированной речью.
Я прекрасно знаю, — начала она, — что речи мне не даются, но
обычно в зале найдется добрый человек, который меня выручает — говорит за меня. Сегодня вечером, однако, я вижу, что никто
не придет мне на помощь, вот и приходится отдуваться самой.

Все остались довольны этим экспромптом, особенно же
его лучезарным финалом:

Агата Кристи: биография, и не только…

Поверьте, быть семидесятидвухлетней ничуть не хуже, чем
молодой. Сегодня вечером — особенно!

Да, довольны остались все; все, кроме Розалинды, всегда
державшей мать в строгости. “Ты должна была подготовиться, мама, — выговорила она Агате после приема. — А не говорить, что в голову придет”.
Годом позже Агате Кристи “пришел в голову” несколько необычный детектив “Отель ‘Бертрам’”. О том, какую лондонскую
гостиницу писательница вывела под этим названием, жаркие
споры идут по сей день. Необычен же этот детектив потому, что
на этот раз мисс Марпл бросает вызов не преступнику-одиночке,
а мощной преступной организации, “разветвленной шайке”, как
ее называют в Скотланд-Ярде, которая не вызывает подозрений,
ибо разместилась и действует в солидном, респектабельном, существующем с 1840 года лондонском отеле, “скромно величественном и ненавязчиво дорогом, излюбленном убежище высокого духовенства и вдовствующих аристократок из провинции”1. В
целом пресса была настроена позитивно. “Финал, пожалуй, несколько натянут, — пишет об “Отеле ‘Бертрам’” в ‘Гардиан’ Франсес Айлз, — но так ли уж важен сюжет в книгах миссис Кристи?
Гораздо важнее, что от ее романов невозможно оторваться”. С
критиком хочется поспорить: когда речь идет о детективе, что
может быть важнее сюжета?! Потому и невозможно оторваться,
что сюжет увлекателен.
Справедливости ради скажем, что в эти годы Агата Кристи
иной раз пишет книги, от которых можно — и даже нужно —
1. Отель “Бертрам”. Перевод Н. Ильиной. // Агата Кристи. Убийство
Роджера Экройда. Убийство в Восточном экспрессе. Десять негритят. Отель
“Бертрам”. Пьесы. — М.: АСТ, НФ “Пушкинская библиотека”, 2003. — С. 509.

“оторваться”. Таков, например, сборник рассказов “У слонов
хорошая память” (1972), а также “Врата судьбы” (1973) — последний, восьмидесятый роман писательницы, которой идет
восемьдесят третий год. И — “Пассажир на Франкфурт” (1970).
Уже по наброскам к роману видно, что “на территории” политического триллера Агата, в отличие, скажем, от Фредерика
Форсайта, чувствует себя не слишком уверенно:

[181]
ИЛ 9/2022

“Скажу вам по большому секрету, — пишет Эдмунду Корку
правовой агент из Америки Дороти Олдинг, — меня эта книга
откровенно разочаровала. Мне кажется, что это довольно нескладное подражание шпионскому роману; чертовски слабая
вещь”. Раскритиковала роман и ее автора и “Нью-Йорк таймс”.
“У мисс Кристи ничего не получилось, — пишет А. Дж. Хьюбин, — и это вдвойне печально, потому что, подозреваю, в этот
роман она вложила больше, чем в любой другой”.
В том же 1965 году, что и “Отель ‘Бертрам’”, Агата Кристи
завершает труд многих лет — “Автобиографию”, которую она
начала писать пятнадцать лет назад, после войны, и которая
вышла лишь через год после ее смерти, в 1977 году, поэтому
“доводили” книгу Розалинда с мужем и издательский редактор
Филип Зиглер. “Писательскую деятельность хорошо начинать с автобиографии хотя бы потому, что вам не надо долго
собирать материал, он весь у вас в голове”, — заметил однажды
собрат Агаты Кристи по детективному перу, жокей и писатель
в одном лице Дик Фрэнсис. Фрэнсис с автобиографии начал,
Агата Кристи автобиографией поставила в своей литературной карьере точку, а лучше сказать — многоточие.
Большая часть книги посвящена “долитературной” жизни
Агаты, ее детству, отрочеству, путешествиям. Детству прежде
всего. Сказала же Пэт Фортескью, персонаж романа Кристи
“Зернышки в кармане”: “Если у тебя было счастливое детство,
оно останется с тобой на всю жизнь”1. О тех одиннадцати де-

1. Зернышки в кармане. Перевод М. Загота. // Агата Кристи. Сочинения в
трех томах. Том второй. — М.: ТЕРРА — Книжный клуб, 1998. — С. 134.

Александр Ливергант. Агата Кристи: свидетель обвинения

Аэропорт. Рената. Сэр Нил в министерстве обороны (МИ14). Его упрямство растет. Помещает объявление. Мысли о Гитлере. Прячется в сумасшедшем доме. Один из многих, кто считает себя Наполеоном — или Гитлером, или Муссолини. Один
из них провозит контрабанду. Н. занял его место. Запомнил его
досконально — свастика. Сын. Родился в 1945. Сейчас ему 24. В
Аргентине? В США? Руди, юный Зигфрид.

кабрьских днях 1926 года, когда ее разыскивали по всей Англии, в “Автобиографии” ни слова.

[182]
ИЛ 9/2022

Мне доставляло немалое удовольствие записывать всякие
мелочи, которые приключались со мной в детстве, — признается она в интервью Франсис Уиндем, напечатанном в “Санди
таймс” 26 февраля 1966 года. — В “Автобиографии” есть кое-что
о моем творчестве, но немного. Если кто-нибудь в будущем напишет о моей жизни, то было бы неплохо, чтобы автор придерживался фактов.

С подобным пожеланием трудно не согласиться — вот
только со временем не всегда скажешь, где факт, а где вымысел. Кончается “Автобиография” буквально на полуслове —
последнюю главу Кристи напишет через несколько месяцев.
Последнюю, но не заключительную: в 1965 году ей семьдесят
пять, и продолжать свое жизнеописание она не намерена:
“Обо всем том, что непосредственно касается моей жизни,
сказать мне больше нечего”.
К этому своему “недетективному” труду Агата относится с
большим тщанием. Уточняет у Корка подробности собственной жизни — многое забылось. Задает Корку много вопросов:
Выясните, когда умер Монти. Уточните даты моих публикаций — за подписью “Мэри Уэстмакотт” и др. Хотелось бы точно
знать, когда состоялись премьеры моих пьес; день, месяц, год.

Помечает в записной книжке:
Война с бурами. Мое отношение. Здоровье отца. Родители —
счастливая жизнь. Нью-Йорк. Илинг: воскресные дни у бабушки.

Агата Кристи: биография, и не только…

Советуется с Корком:
Может быть, в приложении дать какие-нибудь забавные или
трогательные письма? Может быть, привести мой первый рассказ? Розалинде расскажу о себе такое, о чем она даже не подозревала... Надо будет напечатать три экземпляра: один Вам, другой Розалинде, третий мне. И обсудить, что получилось.

Своим потенциальным биографам Агата решительно отказывает:
Мне шлют письма едва ли не каждую неделю — хотят написать мою биографию, — жалуется она Корку. — Я говорю нет, я

пока еще не умерла, да и потом эти люди ничего ведь не знают
о моей жизни.

В конце 1965 года, когда “Автобиография” практически
написана, Агата не скрывает своей радости:

[183]
ИЛ 9/2022

Только одному биографу Кристи пошла навстречу, да и то
лишь потому, что Гордон Рэмзи, президент американского
издательского дома “Dodd, Mead & Co”, предложил, что напишет не биографию Агаты, а нечто вроде общей оценки ее
жизни и творчества. И написал небольшую книжку “Агата
Кристи: Хранительнца тайны”, которая вышла в Нью-Йорке
в 1967 году, а в Лондоне двумя годами позже.
ЮНЕСКО объявляет, что Агата Кристи — самый продающийся автор из всех, пишущих по-английски; ее книги издаются тиражом 400 миллионов экземпляров на 50 языках, в 105 странах, в
Советском Союзе в том числе. У нас для Агаты Кристи делалось
исключение, хотя и ее до перестройки переводили довольно мало, от случая к случаю. К детективам в те времена в СССР относились не слишком хорошо — в самом деле, чему “Простое искусство убивать”, как назвал классик “крутого детектива” американец
Реймонд Чандлер свое программное эссе, может научить молодое поколение страны победившего социализма?
В 1970 году на восьмидесятилетие Агата Кристи делает себе
великолепный подарок: заказывает свой портрет, и не комунибудь, а Оскару Кокошке. Именно портрет, а не фотографию.
На шестидесятилетие она сфотографировалась в фотостудии
известного фотографа, и хотя потом шутила: “Он вывел мне
все веснушки”, очень расстроилась, жаловалась, что теперь у
нее комплекс неполноценности, что с такой внешностью ей самое место в доме для престарелых. И объявила Корку, что “отныне с фотографиями покончено, не хочу больше испытывать
унижение и страдать”.
В продолжение восьми двухчасовых сеансов Агата в нетерпении — ее любимый жест — отбивает дробь артритными пальцами по ручке кресла, в котором позирует, а художник то и дело откладывает кисть и прикладывается к литровой бутылке
виски. На портрете, как и на фотографии двадцатилетней давности, Агата, увы, выглядит старше своих лет (еще старше!) и —
смешная подробность — чем-то похожа на живописца, который
ее запечатлел. Заказчице портрет тем не менее понравился —
во всяком случае, больше, чем фотографии.

Александр Ливергант. Агата Кристи: свидетель обвинения

Я рада, что если я теперь умру, то мое собственное жизнеописание опередит то, что напишут обо мне другие.

[184]

Агата Кристи: биография, и не только…

ИЛ 9/2022

По крайней мере, меня ни с кем не спутаешь, — пишет она
Корку, который подарил ей на восьмидесятилетие ручку с золотым пером и грозной надписью: “Смерть всякому, кто возьмет
ее у меня и не вернет”. — Кокошка пришел в восторг от моего
носа — “такой он у вас большой и значительный”. Кинозвезды
стараются уменьшить свои носы, я же нисколько не стыжусь
своего славного римского носа.

В 1971 году, за пять лет до смерти, Агата удостаивается титула Кавалерственной дамы Британской империи; титула баронета, причем за четыре года до жены, удостоен и Макс —
теперь он автор уже упоминавшегося авторитетного археологического исследования “Нимруд и его останки” (1963) и профессор, и не Лондонского университета, а Оксфорда, своей
alma mater. Попечитель Оксфордского университета и Британского музея, он читает лекции и ведет исследования в оксфордском колледже Всех душ. С карьерой у профессора Мэллоуэна все в полном порядке, а вот со здоровьем не совсем:
летом 1962 года Макс переносит первый инсульт, по счастью,
не тяжелый, а спустя пять лет, осенью 1967го, — второй.
Удар с ним случился прямо на лекции в Персии, однако Мэллоуэн, превозмогая головную боль, опустился на стул, дочитал лекцию до конца и только после этого дал отвезти себя в
больницу. Вот как надо любить свое дело! Несмотря на тяжелую болезнь, Макс, как и в молодости, — любитель быстрой
езды, скорость он превышает постоянно, можно сказать,
принципиально, особенно с 1971 года, когда Мэллоуэны обзавелись “мерседесом”. Первое, что он сказал, попав однажды в
аварию, было: “А зато сколько впечатлений!” Когда за рулем
не он, а его водитель, Макс постоянно злится: “Почему ползем, как черепаха?! Нельзя ли побыстрей?!”
В том же 1971 году восьмидесятилетняя Агата Кристи получает письмо из Музея восковых фигур мадам Тюссо: с нее
хотят снять мерку для создания восковой статуи — также
большая честь: в этот музей, куда по сей день стоят многочасовые очереди, попадают только самые знаменитые — и не
только мертвые, но и живые.
Мэллоуэны не молодеют, но на месте не сидят. То они на
своем любимом Ближнем Востоке — раскопки Макс после
первого инсульта больше не ведет, но в Ираке, Сирии и Иране они с женой бывают регулярно. То они, меломаны, едут в
Зальцбург на ежегодный Зальцбургский фестиваль послушать “Волшебную флейту”. То вместе с внуком Мэтью, выпускником Оксфорда, сотрудником издательства “Пингвин”, таким же, как бабушка, любителем оперы, отправляются летом

1962 года в Байройт, вотчину Вагнера. То путешествуют по
Швейцарии (лето 1966 года), и Агата требует от дочери, чтобы та не пересылала ей в “этот горный рай” писем:
Шли мне письма только в случае крайней необходимости!
Отсутствие писем — самая большая радость в жизни!

[185]
ИЛ 9/2022

Все профессорские жены здесь (в Принстоне. — А. Л.)
очень славные, сказочно богатые, на лекции ходят в вечерних
платьях и белых перчатках. И при этом все как один ужасно старые и больные: жены еле ноги волочат, мужья с постели подняться не в состоянии. С кем ни поговоришь, либо глухи как
пень, либо паралитики, либо слепые. Одна очень милая девяностолетняя старушенция со слуховым аппаратом, почти совсем
слепая, отправилась вместе с нами на лекцию Макса и все время
норовила поддержать меня за локоть, чтобы я не упала. “Ну конечно, я ничего не вижу на экране, только свет и тень, да и слуховой аппарат у меня ни к черту не годится — я ничего не слышу, но, знаете, не отставать же от жизни, — сообщила она мне и
добавила: — Вы бы накинули пальто, а то простудитесь”.

Кстати о слуховом аппарате: за несколько лет до американского турне Агата Кристи сподобилась наконец начать лечиться от глухоты. И настроение сразу поднялось: “Какой же
у меня чудесный доктор! Слышу, как тикают часы, как звонит
телефон! Чудеса!”
Агата, американка по отцу, влюбилась в Новую Англию, любуется пурпурными осенними красками Вермонта, хвалит Остин, сравнивает его с Багдадом, ругает “разваливающиеся на
ходу” поезда, которые останавливаются “у каждого столба”.

Александр Ливергант. Агата Кристи: свидетель обвинения

На отсутствие интереса к себе Агата не жалуется и за границей: и в Байройте, и в Зальцбурге за ней тянется длинный
хвост поклонников: “Нельзя ли автограф?” Можно, но только
утром, с десяти до одиннадцати — так решил, пожалев живого классика, сердобольный хозяин гостиницы в Байройте.
В этом же году осенью Мэллоуэны вновь отправляются за
океан, где на этот раз проведут почти полгода. Агата сопровождает мужа, совершающего лекционное турне, Макс читает лекции не только в Гарварде, Принстоне, Йейле, но и по всей стране — в Вашингтоне, Нью-Йорке, Чикаго, Филадельфии, в
Техасе и Калифорнии. Причем за немалые гонорары: знает себе цену, да и “деньги на земле не валяются”. В записной книжке
Агаты тех лет можно найти немало любопытных и забавных наблюдений касательно американской университетской жизни:

Из окна, когда едешь в таком поезде, — вспоминала Агата, —
ничего не видно, окна мыли последний раз в прошлом веке.

[186]
ИЛ 9/2022

В Нью-Йорке чета Мэллоуэнов побывала на Гринвудском
кладбище, где похоронены Миллеры, американские дед с
бабкой Агаты, родители Фредерика, которого репортер таблоида, если читатель не забыл, назвал “биржевым маклером”.
Кладбище произвело впечатление:
Похоже на Луксор, — пишет Агата Корку, — повсюду гранитные монолиты из черного мрамора с обелиском в человеческий
рост.

Агате вспомнился Луксор, мне — собачье кладбище из “Незабвенной” Ивлина Во.

2
На кладбище приходится бывать все чаще и в Англии. Фраза
Агаты, которой заканчивается ее интервью “Санди таймс”, не
случайна:

Агата Кристи: биография, и не только…

Последние годы моей жизни лучше не вспоминать... Нет необходимости на них останавливаться.

Мы же остановимся — вкратце. Осенью 1959 года в Америке умирает Гарольд Обер, бессменный правовой агент Агаты в
США. Летом 1962 года скоропостижно умирает любимый племянник Агаты, сын покойной Мэдж Джек Уоттс. Не проходит
и полугода, как уходит из жизни директор крупного инвестиционного фонда Арчибальд Кристи, причем буквально за несколько дней до его давно запланированной встречи с Мэтью
Причардом, Арчи не видел внука двадцать лет. За несколько
лет до Арчи, летом 1958 года, умирает от рака его вторая жена,
“разлучница” Нэнси Нил-Кристи, и Агата пишет первому мужу
письмо соболезнования, где приводит известное французское
изречение: “Tout comprendre c’est tout pardonner”1. Осенью
того же 1962 года, вернувшись с женой из Любляны, где они
праздновали очередную годовщину свадьбы, Макс, как уже упоминалось, переносит первый инсульт, однако довольно быстро восстанавливается. Инсульты, перебои с сердцем — скажем,

1. “Все понять — значит все простить” (фр.).

забегая вперед, — не помешали баронету после смерти жены
(когда умирает Агата, ему “всего-то” семьдесят один) вновь “обрести свое счастье”. Обрел его Макс Мэллоуэн, впрочем, много лет назад: его вторая жена Барбара Паркер была, как мы писали, долгое время секретаршей Макса на раскопках и —
пикантная подробность — сиделкой у умирающей Агаты. Спустя год после второй свадьбы, летом 1978 года, Макс ломает бедро, попадает в больницу, переносит операцию и 19 августа того же года умирает на руках у Барбары от инфаркта; Агату он
пережил всего на два года.
За месяц до кинопремьеры “звездного” “Восточного экспресса”, осенью 1973 года переносит инфаркт и Агата. Пишет записку Корку:

[187]
ИЛ 9/2022

Сердце вроде бы пришло в норму, доктор разрешил вставать и через день спускаться на пару часов из спальни в гостиную. В основном же велено лежать. Тоска!!!

С каждым днем она все хуже слышит, похудела, осунулась,
сильно облысела. После перелома шейки бедра и перенесенной операции ходит с большим трудом, жалуется:

Последние годы “в свет” почти не выезжает, в виде исключения побывала на фильме “Убийство в ‘Восточном экспрессе’”, в Клубе сыщиков на ежегодной вечеринке, посвященной
очередному юбилею “Мышеловки”, а вот в “Буддлз”, любимом их с Максом мясном ресторане, больше не бывает — диета. Теперь она либо сидит в кресле дома или в саду, листает
написанные ею книги, в том числе и только что переизданный мемуар 1945 года “Приезжай расскажи, как ты живешь”.
Либо передвигается на коляске: после того как она упала на
балконе и расшибла голову, сама, без сиделки, больше из дома не выходит. Последний год живет в основном в Уинтербруке, в любимый Гринуэй ей уже теперь не добраться. И не
подняться по лестнице, ее кровать переносят из верхней
спальни в гостиную на первом этаже; Макс ухаживает за больной женой на пару с Барбарой Паркер — из секретарши в
Нимруде она переквалифицировалась в сиделки. Сейчас, когда Агате не семьдесят два, а все восемьдесят, она бы вряд ли
повторила сказанное на десятилетней годовщине “Мышеловки”: “Не верьте тем, кто говорит, что в старости жизнь теряет свою привлекательность”. И наверняка согласилась бы с

Александр Ливергант. Агата Кристи: свидетель обвинения

Я всегда так любила ходить под Рождество по магазинам, а
теперь быстро устаю, поскорей хочется домой.

[188]
ИЛ 9/2022

тем, что, “когда мы стареем, наша жизнь становится скучной
и маловыразительной”. Впрочем, она не ропщет.
Сказать, что последние месяцы жизни Агата теряет рассудок, что она не в себе, нельзя, но за свои действия она отвечает далеко не всегда. То вдруг возьмет ножницы и примется отрезать себе волосы. То требует, чтобы ей дали соломенную
шляпу, которая в это время у нее на голове. То срывающимся
от слабости голосом начнет рассказывать какую-то историю
из детства. То принимается укладывать вещи, говорит, что
собирается в путешествие, ищет Макса. Или, к ужасу родных,
заявит, что хочет переписать завещание; как тут не вспомнить мисс Френч из “Свидетеля обвинения”, которая “обожала составлять завещания”.
Агата Кристи знает, что дни ее сочтены, и к смерти готовится. Распоряжается, где ее похоронить, что написать на
надгробии. Похоронить себя она велит неподалеку от Уинтербрука, на маленьком кладбище при приходской церкви
Святой Марии в Чолси. На могильном камне завещает выбить слова из пятнадцатого псалма: “Полнота радостей пред
лицем Твоим”1, а также строфу из поэмы Эдмунда Спенсера
“Королева фей”:

Агата Кристи: биография, и не только…

Sleep after Toyle,
Port After Stormie Seas,
Ease after Warre,
Death after Life,
2
Doth Greatly Please .

Просит, чтобы на похоронах звучала сюита номер три Себастьяна Баха.
Подготовилась писательница и к достойному завершению
своего литературного пути. За год до смерти она (а вернее Розалинда по ее просьбе) передает издателям “последнего Пуаро” — роман с симптоматичным названием “Занавес”, над которым Агата начала работать еще в 1940 году. Книга о последнем
деле Эркюля Пуаро, вышедшая тиражом 120 000 экземпляров,
принята была критикой очень доброжелательно, и вовсе не
только из уважения к прежним заслугам и “преклонным летам”. “Королевственная дама Агата, которая последнее время
не радовала нас своими достижениями, на этот раз превзошла

1. Пс. 15:11.
2. Сон после трудов, / Гавань после бурных морей, / Отдых после войны, /
Смерть после жизни — / Доставляют огромную радость.

себя”, — отмечает в “Guardian”, в статье “Последний подвиг Геракла”, критик Мэтью Коуди.
До свидания, cher ami, — прощается Эркюль Пуаро на заключительных страницах “Занавеса” с капитаном Гастингсом и
своими многочисленными читателями. — Я очень устал, сложностей в жизни хватало. Теперь, думаю, осталось недолго. Я убрал с прикроватного столика ампулы амилнитрата. Предпочитаю довериться моему bon Dieu.

[189]
ИЛ 9/2022

Агата, как это часто бывает с писателями, наделила Пуаро
не только своей вдумчивостью, проницательностью, но и
своими болезнями: бельгиец, как и его создательница, страдает в старости артритом, жалуется на сердце, передвигается,
как и она, в коляске.
Перед Новым 1976 годом Агата простужается, а спустя две
недели, 12 января, когда Макс везет ее в коляске из столовой
в гостиную, касается руки мужа, еле слышно шепчет: “Я отхожу к своему Создателю” и спустя несколько минут умирает.
Своего героя, бельгийского Геракла, Агата пережила на
три месяца.

Александр Ливергант. Агата Кристи: свидетель обвинения

На похоронах к музыке Баха присоединятся щелчки фотоаппаратов и стрекот кинокамер: Уоллингфорд, городок неподалеку от Уинтербрука, подвергнется нашествию десятков корреспондентов и фоторепортеров, и не только английских. 15
января 1976 года СМИ возьмут у “непубличной” Агаты Кристи реванш.

[190]

Михаил Горелик
Маргиналии к Агате Кристи

ИЛ 9/2022

Агата Кристи — любительница интертекста. Не Джойс, конечно, и не Водолазкин, но в свою меру. Несколько иллюстраций к ее литературным играм в романе “Берег удачи”
(“Taken at the Flood”, 1948).

Стивенсон
Лин Марчмонт приехала домой. Она дома. “Дома матрос,
1
вернулся он с моря...”

Это фрагмент внутреннего монолога Лин Марчмонт. Через
несколько страниц, невнимательный читатель и не заметит,
тот же закавыченный текст, но только в расширенном виде —
обращенные к Лин слова Дэвида Хантера (тоже фрагмент):

Агата Кристи: биография, и не только…

А теперь... — Он дерзко улыбнулся ей. — “Дома матрос, вернулся он с моря...” — это вы. “И охотник дома, вернулся он с
гор”. Это я...

В русском переводе (который я цитирую) поставлены кавычки — маркёр цитаты. В оригинале — и во внутреннем монологе Лин, и в обращении к ней Дэвида — никаких кавычек.
Переводчик (или редактор) опознал незакавыченную цитату
и счел за благо ее формально отметить.
Между тем Агата Кристи кавычки здесь благом не считала:
цитата вполне внутренне ассимилирована и должна быть
опознана читателем как внешний текст без подсказки, а ежели нет, то и не надо: для понимания сюжета необязательно.
Для понимания поэтики, для повышения качества чтения —
полезно. Читатель, на которого ориентирована Агата Кристи, должен знать эти строки.
Лин — английская девушка — тот человеческий и литературный типаж, который так любит и в описании которого

© Михаил Горелик, 2022
1. Здесь и далее текст цитируется в переводе Н. Озерновой по изданию:
А. Кристи. Произведения разных лет. Берег удачи. Объявлено убийство:
Романы. — М.: САДПР, 1990.

столь преуспевает из романа в роман Агата Кристи. Во время
войны Лин служила на флоте. Демобилизовавшись, вернулась в свою деревню. Это она — матрос, вернувшийся с моря
домой.
Неслучайная фамилия героя романа Хантер (Hunter) переводится на русский как “охотник”. Хантер, как выясняется
позже, авантюрист и убийца, человек без нравственных предрассудков — одним словом, “охотник”1. Влюбляется в Лин и
убивает свою (необходимую ему для дела) подругу — сюжет,
использованный Агатой Кристи неоднократно.
Дэвид неумышленно повторяет слова Лин, сказанные ею
себе самой. И дополняет их. Один и тот же образ возвращения. Он уверен, что она опознает цитату, и хотя это не говорится, и так ясно, Лин не только понимает, но и принимает
смысл его слов. Она поражена совпадением. Дэвид как бы читает ее мысли. Агата Кристи показывает это с большой тонкостью, без прямого высказывания, по-чеховски:

[191]
ИЛ 9/2022

А теперь... — Он дерзко улыбнулся ей. — “Дома матрос, вернулся он с моря...” — это вы. “И охотник дома, вернулся он с
гор”. Это я... Что с вами?
— Ничего, — сказала Лин.
Она поднялась из-за стола вместе со всеми.

Home is the sailor, home from sea,
And the hunter home from the hill.
Моряк вернулся с моря домой,
И охотник вернулся с холмов.

Тhe sailor можно, конечно, перевести и как “матрос”, но
“моряк” определенно лучше — обобщенней. Существует масса
переводов, стихотворение популярное. Не знаю, каким вос1. Отмечу a propos, к делу уж совсем не идет: в классической еврейской комментаторской традиции “охотник” — синоним разбойника. Нет сомнения,
что Агата Кристи понятия об этом не имела.

Михаил Горелик. Маргиналии к Агате Кристи

Цитатное совпадение подчеркивает настрой Дэвида и
Лин на одну волну, созидающаяся на глазах читателя внутренняя связь.
Речь здесь идет о неназванном стихотворении Стивенсона “Реквием” — хрестоматийная английская классика, “все”
знают, потому и кавычки не нужны. Последние слова стихотворения:

[192]
ИЛ 9/2022

пользовался переводчик, неважно, может, и сам перевел.
Во внутреннем монологе Лин возвращение моряка — это
возвращение в тихую гавань после жизни полной экзотики,
приключений, опасности, бездомности. Она мечтала вернуться домой и жить нормальной жизнью — как она себе это
представляла. В общем контексте романа ее ожидания ставятся под сомнение, тихая гавань оказывается совсем не тихой:
два убийства, одно самоубийство, да и её жизнь висит на волоске, — много веселей, чем на войне. Более того, Лин предстоит узнать нечто важное о себе: что не так уж ей нужна тихая гавань, что моряку домой не так уж легко вернуться: и
когда я наполнился морем, мором стала мне мера моя. Но в
момент произнесения монолога “мы” этого еще не знаем.
Что касается возвращения Хантера-охотника, то он возвращается в чужой дом, который с помощью обмана прибрал
к рукам. Его возвращение иллюзорно. Соединяя текстом Стивенсона себя и Лин, он и ее возвращение ставит под сомнение, рассматривает как иллюзию. И оказывается прав.
Таков контекст строк Стивенсона в романе “Берег удачи”.
Вовсе не совпадающий с контекстом этих строк у Стивенсона.
Стихотворение “Requiem” — о смерти.
Оно стало самоэпитафией и выбито на могильной плите
Стивенсона.
Вот оно полностью. Перевод Андрея Сергеева.

Завещание

Агата Кристи: биография, и не только…

К широкому небу лицом ввечеру
Положите меня, и я умру,
Я радостно жил и легко умру
И вам завещаю одно —
Написать на моей плите гробовой:
Моряк из морей вернулся домой,
Охотник с гор вернулся домой,
Он там, куда шел давно.

Море и горы — метафора жизни.
Возвращение домой — смерть.
Бесконечно далеко от мира Агаты Кристи и ее героев.
Ну так что?
Агата Кристи на верность Стивенсону не подписывалась.
И не обязана.

Многие авторы используют строки “Реквиема” как ассимилированный внешний текст, популярная классика, не одной
Агате Кристи пришло в голову. Вот пара примеров. У Брэдбери есть рассказ “And the Sailor, Home from the Sea” (в русском
переводе “Вот ты и дома, моряк”). А герой “Силы и славы” капитан Феллоуз, возвращаясь домой, поет песню, импровизируя: “Дай мне жизнь, которую я люблю, хлеб, смоченный в реке под широким звездным небом, охотник вернулся с моря” —
перифраз, в котором строки “Реквиема” соединяются со строками другого хрестоматийного стихотворения Стивенсона —
“Бродяга”1.

[193]
ИЛ 9/2022

Теннисон

Я думаю... Инок Арден — не настоящее имя. Черт, это просто цитата. Теннисон. Я все выяснил: Инок Арден — это парень,
который возвращается и видит, что его жена вышла замуж за
другого.

Не он один такой проницательный. Розалин, не обремененная образованием простая крестьянская девушка, припоминает:

1. О песне капитана Феллоуза см. подробно в: Рифмы Грэма Грина //
Ксения Атарова. Англия, и не только. — МИК. 2016.

Михаил Горелик. Маргиналии к Агате Кристи

Повернемся от гробовой доски Стивенсона к еще одному интертекстуальному образу “Берега удачи”. В прологе романа
приводится рассказ о человеке, готовом инсценировать собственную смерть, дабы потом объявиться за тысячу миль под новым именем и прожить ещё одну жизнь. Лев Толстой. “Живой
труп”. Интересно, Агата Кристи читала? Необязательно. Чернышевского, опередил Толстого на десятки лет, да что там
Толстого — Теннисона опередил, уж точно не читала, а ведь
перевод на английский есть. У Агаты Кристи были другие литературные образцы. Впрочем, могла видеть киноверсию толстовского романа — американский фильм “Redemption” (1930)
со звездным составом. Новое имя: “какой-нибудь мистер Инок
Арден” — очевидный намек на нарицательность, но если вы не
знаток английской литературы, вам нипочем не догадаться, откуда Инок Арден взялся. В отличие от намеренно не атрибутированных Агатой Кристи моряка и охотника, в этом случае она
идет читателю навстречу — один из ее персонажей поясняет:

Кажется, было такое стихотворение, Дэвид, что-то о
человеке, вернувшемся обратно...

[194]

Агата Кристи: биография, и не только…

ИЛ 9/2022

Это уже когда на другом конце романа мистер Инок Арден
таки является: вы меня ждали — вот он, я. Мимолетно предъявленное в первом акте ружье стреляет, как ему и положено,
в третьем.
Начитанные крестьяне, однако, живут в Англии. Во всяком случае, жили во времена Агаты Кристи: в соответствии
со вторым законом термодинамики мир портится, уровень
образования падает — нынешние английские пейзане Теннисона не читают. Или все-таки читают? Если нет, не нам бросать в них камень.
Итак, Теннисон. Фамилию своего пропавшего героя: Андерхей — Агата Кристи сделала созвучной фамилии героя
Теннисона: Арден (Андер-Арден). Переводчик слишком формально подошел к транслитерации имени Enoch. Инок, благодаря православным коннотациям, вообще все запутывает.
По-русски это все-таки Энох (или Енох) — с возможной ссылкой на библейского персонажа.
Поэма Теннисона названа именем героя-рыбака. После
длительного отсутствия (гулял десять лет Робинзоном на необитаемом острове) он возвращается неузнанным (моряк из
морей вернулся домой). Жена его между тем, полагая, что он
утонул, вышла замуж — не желая обрушивать ее счастливую
семейную жизнь, Энох Арден сохраняет инкогнито и умирает от разбитого сердца.
Ситуация эта отчасти воспроизводится в “Береге удачи”.
Андерхей (незаконнорождённый племянник Эноха Ардена)
умирает. Во всяком случае, существуют свидетели его смерти.
Правдиво ли их свидетельство — бог весть. Вдова Андерхея
повторно выходит замуж... пропускаем важные для сюжета,
но неважные для литературной игры обстоятельства... и тут
является шантажист, называющий себя Иноком Арденом.
Энох Арден Теннисона — праведник. Персонаж Агаты
Кристи, взявший имя Инока Ардена, — прохиндей.
Один скрывает свое настоящее имя из любви, благородства, самопожертвования — другой скрывает свое имя и заслоняется литературным псевдонимом для шантажа.
Один умирает от разбитого любящего сердца — другому
разбивают непутевую голову.
Так распоряжается Агата Кристи интертекстом.
Причем не только в этом романе.
Стоит сказать, что с полюбившимися сюжетами Агата
Кристи так просто не расстается: найдя золотую жилу, она

1. Оба эти произведения — не детективы, оба написаны под псевдонимом
Мэри Уэстмакотт.
2. Название рассказа — цитата из стихотворения Суинберна “Erotion”:
I shall remember while the light lives yet
And in the night time I shall not forget.
Я буду помнить, доколе длится свет,
И не забуду, когда сойду во тьму.
Очередное свидетельство интертекстуальности Агаты Кристи

[195]
ИЛ 9/2022

Михаил Горелик. Маргиналии к Агате Кристи

продолжает ее и дальше разрабатывать. Полиморфированный Энох Арден является в других ее сочинениях, по крайней мере, еще дважды: в рассказе “Доколе длится свет” (1927)
и в романе “Хлеб великанов” (1930)1. “Доколе длится свет”2 —
небольшой рассказ, сюжет Теннисона представлен в ничем
не осложнённом виде, хотя и в иных декорациях. Фамилия героя, чтобы мимо даже самых несообразительных не пролетело, — Арден. В романе, понятно, помимо этой линии, много
чего есть.
И ещё по мелочи. В едва ли не самом знаменитом романе
Агаты Кристи “Восточный экспресс”, написанном на полтора десятка лет раньше “Берега удачи”, одна из пассажирок —
миссис Хаббард; её фамилия и образ суетливой болтливой
женщины — необходимая для сюжета маска трагической актрисы с неслучайной фамилией Арден. Фамилия едущей в
том же вагоне дочери Линды Арден — Андрени (та же фонетическая игра Ард-Андр). Обе женщины заинтересованы,
чтобы их прошлое было скрыто, но Эркюля Пуаро не проведёшь.
А еще Арден является в “Немезиде”, но это явление фантомно. В самом начале мисс Марпл, проглядывая местную газету, с понятным возрастным интересом углубляется в объявления о смертях. Перечисление фамилий занимает целую
страницу. Среди прочих и Арден. О! С ним-то тут все и будет
связано. Но с ним решительно ничего не связано — просто
это отвлекающий внимание своеобразный юмор Агаты Кристи.
Теннисон был, возможно, главным поэтом викторианской эпохи, ну, хорошо, одним из. Агата Кристи прекрасно
знала его и предполагала такое же знание у своих читателей.
Название одного из её романов — “Разбилось зеркало, звеня”
(“The Mirror Crack’d from Side to Side”) — цитата из поэмы
Теннисона “Волшебница Шалотт”.

Шекспир
[196]

Шекспир из любимых авторов — едва ли не в каждом романе.
И в “Береге удачи” тоже представлен.

ИЛ 9/2022

— ...Видите ли, здесь перед вами два различных вида преступления, и соответственно — у вас должно быть два разных убийцы. Входит Первый убийца, входит Второй убийца...
— Не цитируйте Шекспира, — стонал Спенс. — Это не драма
времен Елизаветы.

Агата Кристи: биография, и не только…

Следователь попался с хорошим культурным бэкграундом:
сразу опознает Шекспира. Интересно, откуда эти убийцы: из
“Макбета” или из “Ричарда III”?
В детективном тексте эти двое всегда кстати, определённо
не для одноразового использования. Как все добрые люди,
Эркюль Пуаро не прочь процитировать при случае одно и то
же — тем паче, что в разных романах у него разные собеседники и некому укорить его за повторы. Вот и мы не укорим.
Кроме того, у великого человека нет детей, и кто скажет ему
с последней прямотой: папа, ты уже сто раз эту шекспировскую парочку вспоминал — сколько можно?!
Итак, в “Восточном экспрессе” подстрекаемый Агатой
Кристи Эркюль Пуаро пускает в ход те же шекспировские
образы: входит Первый убийца — сильный праворукий мужчина, входит Второй убийца — слабая леворукая женщина.
Это ещё до того, как понял, что убийц несколько больше.
Разница в том, что в “Восточном экспрессе” Эркюль Пуаро
прямо говорит, что входящие вошли из Шекспира, а Спенсу
сообщать это нет нужды — он и сам сообразит. Осведомлённый о шекспировских страстях Спенс полагает, что их время прошло.
Пуаро возражает:
— Да нет — это как раз по Шекспиру. Здесь налицо все чувства, человеческие чувства, которыми Шекспир упивался: ревность, ненависть, внезапные поступки в порыве страстей. Есть
стремление использовать счастливый случай: “Прилив бывает
и в делах людей. Прилив, который — если не упустишь — к богатству приведет...” Кто-то играл эту роль, старший инспектор.
<...> ...Все это было блистательно исполнено и, так сказать, под
самым вашим носом.
Спенс с раздражением потер свой нос.

Фрагмент, как видите, завершается хорошей шуткой.

В отличие от внутреннего монолога Лин и реплики Дэвида, где кавычки отсутствуют, здесь они вполне уместны: это
не ассимилированная цитата — это просто цитата с прямым
указанием на автора: Шекспир. Откуда приведенные строки,
не говорится, но определить пьесу и место в пьесе несложно:
это фрагмент монолога Брута из “Юлия Цезаря”, IV акт, сцена 3. Не знаю, каким переводом воспользовался переводчик
романа, может, и сам сделал. Вот монолог Брута в ином переводе — Михаила Зенкевича, где процитированные Пуаро слова помещены в природный контекст:

[197]
ИЛ 9/2022

В делах людей прилив есть и отлив,
С приливом достигаем мы успеха.
Когда ж отлив наступит, лодка жизни
По отмелям несчастий волочится.
Сейчас еще с приливом мы плывем.
Воспользоваться мы должны теченьем
Иль потеряем груз.

А вот еще в переводе Исая Мандельштама:
В делах людей бывает миг прилива;
Он мчит их к счастью, если не упущен,
А иначе все плаванье их жизни
Проходит среди мелей и невзгод.
Так мы теперь — на гребне у волны
И плыть должны с услужливым потоком
Иль счастье упустить.

There is a tide in the affairs of men,
Which, taken at the flood, leads on to fortune;
Omitted, all the voyage of their life
Is bound in shallows and in miseries.
On such a full sea are we now afloat;
And we must take the current when it serves,
Or lose our ventures.

Я бы перевел fortune не как “богатство”, не как “успех”, не
как “счастье” — как “удачу”.
Теперь, обратите внимание на выделенные мной слова
английского текста: taken at the flood. Агата Кристи вынесла их
в название своего романа: “Берег удачи” — в оригинале как
раз “Taken at the flood”. И сделала только что процитирован-

Михаил Горелик. Маргиналии к Агате Кристи

А вот оригинал:

[198]

Агата Кристи: биография, и не только…

ИЛ 9/2022

ный монолог Брута эпиграфом — ума не приложу, почему он
отсутствует в русском переводе, во всяком случае, в том, что
попал мне в руки. Интересно, что эпиграф без ссылки на автора, — читатель сам должен атрибутировать текст.
Незакавыченная цитата в названии вместе с тут же приложенным эпиграфом, из которого она и взята, — декларация
литературной игры, где налицо перенесенные в послевоенную английскую деревню шекспировские страсти: ревность,
ненависть, зависть, страх, любовь, ярость, безумные поступки и стремление оседлать колесо фортуны. Литературная игра вместе с лучшим в мире шекспироведом — великим Эркюлем Пуаро.

Михаил Горелик
Агата Кристи: евреи,
и не только евреи

[199]
ИЛ 9/2022

Эркюль Пуаро и мисс Марпл

Мисс Марпл никогда не скрывала, что в отношении иностранцев придерживается старых добрых викторианских взглядов. Кто их знает, этих иностранцев! Конечно, было бы глупо
относиться с подозрением абсолютно ко всем. У нее самой дос1
таточно приятелей — иностранцев. Но все же...
(“Немезида”, 1971)

Авторская речь превращается в немаркированный внутренний монолог — характерный для Агаты Кристи стилистический прием, свидетельство литературной тонкости.
“Конечно, было бы глупо”, но при первом взгляде на иностранца мисс Марпл испытывает именно такие чувства — другой
вопрос, что она не склонна застревать на подозрительности.
Внутренний монолог красноречиво завершается отточием: “Но
все же...”. Можно себе представить, как бы отнеслась, по перво-

© Михаил Горелик, 2022
1. Перевод А. Креснина.

Михаил Горелик. Агата Кристи: евреи, и не только евреи

В сочинениях Агаты Кристи преступления раскрывают разные герои — совсем не только Эркюль Пуаро и мисс Марпл,
но именно они стали визитной карточкой Агаты Кристи, затмив прочих детективов, созданных ее воображением.
Эркюль Пуаро и мисс Марпл.
Персонажи-антиподы.
Карикатурный маленький иностранец-космополит из понаехавших, а не отправиться ли вам восвояси, и — сельская, из
глубинного народа, леди с ксенофобскими предрассудками.
Пришлый — местная.
Ненаш — наша.
Необыкновенный и бросающийся в глаза — обыкновенная и незаметная (“курица”).
Остро противопоставлены.

[200]

му впечатлению, мисс Марпл к Эркюлю Пуаро — не думаю, чтобы он ей сильно понравился.
Вот диалог из романа “Драма в трех актах” (1934). Эркюля
Пуаро спрашивают:

ИЛ 9/2022

— Почему вы иногда говорите на превосходном английском
языке, а порой — нет?
— <...> Друг мой, разговор на ломаном английском языке
имеет огромное преимущество. Люди вас начинают презирать.
Они говорят: “Иностранец, даже не умеет правильно говорить
по-английски”. <...> Такова английская точка зрения. Она вовсе
неправильна. Но таким путем, как видите, я избавляю людей от
1
настороженности .

Утилизирует в своих целях английское высокомерие.
Из романа в роман это работает.
Вот забавная иллюстрация скромной ксенофобии английского общества. Славная девушка Джейн (“Убийство в облаках”,
1935) встречается с молодым человеком, они увлечены друг другом, они обнаруживают фундаментальную общность картины
мира: оба любят собак и не любят кошек, оба не любят толстых
женщин и негров. Агата Кристи дает волю своему тихому юмору.
Космополитизм Эркюля Пуаро и викторианская ксенофобия мисс Марпл сами по себе предполагают наличие иностранцев — в противном случае такое декларирование бессмысленно.
Соответственно, иностранцы являются. Притом в изобилии.

Агата Кристи: биография, и не только…

Интернациональный экспресс
“Убийство в ‘Восточном экспрессе’” (1934) — самый, наверно, знаменитый роман Агаты Кристи — по количеству национально представленных персонажей эксклюзивен: ничего такого у нее больше и близко нет. Пассажиры с последней
прямотой высказываются о национальности других пассажиров. Обильно и некомплиментарно.
Вот подозреваемые в убийстве в порядке допроса их Эркюлем Пуаро. Я привожу некоторые взаимные национальные
характеристики, которые никак нельзя назвать политкорректными — впрочем, в те времена политкорректности, как
известно, в заводе не было. Совершенно неважно, действительно ли эти люди думают то, что говорят, или (тщетно) мо-

1. Перевод Ф. Флорич.

[201]
ИЛ 9/2022

Михаил Горелик. Агата Кристи: евреи, и не только евреи

рочат голову великому сыщику, важно, что они воспроизводят общее мнение. Не все они те, за кого себя выдают, но это
не имеет значения. Итак:
Француз Пьер Мишель — проводник спальных вагонов.
Американец Гектор Маккуин — секретарь убитого в поезде мистера Рэтчета: “Мне, как правило, не очень-то по душе
англичане”.
Англичанин Эдуард Генри Мастермэн — лакей мистера
Рэтчета. Вот характеристика его одним из персонажей: “Он
англичанин и, по его собственным словам, ‘с кем попало не
якшается’. Он невысокого мнения об американцах и вовсе
низкого о представителях других национальностей”.
Американка миссис Хаббард. Недалекая, суетливая, самодовольная женщина. Комический персонаж в трагической
ситуации.
Шведка Грета Ольсон, не имеющая ничего общего с застрявшей у меня в памяти Региной Ольсен.
Русская княгиня Наталья Драгомирова. По моему разумению, фамилия скорее украинская или болгарская. Но ведь мы
не поставим это в вину Агате Кристи?
Венгры — граф и графиня Андрени.
Англичанин полковник Арбэтнот. Офицер с индийским послужным списком, настоящий pukka sahib, несущий бремя белого человека, — персонаж, кочующий из одного произведения
Агаты Кристи в другой. Храбр. Честен. Надежен. Полон спеси.
Американец Хардман. Почти карикатурный клишированный
персонаж. Безвкусно одетый, жующий жвачку. С грубым, правда
и добродушным, лицом. Итальянцы для него — “итальяшки”.
Итальянец Антонио Фоскарелли. Как и подобает клишированным итальянцам, веселый, общительный, несдержанный:
“Неприятная нация — англичане. Такие необщительные”.
Англичанка мисс Дебенхэм. Английские девушки и молодые женщины, сдержанные и в то же время полные обаяния, — любимые персонажи Агаты Кристи.
Немка — фрейлейн Хильдегарда Шмидт, горничная княгини.
К пестрой интернациональной компании надо присовокупить еще несколько персонажей, в убийстве не подозреваемых.
Бельгиец — мосье Бук, директор Международной компании спальных вагонов. Мосье Бук об итальянцах: “Итальянцы
вечно хватаются за нож. К тому же они все вруны. Я не люблю итальянцев”. Оно и понятно: как любить врунов и убийц?!
Грек — доктор Константин.
Американец — мистер Рэтчетт (как выяснится, псевдоамериканец), убитый в поезде.
И не забыть про самого важного бельгийца — Эркюля Пуаро.

[202]
ИЛ 9/2022

Но дело не только в количестве национальных персонажей и
в их интересных высказываниях друг о друге: что существенно
более важно, “национальное” принципиально для понимания художественного (метасюжетного) замысла: человечество в лице
двенадцати его разнонациональных представителей, как бы
санкционированных свыше (определенно больше, чем просто
присяжные), выносит и приводит в исполнение приговор злодею, похитившему и убившему ребенка. То есть это такая всемирного размаха драма.
Правда, компания немезид, если вы обратили внимание,
состоит из тринадцати персон. Ну так тетя убитого ребенка и
не участвует в исполнении приговора, а ран, по замыслу Агаты Кристи, должно быть двенадцать.
К убийству в поезде приводит цепь событий, связанная с похищением и убийством ребенка и последовавшей затем чередой
смертей. Ребенок — Дейзи Армстронг — еврейская девочка. Эркюль Пуаро выясняет, что в поезде находится бабушка Дейзи —
трагическая актриса Линда Арден, убедительно сыгравшая комическую роль миссис Хаббард, и младшая дочь Линды — графиня
Андрени, венгерка, но только не по крови, а по паспорту.
Как понять, что Дейзи — еврейская девочка? Впрямую это нигде не сказано. Проверяя паспорт графини Андрени, Эркюль Пуаро узнаёт, что ее девичья фамилия — Гольденберг. Стало быть, и
Соня Армстронг, мама Дейзи, в девичестве Гольденберг. Конечно, Гольденберг необязательно еврейская фамилия — и у немцев
бывает, но описание внешности графини снимает все вопросы:

Агата Кристи: биография, и не только…

<...> ...ее глаза, красивые, темные, миндалевидные, с длинными черными ресницами, оттенявшими матовую бледность
щек, следили за ним. <...> В красоте молодой графини было не1
что необычное, экзотическое .

Национальность Линды Арден нам неизвестна, но, поскольку
она представлена как великая трагическая актриса, можно с некоторой вероятностью предположить, что она американский клон
Сары Бернар — одной из величайших трагических актрис конца
XIX — начала XX века. Отец Дейзи, полковник Армстронг, — наполовину англичанин, наполовину американец. Но Агате Кристи
было важно, чтобы в девочке текла и еврейская кровь.
Выясняется, что убитый американец мистер Рэтчетт только
прикрывался этим именем, скрываясь от правосудия. На самом
деле он был итальянским гангстером и убийцей несчастной Дей-

1. Здесь и далее перевод Л. Беспаловой.

Безусловно, надо как следует подумать. Но ведь, по правде
говоря, сколько можно думать... Пуаро определенно подозревает молодую англичанку. Явно ошибается. Англичанки слишком
хладнокровные... А все потому, что они такие тощие... Но не буду отвлекаться. Похоже, что это не итальянец, а жаль... Уж не
врет ли лакей, когда говорит, что Фоскарелли не выходил из купе? Но чего ради ему врать? Англичан трудно подкупить — к ним
не подступишься. Вообще все сложилось до крайности неудачно. Интересно, когда мы отсюда выберемся? Должно быть, какие-то спасательные работы все-таки ведутся. Но на Балканах
не любят спешить... Пока они спохватятся, немало времени
пройдет. Да и с их полицией не так-то просто договориться —
они тут такие чванные, чуть что, лезут в бутылку — им все кажет-

1. Чарльз Линдберг (1902—1974) — американский летчик и писатель.
Прославился перелетом в одиночку через Атлантический океан в 1927 г.,
став своего рода национальной иконой. Был убежденным сторонником
изоляционизма, восхищался нацистской Германией, обличал еврейские
попытки втянуть США в войну. Награжден орденом Германского орла, врученным ему лично рейхсмаршалом Герингом (1938). Летчик — летчику.
После нападения японцев на США изменил свои взгляды.

[203]
ИЛ 9/2022

Михаил Горелик. Агата Кристи: евреи, и не только евреи

зи Армстронг. Настоящая его фамилия, Кассетти, естественным образом встраивается в ряд итальянских еврейских фамилий. Определенно утверждать, что злодей — еврей, было бы некорректно: помимо фамилии, для этого нет оснований, но
возможность остается открытой. В таком случае цепь замыкается: и убийца, и жертва — евреи.
Фамилия Ratchett фонетически почти совпадает с прилагательным “wretched”, что в переводе на русский значит, в частности: гнусный, дрянной, скверный, проклятый, мерзопакостный, окаянный, мерзкий, злодейский.
Агата Кристи использовала в своем романе реальную семейную драму знаменитых в то время летчиков Энн и Чарльза Линдберг: в 1932 году их двухлетний малыш был похищен и убит.
Убийство ребенка и последовавший судебный процесс долгое
время были в центре общественного внимания (путешествующие по Америке Ильф и Петров откликнулись, заклеймили
страну, где такое возможно). Но семья Линдберг не была еврейской1. Национальная трансформация — один из способов придать сюжету всемирный (библейский) масштаб.
К делу отношения не имеет, но коль уж речь зашла о “Восточном экспрессе”, не могу удержаться: продемонстрирую
интересный образец письма Агаты Кристи на примере фрагмента романа. Бельгиец Эркюль Пуаро предлагает бельгийцу
мосье Буку поразмыслить над фактами — Бук размышляет:

[204]
ИЛ 9/2022

ся, что к ним относятся без должного почтения. Они раздуют
это дело так, что не обрадуешься. Воспользуются случаем, раструбят во всех газетах. <...> Любопытный человечек. Кто он, гений? Или шарлатан? Разгадает он эту тайну? Вряд ли. Нет, это
невозможно. Дело такое запутанное... Все они, наверное, врут...
Но и это ничего нам не дает... Если они все врут, это так же запутывает дело, как если бы они все говорили правду. А еще эти
раны, тут сам черт ногу сломит. Было бы гораздо проще понять,
что к чему, если бы в него стреляли. Гангстеры всегда стреляют... Америка — любопытная страна. Хотелось бы мне туда съездить. Передовая страна. Прогресс везде и во всем. Дома надо будет обязательно повидаться с Деметриусом Загоне — он был в
Америке и знает, что там и как. Интересно, что сейчас поделывает Зия? Если жена узнает...

Агата Кристи: биография, и не только…

Со вниманием читала Джойса. Впрочем, с чего я взял, что
мыслительный поток мосье Бука не идет к делу: ведь он полон, как это свойственно картине мира героев Агаты Кристи
(отнюдь не только в этом романе), упрощенных и клишированных национальных определений.
А вот еще забавная литературная завитушка, тоже не без
“национального”. Эркюль Пуаро допрашивает Мастермэна,
слугу мистера Ретчетта:
— С вами кто-нибудь еще едет?
— Да, сэр, рослый итальянец.
— Он говорит по-английски?
— С грехом пополам, сэр, — презрительно сказал слуга <...>.
— Вы с ним много разговаривали?
— Нет, сэр, я предпочитаю читать.
Пуаро улыбнулся. Он представил себе, как этот джентльмен — “слуга для джентльменов” — пренебрежительно осаживает говорливого верзилу-итальянца.
— А что вы читаете, разрешите полюбопытствовать? — спросил Пуаро.
— В настоящее время, сэр, я читаю роман “Пленник любви”
Арабеллы Ричардсон.
— Хорошая книга?
— Весьма занимательная, сэр.

Обратите внимание: на вопрос Эркюля Пуаро, что у вас за
сосед в купе, Мастермэн отвечает не “рослый человек”, но “рослый итальянец”: национальность — приоритетная характеристика человека. И естественно, он с презрением относится к
плохо говорящему по-английски — отношение, свойственное

многим персонажам Агаты Кристи; Эркюль Пуаро, как мы знаем, мастерски этой английской слабостью пользовался.
Теперь о занимательном романе “Пленник любви”. Агата
Кристи решила малость поразвлечься литературной мистификацией: Арабелла Ричардсон со своим романом существует
исключительно в “Восточном экспрессе”. Женское имя автора апеллирует к женской литературе, название романа — к потоку чувствительной литературы про большую любовь. Улыбка Агаты Кристи: увлечена романом не юная дева, а старый
холостяк.

[205]
ИЛ 9/2022

Иностранцы в Стайлз

— Я сыт по горло этим типом. К тому же он польский еврей!
— Примесь еврейской крови еще не самая плохая вещь. Во
всяком случае, она мне нравится больше, чем чистая кровь, текущая в жилах породистых англосаксов и делающих их, — она
многозначительно посмотрела на Джона, — вялыми и бесстра1
стными тупицами .

Польский еврей! Ужас! Правда, на свете бывают вещи еще
хуже. Спасибо, Мэри. К нашему (читательскому) удовольствию,
роман с гадким евреем оказывается мнимым: загадочная русская
женщина просто хочет разжечь ревность своего породистого и
вяловатого Джона. Интересно, что в картине мира прекрасной
Мэри еврейская кровь хороша только в виде примеси — правильно, все хорошо в меру, надобно и честь знать.

1. Перевод А. Смолянского.

Михаил Горелик. Агата Кристи: евреи, и не только евреи

Эркюль Пуаро и капитан Гастингс — редакция знаменитой
пары Артура Конан Дойла, готовый и заведомо известный
читателю образец, но Агата Кристи вносит сюда принципиально новый момент: национальный. Маленький и смешной
Эркюль Пуаро представлен в паре с героем войны капитаном
Гастингсом — гениальность протагониста-иностранца должна еще ярче воссиять на фоне посредственности ассистента
местного разлива.
Эркюль Пуаро не единственный иностранец в первом романе Агаты Кристи. У русской женщины Мэри роман с одним
отталкивающим типом. У него большая черная борода, и он
специалист по ядам (“один из самых крупных в мире”). Семейная сцена: Джон и Мэри.

[206]
ИЛ 9/2022

Яды и зловещая, как бы выставленная на показ, борода доктора Бауэрстайна должны бросить на него подозрение, в тени
которого до поры до времени будет скрываться настоящий
убийца. Но они играют тут и иную роль: апеллируют к подсознательному образу мистического еврея-убийцы, представленного в английской литературе по крайней мере со времен Чосера, а в духе времени, конечно же, много раньше. В
архаическом стереотипе еврей и яд рифмуются. Смотри хотя
бы “Скупого рыцаря”. В 1942 году (!) о. Сергий Булгаков (“Гонения на Израиль”) писал о еврейской лаборатории духовных
ядов. Вот Агата Кристи и пользуется готовым расхожим стереотипом. Но в конечном итоге демонстрирует, что бессознательное доверие к нему приводит к неверным выводам. Черная борода может, конечно, в силу культурных ассоциаций
показаться зловещей, но может быть просто черной бородой.
И не каждый еврей-токсиколог, даже с черной бородой, — отравитель.
Правда, в конце концов архетипическая, зловещая борода
все-таки оправдывает свою репутацию: доктор оказывается немецким шпионом (дело происходит во время Первой мировой
войны). Эркюль Пуаро с его широким взглядом на вещи видит
в ядовитом докторе образец национального (немецкого) патриотизма — Гастингс с его британской обывательской ограниченностью, фронтовыми подвигами, ранами, правь, Британия,
морями, не в состоянии разделить точку зрения безродного
(бельгийского) космополита.
Первая мировая! Патриот Германии — польский еврей!

Агата Кристи: биография, и не только…

Национальное у Агаты Кристи
Национальная определенность у Агаты Кристи — инструмент
поверхностной индивидуализации персонажа, придания ему
внешнего своеобразия, вовсе не обязательно имеющего значение для сюжета, чаще всего не имеющего, легко может быть заменена. Эта — блондинка, та — старуха, а эта вообще — шведка.
Вполне достаточно: детектив как жанр требует в этом отношении соблюдения меры, не переборщить, не перегнуть палку, не
скатиться ненароком в “Преступление и наказание” — Агата
Кристи честь знает, границу отслеживает и никогда не допустит, чтобы психологическая усложненность перетянула на себя
одеяло: национальные характеристики просты, клишированны, легко узнаваемы, как черная борода доктора Бауэрстайна,
читатель удовлетворенно кивает: верно подмечено! да ведь я и
сам так думаю.

[207]
ИЛ 9/2022

Михаил Горелик. Агата Кристи: евреи, и не только евреи

Вот героический агент германской спецслужбы доктор
Розен (“Четверо подозреваемых”, 1932) — жертва тайной политической организации. Ничто, кроме гортанного акцента,
не выдает в нем еврея. Он легко мог бы быть немцем — решительно ничего не изменилось бы. Но Агата Кристи назначила
его для разнообразия евреем. Какой акцент у ассимилированного немецкого еврея в 32м году?! О чем она говорит?! Господи, какая разница?! И кто об этом знает?!
“Вечеринка на Хеллоуин” (1968) начинается с огорчения
Эркюля Пуаро: приглашенный в гости приятель не сможет
прийти. Приятеля зовут Соломон Леви (Солли) — более в романе он не упоминается, тут же благополучно забыт, ни для чего
не нужен. Персонаж совершенно виртуальный. Мог бы вообще
не упоминаться. Но надобно же о нем хоть что-то сказать —
пусть будет евреем. Эркюль Пуаро — космополит, человек широких взглядов: вот у него приятель еврей.
Как правило, все “национальное” у Агаты Кристи именно
такого рода, глубже не идет, но есть и исключения. Их относительно немного: считанные случаи.
Редкостный и выразительный пример — в “Убийстве на рождество” (1938). Пилар Эстравадос — испанка не только по имени (как Солли), не только в силу своей яркой внешности (аналог гортанному акценту); что много важнее, у нее своя картина
мира: свой национально окрашенный взгляд, свой национально окрашенный этический и эстетический кодекс, свой трагический испанский опыт (Гражданская война со всеми ее ужасами). Ничего подобного нет у зловещего доктора Бауэрстайна,
героического доктора Розена и других евреев Агаты Кристи.
Княгиня Драгомирова могла бы быть испанской или румынской аристократкой — для сюжета совершенно безразлично. Но
коль скоро она названа русской княгиней, Агата Кристи информирует о ее специфической картине мира, слегка отличающейся от среднеевропейской, — княгиня с презрением относится к
скучной юридической процедуре и предпочитает неосложненное прямое и непосредственное действие: будь ее воля, дворовые отвели бы злодея на конюшню и запороли до смерти. В отсутствие дворовых и конюшни пришлось пойти на компромисс.
Еще одно исключение — кухарка Мици, персонаж второготретьего плана в романе “Объявлено убийство” (1950). Тоже со
своим личным и национальным бэкграундом. Она глупа, коверкает английский язык и вообще курица. Комический персонаж,
вроде Лариосика. Но только Лариосик рассказывает всем о своей неудавшейся семейной жизни, а Мици — о том, как немцы на
глазах у нее убили ее семью. Надоела, сто раз слышали, сколько
можно?! Уже и раздражение вызывает. Параноидальный страх,

что и в Англии достанут ее и убьют. Да кому ты нужна?! Вообщето снисходительно к ней относятся. Дали кров и работу. Терпят. Добрые люди. Я же говорю: комический персонаж.

[208]
ИЛ 9/2022

Чужая кровь не липнет к телу,
А только к коже, так уж сделан
Любой приятный человек

Агата Кристи: биография, и не только…

Еврейская кабала
По крайней мере в трех романах Агаты Кристи разыгрывается один и тот же эпизод: конфликт английской девушки со
своим еврейским работодателем. Взялись, незнамо откуда,
выползли из каких-то темных нор, ловко освоились и, хозяева жизни, гнобят теперь наших девушек.
Вот “Смерть в облаках” (1935). Джейн работает в лондонской парикмахерской “У Антуана”. Хозяин заведения представляется французом Антуаном и говорит на снобистском языке
Брутон-стрит. Он высокомерен и постоянно унижает Джейн.
Брутон-стрит — едва ли не самая фешенебельная улица Лондона.
В оригинале есть пассаж, с которым не все переводчики
справляются: “It was by now second nature to him to speak in broken
English once within the portals of Bruton Street”. “Within the portals
of Bruton Street” — оказывается непреодолимым препятствием. В
одном переводе — “в здании на Брутон-стрит”, в другом — “в подворотнях Брутон-стрит”. Нельзя сказать, что эти переводы удачны. Дело в том, что слово “portal” (не в словаре, в расхожем словесном обиходе) означает, помимо прочего, небольшой скверик
у парадного входа, часто с флористическим продолжением и в
самом подъезде, внутри здания. На Брутон-стрит — это, надо полагать, изысканный образец минималистского флористического дизайна. В данном случае “portal” репрезентирует роскошную
высокомерную улицу. Своего рода синекдоха. Используя высокий стиль: во вратах Брутон-стрит. При переводе благоразумно,
наверно, “portals” вообще опустить.
На самом деле Антуан — не Антуан, и не француз, а невесть
откуда взявшийся еврей Айк (Айзек, Исаак), строящий из себя аристократа. Конечно, имя само по себе не дает возможности утверждать, что он еврей, — есть Айки и неевреи. Но Агата Кристи прямо говорит: мать высокомерного Айка —
еврейка. Обыкновенно уничижительные национальные определения принадлежат персонажам Агаты Кристи. Пассаж о
лже-Антуане — редкий случай (кажется, других и не знаю), когда Агата Кристи высказывается на сей счет от себя лично.

Скрепя сердце, Мэдж сняла трубку.
Все вышло именно так гадко, как она себе представляла. Сиплый голос язвительной маленькой еврейки гневно бежал по
проводам:
— Что это такое, миз Хадказл? Змерть? Похороны? Разве вы
не очень хорошо знаете, что у меня нет звободных рук? Вы думаете, я уже поверила таким отговоркам? Вы, я вижу, весело
проводите время.
Мэдж робко перебивала ее, стараясь говорить твердо и
внятно.
— Полиция? Вы говорите — полиция? — Это был почти
визг. — Вы замешаны в полицию?
Еле сдерживаясь, Мэдж объясняла, объясняла. Удивительно, каким грязным увидела все случившееся эта баба на другом
конце провода. Вульгарное дело с полицейским вмешательством... Какая это все же загадка — другой человек!
Отворилась дверь и вошел Эдвард. Увидел разговаривавшую Мэдж, он хотел было удалиться, но она остановила его.
— Эдвард, останься. Пожалуйста. Очень прошу тебя.
Присутствие Эдварда придавало ей силы, нейтрализуя яд.
Она убрала руку, прикрывавшую микрофон.
— Что? Да. Прошу прощения, мадам, но, в конце концов, едва ли тут есть моя вина...
Неприятный голос завизжал со злобным хрипом:
— Что у вас это за друзья? Что они за люди, если у них там полиция и убили человека? Я лучше позабочусь, чтобы вообще не
нужно ваз обратно! Я не могу портить репутацию моей фирмы.
Мэдж вставляла сожалеющие, уклончивые слова. Наконец,
со вздохом облегчения, положила трубку. Ее мутило и трясло.

[209]
ИЛ 9/2022

Михаил Горелик. Агата Кристи: евреи, и не только евреи

Через одиннадцать лет Агата Кристи осознала, что описанный конфликт таит возможности, очевидным образом недоиспользованные. И пускает в ход писательское мастерство
в романе “Убийство у бассейна” (1946), опубликованном через десяток лет после “Убийства в облаках”: прекрасная английская девушка в стесненных обстоятельствах оказывается
в подчинении у гадкой еврейки.
Мэдж Хадкасл, продавщица магазина женской одежды, гостит в уик-энд в имении своих богатых родственников. Происходит убийство. Мэдж звонит хозяйке магазина — объяснить, что
в связи с полицейским расследованием не может быть на работе. Эдвард — дальний родственник, друг еще с детских лет.
Мэдж в него влюблена. Эдвард — богатый человек, живущий в
своем поместье и совершенно не представляющий ситуации девушки, вынужденной зарабатывать на жизнь.

[210]
ИЛ 9/2022

— Это я на работу, — объяснила она. — Надо было предупредить, что я не выйду до четверга из-за следствия.
— Надеюсь, они восприняли это должным образом? А кстати, какой он, твой магазин готового платья? А его хозяйка? С
ней можно работать приятно и в полном согласии?
— Я бы выразилась совсем иначе! Еврейка из Уайтчепеля с
крашеными волосами и скрипучим голосом.
— Но, дорогая Мэдж...
Лицо Эдварда отразило такой ужас, что Мэдж чуть не расхо1
хоталась. Он был явно встревожен .

Агата Кристи: биография, и не только…

Уайтчепель — в конце XIX — начале XX века трущобный
криминальный район, в существенной мере с иммигрантским
населением, большой процент которого составляли евреи из
Российской империи. Уайтчепель был своего рода еврейским
гетто Лондона. Именно в Уайтчепеле Джек-потрошитель учил
проституток нравственности. По общему мнению, он был евреем-иммигрантом. Вот из какой клоаки явилась язвительная маленькая еврейка с сиплым голосом. И крашеные волосы ей в
строку.
Инвективы Мэдж — естественная реакция молодой, красивой, воспитанной девушки с хорошим вкусом на немолодую, некрасивую, безвкусную, невоспитанную мымру, которая ее тиранит. Даже в том случае, если бы мымра была местной. А тут еще
ментально абсолютно чуждая инопланетянка из черной дыры,
английский толком не знает, мы этого и Эркюлю Пуаро не спускали — вот от какого чудовища приходится зависеть!
Интересно, что хозяйка магазина требует обращения к себе
не “миссис”, а “мадам”, декларируя себя таким образом (не сказать, что успешно) как француженку — не с Брутон ли стрит?
Через несколько страниц Эдвард приходит в магазин к
Мэдж.
В конце помещения маленькая женщина с толстым носом и
красными от хны волосами сварливым тоном улещивала тучную
и сбитую с толку покупательницу по поводу каких-то переделок
в вечернем туалете. Из кабины по соседству грянул сердитый
женский голос:
— Ужас, просто ужас! Может быть, вы принесете мне что-нибудь приличное?
В ответ зазвучал кроткий полушепот Мэдж — почтительный,
убеждающий:

1. Здесь и далее перевод А. Горянина.

[211]
ИЛ 9/2022

Михаил Горелик. Агата Кристи: евреи, и не только евреи

— Вот это, винного цвета, оно очень нарядное. И, по-моему,
вам пойдет. Не примерите ли?
— Если я вижу, что вещь не годится, с чего это я буду тратить
на нее время? Проявите хоть чуточку заботы. Говорю я вам, что
не хочу красного. Да вы хоть слышите, о чем вам толкуют...
Шея Эдварда побагровела. Он надеялся, что Мэдж швырнет
платье в лицо этой гнусной женщины. Но она вместо этого забормотала:
— Дайте-ка взглянуть еще раз. А зеленое вам, наверное, не
понравится, мадам? Или вот это, персиковое?
— Кошмар, настоящий кошмар! Нет, я не вижу ничего путного. Пустая трата времени!
Но тут мадам Элфредж, закончив с тучной покупательницей, направилась к Эдварду, испытующе глядя на него. Он собрался с мыслями.
— Есть ли здесь... Могу ли я поговорить... Мне нужна мисс
Хадкасл.
Брови мадам Элфредж поднялись, но, оценив то, что костюм на Эдварде был от Сэвиля Роу, она изобразила улыбку, любезность которой отталкивала больше, чем недовольная мина
до этого. В кабине раздался раздраженный голос:
— Осторожней! Какая вы неловкая! Вы порвали мне сетку
для волос.
И нетвердый голос Мэдж:
— Мне так жаль, мадам.
— Что за неуклюжесть дурацкая! — Сказано это было сквозь
зубы. — Нет, нет, я сама. Мой пояс, пожалуйста.
— Мисс Хадказл освободится через минуту, — сказала мадам
Элфредж. Ее улыбка стала злой.
Из кабины с гневным видом вышла рыжеволосая женщина
со свертками в руках и направилась к выходу. Мэдж, в строгом
черном платье, открыла ей дверь. Она выглядела бледной и несчастной.
— Я пришел вытащить тебя в ресторан, — сказал Эдвард без
предисловий.
Мэдж бросила быстрый взгляд на часы.
— Я смогу освободиться только четверть второго, — начала
было она. Было десять минут второго.
Мадам Элфредж благосклонно заметила:
— Вы можете уйти и сейчас, если хотите, мисс Хадказл, раз
ваш друг зашел за вами.
Мэдж пробормотала: “О, благодарю, мадам Элфредж”, а Эдварду: “Я буду готова через минуту”, и скрылась в недрах магазина.
Эдвард, ошарашенный тем, как мадам подчеркнула слово
“друг”, стоял в неловком ожидании.

[212]

Агата Кристи: биография, и не только…

ИЛ 9/2022

О времена! О нравы! Нынешним молодым людям надо объяснять, почему из-за невинного слова “друг” Эдвард так возбудился.
“Костюм от Севиля Роу”. Можно подумать, что Севиль
Роу — имя дизайнера или владельца ателье, но это не так.
Речь идёт о Сэвил-Роу — лондонской улице, где расположены
с середины XIX века, если не раньше, и по сей день самые фешенебельные ателье мужской одежды.
Покупательницы, как они описаны в этой сцене, ничем не
уступают хозяйке, однако Агата Кристи не связывает их поведение с происхождением: они же аборигены, не из Уайтчепеля вылезли и нормально говорят по-английски.
Через пять лет (“Встреча в Багдаде”) та же история. Героиня романа Виктория, артистическая натура, любит пародировать кого ни попадя. Однажды на работе она, полагая,
что ее шеф, мистер Грингольц (отчетливый национальный
маркёр) отсутствует, развлекает коллег представлением разговора в лицах своего шефа с женой.
Виктория создала изумительную карикатуру этой дамы,
безупречно имитируя как ее пронзительный голос, так и кошмарный центральноевропейский акцент, от которого миссис
Грингольц так и не сумела избавиться.
— Значит, такой диван, как у миссис Дивтакис, ты мине купить
не хочешь? Только не надо говорить, что у тибе нет денег! Для той
высокой блондинки, с которой ты шляешься по ресторанам, у тибе деньги находятся... Думаешь, я не знаю ни о чем?.. Плевать я хотела на ту девчонку, но я желаю иметь диван... Это было деловое
свидание?.. Брось! Не бери мине за дурочку! Что, я от помады следы не заметила?.. Значит, с диваном решено... И я закажу сибе ту
норковую накидку, о которой мы говорили... Норка поддельная,
стоить будет дешево, так что это великолепная сделка...
Как раз в этом месте Виктория обратила внимание на то,
что ее слушатели вдруг с лихорадочным рвением принялись за
работу. Обеспокоившись, она обернулась. За ее спиной стоял
мистер Грингольц. У Виктории вырвалось ошарашенное “Ах!”,
1
а мистер Грингольц молча прошел к себе в кабинет .

Центральноевропейский акцент здесь определенно эвфемизм. Именно так и понимает переводчик, стилизуя речь
“этой дамы” под псевдоместечковую.
Ничего удивительного, что мистер Грингольц указал артистической натуре на дверь — что, впрочем, пошло Викто-

1. Перевод А. Креснина.

рии только на пользу. Девушка была плохой секретаршей: избавившись от нее, мистер Грингольц ничего не терял. Не думаю, что мистер Смит поступил бы иначе. Национальность
хозяина никакой функциональной роли тут не играет. Но
Агате Кристи важно, чтобы здесь был не Смит, а именно что
Грингольц — из понаехавших и, с помощью денег, получивших власть помыкать нашими девушками.
Повторяемость этого сюжета на протяжении многих лет
говорит о том, что он был важен Агате Кристи не только инструментально, но в той или иной мере задевал ее. И это чувство не только индивидуально: оно вписывается в определенную субкультуру, к которой принадлежали многие, например,
Честертон, реагировавший на социальную динамику евреев в
Англии куда острее.

[213]
ИЛ 9/2022

Русский еврей Себастьян Левин, персонаж романа “Хлеб великанов” (1930), — главный еврей Агаты Кристи: ни один из
еврейских персонажей не занимает такого места в ее сочинениях, с первых до последних страниц, по сравнению с ним
прочие одномерны, мимолетны, второсортны.
“Хлеб великанов” — социально-психологический роман,
написанный под именем Мэри Уэстмакотт. Мэри Уэстмакотт
детективов не писала: что за жанр такой? связывает автора по
рукам и ногам и вообще — ничего интересного.
Жизнь гениального английского композитора Вернона
Дейра, по ходу дела меняющего имя и биографию, — Мери
Уэстмакотт (Агата Кристи поощрительно улыбается) пускает
в ход сюжет Эноха Ардена (слегка модифицированный).
Далее для простоты буду именовать автора романа Агатой
Кристи — надеюсь, Мэри Уэстмакотт не будет в претензии.
Роман завершается судьбоносным выбором между женщиной и музыкой: у ласковых колен ничего путного не создашь.
Или-или. (Правда, в романе эта простая оппозиция осложнена сюжетными частностями.) Что говорит невидимый
Фрейд, не разобрать, слишком расстояние велико — должно
быть, одобряет. Оскорбленная женщина, внучатая племянница Регины Ольсен, хлопает дверью и покидает роман. Герой,
ну наконец-то, чего и приходить было, с облегчением возвращается к нотам. Занавес. А в прологе гениальное сочинение
исполняется — кольцевая структура.
Большая русская тема. Вернон Дейр перебирается на некоторое время в послереволюционную Россию и пишет Себа-

Михаил Горелик. Агата Кристи: евреи, и не только евреи

Сломанная дудочка

[214]

Агата Кристи: биография, и не только…

ИЛ 9/2022

стьяну Левину письма. Большевизм воспринимается Агатой
Кристи, английским обществом (в ее изложении) и героями
романа как грандиозное явление авангарда.
Наличествует усадьба и беднеющее аристократическое семейство. Любимые Агатой Кристи английские девочки, девушки, женщины. Семейные отношения. Можно все это с наслаждением описывать без оглядки на усы Эркюля Пуаро и
розы мисс Марпл, не опасаясь гибельного для детектива психологического усложнения, не адаптируя сюжет к логике расследования, к необходимости убивать, сколько ж можно! —
разве что на войне. Детство Дейра описано с большой тонкостью, бросающиеся в глаза пересечения с детством Лужина.
Вот фрагмент романа, где маленький герой выясняет отношения с Богом.
После Няни шел Бог. Бог тоже был для Вернона исключительно реальным, в основном из-за того, что он так плотно заполнял
разговоры Няни. Няня знала, что ты делаешь, почти всегда, но
Бог знал все, и Бог был даже еще более удивительным существом,
чем Няня, если это только возможно. Например, ты не мог видеть
Бога, что было несправедливо, потому что это давало ему преимущество: он-то тебя видел. Даже в темноте. Иногда, лежа ночью в
кровати, Вернон думал, что вот Бог сейчас смотрит на него из
темноты, и от этой мысли по спине пробегали мурашки.
Но вообще-то по сравнению с Няней Бог не очень досаждал
Вернону. О нем можно было просто не вспоминать — пока Няня
не заведет о нем разговор. Однажды Вернон взбунтовался.
— Няня, знаешь, что я сделаю, когда умру?
Няня в это время вязала носок. Она сказала:
— Один, два, три, четыре — ну вот, упустила петлю. Нет, мистер Вернон, не знаю, конечно.
— Я пойду в рай... я пойду в рай... и прямо к Богу, прямо к нему пойду и скажу: ты ужасный человек, я тебя ненавижу!
Тишина. Ну вот. Он сказал. Немыслимая, неописуемая дерзость! Что-то теперь будет? Какая страшная кара, земная или небесная, падет на его голову? Он ждал, затаив дыхание.
Няня подхватила петлю. Посмотрела на Вернона поверх очков. Невозмутимая, безмятежная.
— Вряд ли Всемогущий обратит внимание на то, что болтает
гадкий мальчишка. Винни, подай, пожалуйста, вон те ножницы.
Вернон удрученно ретировался. Не получилось. Няню не со1
крушить. Мог бы и сам догадаться .

1. Здесь и далее в этом разделе перевод Е. Чевкиной и Е. Максимовой.

К еврейскому делу совсем не идет, но больно текст хорош.
Слово “раса” постоянно повторяется в отношении евреев.
А это ведь Англия — не Германия. Важное слово западного тезауруса своего времени.
Семья Левиных покинула Россию, спасаясь от погромов.
Эмиграция евреев из России в конце XIX века совсем необязательно была вызвана погромами, совсем не в первую очередь, да
и не касались погромы миллионеров, но у Агаты Кристи, как и у
ее английских, и не только английских, читателей обобщенное
и стереотипное представление о русско-еврейской истории.
Левины принимают англиканство, их набожность демонстративна, покупают усадьбу рядом с усадьбой Дейров, занимаются церковной, и не только церковной, благотворительностью,
хотят быть, как все, хотят быть своими, и все равно чужие, все
равно евреи, хоть лбом расшибись, всякое лыко в строку, мальчик живет, чувствуя себя одиноким и противопоставленным
внешнему миру, враждует с соседскими детьми, пока Вернон и
его двоюродная сестричка не предлагают ему дружбу и не разрушают ситуацию тотальной враждебности, — пораженный Себастьян Левин (ничего доброго не ждал) сохраняет к ним признательность и любовь на всю жизнь.

[215]
ИЛ 9/2022

Переход усадеб из владения родовой аристократии в руки
пришлых, из ниоткуда (Россия, в сущности, дикая, сказочная
страна), без репутации, с деньгами неизвестного происхождения носил травмирующий для англичан характер. Но когда денег много, они поневоле внушают завистливое уважение. Агата
Кристи показывает, как евреи-мигранты врастают в английскую
жизнь, как меняются их вкусы, как появляется репутация, как
меняется отношение к евреям, как они все-таки становятся
своими и все-таки остаются евреями. В том числе и “грязными
евреями-иностранцами”.
Еще вчера миссис Левин, мать Себастьяна, одевалась совершенно немыслимо, а уже сегодня ее твид более твидовый,
чем у соседок (tweedier tweeds than her neighbour’s). Как все
евреи, легко приспосабливается, но определенно перебарщивает. Ироническая женская реплика, где голос деревенских дам неотличим от авторского голоса.
Еврейская мама тщетно мечтает, чтобы сын женился на
еврейской девушке, на нормальной еврейской девушке, но
где ж ее взять: Агата Кристи не потрудилась ввести в роман

Михаил Горелик. Агата Кристи: евреи, и не только евреи

Это чувство Себастьяна мог понять только еврей. Неумирающая благодарность изгоя, которому никогда не забыть оказанного благодеяния.

[216]

Агата Кристи: биография, и не только…

ИЛ 9/2022

ни одной — нужды нет. Себастьян Левин — джентльмен, принадлежит к английской элите, и ему приятно думать, что женщина, к которой он пришел в гости, не принимает его “за разжиревшего еврея”.
Себастьян Левин никак не связан с “еврейским”, у него
нет еврейских идей, еврейского сантимента. Персонаж, у которого это было бы, просто невозможен в романах Агаты
Кристи: таковых не встречала, не ее круг, не могла бы их описать. Поэтому она наделяет своего героя картиной мира, не
связанной ни с идеями, ни с сантиментом, но опознающейся
в ее референтной группе как специфически еврейская: отношение к деньгам, прагматизм, вера в деньги, умение пользоваться ими, безошибочное коммерческое чутье. И, конечно,
изощренный еврейский ум. Правда, некоторые считают его
специфически русским.
В романе разыгрываются два стереотипа: еврей как чужак
с деньгами, прибирающий к рукам добрую старую Англию, и
как человек, противостоящий викторианской картине мира, — она ему не дорога, он не впитал ее с молоком матери. Еврей воспринимается как представитель импортированного
из России и замешанного на большевизме авангарда.
Себастьяна Левина связывают с Верноном Дейром узы
дружбы. Он помогает ему, вкладывает в его творчество большие деньги. Вернон Дейр отвечает ему любовью и благодарностью.
Вместе с тем в либретто своей первой оперы он вводит такой сюжет. Музыкант влюблен в золотоволосую красавицу, но
у него нет денег, чтобы жениться. Он закладывает торговцу-еврею свою зеленую шляпу и дудочку, символически репрезентирующие его личность и его творчество. Через некоторое время музыкант возвращает долг. Еврей с издевательским смехом
бросает ему под ноги разорванную шляпу и сломанную дудочку. Музыкант остается без девушки, без денег, без творчества.
Классическая средневековая маска еврея-ростовщика — разрушителя органической жизни с ее природой, романтикой, культурой.
Платон мне друг, но истина дороже.
В творческом акте архетип всплывает из бессознательного на поверхность.

Культурный немец доктор Гордан
Теперь эпизод не из романа, а из мемуаров Агаты Кристи
(“Автобиография”, 1977, посмертное издание):

На самом деле герой этого рассказа не немецкий нацист
доктор Гордан, но сама Агата Кристи. Почти в каждом ее произведении есть убийца. Зло в человеческой душе не было для
нее чем-то неожиданным. Она постоянно размышляла о зле.
Умело и рутинно пользовалась как необходимым и важным
элементом сюжета. Удивить ее было трудно. Казалось бы, никаких иллюзий. Тем не менее, как мы видим, доктор Гордан
ее поразил: “Есть вещи, которые — когда в конце концов убеждаешься в них — повергают в отчаяние”.
Агата Кристи столкнулась с декларацией зла, превосходящего все мыслимые формы. Сказанное доктором Горданом
выходило за пределы картины ее в общем-то викторианского
мира. Убить из-за денег. Понятно. Из-за денег у нее главным
образом и убивают. Для сохранения репутации. Для устранения свидетелей. Конкурентов. Жену убить. В гневе убить. Ряд
легко продолжить. Но чтобы из принципа истребить целый
народ?! Людей, которых ты никогда не видел. Которые никак
и ничем тебя не задели. И идея коллективной ответственности была ей совершенно чужда.
То, что сказал доктор Гордан, казалось чистой воды безумием, но все-таки индивидуальным безумием: чудовищная
идея не могла быть реализована в мире, как его себе представляла Агата Кристи. И десяти лет не пройдет, как представление о мире рухнет. Острота реакции Агаты Кристи вы-

1. Перевод М. Макаровой, И. Дорониной и В. Чемберджи.

[217]
ИЛ 9/2022

Михаил Горелик. Агата Кристи: евреи, и не только евреи

В Багдаде нас пригласили на чай к доктору Гордану. Он слыл
неплохим пианистом и играл в тот день Бетховена. У него была
красивая голова и, глядя на него, я подумала, какой это замечательный человек: всегда любезен и тактичен. Но вот кто-то невзначай упомянул о евреях. Доктор Гордан изменился в лице,
причем изменился поразительно, я никогда не видела такого
жесткого выражения.
— Вы не понимаете, — сказал он. — Возможно, у вас евреи не
такие, как у нас. Они опасны. Их следует истребить! Ничто другое не поможет!
Я уставилась на него, не веря своим ушам. Но он имел в виду
именно то, что сказал. Тогда я впервые столкнулась с ужасом,
который позднее пришел из Германии. Для тех, кто много путешествовал, думаю, кое-что было ясно уже тогда, но обыкновенным людям в 1932—1933 годах явно не доставало способности
предвидеть. <...> Есть вещи, которые — когда в конце концов
1
убеждаешься в них — повергают в отчаяние .

[218]
ИЛ 9/2022

звана не только чудовищностью идеи, но именно что покушением на картину мира.
В эпизоде слиты впечатления трех разных времен: непосредственные впечатления от встречи с доктором Горданом, время,
когда она узнала, что идеи доктора Гордана в значительной мере реализованы, и время, когда она писала свои воспоминания.
Писала уже пожилой женщиной, прошло столько лет, и вот она
вновь переживает охватившее ее тогда отчаяние.
Сильный эпизод. Непонятно, почему она не включила его
ни в один из своих романов. Или в каком-то превращенном
виде все же включила, но это изгладилось из моей памяти?
Милый, тактичный, красивый, Бетховена играет. Ни одного убийцу Агаты Кристи по внешним проявлениям не заподозришь. Проще всего сказать об убийцах: “нелюди”. Так часто и
говорят. Все много хуже: убийцы — люди, и никто не гарантирован. И культура — что ж, культура, увы, ни от чего не спасает.

Еврейская типология Агаты Кристи

Агата Кристи: биография, и не только…

Вот некоторое summery сказанного выше: типология инструментального использования Агатой Кристи еврейской маски.
1. Опциональная поверхностная индивидуализация, при
которой национальность не играет решительно никакой роли
и может быть безболезненно заменена (Солли, доктор Розен).
2. Использование зловещего стереотипа (доктор Бауэрстайн, ростовщик из либретто Вернона Дейра).
3. Использование “еврейского” как триггера, переводящего локальное криминальное происшествие в ранг всемирной
драмы (“Восточный экспресс”).
4. Еврейская социальная агрессия (конфликт английской
девушки с работодателем-евреем).
5. Еврей-капиталист. Еврей — представитель авангарда,
противостоящий викторианской культуре (Себастьян Левин).
6. Еврей со своим контекстом (Мици, мадам Элфридж, Себастьян Левин).
Насколько уместно и корректно включение в эту типологию
“Хлеба великанов” — вопрос. Все-таки национальное в детективе Агаты Кристи носит характер маски: условной, однозначной, инструментальной, в то время как в социально-психологическом романе речь идет о живом, индивидуальном,
ускользающем от определения человеческом лице.

У Мици — трагический опыт катастрофы европейского
еврейства. У мадам Элфридж — трудный, может быть мучительный, опыт эмиграции и социального становления на новом месте, который для нас, читателей, совершенно закрыт,
а для Агаты Кристи неинтересен. Персонажно он интерпретируется как абсолютно отрицательный, формирующий женщину, у которой все безобразно: и лицо, и одежда, и душа, и
мысли, и голос, и крашенные хной волосы. Что может быть
доброго из Уайтчепеля? Все-таки зря я ради красного словца
оклеветал мадам Элфредж: про одежду ничего не сказано, это
же магазин женского платья, наверно, одежда была в пределах благоразумия.
Что касается других евреев в детективах Агаты Кристи, у
них вообще нет никакого национального контекста, поэтому
они с такой естественностью и вписаны в социальную среду.
Линда Арден — трагическая актриса Запада, не имеет никаких точек пересечения с “еврейским”. Ее дочь Соня крещена,
стало быть, крещена и малышка Дейзи, гибель которой запускает сюжет “Восточного экспресса”. По-видимому, то же можно сказать и о Сониной младшей сестре — графине Адрени.
Их еврейство чисто номинально и, соответственно, никак не
проявляется, они ничем не отличаются от своего социального окружения. Что ж, каких евреев Агата Кристи встречала в
жизни, таких и приглашала на страницы своих книг.
Напоследок очевидное: “национальное” находится обыкновенно на периферии детективных историй Агаты Кристи, так
что большинство читателей не обращают на него никакого
внимания. Единственное исключение — “Восточный экспресс”, где не заметить это невозможно; парадоксальным образом важная для понимания еврейская тема не артикулирована.
Рассмотрение творчества Агаты Кристи с точки зрения
“национального” дает не слишком широкий обзор, зато позволяет лучше увидеть некоторые вещи, в частности, устойчивую европейскую ксенофобию ХХ века. В Англии, впрочем, вполне умеренного свойства.

[219]
ИЛ 9/2022

Детская сказка не для детей

Эрик Орсенна
[220]
ИЛ 9/2022

Грамматика — тихая песня
Перевод с французского, вступление и послесловие
Алины Поповой

От переводчика
Вступление
“Грамматика — тихая песня” Эрика Орсенна — очень известная книга. Она
вышла во Франции в 2001 году и уже трижды переиздана. Успех был так
велик, что автору пришлось написать четыре тома продолжения. Читатели
и критики сравнивают эту книгу с “Алисой” и “Маленьким принцем”, а из
более современного — с педагогическим бестселлером Даниэля Пеннака
“Как роман”. Некоторые считают, что эта книга — про французский язык.
И поэтому ее невозможно перевести. Но при этом она уже переведена на
пятнадцать языков, в том числе на китайский.
Взрослая это книга или детская, сказать трудно. Взрослая — не только
потому, что она нравится учителям, которые преподают язык и литературу,
родителям и всем, кто любит читать и радуется хорошо написанному тексту. Не только потому, что начинается с пародии на формализованные до
предела методики школьного образования. А еще и потому, что это волшебная и грустная сказка, в том числе и для взрослых. Кто же пишет детские сказки про развод родителей, про то, как близкие не понимают друг
друга, но все равно им приходится уживаться вместе, про то, что бывают

© Еditions Stock, 2001
© Алина Попова. Перевод, вступление, послесловие, 2022

[221]
ИЛ 9/2022

Эрик Орсенна. Грамматика — тихая песня

люди, более чуткие к словам, а бывают — к музыке, и, наконец, про то, как
сложно живется школьным учителям?
Орсенна объяснял, что написал эту книгу потому, что, при всем уважении
к сегодняшним преподавателям, он не понимает вопросов и заданий, которые
должны выполнять в школе его собственные дети. По его мнению, литературе
и особенно языку в сегодняшней школе учат скучновато, детей перегружают
научными терминами и сложными схемами, а для воображения и радости просто не остается места. Впрочем, каждый из нас, вероятно, сталкивался с бесконечными дискуссиями о том, почему дети нынче не читают и неграмотно пишут, так что убеждать в актуальности этой темы не приходится.
Взрослые, вероятно, оценят и такое неожиданное обстоятельство. Орсенна — член Французской академии и политический деятель, он был советником по культуре при президенте Франсуа Миттеране, потом — членом Госсовета Франции. Однако чтобы выразить свое критическое
отношение к тому, как учат языку и литературе в сегодняшних французских
школах, он написал не статью, не циркуляр и не речь, а сказку, которая помогает взрослым и детям вспомнить, что язык — это живое существо, что с
ним можно играть и любить его.
Причем совершенно неважно, какой язык, французский или русский, —
ведь творческий, игровой подход, конечно же, возможен к любому человеческому языку. Одна из героинь нашей сказки, мадемуазель Лорансен, — молоденькая учительница, которая страшно любит Лафонтена, но при этом не боится объяснить детям на уроке, что значит слово “экскремент”, — говорит
своим ученикам: “...вам достался один из самых прекрасных языков на земле. Язык и есть ваша родина. Разбирайтесь, как он устроен, придумывайте
свой собственный. И всю жизнь он будет вам самым близким другом”.
Во время кораблекрушения Жанна и Тома теряют дар речи, а на волшебном острове постепенно обретают его заново. Жанна учится играть со
словами-бабочками, они садятся на бумагу — получаются фразы. Случайно она открывает запретную дверь — и знакомится с тремя французскими
писателями. Она украдкой заглядывает в их тексты, чтобы понять, как же
они пишут, в чем разница. Дальше — несколько коротких и немудрящих
диалогов, но это разговор о сути литературы, о связи формы и содержания.
Вот Жанна встречает Марселя Пруста (а про него любой француз узнаёт в
школе, что он писал очень длинными предложениями и мучился приступами астмы):
“Тут я догадалась, почему он задыхался. Наверно, это длинные предложения обматывались вокруг шеи и мешали ему дышать.
— Почему ты пишешь такими длинными фразами?
— Если хочешь поймать рыбу, которая плавает у самой поверхности,
можно ловить на короткую леску с одним крючком. А для других, глубоководных рыб нужны очень длинные снасти.
— Как твои предложения?
— Да, ты все правильно поняла. Теперь, пожалуйста, дай мне поработать. Когда я отвлекаюсь от своих фраз, мне еще труднее дышать.

[222]

Детская сказка не для детей

ИЛ 9/2022

— Мне так тебя жалко. Я буду тебя защищать, всегда.
— Спасибо, Жанна”.
Об этой книге пишут, что она подходит всем детям от 9 до 99 лет. Собственно, всем, кто любит играть.
Орсенна рассказывал, что перед первым изданием книги его уговаривали убрать из названия слово “грамматика” — дескать, оно навевает на
французских читателей такую тоску, что книга не будет продаваться. Писатель отстоял свое название — и вот: во Франции продано около 500 000
экземпляров этой сказки. Взрослые, которые хоть немного интересуются
книгоизданием, поймут, насколько это фантастические цифры.
В этой сказке, как в любой хорошей книге, — несколько слоев. Один из
них — грустная история про то, как дети попали в кораблекрушение и уцелели — единственные из всех пассажиров и экипажа своего корабля. Так
они оказались на волшебном острове и встретили необычных людей.
Другой слой: это книга про язык, про то, как живут слова, как они связываются друг с другом, подчиняются одним законам и нарушают другие.
Третий слой: оказывается, мир, который описал Эрик Орсенна и в котором есть голубое прозрачное море, пальмы, хижины на берегу и темнокожий месье Анри с гитарой, — не придуман им самим. Образ этого острова,
как и название книги — “Тихая песня”, пришел из творчества темнокожего певца с гитарой — французского шансонье Анри Сальвадора. Его отец
и мать родились на Антильских островах — может быть, поэтому стал он
писать именно такие песни: поэтичные и солнечные, немного наивные.
Мир, созданный Анри Сальвадором, очаровал слушателей, сегодня уже
можно сказать, “старшего поколения” (этот шансонье родился в 1917-м и
умер в 2008-м). В России его творчество мало кому известно, и мы не можем рассчитывать на то, что для наших читателей эта отсылка будет такой
же понятной, как для французов. Дело в том, что Эрик Орсенна цитирует в
своей сказке несколько фрагментов из песен Сальвадора, и заглавие книги взято из того же источника, мало того: писатель и своего героя с гитарой назвал по одному из дисков Сальвадора — “месье Анри”. А сам месье
Анри, один из главных героев, можно сказать, “дух острова”, — довольно
сильно напоминает этого барда, о чем пишут многие французские критики.
Что же в такой ситуации делать переводчику? Как показать путь в этот
мир, который в России не известен ни детям, ни большинству из родителей? Написать длинное примечание о том, кто такой Анри Сальвадор, перевести для примера несколько его песен — можно, но это не создаст атмосферы, не передаст яркого света тропического солнца и шелеста
пальмовых листьев... Ведь в книге цитаты из его песен совсем маленькие.
Но у переводчиков есть другой прием: заменять одну языковую игру — другой, подобной. Поэтому я и решила заменить один островной мир,
от которого в книжку попала только частичка, а весь он нам, к сожалению,
не виден и не известен, переводом кусочка песни этого не изменишь, —
другим островным миром, который еще хорошо помнится читателям. Это

мир островов и корабельной романтики, который придумала наш поэт и
бард Новелла Матвеева.
Ее “страна Дельфиния и город Кенгуру” очень напоминают волшебный
остров, на который попали Жанна и Тома. “Шел кораблик, шумел парусами,
не боялся нигде ничего” — это корабль, на котором они путешествуют.
“Какой большой ветер напал на наш остров” — буря, вызвавшая кораблекрушение. Но это, конечно, не главное: у нас не так уж мало песен про острова и корабли, но совсем не во всех оживают слова, ведется игра с языком. Ведь задача Эрика Орсенна — как раз то, о чем пишет Новелла
Матвеева: “Когда потеряют значенье слова и предметы, на землю для их
обновленья приходят поэты”...
Александр Городницкий вспоминает, как он удивился, когда, приехав в
Австралию, узнал, что в море неподалеку от портового города Мельбурна
находится остров Кенгуру. Для него это была строчка из песни Матвеевой.
Может быть, где-то найдется и остров Эрика Орсенна.

[223]
ИЛ 9/2022

Посвящается Жанне и Жану Кэроль
Благодарю Даниэль Леман,
преподавателя грамматики
в университете Париж-X-Нантер.
Ее знания и утонченное чувство языка
были мне дружеской поддержкой
в этом путешествии.

I

Эрик Орсенна. Грамматика — тихая песня

С

О мной шутки плохи.
С виду я тихая, скромная, витаю в облаках и ростом не
вышла, хотя мне уже десять. Но попробуй меня
тронь — такое устрою! Родители, спасибо им за это огромное,
подарили мне самое боевое имя на свете — Жанна. Как Жанна д’Арк, гроза англичан, пастушка, ставшая во главе целого
войска. Или Жанна из Бове, которой дали прозвище Ашетт —
топор, потому что она с топором в руке защищала свой родной город от солдат Карла Смелого.
А ведь это еще только самые известные Жанны.
Даже мой братец Тома, которому уже четырнадцать, старается мне не перечить. Хоть он и мальчишка, а от них, понятно, добра не жди, но и он усвоил, что со мной лучше жить
мирно.
Вообще-то, на самом деле, я такая и есть: тихая, скромная,
витаю в облаках. Даже если дела хуже некуда. Впрочем, вы сами увидите.

***

[224]
ИЛ 9/2022

Дело было в марте, накануне весенних каникул: ягненок в
тот жаркий день зашел к ручью напиться. А на прошлой неделе мы узнали, как журавль свой нос по шею засунул волку в
пасть. А до того слушали про лягушек, которые просили у богов царя...
Уже поняли? По вторникам и четвергам в нашем классе полно разных зверей, а приводит их учительница. Молоденькая мадемуазель Лорансен влюблена в Лафонтена. И мы с ней гуляем
из басни в басню, словно по загадочным тенистым садам.
— Послушайте, как это сказано:
Свинья под Дубом вековым
Наелась желудей досыта, до отвала;
Наевшись, выспалась под ним;
Потом, глаза продравши, встала
И рылом подрывать у Дуба корни стала.

Или вот это:

Детская сказка не для детей

Пррочь, жалкий экскремент, земных глубин позорр!
Вот так однажды Лев
На Комара излил свой гнев,
Но тот ему бесстрашно дал отпор1.

Когда мадемуазель Лорансен читает Лафонтена, она то
краснеет, то бледнеет — как и положено влюбленным.
— Смотрите, всего-то несколько строк, но какой живой
рассказ получается. Сразу ясно, до чего противная эта свинья... А во втором фрагменте — прислушайтесь: прямо в тексте звучит рычание льва...
— Мадам, а что такое “экскремент”?
— Просто какашки, Жанна.
Да уж, наша учительница, не смотрите, что молоденькая и
блондинка, за словом в карман не лезет — спокойно называет
вещи своими именами.
— Слушайте, вам повезло, вам достался один из самых прекрасных языков на земле. Язык и есть наша родина. Разбирайтесь, как он устроен, придумывайте свой собственный. И
всю жизнь он будет вам самым близким другом.

1. Фрагмент из басни Жана Лафонтена “Лев и комар” дан в нашем переводе. В классических переложениях нет умного слова, которого не знает
Жанна. Остальные фрагменты басен Лафонтена цитируются в переводах
И. А. Крылова. (Здесь и далее — прим. перев.)

***

Тем мартовским утром в класс вместе с месье Безансоном,
нашим директором, явилось какое-то засушенное существо.
Мы не успели даже понять, мужчина это или женщина, — зато
[225]
вокруг сразу повеяло холодом.
ИЛ 9/2022
— Здравствуйте, дети, — начал директор. — Сегодня у вас
на уроке будет присутствовать мадам Воблано: она осуществляет плановую проверку...
— Не будем тратить время, — перебила гостья, и директор
выкатился вон из класса (хотя вообще он ужасно строгий, я
никогда еще не видела его таким покорным). Потом она кивнула нашей мадемуазель Лорансен: — Продолжайте. С того
места, где остановились. Не обращайте на меня внимания.
Бедная наша учительница! О таком скелете разве забудешь? Но она потерла ладони, набрала побольше воздуха и
бодро начала:

— Ягненок, или агнец, как вы знаете, — воплощение невинности, безобидное создание. Говорят “кроткий, как ягненок”,
или “мягкий, как шерстка ягненка”. По первой строчке мы
представляем себе мирную, безмятежную картину. Ягненок
появился у ручья случайно, ведь можно было сказать: “ягненок пришел попить”, а в басне — “зашел”, значит, мог и не зайти. Во второй строке ситуация накаляется: по слову “беда” мы
уже понимаем, что ягненка ничего хорошего не ждет. В
третьей узнаём, что поблизости рыскал волк. “Рыскал” — емкое слово: в нем слышится и искал, и трусил рысью... И еще
это глагол несовершенного вида: помните, я вам объясняла,
что это означает незаконченность действия: в третьей строке он еще не заметил ягненка, еще могло бы случиться чудо...
Но: “ягненка видит он”. Вы обратили внимание, что время изменилось? Сперва все было в прошедшем (зашел, рыскал), а
тут — настоящее. Волк видит ягненка сейчас. Вот оно, волшебство: слова могут сами показывать то, о чем они говорят. Мы
с вами здесь, в классе, но на этом “видит” мы как будто оказались рядом с ними, у ручья: вот волчище, он долго рыскал, он
страшно голодный, вот маленький белый ягненок, он случайно зашел к ручью, и тут волк...
Мадам Воблано явно нервничала. И все громче постукивала по парте ногтями, покрытыми ярким фиолетовым лаком.

Эрик Орсенна. Грамматика — тихая песня

Ягненок в жаркий день зашел к ручью напиться;
И надобно ж беде случиться,
Что около тех мест голодный рыскал Волк.
Ягненка видит он...

[226]

Детская сказка не для детей

ИЛ 9/2022

— Ближе к теме, мадемуазель, меньше эмоций и ближе к
теме!
Лорансен шагнула к окну, словно хотела позвать на помощь, и продолжала:
— Лафонтен в этой басне играет со временами глаголов. Мы
ведь не ожидали здесь настоящего времени, было бы естественно так и продолжать в прошедшем: “волк увидел ягненка”, но в
этом не было бы напряжения, мы бы не поняли, что именно сейчас что-то произойдет. И вы заметили, конечно, необычное ударение: “на добычу”? В те времена оно было допустимо, а сейчас
стало профессионализмом, так говорят только шахтеры... А
дальше — второй глагол в настоящем времени: “на добычу стремится” — мы чувствуем скорость, волк бросается на ягненка, не
раздумывая. И уже понятно, что ягненку от него не уйти.
— Ясно, ясно. Нечеткость, туманные рассуждения. Вы пересказываете текст, вместо того чтобы дать ученикам представление о нарративной структуре. Как происходит тематическое
развертывание? Каковы речевые характеристики персонажей? Что перед нами: рассуждение или повествование? Вот
ключевые вопросы, вокруг которых должен строиться урок!
Скелетиха-Воблано встала и направилась к двери:
— Мадемуазель, у вас нет никаких методических навыков.
Вы не следуете рекомендациям министерства. Не прививаете
учащимся научный подход, не знакомите с терминологией!
Ни слова не сказали об основных формах речи — повествовательной, описательной и аргументативной!
Для нас все эти умные слова, конечно, звучали полной тарабарщиной. Похоже, что и мадемуазель Лорансен они не
слишком нравились:
— Видите ли, мадам, все это очень сложные понятия! А моим ученикам нет еще и двенадцати, это ведь пятый класс.
— Ну и что? Школьники должны приобщаться к современным научным разработкам, это их право.
И тут прозвенел звонок.
Скелетиха-Воблано уселась за учительский стол, вытащила
какой-то бланк, заполнила его и протянула нашей бедной заплаканной мадемуазель.
— Милочка, необходимо срочно восполнить ваши методологические пробелы. Вам повезло: курсы начнутся послезавтра. Адрес института, где они проходят, указан на бланке. И
нечего хныкать, неделя интенсивного повышения квалификации — и вы поймете, как нужно работать.
Она осклабилась: “До свидания, дети”.
Мы молча сидели на своих местах.

Мадам Воблано в сопровождении Безансона, который с
той же подобострастной улыбочкой дожидался ее в коридоре, устремилась на поиски новых жертв.
***

[227]
ИЛ 9/2022

Вообще-то, в тот день нам полагалось вопить от счастья, петь и
плясать, ведь начались каникулы. А мне к тому же предстояло переплыть Атлантику на корабле. Но мы сидели тихо. Глядели друг
на друга, приоткрыв рот, как рыбки в аквариуме. То, что случилось с нашей мадемуазель Лорансен, нас потрясло. Что за “интенсивное повышение квалификации” ждет ее в этом ужасном институте? Вот уж не думала, что для учителей тоже придуманы
учителя. И что эти учителя учителей такие строгие и страшные.
***

Ночью мне приснилось, что кто-то пытается клещами вскрыть
мне череп и затолкать туда пригоршни слов, которые уже были
наготове, — сушеные, словно рыбьи скелеты. К счастью, Лев,
Комар и Ягненок защитили меня и прогнали злыдня с клещами.
А вечером следующего дня мы с братом были уже на корабле.

Буря началась, как все бури. Горизонт качнулся, столы поехали вбок, стаканы зазвенели, наталкиваясь друг на дружку.
В честь того, что мы вот-вот прибудем в Америку, капитан
теплохода организовал в самой просторной каюте “международный чемпионат по скрэблу”. Ну вы знаете, скрэбл — такая
странная, довольно занудная игра, ее еще называют “эрудит”.
На пластмассовых квадратиках выдавлены буквы, и нужно собирать из них редкие слова. И чем более редкое слово ты выдумаешь, чем больше в нем всяких невообразимых букв, вроде
“ф” или “щ”, тем больше получаешь очков.
Чемпионы и чемпионки по редким словам переглянулись.
Побледнели. А потом один за другим вскочили и выбежали из
каюты, зажимая руками рот. Одна наглаженная дамочка не успела выбежать вовремя, и зеленоватая жижа потекла у нее между пальцами. Она жутко смутилась.
На столах остались квадратики с буквами и раскрытые
словари.
Тома взглянул на меня: он был страшно доволен. Хорошо,
что он у нас воспитанный, а то бы просто заржал в голос.
Надо вам сказать, дорогие читатели и читательницы, что
мы с братом больше всего на свете любим, когда на море штормит: других пассажиров выворачивает наизнанку, кают-компа-

Эрик Орсенна. Грамматика — тихая песня

II

[228]
ИЛ 9/2022

ния пустеет, а мы пируем в свое удовольствие, к полному восторгу экипажа, пораженного нашим аппетитом.
К нам подошел капитан:
— Ну вы, ребята, даете. Настоящие морские волки. Где это
вы так привыкли к качке?
У меня на глаза навернулись слезы (да, я много чего умею,
например, плакать, когда сама захочу).
— Ах, месье. Если бы вы знали нашу грустную историю...
И в очередной раз я рассказала о разводе родителей. О
том, как они не смогли ужиться вместе и приняли мудрое решение — чтоб не ругаться с утра до ночи, поселились по разные стороны Атлантики.
— Понятно, — с сочувствием пробормотал капитан. — Но
есть же самолеты... Вы не летаете самолетами?
— Чтобы разбиться на взлетной полосе, как наша бабушка?
Нет уж, спасибо, никаких самолетов!
Тома даже прикусил себе кожу на запястье, чтобы не расхохотаться.
Спасибо вам, папочка и мамочка, что вы разлюбили друг
друга. В нормальной семье нам никогда не досталось бы
столько путешествий.

Детская сказка не для детей

III
На этот раз штормяга разыгрался не на шутку. Он не просто
пошлепывал по океану, как мамаша, на радость младенцу
вспенивающая воду в ванне, — стихия разгневалась по-настоящему и с каждой минутой свирепела все больше. Она злобно
швыряла нашу несчастную посудину, обрушивала на нее водяные горы, увлекала в чудовищные бездны. Кораблик стонал и
вздрагивал, как будто ему, раньше такому храброму, становилось все страшней и страшней. Я в жизни не бывала в такой
передряге. Я падала, поднималась, снова падала, скользя по
полу, который внезапно уезжал куда-то вбок, наставила себе
синяков. Разодрала щеку об угол стола. Теперь и меня укачало: все внутренности сотрясались от каждого удара волн.
Сердце, казалось, вот-вот выскочит, желудок — тоже, в голове
перемешались все извилины.
***

Нет ничего на свете заразительней страха. Наш весельчакстюард давно перестал улыбаться, блондин лейтенант, мой
будущий жених, тоже помрачнел, а чернокожий повар, которого еще недавно так радовало наше с братом обжорство, совсем сник. Они подскакивали от каждого удара волн, обруши-

Эрик Орсенна. Грамматика — тихая песня

вающихся на наш кораблик, и жмурились, словно волны били
прямо по ним; они цеплялись друг за друга и корчили рожи.
Может, они так молились: я видела, что у них шевелятся губы.
Меня охватила какая-то странная слабость: в ту минуту я
[229]
была готова простить моему братцу все прошлые обиды. Ко- ИЛ 9/2022
гда приходит последний час, забываешь о гордости.
Но перед смертью мне хотелось глотнуть свежего воздуха.
Я схватила брата за руку, и, когда суденышко накренилось
от очередной волны, прокатившейся от кормы к носу, мы
бросились к двери, ведущей на мостик.
— Назад! — крикнул лейтенант. — Вас смоет волной!
Они очень хотели удержать нас, но куда там! Кораблик
уже снова задрал нос к небу. Бедный наш экипаж! Такими они
и остались у меня в памяти: трое мужчин, распластанных на
белой переборке.
Снаружи дышать было невозможно: дул такой ветрище,
что я задохнулась. Как будто кто-то дал мне кулаком в нос. Я
пыталась бороться: отворачивалась как могла. Но ветер разгадал эту жалкую хитрость и прорвался сквозь барабанные перепонки; в моем черепе словно устроили генеральную уборку: ветер вышвырнул все школьные знания, в одно ухо
влетели, в другое вылетели все эти уроки истории, даты, которые было так трудно запомнить, неправильные английские глаголы... В голове стало пусто-препусто.
Тома тоже зажимал уши, глаза у него были круглые от ужаса.
Длинный гудок сирены — приказ всем срочно перебираться в спасательную шлюпку.
Ну что, Жанна, дело ясное — это конец. Бежать за спасательным кругом поздно. Корабль тонет — за что уцепиться?
В голове было пусто, но я судорожно искала хоть какую-нибудь зацепку. Всплыло одно слово, последнее. Оно пряталось в
уголке — три слога, перепуганных, как и я сама. “Мурашки”. Когда что-то серьезное, у меня всегда мурашки. От смущенной папиной улыбки, когда он наконец решился “поговорить со мной
как со взрослой”. От того, как мама, если я не могла заснуть,
клала мне руку на лоб, или от голоса Тома, когда он поздно ночью рассказал мне, что ему очень нравится одна старшеклассница. Мурашки — мурлыканье и шепот, мне снова захотелось
жить, еще тысячу лет, а может, и больше.
Я крикнула брату:
— Выбери слово, свое самое любимое!
Из-за грохота он, скорей всего, меня не услышал. Чертова
буря так рассвирепела, что у нас не оставалось ни малейшего
шанса. Я только успела проорать Тома, что я его ненавижу, и
еще — что я его люблю.

[230]
ИЛ 9/2022

Выбрал ли он себе тогда слово и какое? “Феррари”? “Футбол”? Я никогда его об этом не спрашивала. Главные слова —
такое же личное дело человека, как цвет крови. Уверена, что
над моим выбором Тома бы посмеялся: “мурашки”, ну да, чего еще ждать от девчонки!
Медленно-медленно, и Господи, как это было долго и
страшно, корма нашего кораблика вздымалась к небу, на котором не было солнца.
Я полетела вниз, “мурашки”, я повторяла это слово и мне
казалось, что оно раздувается, словно шея токующей птицы
весной, и я уцепилась за него обеими руками: мое слово —
мой спасательный круг.
Потом черный свет погас, грохот смолк, а с ним и все звуки. Больше ничего не было.

IV
Сперва что-то куснуло кожу на голове, как будто вши завелись,
хотя ничего подобного со мной не случалось уже с прошлого
января.
Потом уши уловили какой-то очень тихий скребущий звук —
словно кто-то устало тер палубу шваброй или шкрябал по терке кусочком сыра.
И, наконец, ноздри учуяли приятный аромат: пахло солью
и мокрой землей.
В моем затуманенном мозгу сработала нехитрая арифметика:

Детская сказка не для детей

голова жива
+
два уха живы
+
нос жив
—————итого: Жанна жива

Не успела я осознать эту прекрасную новость (получается,
я не погибла в кораблекрушении!), как на меня нахлынул черный ужас: где Тома? Я медленно-медленно открыла глаза. Он
был тут! Мой кошмарный братец сидел на песке и совершенно неприлично почесывал пятую точку. Нисколько не интересуясь судьбой родной сестры! Буря его ничуть не изменила:
как был эгоистом, так и остался. Он открыл рот, наверно, хотел сказать мне какую-нибудь гадость, как всегда. Но почемуто я не услышала ни звука. Конечно, я решила, что он придуривается. И тоже придумала ему хорошенькое приветствие.
Но и у меня ничего не получилось: я только беззвучно открывала рот. Мы ошарашенно уставились друг на друга. Минуту

назад мы радовались, обнаружив, что каким-то чудом остались целы, а теперь нас охватило отчаяние.
Немота. Буря отняла все слова.
И тогда Тома, да простятся ему за это все прошлые и будущие
[231]
грехи, обнял меня за плечи. А другой рукой обвел место, где мы ИЛ 9/2022
оказались, — настоящий рай. Бухта в окружении огромных деревьев, высоченных, до самого неба, светло-зеленая вода еще
прозрачней воздуха, а вдалеке — коралловый риф, о который с
рычанием разбивались морские волны. И никаких следов нашего судна. В воде играли рыбки: одни беленькие, поменьше, другие — большие, черные. Волны несли их к берегу, поближе к
нам. Появилась птица, вслед за ней — еще десяток, потом — целая тысяча. С радостным криком они пикировали в воду, взмывали в небо, с криком ныряли снова. Мне показалось, что они
недолго держали в клюве добычу. Схватят рыбку и тут же бросают. И рыбки падали в море, кружась в воздухе, словно блестящие листочки. Птицы исчезли так же быстро, как появились, и
тоже с криком, но на этот раз — недовольным, по крайней мере,
так мне показалось, я не очень-то разбираюсь в птичьем языке.
Их разочарование нам стало понятно, когда море прибило к
берегу этих белых рыбок. Три пластмассовых квадратика с буквами: Щ, Н, Е. Ну конечно, — костяшки, из которых складывали слова пассажиры нашего теплохода, чемпионы по скрэблу. Понятно, почему птицы так рассердились. Они не играют
в скрэбл и не едят пластмассу.
А потом к берегу подплыло слово с пояснением из словаря:

Слово плавало в зеленой воде, плоское, как медуза или камбала. Не надо большого ума, чтобы догадаться, что произошло.
Шторм трепал словари с такой же силой, как нас, и вытряс из
них все слова. Теперь опустевшие словари, наверно, покоились на дне морском, по соседству со своими друзьями — чемпионами по скрэблу.
Море вернуло нам то, что похитил ветер. Тысячи слов покачивались перед нами, словно огромная льдина. Протяни руку —
и выудишь сколько хочешь. Вот первые, которые я вытащила:
НЕБОСТЫК — черта, в которой небо будто сходится с землею.

1. Автор взял редкие слова и их определения из французских словарей. А в
переводе, здесь и дальше, слова и толкования — из словаря Даля.

Эрик Орсенна. Грамматика — тихая песня

СНОБРОД — лунатик, бессознательно бродящий по ночам,
во сне, или, вернее, в каком-то болезненном бреду1.

НИСЕНИТНИЦА — ни то, ни сё, чепуха, бессмыслица, вздор.

[232]
ИЛ 9/2022

Они ложились мне на кожу, словно татуировки, — детские переводные картинки, которые можно смыть в душе.
Мне хотелось покрыть ими все тело. И они бы гладили
меня, по-своему, как умеют только слова, тихонько и трогательно.
Но за мной краешком глаза следил Тома, и я отказалась от
своей безумной идеи, а стала делать, как он. Я вычерпывала
слова ладонью, потом слегка раздвигала пальцы, чтобы вода
стекла. И осторожно раскладывала их на песке — сушиться. А
солнце тем временем становилось все горячей, как бы оно ни
сожгло наши спасенные слова... Тома улыбнулся мне: браво, сестричка, ты, оказывается, не такая уж дура! Чтобы защитить
слова от солнца, мы нарвали листьев — длинных листьев банана, который рос неподалеку.
Тут у нас за спиной послышалась песенка:
Набегают волны синие.
Зеленые? Нет, синие.
Как хамелеонов миллионы,
1
Цвет меняя на ветру .

Детская сказка не для детей

Мы увлеклись спасением слов и даже не заметили, что ктото подошел:
Этот кто-то напевал колыбельную, нежную и немного грустную, как дождик в летний вечер. Голос был негромкий,
словно мне это снилось. Я обернулась, медленно-медленно,
чтобы не спугнуть. Такой голос, кажется, мог вспорхнуть и
улететь насовсем, как те птицы.
Незнакомец улыбнулся нам: это был невысокий смуглый мужчина в белом полотняном костюме и шляпе-канотье, стройный, как буква “i”. С какой планеты он явился? Из старого
фильма или с далекого карнавала? Я не очень-то разбираюсь
в возрасте чернокожих. Но по морщинкам в уголках глаз, по
тому, как выцвела от солнца его кожа, я поняла, что он уже немолод. Он подошел ближе. Я не могла оторвать глаз от его ботинок — двухцветных красновато-кремовых мокасин. И никаких носков! Казалось, он не просто идет по песку, как все, а
1. В оригинале месье Анри заимствует песни и облик французского певца,
композитора и джазового гитариста Анри Сальвадора (1917—2008). Его
отец и мать родились на Антильских островах. Песни, которые поет месье
Анри в русском переводе, взяты у Новеллы Матвеевой.

V
Солнце стояло уже в зените. На пятачке между хижинами лаяла собака, три козы лениво жевали автомобильную покрышку, бабочка порхала перед носом у толстого черного кота.

Эрик Орсенна. Грамматика — тихая песня

танцует. Я подняла глаза как раз вовремя: незнакомец протягивал мне руку.
— Добро пожаловать на остров, мадемуазель. Меня все зовут месье Анри. Вы не волнуйтесь, у нас тут часто случаются
[233]
кораблекрушения и мы умеем ухаживать за пострадавшими. А ИЛ 9/2022
это — мой племянник. Мы позаботимся о вас...
Племянник был высоченный подросток, одетый во все яркое: цветастая рубаха и желтые брюки, а за спиной — гитара.
Он не сказал ни слова: похоже, его заботило только, чтобы мы
обратили внимание на его огромные зеленые глаза. Да уж, племянник что надо.
— Не можете говорить? Не бойтесь, это нормально после
той страшной бури, которую вы пережили. Мы следили за вашим корабликом с берега. Чем это вы рассердили море, что
оно так рассвирепело? А ветер какой бушевал — просто ураган! Чудо, что вы уцелели!
Мы неловко поднялись на ноги.
— Идемте с нами. Вам надо выспаться, завтра будет уже
лучше. Мы отведем вас в дом.
Мы из последних сил потащились за ним. Вскоре показалась
деревушка с соломенными крышами. Месье Анри открыл дверь
первой хижины — внутри было две невысоких кровати.
— Проголодаетесь — в этой корзинке фрукты, вода и вяленая
рыба. Главное, не волнуйтесь: ничего, что ураган отнял у вас дар
речи, мы вам его вернем. И еще кое-чему научим, что вам, наверно, понравится. Наш остров — особенный, немного даже волшебный. Вот ваши родители удивятся... Да, следующий корабль
будет только через месяц. Так что времени у нас много...
Великолепный племянник насвистывал с независимым видом, разглядывал стены и переминался с ноги на ногу, будто
куда-то спешил. Но я заметила, что его зеленые глаза, поблескивавшие в тени хижины, нет-нет да и поглядывали в мою
сторону.
Наши новые друзья ушли, прикрыв за собой дверь. Солнечные лучи, просачиваясь сквозь ставни, разливались по полу.
Послышалась негромкая мелодия: кто-то наигрывал на гитаре
колыбельную. Кто догадался, что нам нужна музыка после жуткого рева бури? Пожилой франт месье Анри или его великолепный зеленоглазый племянник?

[234]
ИЛ 9/2022

После вчерашней бури от такого покоя кружилась голова.
Месье Анри, присев на бревно, перебирал струны своей гитары. Его пальцы пробегали по струнам, наигрывая ту же мелодию,
что и вчера, — ту самую, под которую мы уснули. Может, он играл
здесь всю ночь, чтобы отогнать от нас кошмары, страшные сны,
которые одолевают людей, переживших катастрофу? Почему
здешние жители умеют так хорошо заботиться о пострадавших?
И что волшебного в этом острове? Мне захотелось срочно все разузнать. А когда меня что-то интересует, я не могу усидеть на месте. Сама на заметила, как начала приплясывать на песке.
Месье Анри улыбнулся.
— Похоже, сегодня тебе получше. День в самом разгаре. Пошли, я отведу вас на базар. Узнаете, как тут у нас все устроено.

Детская сказка не для детей

***

Гирлянды красного перца, пирамиды из тушек тунца и барракуды, козлятина, какое-то другое мясо, печень, язык, бычьи
хвосты, бежевые горы сладких бататов, белые бутыли деревенского рома, салатницы, щипцы для орехов, розовые вантузы для прочистки засоров, пушистые кроличьи лапки — на
счастье, сушеные летучие мыши — наводить порчу, жевательные палочки — возвращать спортивную форму изнуренным
мужьям, и всюду квохчет, болтает, приплясывает, переругивается, обхахатывается огромная толпа... А внизу, если опустить глаза, топчутся еще две армии: дети громко ревут и зовут
мам, а собаки жадно разевают слюнявые пасти, ну точно живые мусорные бачки. Хватают на лету все, что им перепадет,
отползают подальше и на солнышке задумчиво жуют добычу.
В конце улицы картина меняется: там стоят в кружок четыре лавки. Небольшая деревенская площадь... Люди шагают
туда, что-то бормоча себе под нос. И тревожно поглядывают
по сторонам, будто боятся, что за ними следят.
— Тут у нас словобазар, — сказал месье Анри. — Сюда я хожу за покупками. Здесь вы найдете все, что вам надо.
И он подошел к одному из этих магазинов, на вывеске значилось: “Друг поэтов и обожатель песен”.
Этот странный “друг поэтов” оказался худющим верзилой,
сам какой-то сонный, а в лавке у него никаких товаров. Только старая книга с замусоленными страницами. И абсолютно
пустая витрина. После обычного обмена любезностями и традиционных объятий месье Анри перешел к делу:
— У меня в последней песенке припев не выходит. Подберешь мне рифму к слову “ласка” и еще что-нибудь посвежее,
что рифмуется с “мамой”?
Пока они разговаривали, я зашла в другую лавку.

ИЗ СЛОВАРЯ ЛЮБВИ
(В случае расставаний — скидки)

Мы бы с радостью проторчали тут хоть до ночи. Покупатели
выстроились в длинную очередь. Тома, как и я, держал ухо
востро. “Я ей покажу слоеный язычок”, “поиграем в тяни-толкая”. Глаза у него сверкали, похоже, он узнал много нового. И
все мотал на ус, старался побольше запомнить. Теперь-то он
знает, как говорить с девчонками: вот вернется домой, и все,
им не устоять. Он ведь давно искал способ обратить на себя

Эрик Орсенна. Грамматика — тихая песня

Какая-то заплаканная женщина рассказывала:
[235]
— Муж просто бросил меня ни с того ни с сего. Нужно сло- ИЛ 9/2022
во, чтобы он понял, какая это боль, какое-то очень действенное слово, чтоб ему стало стыдно.
Молоденький продавец, наверно еще стажер, покраснел до
корней волос: “Сейчас-сейчас!” — и зарылся в какой-то потрепанный томище. Он листал книгу, бормоча: “Минуточку, у меня есть
то, что вам нужно. Вот, нашел, выбирайте: опустошенность...”
— Это как-то не звучит.
— Фрустрация...
— Похоже на название цветка.
— Безутешность.
— Да, вот это подойдет, это я возьму. Безутешность, я никак не могу утешиться!
Женщина заплатила продавцу и вышла из лавки, немного повеселев. Она уносила с собой новое слово — безутешность, безутешность... Теперь ей не так одиноко: есть с кем перемолвиться словом.
Следующий покупатель был стар: на вид ему не меньше сорока, я и не думала, что в таком возрасте люди еще интересуются любовью.
— Понимаете, жена больше не радуется, когда я говорю, что
ее люблю. “За двадцать лет мог бы придумать какие-то другие
слова. Скажи что-нибудь, чтобы я поверила, — говорит жена, — а
то уйду”.
— Ну это просто, вы можете ей сказать: “Я к тебе неровно
дышу”.
— Еще подумает, что я жалуюсь на здоровье...
— “Меня на тебе зациклило”.
— Как это?
— Ну, это значит, я думаю только о тебе, будто хожу по кругу, снова и снова возвращаюсь к этой мысли, это как бесконечный цикл. Ты и только ты...
— Я попробую. Но если не получится, я вам это слово верну.

[236]
ИЛ 9/2022

внимание девиц постарше, даже, честно говоря, изрядно постарше, чем он сам.
Перед другими лавками тоже собралась толпа покупателей. Я бы с удовольствием зашла посмотреть, что делается в
магазинчике с вывеской:
Дьёдонне,
дипломированный специалист
по рыбам и растениям
или к хозяйке другой загадочной лавочки:

Детская сказка не для детей

Мари-Луиза,
этимологическая информация о четырех языках
Заметив мой озадаченный взгляд, месье Анри объяснил:
— Этимология занимается происхождением слов. Вот взять,
например, слово “гарпия” — оно произошло от греческого “хватать, похищать”, потому что в мифах эти злобные чудовища с
женскими лицами похищают людей. А теперь пойдем, я еще
много всего должен вам показать. Где словобазар, вы теперь
знаете. Вернетесь, когда захотите.
И он повел нас дальше. Выходя из магазина, я услышала
дивный набор ругательств, которые предлагали одному покупателю, обозлившемуся на своего шефа. “Самодур”, “изверг”,
“колченогий карла”, “репей тебе в глотку”... Смотрите-ка, все
эти обращения отлично подходят для моего братца — уж получше, чем мои обычные “идиот”, “кретин”, “придурок”...
Этими замечательными ругательствами я его испепелю.
Только что услышала это слово — “испепелить”. Ведь изничтожить можно и словами, а есть еще “ославить” — покрыть дурной
славой. Испепелить — обратить в пепел, сравнять с землей моего
любимейшего и в то же время ненавистного братца, чтобы, только я раскрою рот, он бы уже валялся у моих ног, прося пощады.
С этой минуты вся прошлая жизнь показалась мне бессмысленной, все, что было со мной до кораблекрушения, —
тусклым, бессловесным существованием. Сколько слов я вообще использовала? Двести-триста, да всё одни и те же... А
здесь, на острове, уж вы мне поверьте, я накоплю себе сокровищ, это будет целое состояние — я стану богачкой.

VI
На другой день мы вышли в море в пироге.
К счастью, на море был полный штиль, а зеленые глаза великолепного племянника все время следили за мной сквозь

длиннющие девичьи ресницы. Если бы не он, я просто умерла бы со страху. Воспоминание о тех жутких волнах не покидало меня ни на минуту.Так и вижу: наш несчастный кораблик уходит под воду носом вперед...
[237]
Но в этот раз море было спокойным и прозрачным, как ИЛ 9/2022
стекло. И если наклониться через борт, можно было следить,
как в воде резвятся рыбки: фиолетовые, желтые с красными
полосками, круглые, словно мячики, и плоские, как ладонь,
просто палитра ярких красок. Это было очень красиво, но на
душе у меня скребли кошки. Я думала о других пассажирах нашего корабля, которые знали столько слов с буквами “ф” и
“щ”. Как поднять их с морского дна?
Мрачные мысли роились у меня в голове, как осы, только
и ждущие подходящего момента, чтобы ужалить. Пока мы садились в пирогу, я случайно услышала обрывок разговора между великолепным племянником и его дядей Анри.
— Что-то давно их не видно.
— Да, странно. Обычно на следующий день после кораблекрушения они тут как тут.
— Надеюсь, они не станут угрожать нашим друзьям.
— Бедная девочка! Разве можно ее под замок...
Кто такие эти “они”? И кому нужно сажать меня под замок?
Как и наши провожатые, я тревожно всматривалась в линию горизонта. Откуда ждать врагов?
К счастью, через четверть часа мы уже приплыли, а враги
так и не появились.
Островок, казалось, подгорел на солнце, словно кекс, который
передержали в духовке. Голый кругляш, ни одного деревца, ни
одной живой души или домика; это место могло бы выиграть
чемпионат мира по пустоте, попасть в книгу рекордов Гиннесса — в раздел “ничегошеньки”. Скалистое плато темно-коричневого оттенка, выгоревшее, отполированное, отмытое до блеска... Так выглядел милый уголок, где мы высадились.
Странное место для экскурсии! Месье Анри, правда, сразу
объяснил, зачем мы сюда приплыли.
— Знаете, почему пустыни наступают и захватывают новые земли в разных концах планеты? Закроешь глаза и чувствуешь, как на нас надвигается эта страшная песчаная лавина.
Ученые объясняют, что дело во всемирном потеплении, в исчезновении лесов... Наверное, так оно и есть. Но главное-то
они забывают. Вот здесь, например, сто лет назад стояли две
деревни и было все, что нужно для счастья: деревья, хижины,
пресная вода, мужчины, женщины, дети, животные...

Эрик Орсенна. Грамматика — тихая песня

***

[238]

Детская сказка не для детей

ИЛ 9/2022

Мне трудно было в это поверить.
Здесь жили люди? На этом безжизненном и горестном
островке? Ничего себе. Я пыталась представить себе, как это
могло быть, но воображение не справлялось, топталось на
месте, твердило, что все это бред...
— Однажды на остров обрушилась буря, такая же сильная,
как и та, что поглотила ваш корабль. Деревья вырвало с корнем, дома унесло ураганом. Но все остальное уцелело. Надо было только заново отстроить жилье, и можно было жить, как
раньше, — до следующей грозы...
Тем временем я обратила внимание, что море бороздят какие-то черные треугольники. Их становилось все больше. Они
кружили и кружили вокруг нас, как в хороводе. Я не сразу догадалась, что это акулы. Может, эти хищники кормятся не только свежим мясом, но еще и жуткими историями? Потому что в
истории, которую рассказывал месье Анри, не было ничего веселого.
— Обитатели острова, как и вы, лишились дара речи. Но они
не поплыли к нам, чтобы снова заговорить, а решили, что обойдутся без слов. Они просто перестали называть все, что у них было. Представьте себя на месте здешней травы и коз, здешних
ананасов... Они никогда не слышали своих названий и постепенно становились все печальнее, худели не по дням, а по часам, хирели, а потом умерли. От недостатка внимания, от покинутости
и нелюбви. И сами люди, которые решили обходиться без слов,
тоже стали умирать. Солнце их иссушило. От человека оставалась только кожа, тонкая, коричневатая, как оберточная бумага,
и ветер вмиг уносил ее прочь.
Месье Анри умолк. В его глазах стояли слезы. Может, среди
этих высохших людей был кто-то из его родных, бабушка или дедушка? Он отвел нас назад, в пирогу. Когда он кончил свой рассказ, акулы исчезли.
— Вы знаете, сколько языков в мире исчезает каждый год?
Мы по-прежнему не могли вымолвить ни слова, и уж тем более — ни одного числа: какой, спрашивается, ответ мы могли ему
дать? Ведь с тех пор, как мы попали в бурю, когда нас оглушило
воем урагана и завертело в круговороте волн, нам еще не удалось
выдавить из себя ни одной фразы, даже самой малюсенькой!
Нас только-только хватало на то, чтобы понимать чужую речь.
— Двадцать пять! Каждый год на земле умирает двадцать пять
языков! Они исчезают потому, что на них никто не говорит. И
предметы, названия которых были только в этих языках, исчезают вместе с ними. Вот почему пустыни захватывают все больше места. Понимаете, какое дело? Слова — это маленькие моторчики жизни. И мы должны о них заботиться.

Он тревожно посмотрел на нас, на Тома, потом на меня...
Его веселость и ласковость куда-то исчезли, он стал ужасно
серьезным. Что-то бормотал себе под нос и, свесив руку за
борт, другой рукой чертил в воздухе цифры: так, не меньше
[239]
двадцати пяти умирает каждый год, сейчас на земле остается ИЛ 9/2022
еще пять тысяч живых языков, к 2100 году их останется не
больше половины, а дальше что?
Стемнело, и месье Анри отвлекся от своих невеселых мыслей. Кажется, его родной стихией были сумерки и музыка:
только в этих двух мирах он мог жить в свое удовольствие и
не думать об опасностях.
Когда мы причалили к берегу, он поручил нам вытащить
пирогу, а сам присоединился к оркестру, игравшему чуть выше по берегу, на опушке леса.
А я опустилась на песок, вежливо улыбнулась звездам и тут
же заснула.

VII
Вообще-то я терпеть не могу старух. Они вечно врут и притворяются. Сюсюкают с детьми, сплошные у-ти-пусечки, гладят по
головке — пока родители рядом. Но стоит родителям отвернуться, как они спешат с нами расквитаться за нашу молодость:
ущипнут засохшими, как у ведьмы, пальцами, ткнут вязальной
спицей или, что в сто раз хуже, лезут целоваться. Будто мстят за
то, что у нас такая гладкая кожа и от нас хорошо пахнет...
Но старая дама, которую я увидела в тот день, понравилась мне с первой же секунды.
***

Входите без стука.
Но, будьте добры,
дождитесь конца слова.
Спасибо.

Из-за двери слышался шепот, похожий не на человеческую речь, а на какой-то шелест, не то чирикание больного
воробышка, не то молитва в церкви. Как я поняла позже, это
и была молитва.
Месье Анри открыл дверь. Никого. Мы пересекли гостиную,
огибая побитые молью чучела зверей и стопки изодранных

Эрик Орсенна. Грамматика — тихая песня

Домик был обыкновенный, на берегу моря таких сотни: беленький, скромный, два этажа, пара окошек и балкон, чтобы
любоваться пейзажем. Табличка на двери гласила:

[240]

Детская сказка не для детей

ИЛ 9/2022

книг. Может, люди на этом острове до того любят романы,
что на самом деле заглатывают их кусками? Больше в гостиной ничего не было. Мы пошли дальше — на шепот. Еще одна
дверь. Внутренний дворик. Крохотный квадрат зелени, три
пальмы и стол с кружевной скатертью, на нем раскрыт толстенный словарь.
У стола — стул с высокой спинкой, будто из старинного
замка, а на нем, в белом нарядном платье, — старинная дама,
каких я еще в жизни не видела.
Лицо ее избороздили не просто морщины, а целые овраги
или каньоны, над глазами нависали тяжелые веки, рот — таинственная щель... И совершенно седые волосы небывалой белизны,
словно грива снежной львицы. Сколько лет понадобилось, чтобы изрыть такими морщинами человеческое лицо и выбелить
волосы до такого невероятного оттенка, я не могла себе даже
представить.
Покой белой дамы охранял вентилятор. Как верный пес,
он не сводил с хозяйки своего единственного глаза и время от
времени, будто по команде, начинал глухо ворчать.
— Свин-ки-ве-тря-ны.
Дама выговаривала каждый слог так ласково, в ее голосе
звучала нежность, робкая, как у влюбленных. Может, поэтому
она и одета в белое, словно невеста... Почему это никто никогда не произносил таким голосом мое имя?
Помня, что написано на двери, мы дисциплинированно
дождались конца слова.
— Свинки-ветряны.
Странно. Какие еще свинки-ветрянки? Может, дама в белом — детский врач? Все выяснилось довольно быстро.
В небе крошечного двора появилось несколько облаков.
Их закрутило ветром, поволокло прочь...
— Ну да, все правильно, — шепнул мне месье Анри. Он
склонился над словарем и прочел: “Свинки-ветряны — ветряная темень с разорванными облаками”.
Минут пять облака-свинки кружили над нами в свое удовольствие. Потом они исчезли и ветер стих. А слова еще оставались,
пять гулких слогов порхали в воздухе, как бабочки. Вскоре
скрылись и они, потрепыхав крылышками, словно благодарили за то, что их произнесли вслух. Старинная дама повернулась
к нам. Трудно сказать, видела она нас или нет. Я уже говорила,
ее глаза из-под тяжелых век смотрели куда-то вдаль.
Вентилятору наш визит явно не слишком нравился. Как
хорошая сторожевая собака, он рычал и щерился. Было ясно:
если хозяйке понадобится защита, он бросится на незваных
гостей и пошинкует их в мелкий винегрет.

Эрик Орсенна. Грамматика — тихая песня

К счастью, ветер от вентилятора перевернул страницу
словаря. И пожилая словистка, уже не обращая на нас внимания, таким же нежным, ласковым голосом медленно прочла
шесть слогов нового слова:
[241]
— Э-хи-но-и-де-и.
ИЛ 9/2022
Эхи? Но все-таки идеи? В саду на лужайке возникла семейка морских ежей — это и есть эхиноидеи — или, по-другому,
иглокожие!
— Поняли, что она делает? — шепнул нам месье Анри. —
Эта дама — словистка, она ловит и возвращает к жизни редкие
слова. Если б не она, их бы уже все забыли.
Мы еще долго простояли в том садике, зачарованные зрелищем оживления слов. Знаете, что такое “солнопись”? Это
светопись, фотография! А “монитор”, думаете, это что? Представьте себе, это “военный боевой корабль, судно или сплошь
кованое, железное, или обшитое латами... Название дано от
ящерицы монитор, будто бы предупреждающей о близости
крокодила”... А “мышлец”? Думец, хитрец, выдумщик...
Как же радовались эти слова, вернувшиеся из мира забвения. Они потягивались, откашливались. Были и такие, что не
выходили на свет божий вот уже несколько столетий.
А слыхали вы про “ухоботье”? Ухо, хобот? Ничего подобного, это шелуха, которая остается после первого веяния зерна. А “кубарь”? Волчок, пустой шар на ножке, крутящаяся детская игрушка, — шарик-кубарик!
Темнело. Мы на цыпочках вышли от нашей новой знакомой.
— Милая наша словистка! — месье Анри говорил о ней с
нежностью, словно о родном человеке. — Дай ей бог долгой
жизни! Без нее нам никак. И мы должны защитить ее от
Уничтожьера.
Видя мой встревоженный вид (кто такой этот Уничтожьер?), он положил мне руку на плечо и без улыбки, как будто говорил со взрослой, рассказал:
— Уничтожьер, губернатор здешних островов, вбил себе в
голову, что надо навести у нас порядок. Его злит наша любовь
к словам. Как-то я виделся с ним, и вот что он мне сказал:
“Слова — это просто средство. Не более. Средство связи. Как
машина — средство передвижения. Техническое средство,
полезное, конечно. Но что за глупость поклоняться им, словно божествам? Вы же не поклоняетесь молотку или клещам!
Да, и потом, слишком их много. Вот погодите, я сделаю, чтоб
их осталось не больше пяти-шести сотен, только необходимый минимум. Когда у людей слишком много слов, они отучаются работать. Вот и ваши, на острове, такие. Им бы только
болтать или петь. Но скоро все будет по-другому, уж ты мне

[242]
ИЛ 9/2022

поверь...” Время от времени он посылает на остров вертолетчиков с огнеметами и сжигает библиотеку...
Я содрогнулась. Так вот что за враги нам угрожают. От
гнева месье Анри все сильнее сжимал мне плечо. Было больно. Я еле сдерживалась, чтобы не вскрикнуть.
— Знаешь, ведь Уничтожьер не одинок. Многие думают, как
и он, особенно бизнесмены, банкиры, экономисты. То, что на
свете столько разных языков, для них — только помеха в делах,
они злятся, что приходится платить переводчикам. И действительно, если все потребности человека — это деловые контакты, деньги, купля-продажа, то редкие слова ему не очень-то
нужны. Но ты не бойся, мы уже научились защищаться.
Так кончился наш третий день на острове. А я в первый раз проделала одну штуку, которая потом вошла у меня в привычку и
всегда хоть чуть-чуть да улучшает настроение. По воскресеньям,
перед сном, я несколько минут листаю словарь, выберу какоенибудь слово, которого раньше не знала (а надо сказать, там есть
из чего выбрать, когда я представляю себе, сколько на свете разных неизвестных слов, даже как-то стыдно становится), и произношу его вслух, поласковей. И тогда, представьте себе, моя настольная лампа покидает свое обычное место и отправляется
осветить какой-нибудь тайный уголок этого неизвестного мира.

Детская сказка не для детей

VIII
Ночью я проснулась от слез. Вообще-то у меня так бывает.
Ком встает в горле — там, где были миндалины, пока хирургживодер их не удалил. Этот ком подкатывает, когда мне одиноко и хочется, чтобы кто-то был рядом, какая-нибудь компания, кроме одной Жанны. Но что поделаешь, в такие минуты
рядом никогда никого нет, только я; выбор невелик.
Я села в кровати. Когда лежишь, ком не дает дышать.
“А что если попробовать?”
Лицо словистки стояло у меня перед глазами. Может, я тоже способна оживлять слова? Я не решалась попробовать.
Сердце колотилось. Руки тряслись. Я выговорила “мама”, тихонечко, чтобы не разбудить Тома, который уже спал.
И через секунду она была здесь, стояла у кровати, настоящая моя мама, ее светлые волосы, свежий аромат мыла, ее
девчоночья улыбка, прищуренные глаза и ее рука, мягкая ладонь, всегда готовая погладить меня по щеке.
Мы смотрели и смотрели друг на друга молча, до боли в
глазах. Мне надо было заговорить первой, но я не могла. Слова не шли в голову. Я еще не оправилась после той бури.

Мама совсем недолго оставалась со мной в лунном свете. Я
взглянула на светящиеся стрелки часов и опять на маму. Так
мало, всего семь минут.
Потом она исчезла, помахав мне рукой: до свидания. И
[243]
унесла с собой слезы. Мама, она всегда так: раз, и заберет мои ИЛ 9/2022
слезы. Надеюсь, она не оставляет их себе. Когда-нибудь я выдумаю специальные стоки для слез и комков в горле. А оттуда — прямиком в канализацию, и пусть их там крысы сожрут.
Говорят, они могут заглотить все что угодно. Тогда людям будет полегче жить. И я снова заснула.

— Оставьте ее в покое!
Я уже давно слышала сквозь сон какое-то шушуканье, а тут
оно стало громким и сердитым: “убирайтесь”, “вы же видите,
она спит”, хлопали крошечные крылышки, и кто-то жужжал,
как комар перед тем как укусить.
Я приоткрыла глаза. Вокруг меня вилось десятка три слов.
“Баранта”, “тулумбас”, “эпидермис”, “экслибрис” и множество
других, которых я сейчас уже не вспомню.
Великолепный племянник веером отгонял от меня этот рой.
— Глупые! Думаете, разбудите ее, и она вас за это полюбит
что ли?
Милые слова, я отлично понимала, чего они хотят. Но чем
я могла им помочь? Не буду же я, как наша новая знакомая, целый день произносить слова, у меня и терпения не хватит. Пока я еще не выросла, мое дело — двадцать четыре часа в сутки
играть, плавать, короче, жить, а не нашептывать слоги. И я
вскочила, вспугнув роящиеся вокруг слова. Они сообразили,
что от меня им толку мало, и улетели искать защиты где-то в
других местах.
А в дверях все это время стоял месье Анри и улыбался даже радостней, чем всегда. Вокруг Тома слова увивались с такой же ласковой настойчивостью, как вокруг меня. Только он
у нас горячая натура и быстро выгнал их прочь, со всей силы
размахивая подушкой.
— Ну что ж, судя по всему, ребята, наши друзья вас признали? Вы не слишком пострадали от их налета?
Честно говоря, хоть я и ненавижу убирать в комнате, но
сейчас с удовольствием навела бы порядок у себя голове. Слова просочились всюду, они были у меня в волосах, пролезли в
лобные пазухи, стояли перед глазами. Они набились в мою
бедную черепушку, как сельди в бочку. И к ней уже семимильными шагами подбиралась мигрень...

Эрик Орсенна. Грамматика — тихая песня

IX

[244]
ИЛ 9/2022

А тут еще месье Анри принялся дергать как попало струны
своей гитары. Вот это был ужас, случайный набор звуков, настоящая какофония — этот кошмарный поток вливался мне в
уши и рвал барабанные перепонки. Зачем ему понадобилось
так нас мучить?
— Понимаете, со словами так же, как с нотами. Недостаточно их набрать побольше. Без правил нет гармонии. И музыки. Один шум. Музыке нужно сольфеджио, а речи — грамматика. Вы еще помните что-нибудь из грамматики?
— Ох, только не это!
Мне вспомнился ужас спряжений, пытка упражнениями,
адские правила склонения числительных...
Тома перекосило даже побольше, чем меня.
— Хотите пари? — продолжал месье Анри. — Если за неделю вы не полюбите грамматику, я разобью свою гитару.
Мы вежливо кивнули, чтобы сделать ему приятное. У него
был такой уверенный вид. Но чтоб мы полюбили грамматику,
это уж простите. Бедная гитара! Ладно, мы выиграем пари, а
потом попросим, чтобы он ее пожалел.
Племянник ждал нас снаружи с четырьмя лошадями.
— Отсюда до города слов девять километров. Кто первый
доскачет, тому я спою песенку.
Мы неслись галопом, так что дух захватывало. Мне кажется, наши хозяева специально поддались, чтобы Тома прискакал первым.

Детская сказка не для детей

X
Мы взобрались на самую вершину холма, и открылась удивительная и прекрасная картина.
— Теперь тише, — шепнул месье Анри, — не будем их тревожить.
Интересно, ради каких это важных персон столько церемоний? Там что, какая-нибудь принцесса целуется со своим
тайным возлюбленным или идут киносъемки? Скоро все
выяснилось, и ответ оказался куда проще и необычней. На
цыпочках мы подошли к старому, шаткому деревянному парапету. Внизу раскинулся город — вроде ничего особенного:
улицы, дома, магазины, гостиница, мэрия, церковь с островерхой колокольней, дворец в мавританском стиле, увенчанный башенкой (может, мечеть?), больница, пожарная
часть... Город, во всем похожий на наши. Если не считать
трех отличий.
Во-первых, размеры: дома раза в два меньше, чем у нас.
Похоже на макет или декорацию.

Эрик Орсенна. Грамматика — тихая песня

Во-вторых, тишина. Все ведь знают, как шумно обычно в
городе: машины, мотоциклы, всякие двигатели, кто-то спускает воду в туалете, кто-то ругается, подметки шлепают по
тротуарам... А тут — ничего. Кроме чуть слышного шелеста,
[245]
неуловимого шебуршания.
ИЛ 9/2022
И в-третьих, обитатели: ни мужчин, ни женщин, ни детей. По
улицам расхаживают... слова. Гуляют себе как ни в чем не бывало,
поблескивают на солнышке, разминают на воздухе каждый слог,
куда-то спешат; у некоторых вид серьезный: эти уверены, что
они — важные персоны, обожают порядок, чтобы все было как
по линеечке. Вот они вышагивают: “конституция”, “карбюратор”, а рядом прохаживаются под ручку “демографическая” и
“ситуация”. Забавно было наблюдать, как они останавливаются
на красный свет, хотя ни одной машины в том городе днем с огнем не найдешь. А у других слов характер повеселей, порхают,
как хотят, скачут и прыскают в стороны, словно крохотные
шальные лошадки или захмелевшие бабочки: “каникулы”, “бретельки”, “мороженое”... Я следила за ними, как зачарованная.
Раньше я не особенно интересовалась словами. Мне и в голову не
приходило, что у каждого слова, как у человека, свой характер.
Месье Анри приобнял нас с Тома за плечи и шепотом рассказал историю этого города:
— В один не слишком прекрасный день слова на нашем
острове взбунтовались. Это было очень давно, в начале века.
Я тогда только родился. Слова решили покончить со своей
рабской жизнью. Они больше не желали, чтобы их дергали в
любую минуту, днем или ночью, без всякого уважения, а потом снова обрекали на безмолвие. В то утро они отказались
иметь дело с человеческими ртами. Я уверен, вы никогда не
задумывались, какая кошмарная жизнь у слов. Где им приходится бултыхаться, пока мы их не произнесем? Подумайте сами. Ну конечно, во рту. В окружении дырявых зубов и застрявших между зубами кусочков еды; их овевает несвежим
человеческим дыханием, обдирает о шершавые языки, заливает едкой слюной. Вот вы бы сами согласились жить во рту?
И как-то утром слова сбежали. Они стали искать себе убежище, страну, где можно будет жить среди своих, подальше от
ненавистных ртов. Высадились в заброшенном городе у карьера златоискателей: жители оставили его, когда выяснилось,
что золотая жила истощилась. Здесь они и стали жить. Ну
вот, я вам все рассказал. Теперь я оставлю вас до вечера, мне
надо закончить песню. Можете наблюдать за ними сколько
хотите, слова вам ничего плохого не сделают. Но не пытайтесь проникнуть в город. Они умеют себя защитить. Слова
могут жалить больнее ос, а яд у них посильней змеиного.

***

[246]

Детская сказка не для детей

ИЛ 9/2022

Наверное, вы сейчас вроде меня, пока я не попала на остров.
Вам знакомы только слова-пленники, унылые слова, даже если они притворяются, что им весело. Так вот что я вам скажу:
когда они на свободе и могут проводить время как им хочется, вместо того чтобы служить людям, слова ведут очень даже
веселую жизнь. Их главные заботы — наряды, косметика и
свадьбы.
Глядя на них с холма, я сначала мало что понимала. Слов
было так много. Сначала видишь просто разномастную толпу.
Глаз теряется в этом хаосе. Но я не спешила и потихоньку начала различать главные племена, из которых состоит словесный народ. Ведь у слов, как и у людей, есть разные племена. И
у каждого племени — свое занятие.
Первое занятие — называть вещи. Вы ведь бывали в ботаническом саду? Перед каждым редким растением ставят табличку с надписью. Это и есть первое дело слов — снабжать все
вещи в мире табличками, чтобы в них можно было разобраться. Это самое сложное дело. На свете столько всего, есть и
ужасно сложные понятия, а есть еще явления, которые без
конца меняются. И все-таки к каждому из них можно подобрать подходящую табличку. Слова, которые занимаются этим
сложнейшим ремеслом, называются “существительные”. Племя существительных — самое главное и самое многочисленное. Среди существительных есть свои мужчины и женщины:
мужской и женский род. Некоторые служат “табличками” для
людей — это имена. Вот, скажем, табличка “Жанна” значит совсем не то же самое, что “Тома” (и слава богу!). Некоторые существительные называют вещи, которые можно увидеть глазами, а другие обозначают вещи-невидимки, например,
чувства: гнев, любовь, печаль... Теперь вы понимаете, почему
в городе у подножия нашего холма было так много существительных. Другим племенам слов приходилось бороться, чтобы отвоевать себе немного места.
Вот, например, стайка артиклей. Они выполняют простую задачу, и, скажем честно, не такие уж это важные птицы.
Артикль марширует перед словом и звонит в колокольчик:
внимание, существительное, которое идет за мной следом, —
мужского рода! Скажем, тигр! А это — женского! Корова!
Артикли и существительные разгуливают вместе целыми
днями. А их любимое занятие — с утра до вечера подбирать себе наряды и маскарадные костюмы. Они, наверное, чувствуют себя голыми, когда гуляют по улицам просто так, в чем были. А может, им холодно, хотя светит солнце. Вот они и
проводят все время в магазинах.

***

Тома следил за всем происходящим так же внимательно, как
и я. Время шло, мы совсем забыли о завтраке. Когда видишь
такое, совершенно не помнишь, что у тебя сосет под ложечкой. Тем более что перед мэрией уже собирался народ. Вотвот должны были появиться новобрачные, и мы ни за что не
хотели пропустить это зрелище.

Эрик Орсенна. Грамматика — тихая песня

Магазинами владеет племя прилагательных.
Понаблюдаем, что там происходит, только тихо (иначе
слова испугаются, разлетятся в разные стороны и потом долго не вернутся на прежнее место).
[247]
Вот существительное женского рода “вилла” заходит в ма- ИЛ 9/2022
газин, а перед ним бежит артикль с колокольчиком.
— Здравствуйте, я чувствую себя какой-то неприбранной,
хочу приодеться.
— У нас найдется одежда на любой вкус, — отвечает продавец, а сам уже потирает руки в предвкушении удачной сделки.
И вилла направляется в примерочную. Она в таком смущении! Выбрать ужасно трудно! Это прилагательное или все-таки вон то? Вилла крутится перед зеркалом. Сколько тут разных нарядов! Зеленая вилла, уединенная вилла, цветущая
вилла, эльзасская вилла, собственная вилла... Прилагательные увиваются вокруг виллы-покупательницы, и каждое старается выглядеть попривлекательней, чтобы выбрали именно его.
После двух часов такой круговерти вилла выходит из магазина с определением, которое понравилось ей больше всех.
Это прилагательное “таинственный”. Вилла очень довольна
покупкой и повторяет своему слуге, артиклю:
— Нет, ты представь себе “таинственный”! А я так люблю
тайны и привидения, наконец-то я нашла то, что нужно.
Вилла, ну подумаешь, просто домик, ничего особенного. Но
“таинственный”! Я теперь буду вызывать у всех любопытство, в этом есть интрига, обо мне заговорят, ах, как же мне
повезло!
— Подожди-ка, — останавливает ее прилагательное, — ты
уж очень торопишься. Нас же еще не согласовали.
— Не согласовали? Как это?
— Давай зайдем в мэрию. Там и увидишь.
— В мэрию? Ты, случайно, не жениться собираешься?
— Да, так положено. Ты же меня выбрала.
— Вот я и думаю, не ошиблась ли я? Ты не очень приставучее прилагательное?
— Все прилагательные приставучие. Это у нас от природы.

XI

[248]

Детская сказка не для детей

ИЛ 9/2022

Честно говоря, это были очень странные свадьбы.
Скорее, дружеские союзы. Как в школах в те давние времена,
когда мальчики и девочки учились раздельно. В царстве слов
мальчики объединялись с мальчиками, а девочки — с девочками.
В одну дверь входил артикль, в другую — прилагательное.
Существительное присоединялось последним. И все они вместе исчезали из нашего поля зрения. Крыша мэрии не позволяла заглянуть внутрь. А я бы дорого дала, чтобы присутствовать на этой церемонии. Представляю себе: мэр напоминает
им, какие у супругов права и обязанности, и говорит, что теперь они должны быть вместе и в горе, и в радости.
Они выходили парами, под ручку, теперь прилагательное
было уже согласовано в роде с существительным: “заколдованный — замок”, “таинственная — вилла”...
Наверно, там внутри установили автомат и он выдавал каждому прилагательному такое окончание, как нужно, чтобы оно
согласовалось в роде со своим существительным. До чего же это
гибкая и послушная штука — род прилагательного! Он меняется
как угодно, подстраивается и согласуется.
Попадались, конечно, в племени прилагательных и более
строптивые особи. Не желали меняться — и все тут. У них с самого начала было особое окончание, например, на “о”. На церемонии они держались независимо, руки в карманы. Например,
прилагательное “бордо”. Вот хитрое словечко. Я заметила, что
оно входило в мэрию два раза. Первый раз — с существительным
“блузка”, а второй — со словом “пиджак”. Блузка бордо (вот оно
женского рода). Пиджак бордо (а вот уже и мужского). Прилагательное “бордо” выходило из мэрии с победным видом. Как же,
согласование прошло, все по правилам, а оно ничуть не изменилось. Мне показалось, что оно обернулось в мою сторону. Даже
как будто подмигнуло: видишь, Жанна, меня голыми руками не
возьмешь, можно быть прилагательным и сохранять свою индивидуальность.
Милые прилагательные, незаменимые спутники! Какими
скучными были бы существительные без тех подарков, которые они получают от прилагательных, без всех этих оттенков, нюансов, без изюминки...
Но как же достается бедняжкам прилагательным!
Открою вам тайну: у прилагательных очень ранимые души. Они верят, что эти браки-согласования — навсегда... Но
плохо же они знают существительные, им подавай разнообразие, такие уж они от природы, меняют спутниц как перчатки. Не успеют их согласовать с прилагательным, и вот они

уже его бросили и вернулись в магазин, подыскали себе другое, и без малейшего стеснения возвращаются в мэрию для
нового бракосочетания.
Вилле, например, похоже, надоела таинственность. Без дол[249]
гих проволочек она предпочла стать “знаменитой”. Знамени- ИЛ 9/2022
тая, вы подумайте, “знаменитая вилла”, почему бы уж тогда не
“королевская” или сразу “божественная”? А бедному прилагательному “таинственная” только и оставалось, что в одиночестве бродить по улицам, страдая и упрашивая, чтобы его подобрали: “Возьмите меня кто-нибудь! Я придам вам загадочности, вот
смотрите, скажем, беседка — ну что особенного, когда она без
прилагательного, беседка и беседка. А со мной любая самая
простенькая беседка станет таинственной...”
Увы, существительные шагали мимо, даже не взглянув на
него.
От вида таких брошенных прилагательных сжималось
сердце.
Тома блаженно улыбался. Я так хорошо его знаю, что мне и не
надо, чтобы он говорил. Я читаю его мысли, как по раскрытой
книге. Знаю я, что он думает — обычная пошлость, какая в голове у всех мальчишек: “Здорово жить в этом городе! Вот
свадьба что надо: выбрал девицу в магазине, отпраздновал в мэрии... А назавтра хоп! — и снова в мэрию, с новой девицей!”
Я чуть не расплакалась от злости и досады.
Но мне полегчало, когда я посмотрела в другую сторону, —
там компания слов собралась перед дверью с надписью “Бюро исключений”. Когда-нибудь я вам расскажу историю этого
бюро. Только потребуется отдельная книжка. Вообще-то я
очень люблю исключения. Они как кошки. Не соблюдают
правил, живут как им вздумается, сами по себе. В то утро их
было трое: “метро”, “пальто” и “авто”. Они потешались над
продавщицей, которая предлагала им окончание “а”:
— У меня окончания самоклеющиеся. Просто наклеиваете
их себе на хвостик — и вы уже во множественном числе. Все-таки во множественном-то быть получше, чем в единственном!
Трое друзей так и покатились со смеху:
— Это нам-то окончания “а”, как у всех? Мы вам не какиенибудь “вёдра” или “сёдла” — где это вы видели “польта” и
“мётра”? Нет уж, если хотите, чтобы мы изменились, надо
сшить особые хвостики, на заказ, каждому свой: пальтИШКИ, автоМОБИЛИ... А метро у нас и вовсе всегда в единственном числе — единственное и неповторимое.
Продавщица смутилась и прикусила язычок.

Эрик Орсенна. Грамматика — тихая песня

***

XII

[250]

Детская сказка не для детей

ИЛ 9/2022

— Смотрите-ка, а говорили, что не любите грамматику!
Мы так увлеклись происходящим в городе, что не заметили, как вернулся месье Анри. Теперь мы уже лучше понимали
его характер. У него всегда сияющий вид (улыбка — для него
норма вежливости), но сегодня он был по-настоящему счастлив. Наверно, ему удалось подыскать рифму, которой не хватало для песни.
— Здорово, да? Я часто сюда прихожу посмотреть. Слова —
хорошая компания. А вот на что спорим, вы еще не заметили
наших зазнаек. Подойдите поближе. — Он перешел на шепот. — У слов очень чувствительные уши. А сами они страшно
обидчивые. Видишь, Жанна, вон ту группу, на лавочках под
фонарем: “я”, “ты”, “это”, “оно”, “его”... Разглядела? Их нетрудно узнать. Они не общаются с другими словами. Держатся всегда вместе. Это племя местоимений.
Месье Анри был прав. Местоимения поглядывали на остальные слова свысока...
— Им поручили очень важную роль — в некоторых случаях
заменять существительные. Например, если мы хотим рассказать, что Жанна и Тома попали в кораблекрушение, Жанна и Тома оказались на острове, Жанна и Тома заново учатся
говорить... — вместо того, чтобы без конца повторять “Жанна и Тома”, проще использовать местоимение “они”.
Пока он говорил, местоимение “они” вскочило со скамейки и бросилось на “футболистов”, существительное во множественном числе, которое спокойно шло мимо, никого не трогая. В мгновение ока “футболисты” исчезли, как будто
местоимение их проглотило. И никаких следов “футболистов” не осталось: на их месте теперь стояло “они”. Я, конечно, такого не ожидала.
— Видите, местоимения не только задирают нос. Они бывают и жестокими. Они так мечтают занять чье-нибудь место,
что иногда просто выходят из себя.
Месье Анри развеселил наш удивленный вид.
— А вы что думали? Вы не очень-то смотрите, что на вид
слова нежные, добрые, поэтичные... Они часто дерутся между собой, даже убить могут, совсем как люди.
Между тем обзор городской жизни продолжался.
— Смотрите, ни дать ни взять компания холостяков ищет
себе подружек на вечер.
На эту стайку слов мы тоже сперва не обратили внимания,
хотя они сильно отличались от остальных: они единственные не заходили в мэрию. Было ясно, что свадьбы их не инте-

XIII
Слова спали.
Расселись на ветках и не шелохнутся. Мы тихонько ступали по песку, чтобы их не разбудить. Глупо, но я держала ушки
на макушке: мне так хотелось подслушать, что им снится. Было ужасно любопытно узнать, что творится у них в головах.
Конечно, я ничего не услышала. Только глухой рокот при-

Эрик Орсенна. Грамматика — тихая песня

ресуют. Эти вступали только в мимолетные отношения. Месье Анри подтвердил наши догадки.
— Ох уж эти наречия! С ними ничего не поделаешь! Ни с
чем и ни с кем не согласуются. Закоренелые холостяки. Ни
[251]
одной женщине не удастся переделать их на свой лад.
ИЛ 9/2022
Я невольно улыбнулась. Хаос, который после бури оставался у меня в голове, мало-помалу упорядочивался. Существительные, артикли, прилагательные, местоимения, наречия... Все
эти названия, которые я когда-то знала, медленно выплывали
из тумана. Теперь-то я навсегда запомнила, что слова — живые,
что у них свои племена, что они заслуживают уважения и, если
их оставить в покое, живут своей жизнью, не менее сложной,
чем наша, так же нуждаются в любви, бывают такими же злыми,
а радости и фантазии у них даже больше, чем у нас.
Тома уже был сыт грамматикой по горло. Он не отрываясь, словно зачарованный, следил за тем, как пальцы великолепного племянника легко, по-кошачьи, прогуливались по гитарным струнам.
— Кажется, музыка нравится тебе больше, чем слова. Когда-нибудь я покажу тебе город, где ноты живут сами по себе,
так же как здесь слова. Там тебе будет что послушать.
Глаза у моего братца сверкали, как раскаленные угли, кажется, еще немного, и выскочат из орбит. Племянник передал ему гитару.
— Но смотри, если займешься музыкой, это уже на всю
жизнь, ты просто не сможешь потом без нее обходиться.
И мой брат кивнул, с такой серьезностью, какой я никогда
за ним не замечала. Не родилась еще девушка, которой бы он
сказал “да” с таким лицом.
— Что ж, отлично. Покажи-ка мне левую руку.
Тут месье Анри сказал мне на ухо:
— Думаю, пора оставить наших виртуозов одних. Не горюй, Жанна, тебе тоже достанется кое-что интересное. Пойдем со мной, только тихо. Слова ведь совсем как мы. Ночью
их трясет от страха. И стоит им услышать хоть малейший подозрительный звук, как они пускаются наутек.

[252]
ИЛ 9/2022

боя, там, за холмом. И легкий ветерок. Кажется, в ночи было
слышно одно лишь дыхание планеты Земля.
Мы подошли к дому, на котором мерцал едва различимый
красный крест.
— Больница, — шепнул месье Анри.
Я вздрогнула.
Больница? Больница для слов? Мне не хотелось в это верить. И стало стыдно. Я догадывалась, что в страданиях слов
виноваты мы, люди. Это как с индейцами в Америке, которые
умирали от болезней, завезенных европейцами.
В больнице слов не было ни приемного покоя, ни медсестер.
Пустые коридоры. Их освещали мерцающие синие ночники. И
хотя мы старались шагать потише, пол скрипел у нас под ногами.
Как будто в ответ на этот скрип раздался какой-то очень тихий звук. Вот опять. Еле слышный стон. Он просочился из-под
двери, как будто в щель осторожно, чтобы никого не беспокоить,
просунули письмо.
Месье Анри взглянул на меня и открыл эту дверь.
На больничной койке неподвижно распростерлась одна
короткая, всем известная фраза, пожалуй, даже слишком известная:

Детская сказка не для детей

Я
тебя
люблю

Три плоских, выцветших слова. Десять блеклых буковок,
едва различимых на белой простыне. К каждому слову шла
пластмассовая трубка от бутылки с лекарством, подвешенной
на штативе, — капельница.
Мне показалось, что эта еле живая фраза нам улыбнулась.
И вроде бы даже сказала (или мне послышалось?):
— Я немного устала. Наверно, переутомление. Надо отдохнуть.
— Пожалуйста, Я-тебя-люблю, не грусти, — попросил месье Анри, — я ведь знаю, какой у тебя характер. Мы же давно
знакомы. Ты сильная. Отдохнешь несколько дней и снова
встанешь на ноги.
И он стал развлекать ее разными байками, какие обычно
рассказывают больным. Остужал ей лоб полотенцем, смоченным в холодной воде.
— По ночам мне немножко не по себе. Днем-то лучше: другие слова приходят со мной посидеть.
“Немного устала”, “немножко не по себе” — она даже не
позволяла себе пожаловаться как следует: каждый раз добавляла то “немного”, то “немножко”.

— Не говори больше ничего. Отдохни, ты дала людям
столько счастья, набирайся сил, ты нам очень нужна.
И он стал ласково напевать ей такую песенку:

[253]

Каждую ночь,
Горя не зная,
Всходит луна,
Как заводная,
Видно, на ней
Кто-то бывает,
Кто зажигает ее,
Кто задувает...

ИЛ 9/2022

— Пойдем, Жанна. Она заснула. А завтра мы навестим ее
снова.
***

— Бедная Я-тебя-люблю! А они смогут ее вылечить?
Кажется, месье Анри расстроился не меньше меня.
В горле стояли слезы. Но к глазам им было не подняться. Бывают такие слезы — слишком тяжелые. Их никак не выплакать.
— Все говорят “я тебя люблю”, повторяют снова и снова...
Помнишь, там, на базаре? Со словами надо быть осторожнее.
Не бросаться ими направо и налево. Не ляпать как попало.
Не швырять на ветер, не тратить на вранье. От этого слова
изматываются. Иногда так переутомляются, что их уже не
спасти. Хочешь, зайдем к другим больным?
Он взглянул на меня.
— Стоп, Жанна, пожалуй, на сегодня хватит.
Он взял меня за руку, и мы вышли из больницы.

А на следующий день меня похитили.
Тома не отходил от великолепного племянника и не выпускал из рук гитару. Он нашел себе союзницу, подругу. Я для
него больше не существовала.
Я замучилась ревностью (я ведь уже говорила: иногда я так
люблю своего брата, что злюсь на него до ужаса) и решила
прогуляться по берегу.
На песке еще валялось несколько пластмассовых квадратиков с буквами. Но птицы больше не обращали на них внимания. Они кружили высоко в небе и посмеивались.
Вот тут-то и появились черные вертолеты.
Не успела я позвать на помощь, как оказалась внутри.

Эрик Орсенна. Грамматика — тихая песня

XIV

***

[254]

Детская сказка не для детей

ИЛ 9/2022

— Где твой брат?
С тех пор как меня привезли на этот главный остров, я не
сказала ни слова. Да я и не могла. После той страшной бури у
меня в голове все еще был полный разгром.
За большим столом сидел лысый тип и разглядывал меня
с какой-то нехорошей улыбкой.
Полицейский, который стоял с ним рядом, принял эстафету:
— Когда губернатор Уничтожьер тебя спрашивает, надо
отвечать...
А сам Уничтожьер прикинулся добреньким:
— Это ради твоего же блага...
Тревога. Когда взрослые начинают со слов “это ради твоего
же блага”, значит — тревога, все в убежище. Обычно за этим “ради твоего же блага” следуют всякие ужасы: то надо спать после
обеда (“это ради твоего же блага, ты такая бледная”), то переписывать домашнее задание (“ради твоего же блага, ты ведь не хочешь остаться на второй год?”), то телевизор выключать (“ради
твоего же блага, а то глаза испортишь”).
— Это ведь ради твоего же блага, малышка. (Терпеть не могу,
когда меня так называют. Ну да, мой рост всего метр пятьдесят
четыре, но у меня еще минимум лет шесть, чтобы подрасти.) Не
смотри на меня так. Я не сделаю тебе ничего плохого. Мы изучили твою печальную историю. Не бойся. Мы позаботимся о тебе.
У нас тут бывают кораблекрушения. Мы знаем, что за ними могут
последовать проблемы грамматико-фонетического характера.
(Чего-чего?) Мы тебя быстренько приведем в порядок. И ты сможешь вернуться домой, вместе с братом. Ведь мы его тоже найдем, не тревожься. Тебе повезло. У нас сейчас как раз проводит
инспекцию специалист мирового класса по структуре предложения. Так что все очень кстати. Можешь не благодарить, я только
исполняю свой долг. Скоро загляну узнать о твоих успехах.
И он наклонился ко мне. Наверно, он хотел меня обнять,
ведь все политики обнимают маленьких девочек, чтобы выглядеть добрыми. Конечно, я отпрыгнула и кинулась наутек.
Конечно, охранники меня схватили. И началась новая жизнь.

XV
Еще в коридоре я услышала этот голос.
Голос из давних времен, еще до той страшной бури.
Я узнала бы его из сотни других.
“Анализ диалога Волка и Ягненка показывает, что имеет
место отступление от базовой модели, поскольку отсутствуют
фатические маркеры начала и конца реплики”.

Я заткнула уши, но голос проскальзывал между пальцами,
как ледяная змея.
“Причинно-следственные отношения никак не учитываются в эвристическом типе аргументации, которую использу[255]
ет Волк”.
ИЛ 9/2022
И ведь не убежишь: охранник держал меня за плечо.
— Ну вот, — сказал он. — Это здесь. Вот твой класс. Приду
за тобой вечером.
***

Одни старики. Сидят за партами, как в школе, но сплошь старики. И старушки. Ну ладно, не то чтобы совсем старики, им
лет по тридцать-сорок, но, по-моему, это уже страшно много.
Мадам Воблано встретила меня с улыбкой:
— Заходи, милочка. Добро пожаловать на стажировку.
Представляешь, как тебе повезло. Здесь ведь одни учителя. С
нами ты быстро заговоришь.
Все понятно: это был целый класс учителей. Те самые
ужасные курсы неотложной педагогической помощи.
Бедные учителя!
Вид у них был самый тоскливый. Один высокий шатен показал мне, что за его партой есть свободное место.
А мадам Воблано продолжала урок. Снова все та же непонятная песня:
— Словами “Досуг мне разбирать вины твои, щенок!” в
тридцать пятой строке Волк окончательно разделывается с
попытками Ягненка опереться на диалектическую систему
рассуждений, софистика Волка возобладала. Теперь перейдем к концовке:

Тридцать седьмая строка представляет собой повествовательное предложение, в качестве агенса здесь выступает S1
(Волк), пациенс — S2 (Ягненок), предикат “поволок” дополняется пространственным уточнением “в темный лес”. В строках
тридцать шесть-тридцать семь исходный конфликт (голод S1),
заявленный с самого начала как одна из ключевых составляющих ситуации, получает разрешение, выраженное при помощи эллиптической конструкции. У кого есть вопросы?
***

Мне пришлось провести две недели в этой Сушильне.
А как еще назвать институт педагогической помощи?

Эрик Орсенна. Грамматика — тихая песня

Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать. (36)
Сказал и в темный лес Ягненка поволок. (37)

[256]
ИЛ 9/2022

По утрам нас учили разделывать язык на кусочки. Во второй половине дня мы должны были засушивать эти нарезанные утром кусочки, чтобы в них уже не осталось ни крови, ни
плоти, ни нервов, ни мускулов — ничего.
К вечеру они превращались в заскорузлые корки, словно
обугленные полоски пережаренной рыбы — почерневшие,
ссохшиеся и твердые, как подметка, так что на них уже даже
птицы не позарятся.
Вот тогда мадам Воблано была довольна. Они с помощниками звенели бокалами:
— Я горжусь вашими успехами! Курс осваивается в полном
соответствии с методологическими рекомендациями. Завтра
мы разберем Расина, послезавтра Мольера...
Бедный наш язык! Как бы его спасти из этой мышеловки?

Детская сказка не для детей

***

И бедные учителя!
Приближались дни плановой проверки. Больше всего они
боялись экзамена по “глоссарию” — это список слов, который
подготовили в министерстве, с кошмарными определениями.
Учителя учили его днем и даже ночью, после отбоя, когда свет
уже был потушен. Моя комната соединялась со спальней учителей маленьким окошком, и я слышала, как они перешептывались в темноте, повторяя по памяти: “Приложение — это определение, выраженное именем существительным и связанное с
определяемым словом аппозитивными отношениями, причем,
в предложении синтаксические функции определения и определяемого задаются контекстом”. Некоторые сбивались и не
могли повторить определение полностью, приходилось им зажигать карманные фонарики. Злились, чертыхались сквозь зубы. И чуть не плача, снова читали эту белиберду: “Аппозитивное
отношение (или отношение приложения), связывающее между
собой слова или группы слов, по смыслу эквивалентно отношению объекта и атрибута, но имеет другое синтаксическое выражение, поскольку устанавливается без использования глагола”.
Несчастные учителя слонялись в темноте и зубрили.
Как бы я хотела им помочь! В конце концов, ведь этот глоссарий был придуман ради меня, ученицы пятого класса. Кто же
виноват, что мне там было совсем ничего не понятно...

XVI
Вставай!
Наверно, какая-то букашка в темноте залезла мне в ухо и
теперь нахально щекочет лапками барабанную перепонку. Ну

сейчас я ей покажу. Я нехотя оторвалась от своего сна: наш
корабль вот-вот должен был утонуть, но тут беззвучно возник
белый вертолет. Открылась дверь, и ко мне спустилась веревочная лестница. Я открыла глаза.
[257]
— Сильна же ты спать. Ну давай. Одевайся скорее.
ИЛ 9/2022
Я доверчиво пошла на этот голос: в темноте ничего не было видно. Месье Анри я разглядела только снаружи, его силуэт был едва различим, словно тень. Чтобы пробраться сюда,
он переоделся в черный костюм официанта и сговорился с
луной, что если ей охота светить в эту ночь, то пусть светит
где-нибудь подальше.
У ворот Сушильни на своем обычном месте сидел охранник.
Он спал. Во сне он улыбался краешком губ, изо рта свисала сигара. Месье Анри, проходя, щелкнул спящего по шляпе.
— Я ему спел “Набегают волны синие...”. Никто не может
устоять перед моей колыбельной. Завтра Уничтожьер лопнет
со злости.
***

На обратном пути, как только отплыли на порядочное расстояние, мы выпили рома (да-да, мы тоже звенели бокалами),
чтоб этому кошмарному Уничтожьеру пусто было. А потом
плясали как ненормальные, чуть не перевернули пирогу. И
снова и снова повторяли песенку моей свободы:
Ласково цветет глициния —
Она нежнее инея...
А где-то есть земля Дельфиния
И город Кенгуру.

Это далеко! Ну что же? —
Я туда уеду тоже.
Ах ты, боже, ты мой боже,
Что там будет без меня?
Пальмы без меня засохнут,
Розы без меня заглохнут,
Птицы без меня замолкнут —
Вот что будет без меня.

И как раз успеваю вспомнить рассказ месье Анри, как он
не мог подобрать рифму к “Дельфинии”, и как обрадовался,
когда придумал сразу и глицинию, и иней.

Эрик Орсенна. Грамматика — тихая песня

Теперь вы, наверно, понимаете, почему, когда мне не заснуть, я всегда напеваю себе под нос:

[258]
ИЛ 9/2022

— Жанна, ты сама увидишь, жизнь — жесткая штука. Надо
смягчать ее по мере сил. Лучше всего это умеют рифмы. Они
прячутся, и не так легко их отыскать. Но когда рифмы уже
устроились в конце каждой строки, они перекликаются между собой. Машут друг дружке. И тебя окликают, убаюкивают
перед сном. Мне кажется, я бы не смог жить без моих рифм.
***

Тома дожидался на берегу, вместе с племянником, который
за это время стал еще великолепнее. Я-то думала, мой братец
бросится в воду, как только нас увидит, прижмет меня к сердцу. И в его глазах я прочту: “Ох, сестричка, я жутко волновался, мне так тебя не хватало. Они не сделали тебе ничего плохого? Я готов их всех убить, честное слово!”
Но увы, мой брат не такой.
Только взглянул на меня недовольно: где тебя носило
столько времени?
И, не обращая больше внимания на спасенную сестру, снова стал дергать струны.
***

Я часто думаю о мадам Воблано, о тех ужасных днях в Сушильне. Нет, мне не хочется ей отомстить, я даже совсем на нее не
злюсь. Просто мне грустно. Если бы я была очень смелой и
доброй, я бы не испугалась черных вертолетов, вернулась бы
туда и спасла ее от болезни, которая истязает ее пострашнее,
чем рак, и не дает ей жить. Врачи — молодцы, они здорово
умеют придумывать непонятные названия для новых болезней, с которыми сталкиваются. Но у меня нет ни таких талантов, ни такой любви к непонятному. Болезнь мадам Воблано
я бы назвала просто — страх, она ведь до смерти боится радости, которую могут дать слова.

Детская сказка не для детей

XVII
Я думала, после всех треволнений мне дадут как следует выспаться. Плохо же я знала месье Анри. Он выглядел беззаботным и веселым, но вообще-то он ужасно упорный, иначе как
бы он мог днем и ночью подстерегать рифму.
На рассвете он появился в дверях моей хижины. Как вы можете догадаться, Тома бросил меня в одиночестве. Чтобы проводить больше времени со своей новой подругой-гитарой, он
перешел жить в соседнюю хижину, где обитал его учитель.
— Вставай, пора на урок. Все-таки ты тут не на каникулах.
Тебе надо заговорить как можно быстрее. Больше откладывать

нельзя. А то твое правое полушарие, где у людей рождаются
фразы, станет безжизненной пустыней, а язык — сереньким и
плоским, как рыбки на солнце, и придется тебе только слюнки
глотать, больше твой рот уже ни на что не сгодится.
[259]
Как вы понимаете, от таких угроз я быстренько спрыгнула ИЛ 9/2022
с кровати. И через минуту уже шагала куда-то со своим спасителем.
— У мадам Воблано свои приемчики. А у меня — свои. Ты
часто бывала на фабриках? Нет? Ну неважно. Фабрика, куда мы
идем, — особенная. И очень важная. Может, это вообще самая
главная фабрика на свете. А теперь надевай-ка эту маску пчеловода и вот этот белый плащ. Уничтожьер ведь не оставит тебя
в покое так просто. Будет немного жарко. Но все равно придется тебе надевать этот костюм каждый раз, как выходишь на
улицу, пока Уничтожьер о тебе не забудет. Может, придется
ходить так довольно долго. Память у него хорошая.
— Я ждал вас раньше...
Директор самой главной фабрики на свете разглядывал
меня довольно бесцеремонно. Он был высоченный. Человекжираф, костлявый, будто скелет, на который, чтоб не пугать
людей, наклеили немного кожи. Я чуть не расплакалась. Стоило убегать от мадам Воблано, чтобы попасть в лапы к этому типу. Неужели теперь до конца моих дней меня будут терзать любители грамматики? Кстати, почему они все такие худющие?
Когда мы отправились осматривать фабрику, месье Анри шепотом пояснил:
— Вид у директора жутковатый. Но на самом деле он очень
добрый. Просто так любит слова, отдает им столько времени
и ночью, и днем, что забывает поесть. Поэтому он такой худой. Раз в месяц его приходится запирать. Открывают ему
рот и кормят. Иначе он бы уже умер.
У меня нашлось другое объяснение, правильное или
нет — не знаю, судите сами. Грамматика ведь изучает структуру языка, его костяк. Поэтому у любителей грамматики скелет всегда на виду. Ладно, я знаю, среди них есть и толстые.
Но не зря же говорят, что грамматика — это сплошные исключения.
***

Первым помещением самой главной в мире фабрики оказался огромный вольер, внутри которого порхало множество бабочек.
— Надеюсь, они тебе знакомы? — спросил директор-жираф.

Эрик Орсенна. Грамматика — тихая песня

***

[260]

Детская сказка не для детей

ИЛ 9/2022

Я кивнула (наконец-то можно снять мою сетку пчеловода).
Это были существительные — мои друзья из города слов. Они узнали меня, слетелись поближе к сетке, замахали мне крыльями.
— Похоже, ты им нравишься.
На директора явно произвела впечатление та радость, с которой слова меня приветствовали. Он улыбнулся мне (хотя это
больше напоминало оскал: трудно улыбнуться, когда у тебя только кожа да кости). Я была счастлива. На фабрике меня признали!
Мы перешли к большому застекленному пространству, где
на нескольких этажах располагались остальные слова. Они
деловито сновали во все стороны, не останавливаясь ни на
минуту, словно муравьи.
— А этих узнаёшь?
По моему смущенному виду он догадался, что нет.
— Это глаголы. Погляди на них, настоящие трудоголики.
Работают без передышки.
И правда. Муравьи-глаголы гнали, держали, слышали, дышали; они смотрели, видели, ненавидели, терпели, вертели, зависели; они пили, шили, копошились, тормошили, потрошили,
ворошили, петушились. Шум стоял просто оглушительный. Рабочий день в дурдоме: каждый вкалывал истово, не обращая никакого внимания на остальных.
— Глаголы не могут сидеть сложа руки, — объяснил директоржираф, — такой у них характер. Трудятся двадцать четыре часа
в сутки. Видишь, вон тот, например, так и снует повсюду.
Я не сразу его разглядела в этом хаосе и суете. А, да вот же
он — глагол “быть”. Надо же, какой предупредительный! Носится от одного глагола к другому, предлагает помощь: “А вам
не надо ли пособить? А вас не поставить в будущее время?”
— Видишь, какой вежливый? Есть языки, в которых таких
глаголов несколько. Называют их “вспомогательными”, потому что они помогают другим. Ну а теперь — иди сюда. Будешь
сама строить предложение.
И он протянул мне сачок для бабочек.
— Начни с самого простого. Иди в вольер и выбери два существительных. Потом зайдешь за глаголом в муравейник.
Ну давай, не робей, они же тебя знают и ты им нравишься,
так что не укусят.
Хорошенькое дело, посмотрела бы я, как сам директоржираф с ними справляется. Не успела я открыть дверь, как
они налетели на меня, так что стало нечем дышать и ничего
не видно, они дрались между собой, набивались мне в нос, в
глаза, в уши — я расчихалась и закашлялась, чуть не задохнулась, каждое слово хотело, чтобы я выбрала именно его: наверно, они ужасно соскучились здесь, за решеткой. Едва дер-

Эрик Орсенна. Грамматика — тихая песня

жась на ногах, я схватила за крылышки два слова, первые попавшиеся: “цветок” и “диплодок”, и захлопнула дверь — меня
трясло, в глазах рябило, еще бы чуть-чуть, и конец.
Но жираф не дал мне ни секунды передышки.
[261]
— Теперь иди выбирай глагол.
ИЛ 9/2022
Наученная горьким опытом, я просунула к ним только руку.
И ее тут же потоптали облизали покусали поклевали, а еще приласкали почесали расписали, почистили украсили в-бочке-заквасили... Надо было видеть, с какой радостью муравьишки-глаголы
все это проделывали. Меня растрогали эти знаки внимания, и я
дала им несколько секунд поработать, а потом вытащила руку с
одним прихваченным наугад глаголом «жевать».
— Отлично, теперь давай к автомату с артиклями и возвращайся сюда.
Артикли оказались более послушными. Две колонки: мужской род и женский, я нажала на кнопочку, и мне в руку шлепнулись два нужных артикля — для двух существительных.
— Молодец, теперь садись за стол, вот здесь, выкладывай
свои слова на бумагу и строй предложение.
Я все еще держала слова за крылышки: они достались мне
так трудно, что я не решалась их выпустить, вдруг они возьмут и
улетят? Ведь для слов предложение — это вроде тюрьмы. Конечно, им больше нравится гулять на воле, как в том замечательном
городе, который нам показал месье Анри.
Он-то мне и помог.
— Не бойся бумажного листа, Жанна. Словам нравится бумага, как нам — песочек на пляже или чистые простыни. Стоит им
коснуться страницы, как они успокаиваются, становятся смирными, чуть ли не мурлычут от удовольствия: попробуй, сама увидишь, это такое прекрасное зрелище — слова на белом листе.
Я послушалась. Выпустила “цветок”, потом “жевать”, потом “диплодок”. Месье Анри меня не обманул: действительно, бумага была для слов как родной дом. Они улеглись на
страницу и тут же перестали суетиться, прикрыли глазки и
притихли, как дети, когда им рассказывают сказку.
— Ну как, довольна?
Я загляделась на них, но голос директора-жирафа вернул
меня к реальности. Я посмотрела на предложение, которое у
меня получилось, это была моя первая фраза после крушения, — вышло забавно: “Цветок жевать диплодок”.
— Где это ты такое видела? Чтобы хрупкое растение сожрало такую громадину! Знаешь, если в предложении два существительных, скорее всего, одно из них будет подлежащим — это
тот, кто совершает действие, а другое — дополнением, потому
что это слово дополняет мысль, которую передает глагол...

[262]
ИЛ 9/2022

Пока он говорил, я быстренько поменяла существительные местами. “Диплодок жевать цветок”.
— Да, так, пожалуй, получше. Честно говоря, я точно не
знаю, ели эти огромные ящеры цветы или нет. Ну ладно. Теперь нам надо разобраться с глаголом. “Жевать” — это слишком неопределенно. Непонятно, когда это было и кто, собственно, жует. Прежде всего надо выбрать для глагола время.
Давай, Жанна, сосредоточься, осталось немного. Видишь,
вон там большие часы? Иди к ним. И выбирай.

Детская сказка не для детей

***

Над деревянным помостом — целая батарея стенных часов с
большими медными маятниками. С высоты своих циферблатов они как будто следили за порядком на самой главной в мире фабрике.
Поднимаюсь на этот помост, держа в руке лист со своей
коротюсенькой фразой, сердце у меня колотится.
Подхожу к первым часам. С маятником все в порядке. Он
качается, как и положено, вправо-влево, туда-сюда. В корпусе у
часов прорезь, как щель почтового ящика. Я догадалась, что в
нее-то и надо вложить мой листок. Послышался скрежет шестеренок, часы пробили трижды. И листок вывалился назад, только
предложение немного изменилось: “Диплодок жует цветок”. Тут
я заметила на часах табличку: ЧАСЫ НАСТОЯЩЕГО ВРЕМЕНИ.
Увидев, что месье Анри весело машет мне рукой, продолжаю
свое путешествие во времени. Рядом еще часы, одни и другие, на
обеих табличках значится: ЧАСЫ ПРОШЕДШЕГО ВРЕМЕНИ. Их маятники ведут себя как-то странно: наклонились влево
и не возвращаются. Сломались, что ли? И почему для прошедшего времени недостаточно одних часов? Что такого непонятного
в прошлом? Это царство того, что минуло и больше не вернется.
— Попробуй и те и другие. Сама поймешь.
Я вложила листок по очереди в прорезь одних часов и других, потом сравнила. Месье Анри прочитал у меня через плечо и объяснил:
— “Диплодок жевал”. Глагол несовершенного вида. Да, это
прошедшее время, но получается, что действие длилось, а
чем оно закончилось, еще непонятно. Чем диплодоки занимались целый день с утра и до вечера? Они жевали. А удалось
им прожевать несчастный цветок? Кто же их знает. А вот тут
“сжевал” — это да, это совершенный вид. То есть он начал жевать и точно известно, что закончил. Диплодок был страшно
голоден, ничего больше ему не попалось, и он сжевал цветок.
Так что не осталось ни лепестка. Понимаешь?

XVIII
Целый день я играла со словами, как в детстве в кубики. Я складывала их, меняла местами, придумывала сложные конструкции. На фабрике нашлись разные автоматы. Один выдавал

Эрик Орсенна. Грамматика — тихая песня

Да, с совершенным видом все совершенно ясно. Я перешла к соседним ЧАСАМ БУДУЩЕГО ВРЕМЕНИ. Их маятник
тоже застыл в странном положении, только он качнулся не
влево, а вправо — и там остался. Я вставила листок в прорезь,
[263]
и вместо “жевать” мне было выдано “сжует”. Диплодок про- ИЛ 9/2022
брался в будущее: завтра у него будет легкий цветочный обед!
У последних часов в высоком корпусе маятник болтался
куда ни попадя. Он раскачивался во все стороны, выписывая
странные вензеля, будто это не маятник, а флюгер.
— А это условное наклонение, — подсказал месье Анри. Тут
никакой определенности, может случится все что угодно — все
зависит от разных условий. Если бы на планете было теплее и
ледники отступили, то диплодок бы жевал... — чувствуешь? Может, он еще когда-нибудь и пожует... откуда нам знать?
Настоящее, прошедшее, будущее, условное наклонение...
Я закрыла глаза и аккуратно разложила у себя в голове все эти
признаки глаголов.
— Слушай, Жанна, мне пора идти. Фабрика в твоем распоряжении. Видишь, я сказал тебе правду. Нет фабрик важнее этой.
Что и на каком заводе можно изготовить такого, что бы заменило людям речь? Думаю, как тут все работает, ты поняла. Магазин
прилагательных найдешь за вольером с существительными.
Есть еще автомат с предлогами, чтобы присоединять дополнения, например: уехать В Париж, возвратиться ИЗ Нью-Йорка. И
последний совет: не забудь про бумагу. Ты ведь видела, только
она может приручить слова. В воздухе они ведут себя слишком
непоседливо. Все, я пошел. Хороших тебе фраз! Покажи мне вечером, что у тебя получится. А меня ждет песня.
Похлопал меня по плечу и ушел.
Месье Анри, он такой. Только и слышишь: меня ждет песня. Как будто это не песня, а подруга, нежная любимая женщина, которая может исчезнуть, возьмет и растает в воздухе,
если он не придет вовремя.
Да, вы правы, меня мучила ревность. С тех пор я часто
мечтала, что сама стану песней. Несколько строчек, музыка...
Когда-нибудь поздно ночью я попрошу своего мужа, шепотом, на ушко, чтобы он меня напел, тихонечко промурлыкал.
Не какую-нибудь там мелодию для меня, припевчик, а меня
саму. Это будет самое нежное признание в любви.

[264]

Детская сказка не для детей

ИЛ 9/2022

междометия: “Ого!”, “Эй!”, “Ух ты!”, “Ой!” или “Огого!”. Другой — союзы, вроде “и”, “но”, “а”, “к тому же”, “следовательно” — полезные словечки, ими можно связать части предложения в одно целое.
Потихоньку мой диплодок раздувался, вытягивался, рос,
вот он уже извивался, как речка, не помещался на странице...
Когда директор-жираф взглянул на мою работу, он даже
глаза протер от удивления: “В непролазной лесной чаще гигантский, зеленоватый диплодок, плача, признался своим
друзьям, что он по ошибке сжевал нежный и редкий, едва распустившийся бутон — не из какой-нибудь Европы или Америки, а из Азии, — затерроризированный коммивояжер продал
его диплодоку втридорога, потому что его белокурая и сварливая круглолицая невеста, которую он, несмотря ни на что,
безумно любит, ждет этого цветка не дождется вот уже долгие
годы”.
— Знаешь, предложение похоже на новогоднюю елку. Сначала перед тобой просто зеленые ветки, и ты украшаешь их,
как тебе нравится, вешаешь одно, другое, третье... но в конце
концов елка может упасть под их тяжестью. С предложениями тоже нужно быть поосторожней: повесишь слишком много гирлянд и шаров, то есть прилагательных, наречий, придаточных, — и предложение может рухнуть, как елка.
Я решила, что теперь буду собирать конструкции полегче.
— Не волнуйся. У начинающих фразы часто бывают перегруженными. Фабрика в твоем распоряжении. Ты можешь играть со словами сколько хочешь, как все, кто живет на острове. Вот смотри.
Я обернулась. Составляя фразу, я так увлеклась, что совершенно не обратила внимания на других посетителей фабрики. А их тут было немало: десятки мужчин и женщин самого
разного возраста играли в слова, как и я. Они бегали от вольеров к автоматам, осаждали часы и ахали от радости, когда на
бумаге получалась такая фраза, как им хотелось, а еще лучше — что-нибудь неожиданное.
— Любители слов похожи на ювелиров. Нанизывают свои
жемчужины и золотые бусины. Но слова — не просто украшения. Они могут говорить правду.
— А что там, за дверью?
Жираф глянул на меня с улыбкой:
— Ты слышала? Это же ты сказала! Выходит, ты поправилась? Наконец-то мадемуазель Жанна снова заговорила. И все
ужасы той бури позади!
Мадемуазель Жанна вспыхнула. И чуть не разревелась.
Только она у нас гордая, поэтому сдержалась. Кроме того, маде-

муазель Жанна хорошо воспитана. Поэтому она сказала “спасибо”. Но к тому же и упряма. Так что она повторила свой вопрос:
— Что там — за дверью?
— Это единственное место на моей фабрике, куда ходить
[265]
нельзя. А теперь возвращайся к месье Анри, пусть он пораду- ИЛ 9/2022
ется твоему голосу, новенькому и свежему. Слышишь, там музыка? Скоро будет праздник.

Все население острова собралось на берегу, на том самом пляже, куда нас выбросило море.
Как странно!
Одни смеялись, пели, обнимались.
Другие куксились, печалились и злились.
Что происходит?
Как обычно, месье Анри угадал мой вопрос, и, не успела я
раскрыть рот, у него уже был готов ответ. Как будто он слышит мои мысли. Может, это и называется “абсолютный слух”?
Уже целая туча вопросов роилась у меня в голове. Интересно,
так слышать могут только музыканты? Или наши мысли
слышны еще и друзьям, самым близким, конечно? Тогда выходит, что дружба — разновидность музыки?
— Жанна, ты меня слушаешь?
— Простите, я задумалась про разные разности.
— Приятно, когда люди задумываются про разные разности, тем более в такую жару. Даже если они забывают сказать
“спасибо”...
— Спасибо? А кому? И за что?
— Но ты, кажется, заговорила? Или ты не рада, что снова
обрела дар речи?
— О, простите!
Я чуть не умерла со стыда. На глаза навернулись слезы (заплакать все-таки проще, чем умереть, особенно девчонкам).
И я бросилась на шею к месье Анри (я давно заметила, что
мужчины обычно не могут спокойно смотреть, как мы плачем).
— Успокойся, ты не виновата, ты же думала про разные
разности...
— Ну пожалуйста, не надо так шутить! Лучше объясните
мне, что здесь происходит.
— Мы празднуем день рождения нашей словистки. Правда, никто не знает, когда она родилась. Но какое это имеет
значение?

Эрик Орсенна. Грамматика — тихая песня

XIX

[266]

Детская сказка не для детей

ИЛ 9/2022

Тут послышался какой-то вой, похоже, мое имя... Что-то
среднее между злобным лаем и радостным мурлыканьем.
“Жанна!” — а, так это мой братец.
— Где ты была? Я тебя всюду ищу. (Врун!) Хочешь послушать, чему я сегодня научился?
— Тома, ты тоже заговорил!
— Это все музыка. Она навела порядок у меня в голове.
— Сольфеджио и грамматика, выходит, одна компашка?
— Точно.
Месье Анри и его племянник куда-то пропали. Растворились в праздничной толпе. Мы остались с братом одни, в кругу семьи, так сказать. Неподалеку гигантская черепаха откладывала яйца в песок, спокойно, деловито, не обращая
никакого внимания ни на нас, ни на шум праздника. Вот кому
я завидую. Я бы тоже хотела нести яйца. Попозже, когда придет срок заводить детей. Снести яйцо, наверно, не так больно, как рожать ребенка. А мой брат играл на гитаре. Какой-то
новый свет озарял его лицо. Он играл “Мишель” “Битлз” и,
надо сказать, неплохо играл, даже почти не фальшивил. Может быть, для него родным языком были не слова... Я поняла,
почему так часто слышала от него гадости. Музыка прекратилась. Наверно, он закончил. Я захлопала в ладоши. Чтобы его
порадовать. Если хочешь мира в семье, радуй братика двадцать четыре часа в сутки, а то как же?
— Кстати...
У Тома свой специальный способ сообщать мне важные
новости: в таких случаях он глядит в сторону. Ох, жаль мне
его будущую жену.
— Кстати, завтра приедут папа и мама. Прилетят за нами,
на гидроплане.
— Вместе?
— Вечно ты чушь несешь...
— Надеюсь, остров им поможет.
— Знаешь, сколько лет они не разговаривают? Думаешь,
станут общаться в гидроплане?
— Вряд ли. Там такие громкие моторы.

XX
Вот и дверь.
“Можешь ходить по всей фабрике, — сказал мне директоржираф, — но никогда, слышишь, ни в коем случае не открывай эту дверь”.
А у меня как раз оставалось еще чуть-чуть времени, пока не
стемнеет.

***

1. Отрывок из “Маленького принца” Антуана де Сент-Экзюпери, перевод
Норы Галь.

Эрик Орсенна. Грамматика — тихая песня

Их там было трое, за дверью, всего трое, каждый сидел и писал что-то свое.
Я подошла к одному.
[267]
— Ты кто?
ИЛ 9/2022
— Писатель и летчик.
— А где твой самолет?
— На дне моря.
— Не скучаешь без него?
— У меня же есть слова. Если с ними дружишь, они могут
заменить все, даже разбившийся самолет.
— Как тебя зовут?
— Антуан. Но обычно меня называют Сент-Экс.
— А ты не родственник Сент-Экзюпери, который “Маленького принца” написал?
— Это я и есть. Меня приютили здесь, на острове, как и тебя. Тут как раз подходящее место для мертвого писателя.
— Но какой же ты мертвый, ты же со мной говоришь!
— Я живой, только пока пишу. Если ты не дашь мне поработать, я снова умру. Так что я, пожалуй, займусь делом. Удачи тебе, Жанна.
— И тебе.
Перед уходом я не удержалась и заглянула ему через плечо — интересно же, что он пишет. Фразы были короткие.
“Точно желтая молния мелькнула у его ног. Мгновенье он
оставался недвижим. Не вскрикнул. Потом упал — медленно,
как падает дерево. Медленно и неслышно, ведь песок приглушает все звуки”1.
Второй был очень бледный, с тонкими усиками — как темная черточка над верхней губой. Он обил свою хижину пробковыми обломками, раньше они служили поплавками для сетей, а теперь море выбросило их на берег. Он сидел среди
этих пробковых поплавков и писал. Поднял на меня глаза и
улыбнулся, улыбка у него была нежная, грустная, и от нее щемило в груди.
— Как тебя зовут?
— Жанна. А тебя?
— Марсель.
— Я думала, так давно никого не называют.
— А я и жил давно.

[268]
ИЛ 9/2022

Он так запыхался, будто быстро бежал. Но на спортсмена
этот человек был совсем не похож. И вообще, со здоровьем у
него, кажется, так себе. Я решила, что буду навещать его почаще и заботиться о нем.
— Тебя интересуют фразы?
Я кивнула.
— Боюсь, что мои покажутся тебе слишком длинными.
Я наклонилась над листом.
“В раме окна маячила молодая женщина с задумчивым лицом, в элегантных развевающихся одеждах, по всему видать,
не здешняя, приехавшая, как говорят в народе, ‘похоронить
себя в глуши’, насладиться горьким сознанием того, что никому здесь не знакомо ее имя, а главное, имя человека, чье сердце она не сумела сохранить; из окна ей была видна только лодка, причаленная у входа”1.
— Что скажешь?
— Я ничего не поняла. Но почему-то мне кажется, что мне
будет интересно читать твои фразы потом, когда я вырасту.
Тут я догадалась, почему он задыхался. Наверно, это длинные предложения обматывались вокруг шеи и мешали ему дышать.
— Почему ты пишешь такими длинными фразами?
— Если хочешь поймать рыбу, которая плавает у самой поверхности, можно ловить на короткую леску с одним крючком. А для других, глубоководных рыб нужны очень длинные
снасти.
— Как твои предложения?
— Да, ты все правильно поняла. Теперь, пожалуйста, дай
мне поработать. Когда я отвлекаюсь от своих фраз, мне еще
труднее дышать.
— Мне так тебя жалко. Я буду тебя защищать, всегда.
— Спасибо, Жанна.

Детская сказка не для детей

***

Издалека это было похоже на птичий двор, пополам с зоопарком. Или как будто идет посадка в Ноев ковчег. Там были волки, ослы, собаки, попугаи, два быка, лисица, заяц, мыши,
орел, двенадцать львов и львица, а еще свинья, лебедь, рак...

1. Эрик Орсенна не называет фамилии писателя: во Франции всем ясно,
что раз его зовут Марсель, он писал длинными предложениями и задыхался (потому что у него была астма) — это Марсель Пруст. Фрагмент из первого тома его романа “В поисках потерянного времени” дан в переводе
Елены Баевской.

Эрик Орсенна. Грамматика — тихая песня

Только потом я заметила человека, вокруг которого резвился весь этот зверинец. Он был в широкополой крестьянской шляпе. Но, похоже, он тоже писатель, как и два предыдущих, потому что в руке он держал открытую записную
[269]
книжку, а за ухом у него торчало отточенное гусиное перо. Я ИЛ 9/2022
подошла ближе и обнаружила, что он беседует со стрекозой и
муравьем. Точнее, внимательнейшим образом слушает их
разговор. Стрекоза веселилась, муравей трудился. Что важней, радость жизни или забота о завтрашнем дне? Я терпеливо дождалась, пока они закончили свой спор.
— Извините, месье, что прерываю, меня зовут Жанна. А
что, писателю всегда надо, чтобы вокруг было побольше зверей, насекомых?
— Ремесло писателя в том, чтобы открывать истину. А ближайшая спутница истины — свобода. Поскольку животное по
своей природе свободнее людей, никто не обращает внимания на его речи, кроме писателей.
Не уверена, что я все правильно поняла. Похоже, этот человек, как и месье Анри, очень любил рифмы. Но долго думать было некогда. Стрекоза мне улыбалась, а вот львы довольно грозно рычали. Пора удирать, но мне все-таки
хотелось взглянуть на то, что он писал. Я собралась с духом.
— Простите, месье, не могли бы вы мне показать какую-нибудь из ваших фраз? Я собираю коллекцию... (Я знала, что, если хочешь понравиться автору, лесть никогда не помешает.)
— О, милая Жанна, если бы все нынешние дети были такими любознательными... Кстати, меня зовут Жан.
И мурлыкая от радости, он открыл блокнот.
— Вот эта басня, честно говоря, мне самому нравится. Думаю, она принесет мне славу: “И в сердце льстец всегда отыщет уголок”.
Я уже собралась хлопать в ладоши (браво! как точно сказано, и лаконично, ваши басни просто гениальны!), но тут чьито костлявые пальцы ухватили меня за плечо.
— Что ты здесь делаешь?!
На меня сердито смотрел разгневанный директор-жираф.
— Я ведь запретил тебе ходить в эту часть фабрики!
Мои новые друзья Антуан, Марсель и Жан пришли мне на
помощь:
— Не беспокойтесь, Жанна нам не мешает, мы рады видеть ее здесь в любое время.
Жираф смягчился.
— Ты знаешь, который час? Сейчас же иди спать. Ведь завтра приезжают ваши родители, ты не забыла? Тебе надо выспаться, покажешь им остров.

[270]
ИЛ 9/2022

Но перед тем как пойти спать, я тихонько задала ему вопрос, который мучил меня с той минуты, когда я открыла запретную дверь:
— Я не поняла, эти трое на самом деле живые или нет?
— Когда большому писателю приходит время умирать,
слова — его друзья — в последний момент похищают его и переносят сюда. Чтобы он мог продолжать работу.
— А что значит “большой писатель”?
— Тот, кто строит свои фразы, не заботясь о моде, а думает только о том, чтобы отыскать истину.
— А смерть не пытается потом найти этих людей?
— Земля такая огромная, столько тайных мест, где можно
спрятаться. А смерть, к счастью, не сильна в географии.
— Спасибо.
И я помчалась в нашу хижину.

XXI
Конечно, ночью я не спала.
Конечно, я звала их. Много раз.
Ничего не получилось. Может, у меня не хватало сил, чтобы вызвать их, пока они в воздухе.
А рядом в темноте Тома при свете фонарика снова и снова повторял на гитаре свою мелодию. Хотел сделать им сюрприз.
Я тоже придумала для них подарки. Я покажу им остров.
Научу их составлять фразы.
Как только встало солнце, я была уже на ногах.

Детская сказка не для детей

***

Все островитяне, в том числе директор-жираф, трое писателей со своими блокнотами и карандашами, белая дама-словистка и ее телохранитель-вентилятор, козы, лошади, свиньи собрались на пляже и так же, как мы, вглядывались в
небо.
— Я их вижу! — закричал Тома, показывая на запад.
— Я тоже их вижу!
— Да нет, ты же смотришь в другую сторону!
— Жанна права. Ведь ваши родители прилетят с разных
сторон.
Мы с Тома уставились в песок. Сколько ни тренируйся,
все-таки трудно привыкнуть, что твои родители развелись.
И тут мы услышали шум крыльев: это слова взлетали, все
слова на острове — со словобазара, с фабрики, из города слов
и даже из больницы, все, даже маленькая усталая фраза, и

редкие словечки из старых словарей, — все поднялись в небо
и ринулись навстречу двум гидропланам.
— Что случилось? — спросил Тома.
Можно подумать, началось затмение. Тучи слов, их там
[271]
были целые тысячи, заслонили от нас солнце.
ИЛ 9/2022
— Смотрите, — сказал месье Анри.
Он взял гитару и запел:
Набегают волны синие.
Зеленые? Нет, синие.
Как хамелеонов миллионы,
Цвет меняя на ветру.
Ласково цветет глициния —
Она нежнее инея...
А где-то есть земля Дельфиния
И город Кенгуру.

Месье Анри улыбнулся.
— Слова — маленькие, но очень чуткие зверюшки. Они не
могут вынести, что два человека друг друга разлюбили.
— Но почему? В конце концов, это ведь их не касается...
— А они считают, что касается. Для них конец любви — это
когда на земле становится совсем тихо. А слова терпеть не могут тишины.
— Ну, если так...
И все же Тома сомневался:
— Ладно, про слова, которые называют чувства — верность, понимание, вечность — я понял... Но там, смотрите:
сковородка, зубная щетка, пижама — обычные слова из обычной жизни, им-то какое дело до моих родителей, они же не
имеют отношения к любви!
— Да, они называют самые обычные вещи из нашего обычного быта, но у них тоже есть мечты, как у нас, Тома, всё как у нас.
Я стояла молча.
Два гидроплана в окружении кортежа летучих слов садились на воду параллельными курсами.
И я решилась задать вопрос, который меня мучил.
— А слова... они могут вернуть любовь?
Месье Анри покачал головой. Гитару он сегодня как-то
странно забросил на плечо, как носят лопату или грабли.

Эрик Орсенна. Грамматика — тихая песня

Но слова одно за другим покидали его тихую песню и
взмывали в небо, вслед за остальными.
— Видите, осталась одна музыка.
— Но что случилось? — снова спросил Тома.

[272]

Детская сказка не для детей

ИЛ 9/2022

— Слушай, Жанна... Ты уже большая, почти совсем взрослая. Так что я скажу тебе правду. Знаешь, не всегда. Слова не
всегда могут вернуть любовь. И музыка не всегда. К сожалению.
К нам приближался оркестр: играли трубы, не меньше десятка барабанов радостно били в нашу честь, все громче и
громче. Так что последние слова месье Анри почти прокричал:
— Но все равно надо пробовать. Люди пробуют, Жанна,
уже много тысяч лет пробуют...
Два гидроплана покачивались на воде в центре лагуны,
двери были еще закрыты. А птицы, обиженные, что на них не
обращают внимания, взмыли высоко в небо и оттуда ревниво
следили за происходящим.

От переводчика
Послесловие
Те, кто прочел книгу Эрика Орсенна, поймут, почему так ошарашивает, в сопоставлении с ней, фрагмент одного из “Колымских рассказов” Шаламова.
Дело в том, что процесс, который придумал французский писатель в детской
книжке — казалось бы, выдуманная и не слишком реализуемая в жизни ситуация, нужная лишь затем, чтобы показать детям, будущим читателям книги,
устройство и богатство языка, — вдруг оказывается совершенно реальным,
да не где-нибудь, а в самых что ни на есть экстремальных условиях лагерной
жизни. И так же, как Жанна держится за одно выбранное ею слово “мурашки”, как за спасательный круг, герой Шаламова возвращается к жизни, выкрикивая непонятное окружающим да поначалу и ему самому странное слово “сентенция”, совершенно несовместимое с той жизнью, которую он
вынужден вести. И оно приводит за собой другие слова из прежней жизни,
а с ними — по воле автора рассказа он построен именно так, — и саму
жизнь. Это не что иное, как ценнейшее и жестокое в своей реальности свидетельство очевидца: именно так устроен человек, именно такое место занимает в нашей жизни язык — все это не поучительная история, выдуманная
для впечатлительных детей и учителей словесности, а правда. Причем выясняется она в самых страшных местах, куда может закинуть судьба не в сказке, а в реальности, и не ребенка, а взрослого человека.
Перевод “Грамматики” Орсенна, вступление и послесловие были сделаны больше десяти лет назад. С тех пор произошло многое, из-за чего эти
тексты читаются иначе. Умерла Новелла Матвеева. О Варламе Шаламове
снят фильм Дмитрия Рудакова, так и названный “Сентенция” по этому рассказу 1965 года. И сейчас людям очень важно найти слово или слова, за
которые можно держаться.

[273]
ИЛ 9/2022

Эрик Орсенна. Грамматика — тихая песня

“Не один год я не видел газет и книг и давно выучил себя не сожалеть
об этой потере. Все пятьдесят моих соседей по палатке, по брезентовой
рваной палатке, чувствовали так же — в нашем бараке не появилось ни
одной газеты, ни одной книги. Высшее начальство — прораб, начальник
разведки, десятник — спускалось в наш мир без книг.
Язык мой, приисковый грубый язык, был беден, как бедны были чувства, еще живущие около костей. Подъем, развод по работам, обед, конец работы, отбой, гражданин начальник, разрешите обратиться, лопата, шурф,
слушаюсь, бур, кайло, на улице холодно, дождь, суп холодный, суп горячий,
хлеб, пайка, оставь покурить — двумя десятками слов обходился я не первый год. Половина из этих слов была ругательствами. Существовал в юности, в детстве анекдот, как русский обходился в рассказе о путешествии за
границу всего одним словом в разных интонационных комбинациях. Богатство русской ругани, ее неисчерпаемая оскорбительность раскрылась передо мной не в детстве и не в юности. Анекдот с ругательством выглядел
здесь как язык какой-нибудь институтки. Но я не искал других слов. Я был
счастлив, что не должен искать какие-то другие слова. Существуют ли эти
другие слова, я не знал. Не умел ответить на этот вопрос.
Я был испуган, ошеломлен, когда в моем мозгу, вот тут — я это ясно
помню — под правой теменной костью — родилось слово, вовсе непригодное для тайги, слово, которого и сам я не понял, не только мои товарищи. Я
прокричал это слово, встав на нары, обращаясь к небу, к бесконечности:
— Сентенция! Сентенция!
И захохотал.
— Сентенция! — орал я прямо в северное небо, в двойную зарю, орал,
еще не понимая значения этого родившегося во мне слова. А если это слово возвратилось, обретено вновь — тем лучше, тем лучше! Великая радость переполняла все мое существо.
— Сентенция!
— Вот псих!
— Псих и есть! Ты — иностранец, что ли? — язвительно спрашивал
горный инженер Вронский, тот самый Вронский. “Три табачинки”.
— Вронский, дай закурить.
— Нет, у меня нету.
— Ну, хоть три табачинки.
— Три табачинки? Пожалуйста.
Из кисета, полного махорки, извлекались грязным ногтем три табачинки.
— Иностранец? — Вопрос переводил нашу судьбу в мир провокаций и
доносов, следствий и добавок срока.
Но мне не было дела до провокационного вопроса Вронского. Находка
была чересчур огромной.
— Сентенция!
Псих и есть.
Чувство злости — последнее чувство, с которым человек уходил в небытие, в мертвый мир. Мертвый ли? Даже камень не казался мне мертвым,

[274]
ИЛ 9/2022

не говоря уже о траве, деревьях, реке. Река была не только воплощением
жизни, не только символом жизни, но и самой жизнью. Ее вечное движение, рокот неумолчный, свой какой-то разговор, свое дело, которое заставляет воду бежать вниз по течению сквозь встречный ветер, пробиваясь
сквозь скалы, пересекая степи, луга. Река, которая меняла высушенное
солнцем, обнаженное русло и чуть-чуть видной ниточкой водной пробиралась где-то в камнях, повинуясь извечному своему долгу, ручейком, потерявшим надежду на помощь неба — на спасительный дождь. Первая гроза, первый ливень — и вода меняла берега, ломала скалы, кидала вверх
деревья и бешено мчалась вниз той же самой вечной своей дорогой...
Сентенция! Я сам не верил себе, боялся, засыпая, что за ночь это вернувшееся ко мне слово исчезнет. Но слово не исчезало.
Сентенция. Пусть так переименуют речку, на которой стоял наш поселок, наша командировка ‘Рио-рита’. Чем это лучше ‘Сентенции’? Дурной
вкус хозяина земли — картографа ввел на мировые карты Рио-риту. И исправить нельзя.
Сентенция — что-то римское, твердое, латинское было в этом слове.
Древний Рим для моего детства был историей политической борьбы, борьбы людей, а Древняя Греция была царством искусства. Хотя и в Древней
Греции были политики и убийцы, а в Древнем Риме было немало людей искусства. Но детство мое обострило, упростило, сузило и разделило два этих
очень разных мира. Сентенция — римское слово. Неделю я не понимал,
что значит слово ‘сентенция’. Я шептал это слово, выкрикивал, пугал и смешил этим словом соседей. Я требовал у мира, у неба разгадки, объяснения,
перевода... А через неделю понял — и содрогнулся от страха и радости.
Страха — потому что пугался возвращения в тот мир, куда мне не было возврата. Радости — потому что видел, что жизнь возвращается ко мне помимо моей собственной воли.
Прошло много дней, пока я научился вызывать из глубины мозга все новые и новые слова, одно за другим. Каждое приходило с трудом, каждое возникало внезапно и отдельно. Мысли и слова не возвращались потоком. Каждое возвращалось поодиночке, без конвоя других знакомых слов, и
возникало раньше на языке, а потом — в мозгу” (В. Шаламов “Сентенция”).

БиблиофИЛ

Среди книг

[275]
ИЛ 9/2022

с Константином Львовым

Петер Надаш Пьесы: Уборка, Встреча, Похороны, Песня
сирен. Перевод с венгерского
Оксаны Якименко. — СПб.:
Jaromyr Hladyk press, 2021
Выдающийся венгерский писатель Петер Надаш известен
русскоязычным читателям как
романист. Надаш — продолжатель модернизма. Его “Конец
семейного романа” задуман,
своего рода, реквиемом литературному жанру. Грандиозная “Книга воспоминаний” —
это и венгерский эпос, и мистификация с рассказчиками, и
исследование языков человеческого общения. Еще ждут
переводческого подвига “Параллельные истории”, которые насчитывают полторы
тысячи страниц. Зато теперь
можно оценить Надаша-драматурга. На русском языке вышли его пьесы — драмы без антрактов, поэма без конца.
Тексты Надаша — это всегда решение сверхсложных задач; автор играет по собственным, и трудным, правилам:
“мир должен быть чем-то таким, о чем никто не имеет права говорить”.
Сценография и постановка
продуманы до мелочей, чтобы
проект не сорвался в пропасть. “Медленно, с достоинством поднимается занавес...

Долгое время на сцене полная
тишина и никаких движений:
длительность начальной паузы следует, естественно, скорректировать в зависимости от
настроя публики, но так, чтобы терпение у всех обязательно закончилось”. Надаш строит свои пьесы, словно музыкальные партитуры, поясняет,
например, что в “Уборке” голоса актеров должны соответствовать певческим сопрано,
тенору и т. д., а диалоги и монологи персонажей “Встречи”
сопровождает континуо музыкантов в оркестровой яме.
Пьесы Надаша — поздний
модерн, приправленный символизмом. Героиня “Уборки”
встречается со Смертью, принявшей обличие молодых
мужчины и женщины, которые получили освободившуюся после смерти прежней хозяйки жилплощадь. К героине
“Встречи” приходит ее Боль —
в образе юноши, и Боль страдает не меньше самой героини. Два персонажа “Похорон”
только что умерли и теперь
обживают новое измерение, в
то же время они — актеры, репетирующие спектакль (аналогично построен “Крик” Теннесси Уильямса).
В сценографии пьес Надаша преобладает белый цвет,
но он лишь оттеняет злове-

[276]
ИЛ 9/2022

щий фон сочинений — преступный режим тоталитарного социализма в Венгрии, за
которым маячил еще более
крупный злодей. Вместе со
смертью он находится в коалиции против людей, но и у людей есть могучая союзница —
Любовь. Она не то чтобы побеждает или проигрывает —
она просто есть, и ее не истребить.
Поэтическая драма “Песня
сирен” посвящена Гомеру, а
как известно читателям русской поэзии, у Гомера все движется любовью.

БиблиофИЛ

Франсуа Ожьерас Домм,
или Попытка оккупации. Перевод с французского Екатерины Жирновой. — Тверь:
KOLONNA Publications, 2021
Жизнь и творчество Франсуа
Ожьераса невозможно рассматривать отдельно друг от
друга. Силой своего дарования он превращал факты биографии в поэтические истории. Ожьерас избрал литературным ориентиром Артюра
Рембо. Кстати сказать, и прожил почти столько же, сколько прожил Рембо. Был путешественником, бродячим артистом, военным, отшельником,
пациентом сумасшедших домов. Родился он в США,
школьные годы провел в Париже, но прославленный город ему не полюбился. Ожьераса привлекали окраины цивилизации: оазисы Сахары,
горные местечки Перигора и
Дордони, монастыри Афона.
Примерно в тех же местах
происходит действие шести

романов Ожьераса. Первые
три книги выходили под псевдонимом, отчасти потому, что
Ожьерас довольно откровенно описывал в них свои любовные истории — с дядей Марселем, офицером и этнографом,
и с пастухами в Сахаре и Перигоре. Первым произведением,
которое Ожьерас подписал
своим именем, было “Отрочество в эпоху маршала и разные
приключения” (1968). Это автобиографический роман о
том, как жизнь в поверженной
Франции, общение с Андре
Жидом и художником Роже
Бисьером способствовали появлению во французской литературе нового автора.
Три года назад издательство “KOLONNA Publications” и
“Митин журнал” начали публикацию собрания сочинений
Ожьераса, нынче проект приближается к завершению. Перед читателями последний роман Ожьераса “Домм, или Попытка оккупации”, увидевший
свет уже после кончины автора.
Медленно угасающий от
сердечной болезни Франсуа
Ожьерас в 1970 году поселяется анахоретом в Домме (Перигор), решив, что человечество
деградирует. Ночует он в приюте, а днем пропадает в пейзаже. Местные обыватели встревожены: Ожьерас сложил загадочную конструкцию из камней, с гор доносится его музыка и пение, в магазине он прикупил триста метров электропроводки.
Продолжатель дела Христа
и святого Франциска, троглодит и огнепоклонник, Франсуа
Ожьерас задумывает восставить подземный храм Кри-

сталла и Электромагнита, чтобы утвердить нерушимую
связь меж веществом и энергией. Но истинный храм — не
камни и иные материалы, а
сердце человеческое. И к тихому доммскому пророку приходят две детские невинные
души: Селина, дочь жестянщика, и Крисна, сын мигрантов.
Ожьерас вот-вот исчезнет
с лица земли и навсегда станет
подземным жителем, однако,
к счастью, семена его учения
не унес ветер забвения: “Люди
забывают мысли и слова, но
не забывают человека, которого знали и любили”.

Жюльен Грин Земной
странник. Перевод с французского Алексея Воинова. —
М.: libra_fr, 2021
Французский писатель и американский гражданин Жюльен Грин стал известен русским
читателям почти сразу после
начала своей литературной
карьеры. Первая его книга вышла в 1926 году, а первый русский перевод — в 1927м. Правда, оценить масштаб дарования первого иностранца, избранного французским академиком, количество имеющихся переводов вряд ли позволяет. Вероятно, главный труд
Грина — его дневник. Он вел
записи с 1919 года и до самой
смерти в 1998м, частично их
публиковал. На русском языке
дневник не выходил. Камерное издательство Александра
Филиппова-Чехова внесло посильную лепту в создание “русского Жюльена Грина”, выпустив его дебютное произведе-

ние — короткий роман “Земной странник”.
В этом сочинении Грин
придерживается и англоязычной, и франкоязычной литературных традиций. С одной
стороны, “Земной странник” — рассказ с призраком,
любимый викторианцами (а
действие его происходит в
1890е годы) и их заокеанскими современниками; с другой
стороны, перед читателем
“клинический случай”, один
из тех, что описывали французские натуралисты. Юный
сирота Дэниел О’Донован пишет историю своей жизни: после смерти родителей он воспитывается у родственников в
Саванне; тетушка очень набожна, дядюшка — мизантроп
и безбожник, старый двоюродный дед был капитаном в
армии Конфедерации; вскоре
после смерти тетки и ухода деда из дома Дэниел тайно уезжает в городок Фэрфакс, где
рассчитывает начать учебу в
университете и завязывает
знакомство с вероятным сокурсником Полем, однако через несколько дней случается
трагедия. Согласно очевидцам, Дэниел теряет рассудок и
деньги, а его изуродованное
тело находят на скалистом обрыве реки. Кроме того, оказывается, что никто в Фэрфаксе
не встречал упомянутого Поля, да и вообще Дэниел пребывал в одиночестве.
Кто есть Поль — порождение больной психики Дэниела
или злоумышленник? Сам автор не делает окончательных
выводов, оставляя открытым
вопрос о душевном здоровье
своего персонажа. Заметно
стремление Грина к объектив-

[277]
ИЛ 9/2022

[278]
ИЛ 9/2022

ному письму: он дополняет рукопись героя рядом свидетельских показаний, позволяя читателю рассмотреть события с
разных сторон.
Возможно, “Земного странника” стоит причислить к множеству вариаций легенды о
Фаусте. Во всяком случае, наличествуют американский университетский городок Фэрфакс и юный смятенный Фауст — искатель знаний Дэниел
О’Донован. Есть и искуситель
Мефистофель, на его роль под-

ходит дядюшка героя, которому автор уделил не меньше
внимания, чем главному персонажу.
Наконец, “Земного странника”, историю возмужания
героя-рассказчика, можно назвать полемическим откликом
на “роман воспитания”. Однако юный модернист Жюльен
Грин резко обрывает нить повествования и нить жизни Дэниела, быть может, решив,
что наделил своего героя катастрофическим опытом.

Среди книг
с Борисом Ковалевым

БиблиофИЛ

Испания. Книга открытий. Русский взгляд: сборник
эссе. — М.: Институт перевода: Центр книги Рудомино,
2021. — 208 с.: ил.
Морфолог Н. Н. Шаратынский
утверждал, что открытия бывают двух типов: откровения и
раскрытия. Откровение рассказывает о парадоксальном
явлении, существование которого до совершения открытия
было немыслимо даже представить. Раскрытие же —— это
неизвестное об известном.
Обычно, узнав об очередном
раскрытии, человек ударяет
себя по лбу и сетует, как он
раньше об этом не догадался.
В “Книге открытий” представлены оба типа.
Ее выход приурочен к двадцатилетию Института Сервантеса в Москве. Всего текстов пятьдесят. Как отмечает

во введении автор идеи и координатор проекта Т. Пигарева, “если учитывать, что Институту Сервантеса 30 лет, а
Центру в Москве — 20, это
идеально символичное число”. Отбор текстов осуществлялся редакционной коллегией, в состав которой вошли
В. Е. Багно, В. А. Ведюшкин,
А. Ф. Кофман и др. Всего присланных эссе было порядка
ста пятидесяти, конкурс — три
текста на место.
Вообще говоря, подобного
рода сборники нередко грешат
тем, что в них попадают работы, написанные “на сдачу” от
других, более крупных проектов: фрагмент отчета по гранту, расширенная аннотация
опубликованной статьи, конспект монографии и проч. Мне
неизвестно, есть ли у текстов
из “Книги открытий” полные
или расширенные версии, но я

точно знаю, что каждое эссе в
сборнике — цельное, самостоятельное и самодостаточное.
Тексты объединены в четыре
раздела: Искусство, История и
этнография, Литература и театр, Социолингвистика. Не пересказывая в деталях суть работ, освещу самые, на мой
взгляд, любопытные.
Не раз приходилось слышать, что музей Прадо — абсолютный чемпион по соотношению шедевров на квадратный метр. В этом смысле раздел, посвященный искусству,
можно сравнить именно с музеем Прадо. Это ряд серьезных и изящно сделанных работ. Так, Е. Афиногенова ставит очень простой вопрос:
“Почему вокруг музея Прадо
нет ограды?” — и дает сложный, увлекательный, исторически мотивированный ответ.
Все эссе: путь от значения слова “prado” в начале текста через несколько веков истории
Мадрида к лаконичному ответу в финале.
Текст С. Савватеева “Случайное открытие. Итальянская картина на испанской выставке” можно охарактеризовать как искусствоведческий
детектив. Его открытие, вопервых, является отличным
примером четкой и профессиональной работы искусствоведа, а во-вторых — очередным
свидетельством того, что
жизнь и реальная искусствоведческая практика оказываются во много раз интереснее
и богаче во всех смыслах искусственных детективов А. Переса-Реверте и М. Фрейна.
В чрезвычайно многообразном историческом разделе
особого внимания заслужива-

ют эссе М. Кабицкого, посвященное конструированию образа “Чужого” в Испании и
критериям его идентификации, и труд А. Кожановского
“Вглядеться и понять: национальная идентичность в Испании и России”. Эти работы, кажется, ставшие особо актуальными за время верстки “Книги
открытий”, показывают не
только сходство исторических судеб Испании и России,
но и чудовищную неизменность воспроизведения культурных, бытовых и социальных процессов в разные периоды на разных территориях. Открытие из разряда раскрытий — но почему-то всякий
раз в нашей истории это оказывается откровением. Как замечает А. Кожановский, “глубинное историческое сходство наших стран оказывается
больше, чем можно подумать,
глядя на то, какие мы разные
внешне”.
Раздел “Литература и театр” пронизан общим настроением парадоксальности. Обнаруживаются действительно
неожиданные связи и аналогии. Практически каждый
текст содержит не только открытие, но и своего рода парадокс, контраст. Таков очерк
В. Е. Багно — текст, несомненно, станет настольным для
всякого, кто захочет начать
изучение фигуры Рамона Льюля и феномен русского люллианства. Такова работа Е. Зерновой, проливающая свет на
галисийский перифраз “Забытой деревни” Н. Некрасова. В
ином смысле парадоксален
текст К. Корконосенко. Его
стиль контрастирует с “героем” эссе — Масиасом Влюблен-

[279]
ИЛ 9/2022

[280]

БиблиофИЛ

ИЛ 9/2022

ным. К. Корконосенко излагает материал ясно, сухо и лапидарно. Мне видится здесь, в
том числе, влияние прозы
Х. Л. Борхеса, переводом которой К. Корконосенко занимается последние годы. Автор
задает интонацию в самом начале: “В названии эссе заключена вся важная информация
о Масиасе как литераторе:
Сантьяго Масиас был трубадур, и он был влюбленный”, —
и в той же манере доводит
строгое и точное исследование до завершения.
Совершенно иной стиль
для своего культурологического эссе избрал П. Грушко. Его
манера, скорее, созвучна барочной стилистике Гонгоры,
а точнее, тому, как ее видит
сам Грушко в собственном переводе на русский язык. Греясь в лучах темного стиля “Поэмы Уединений”, Грушко комментирует собственный перевод и в очередной раз доказывает правоту собственных решений, не скупясь цитировать
хвалебные рецензии на свою
работу: “Правильность моей
позиции подтвердила рецензия А. Серебренникова ‘Четыреста лет одиночества’ в журнале ‘Prosodia’ (2020, No 13):
‘Ни в коем случае не упрощая
подлинника, целенаправленно отвергая соблазн сделать
его ‘ближе и понятнее современному читателю’, переводчик становится для русского
читателя надежным проводником в причудливом и поражающем воображение поэтическом мире Гонгоры’”. Так
построены рассуждения переводчика о методе передачи,
как он сам формулирует, “пресловутого вычурного ‘темного

стиля’” Гонгоры. Не берусь судить, насколько уместным выглядит эпитет “вычурный” по
отношению к “Поэме Уединений”, хотя я читал текст в оригинале, но переводу Грушко
“вычурность” вполне присуща.
Однако позиции “старейшего российского испаниста”
можно только позавидовать:
он уже давно находится на высоте, сопоставимой разве что
со смотровой площадкой Эмпайр-стейт-билдинг в НьюЙорке, в одном из районов которого живет сам мэтр. Текст
Грушко проходит по категории самораскрытия. Он разговаривает с Богом и читателями сборника о себе самом, своих переводах и своем методе.
Может себе позволить. У составителей “Книги открытий”
не было ни шанса не включить
его текст в сборник.
Завершает сборник четвертый, социолингвистический
раздел. Несмотря на малое количество текстов (пять), без
этого блока сборник был бы
неполным. Лингвистическая
проблематика существенно
обогащает гипертекст книги,
придает ему дополнительное
измерение, насыщает воздухом живого языкового материала. Отрадно, что в “Книге открытий” уделяется внимание ономастике, проблематике номинаций — это можно обнаружить и в историческом разделе (к примеру, в тексте Кабицкого), и, разумеется,
в лингвистическом блоке.
М. Киеня-Мякинен рассказывает об именах собственных в
испанских пословицах и поговорках: приводится генезис таких оборотов, как “No se ganо
Zamora en una hora”, “Avery-

gtelo Vargas” и “Llevar hierro a
Vizcaya” — при этом столь разные по смыслу и типу используемой номинации фразы соединены очень тонкими и
изящными нитями. Текст выстроен не сухо и схематично,
как нередко бывает в лингвистических работах, а последовательно и, в известном смысле,
мелодично. Тему городов и их
названий продолжает Ю. Шашков, выделяющий несколько
групп перифрастических имен
испанских городов. Несмотря
на вынужденную лаконичность эссе, Ю. Шашкову удалось показать многообразие
ономастических перифраз: от
малоупотребительных “la capital onubense” (столица провинции Уэльва) и “la capital pacense” (город Бадахос) до более
частотных “la сiudad Сondal”
(Барселона) и “la ciudad de los
Califas” (Кордоба).
Именно на материале лингвистических эссе легче всего
заметить главный, на мой
взгляд, недостаток “Книги открытий” — малый объем текстов. Конечно, это объясняется
еще на уровне концепции: уместить в одной книге пятьдесят
крупных статей попросту невозможно. Как замечает во
введении координатор проекта Т. Пигарева, “’Книга открытии’ — не энциклопедия российской испанистики, а лишь
антология текстов определенного жанра”, и этот жанр —
краткое культурологическое
эссе, небольшой наукоемкий
очерк. Впрочем, претензия
рискует обернуться комплиментом: что может быть более
лестным для авторов сборника, чем читательская неудовле-

творенность объемом и количеством работ, желание получить еще больше материала?
Быть может, в будущем при составлении такого рода книг
имело бы смысл сопровождать
тексты ссылками на более
крупные работы соответствующих авторов на обозначенные в эссе темы (при наличии
подобных “расширенных версий”). Я бы сравнил тексты
“Книги открытий” с прологами Х. Л. Борхеса из его “Личной библиотеки” — с поправкой на тематику работ и количество авторов.
И хотя в сборнике, по разным причинам, не представлены работы таких заметных
(оставим это нейтральное
слово, чтобы не наводить табель о рангах) испанистов,
как М. В. Зеликов, А. Ю. Миролюбова, Д. И. Синицына,
А. П. Жуков, Н. А. Пастушкова и пр., с выбором редакционной коллегии сложно не согласиться. Пятьдесят чрезвычайно емких эссе действительно образуют заявленный
в аннотации гипертекст, создают объемную, целостную
картину.
В сущности, “Книга открытий”, будучи результатом уже
проделанных трудов и одновременно подспорьем для будущих исследований, оказывается своего рода “Книгой приоткрытий”, которая, среди
прочего, приоткрывает глаза
читателя на состояние нынешней русскоязычной испанистики. И оно представляется
весьма оптимистичным.
Впрочем, едва ли для потенциальных читателей “Книги” это станет открытием.

[281]
ИЛ 9/2022

Авторы номера
[282]

Франческо
Пикколо

ИЛ 9/2022

Francesco Piccolo
[р. 1964]. Итальянский
писатель и сценарист.
Лауреат премий Джузеппе Берто, Пьеро
Кьяры и Альбатрос.

Силвен Тессон
Sylvain Tesson
[р. 1972]. Французский
путешественник, журналист, прозаик, поэт.
Лауреат Гонкуровской
премии [2009], премии
Ренодо [2019] и др.
Председатель Французского общества путешественников. По образованию — учитель географии.

Антонио
Табукки
Antonio Tabucchi
[1943—2012]. Писатель,
литературовед, переводчик. Лауреат многочисленных премий, в том
числе французской премии Медичи [1987],
итальянской премии
Кампьелло [1994], Австрийской государственной премии по европейской
литературе
[1998], премии имени
Франциско Церецедо в
области журналистики
[2004]; кавалер португальского рыцарского
ордена Инфанта дона
Энрике [1984] и французского Ордена искусств и литературы
[1984].

Автор романов А если я был, то спал [E se c’ero,
dormivo, 1998], Несовершенное время [Il tempo
imperfetto, 2000], Западное аллегро [Allegro
occidentale, 2003] и др., а также книги рассказов
Истории первенцев и единственных детей [Storie di
primogeniti e figli unici, 1996]. Сценарист фильмов
Меня зовут Танино [2002], Кайман [2006],
Habemus Papam [2011] и др. В фильме Тихий хаос
[2008] снялся также как актер. В ИЛ опубликованы фрагменты его книги Минуты будничного счастья [2012, № 4].
Перевод публикуемых страниц книги Будничный
калейдоскоп выполнен по изданию Momenti
trascurabili. Vol 3. [Torino: Einaudi, 2020].
Автор более пятнадцати книг, среди которых
cборник рассказов Доверься жизни [S’ abandonner
` vivre, 2014; рус. перев. 2020], книга рассуждений Лето с Гомером [Un еtе avec Homfre, 2018; рус.
перев. 2019], рассказ Снежная пантера [La
panthfre des neiges, 2019; рус. перев. 2021]. Его произведения переведены на английский, немецкий, испанский, итальянский, китайский языки.
Публикуемый рассказ Глен [Le glen] взят из сборника Жизнь под открытым небом [Une vie `
coucher dehors. Paris: Gallimard, 2009].

Автор романов Женщина из Порто-Пим [Donna
di Porto Pim, 1983], Индийский ноктюрн [Notturno
indiano, 1984], Утверждает Перейра. Свидетельские показания [Sostiene Pereira. Una testimonianza,
1994; рус. перев. 2003], эпистолярного романа
Становится все позже [Si sta facendo sempre pir
tardi, 2001], повести Три последних дня из жизни
Фернандо Пессоа [Gli ultimi tre giorni di Fernando
Pessoa, 1994], сборника Рассказы [Racconti, 2005]
и др. В ИЛ опубликованы его рассказы из сборника Время стареет быстро [2018, № 12].
Публикуемый рассказ Фестиваль [Festival] взят из
сборника Время стареет быстро [Il tempo invecchia
in fretta. Milano: Giangiacomo Feltrinelli
Editore, 2009].

Феликс
Бруссоне
Fеlix Bruzzone
[р. 1976]. Аргентинский писатель. Лауреат
литературной премии
Анны Зегерс [2010].

Голи Таракки
Goli Taraghi
[Зохре ТараккиМокаддам]
[Zohreh TaraghiMoghadam]
Иранская писательница, переводчик, сценарист. С 1979 г. живет в
Париже. Лауреат премии Бита, вручаемой
иранским деятелям искусства в Стэнфордском
университете [2009] и
Хушанга
Гольшири
[2001 и 2003].

Лижия
Фагундес да
Сильва Теллес
Lygia Fagundes da
Silva Telles
[1918—2022]. Бразильская писательница. Лауреат премий национального института книги
[1958], Гимараенса Розы [1972], Бразильской
академии литературы
[1974], Бразильского
ПЕН-клуба [1977], Жабути [1965, 1980, 1995,
2001], Камоэнса [2005]
и др.

Дилан Томас
Dylan Thomas
[1914—1953]. Английский поэт, прозаик,
драматург.

Автор романов Кроты [Los topos, 2008], Свиньи
[Las chanchas, 2014], Майское поле [Campo de Mayo,
2019], сборника рассказов 76 [76, 2007] и др.
Перевод рассказа Унимог [Unimog] выполнен по
изданию Молодая гвардия. Новая аргентинская
литература [La joven guardia. Nueva literatura
argentina. Barcelona: verticales de bolsillo, 2009].
Автор сборников рассказов Я тоже Че Гевара
[1969], Разрозненные воспоминания [1992], Другое
место [2000], Два мира [2002], романа Зимний
сон [1973]. Ее книги переведены на английский и
французский языки. На русском языке в сборнике современной иранской прозы Иранский калейдоскоп напечатана глава Отец из сборника
Разрозненные воспоминания [2005].
Публикуемый рассказ взят из сборника Не здесь
[ J a-’-i digar. Tehran: Nilufar, 1379/2000].

Автор романов Каменное решето [Ciranda de
Pedra, 1954], Лето в аквариуме [Verdo no Aquаrio,
1964], Девушки [As Meninas, 1973], Нагие часы
[As Horas Nuas, 1989], сборников рассказов, среди которых Живой пляж [Praia Viva, 1944], Красный кактус [O Cacto Vermelho, 1949], Перед зеленым балом [Antes do Baile Verde, 1970], Крысиный
семинар [Seminаrio dos Ratos, 1977], Темная ночь и
я [Noite Escura e Mais Eu, 1995], Горящее сердце [Um
Cora»do Ardente, 2012] и др. На русском ее рассказы публиковались в антологии Под небом южного
креста. Бразильская новелла XIX—XX веков [1968],
в сборниках Рука на плече [Библиотека журнала
Иностранная литература, 1986] и Бразильские
рассказы [Иностранная литература, 2019].
Рассказ Рождество на пароме [Natal na Barca]
взят из книги Перед зеленым балом [Antes do baile
verde. Sdo Paulo: Companhia das Letras,
2009].
Автор поэтических сборников Восемнадцать
стихотворений [Eighteen Poems, 1934], Двадцать
пять стихотворений [Twenty Five Poems, 1936],
сборника рассказов Карта любви [The Map of
Love, 1939] и др., повестей Портрет художника в
щенячестве [Portrait of the Artist as a Young Dog,
1940] и Приключения со сменой кожи [Adventures
in the Skin Trade, 1955], пьесы Под сенью Млечного
леса [Under Milk Wood, 1954]. В ИЛ опубликованы
его очерки [2020, № 7].

[283]
ИЛ 9/2022

Перевод публикуемого стихотворение выполнен
по изданию Собрание стихотворений Дилана Томаса [The Collected Poems of Dylan Thomas.
London: The New Century Edition, 2014].

[284]
ИЛ 9/2022

Андрей
Корчевский

Автор многочисленных научных работ, пяти
сборников стихов и переводов. Перевел Гамлета
и Ромео и Джульетту Шекспира в версии Первого кварто, Двойное вероломство Шекспира и
Флетчера в версии Льюиса Теобальда, Герцогиню
Мальфи Д. Уэбстера, Хронику Перкина Уорбека
Д. Форда, комедии современного американского
драматурга Д. Довалоса Виттенберг и Кто-то и
компания, или Темнопад, стихи Джона Донна, Дилана Томаса, Э. Ситвелл и др. В ИЛ в его переводе опубликованы сцены 1 и 8 пьесы Арден из Фавершэма [2018, № 8], Сонет-диалог из пьесы Ромео и Джульетта [2020, № 6] и Сонет VIII [2021,
№ 12] Шекспира, Улисс А. Теннисона [2021,
№ 1], Сонет XIX Д. Мильтона [2022, № 2].

Александр
Яковлевич
Ливергант

Автор книг Редьярд Киплинг [2011], Сомерсет Моэм [2012], Оскар Уайльд [2014], Фицджеральд
[2015], Генри Миллер [2016], Грэм Грин [2017],
Вирджиния Вулф: “Моменты бытия” [2019], Пелем Гренвилл Вудхаус. О пользе оптимизма [2021].
В его переводе издавались романы Д. Дефо, Дж.
Остен, Дж. К. Джерома, И. Во, Т. Фишера,
Р. Чандлера, Д. Хэммета, Н. Уэста, У. Тревора,
П. Остера, И. Б. Зингера, Дж. Бэнвилла, повести
и рассказы Г. Миллера, Дж. Апдайка, Дж. Тербера, С. Моэма, П. Г. Вудхауса, В. Аллена, эссе, статьи и очерки С. Джонсона, О. Голдсмита, У. Хэзлитта, У. Б. Йейтса, Дж. Конрада, Б. Шоу, Дж.
Б. Пристли, Г. К. Честертона, Г. Грина, а также
письма Дж. Свифта, Л. Стерна, Т. Дж. Смоллетта, Д. Китса, В. Набокова, дневники С. Пипса и
Г. Джеймса, путевые очерки Т. Дж. Смоллетта,
Г. Грина и др. Неоднократно публиковался в ИЛ.

Михаил
Яковлевич
Горелик

В ИЛ опубликованы его документальная проза
Место Голды Меир [1994, № 2], рецензия на книгу К. Атаровой Лоуренс Стерн. Жизнь и творчество в рубрике Среди книг [2015, № 5], эссе Другие
прогулки по Нарнии [2020, № 7] и статьи Кто может понять Агнона? [2020, № 12], Женщина в саду [2021, № 2], Восемь эпизодов из гуляющей допоздна маленькой книги [2022, № 1].

Эрик Орсенна

Автор более тридцати романов и повестей, в том
числе Колониальная выставка [L’exposition
coloniale, 1988], Два лета [Deux еtеs, 1997; рус. перев. ИЛ, 1999, № 12], Долгое безумие [Longtemps,
1998; рус. перев. 2006], Портрет счастливого чело-

[р. 1966]. Поэт, переводчик, композитор, кандидат физико-математических и доктор биологических наук, сертифицированный гигиенист и токсиколог. Победитель конкурса поэтического перевода в
рамках XIII международного фестиваля русской поэзии и культуры
Пушкин в Британии —
2014. Живет в Денвере
[Колорадо].

[р. 1947]. Литературовед, переводчик с английского, кандидат искусствоведения. Лауреат
премий Литературная
мысль [1997], Мастер
[2008], non/fiction [2019],
обладатель почетного
диплома критики зоИЛ
[2002].

[р. 1946]. Публицист,
критик.
Автор многочисленных журнальных публикаций в России и за
рубежом.
Erik Orsenna
[Эрик Арну]
[Erik Arnoult]
[р. 1947]. Французский

писатель и популяризатор науки, советник
президента Франции
Ф. Миттерана по культуре [1981—1984]. Член
Французской академии
[с 1998]. Лауреат Гонкуровской премии [1988].

века [Portrait d’un homme heureux, 2000], Мадам Ба
[Madame Ba, 2002], Последние новости о птицах
[Dernifres nouvelles des oiseaux, 2004], Кавалеры сюбжонктива [Les Chevaliers du Subjonctif, 2005],
Бунт аксанов [La Rеvolte des accents, 2007], Фабрика слов [La Fabrique des mots, 2014], Жизнь, смерть,
жизнь [La vie, la mort, la vie, 2017], Геополитика комара [La Gеopolitique du moustique, 2019] и др.
Перевод повести Грамматика — тихая песня выполнен по изданию La grammaire est une chanson
douce [Paris: Еditions Stock, 2001].

Алина
Иосифовна
Попова

В ее переводе опубликованы эссе П. Валери, рассказы Д. Буланже, Э. Ионеско, А Мишо [ИЛ,
2000, № 8], романы Н. Мишель, Ж.-Ф. Туссена,
стихи П. Реведи [ИЛ, 1999, № 12], А. Бретона,
Р. Десноса, Б. Пере [ИЛ, 2002, № 5], Ж. Рубо
[ИЛ, 2004, № 3], Л. Жанвье [ИЛ, 2010, № 4],
Хроники: из дневника переводчика А. Марковича
[совместно с Е. Баевской; ИЛ, 2016, № 12] и др.

Переводчик с французского и английского
языков.

Константин
Владимирович
Львов
[р. 1976]. Историк-архивист, кандидат исторических наук.

Борис
Вадимович
Ковалев
[р. 2000]. Переводчик с
испанского и английского языков, филолог, поэт, сотрудник СПбГУ.
Победитель международного конкурса переводчиков им. Э. Линецкой [2020], член Союза
писателей Санкт-Петербурга.

Автор материалов о культуре на радио Свобода.
В ИЛ опубликовано его эссе Голоса непонятых печалей: неизвестные и неоконченные рассказы Пруста в
рубрике Среди книг [2021, № 7].

Автор сборника стихов Формальный метод
[2021]. В его переводах публиковались стихи и
проза Х. Л. Борхеса, С. Вальехо, Ф. Гарсиа Лорки, Л. де Гонгоры-и-Арготе, Х. Р. Хименеса.
В ИЛ публикуется впервые.

Пе ре во дчи ки

Ев ге ний
Ми хай ло вич
Со ло но вич
[р. 1933]. Поэт, переводчик.
Лауреат
премий
ИЛлюминатор [2001], Венец [2011], Мастер [2012] и

Автор книг стихов Между нынче и когда-то [2018], По эту
сторону [2020]. Переводил лирику Данте, поэтов Возрождения, римские сонеты Дж. Дж. Белли, стихи У. Сабы, Дж.
Унгаретти, Э. Монтале, М. Луци и др. классиков итальянской поэзии ХХ в., прозу Л. Шаши, А. Камиллери, Ф. Пикколо и др. Неоднократно печатался в ИЛ.

[285]
ИЛ 9/2022

[286]
ИЛ 9/2022

ряда зарубежных премий, в
том числе премии Монтале
[1983] и Государственной
премии Италии в области
художественного перевода
[1996]. Командор ордена
Звезды Итальянской солидарности.

Люд ми ла Ни ко ле

В ИЛ публикуется впервые.

Переводчик с французского. Обучалась в Европейском центре художественного перевода CETL.

Ва ле рий
Ми хай ло вич
Ни ко ла ев
[р. 1942]. Переводчик с
итальянского.

На де ж да Фе до ров на
Меч тае ва
Переводчик с испанского.
Кандидат филологических
наук.

Влад ле на Бры ки на

Автор переводов более 40 книг и около пяти десятков
пьес итальянских драматургов.
В его переводе публиковались произведения Т. Гуэрры,
Э. Моранте, А. Табукки, А. Барикко, Н. Амманити, С. Бенни, А. Николаи, Л. Лунари, Г. Дори, Д. Пайетты, Р. Реджиани, А. Альтери, М. Драго, С. Дациери, Э. Веско, М. Листри,
С. Винчи, Л. Ликальци, О. Капеллани и др. В ИЛ в его переводе опубликованы рассказы А. Табукки [1997, № 9],
пьеса Г. Дори Алмазы [2015, № 5]. Три монолога К. Магриса [2016, № 8], роман Л. Лунари Маэстро и другие [2016,
№ 12], трагикомическая история С. Бенни Брат банкомат
[2020, № 5].
В ее переводе опубликованы произведения Х. Мариаса,
У. Ириарта, Р. Рея Росы. В ИЛ напечатаны ее переводы романа В час битвы завтра вспомни обо мне... [2002, № 5],
рассказов [2008, № 6] и статьи [2015, № 12] Х. Мариаса,
рассказов Ш. Мендигурена [2004, № 9], Б. Ачаги [2004,
№ 10], А. М. Матуте [2011, № 11], А. Мастретты и Х. Вийоро [2019, № 6], Ф. Фалько, П. Майраля, Э. Ариаса [2021,
№ 5].
В ИЛ публикуется впервые.

Переводчик с персидского.
Студентка 5-го курса образовательной программы
Язык и литература Ирана
НИУ ВШЭ.

Сер гей Кол ма ков

В ИЛ публикуется впервые.

Переводчик с персидского.
Студент 5-го курса образовательной программы Язык
и литература Ирана НИУ
ВШЭ.

Илья Сё ма
Переводчик с персидского.
Студент 5-го курса образовательной программы Язык
и литература Ирана НИУ
ВШЭ.

В ИЛ публикуется впервые.

Оле ся Па ра соц кая

В ИЛ публикуется впервые.

Переводчик с персидского.
Студентка 5-го курса образовательной программы
Язык и литература Ирана
НИУ ВШЭ.

Ев ге ния
Ле о ни дов на
Ни ки тен ко
Преподаватель персидского языка и литературы, переводчик с персидского и
английского языков.

Вар ва ра
Алек сан д ров на
Ма хор то ва
Переводчик с португальского. Магистр филологического факультета Лиссабонского
университета.
Преподаватель кафедры
португальского
языка
МГЛУ. Стипендиат Института Камоэнса.

[287]
ИЛ 9/2022

В ее переводе опубликованы повесть Д. Гаффарзадегана
Предсказание [2020], трактат Даулатшаха ал-Испиджаби
Доказательство для поминающих [2020], роман А. Павези Восьмой детектив [2020; в соавторстве].

В ее переводах опубликованы стихотворения бразильских
поэтов-романтиков XIX века и роман ангольского писателя Ж. Э. Агуалузы Королева Жинга. В ИЛ в ее переводе
опубликованы рассказы М. Коуту [2018, № 8], рассказы
[2019, № 1] и роман Креольская нация [2021, № 9]
Ж. Э. Агуалузы, составитель, автор статьи и переводчик
литературного гида “Магия звука, музыки, ритма”. Путешествие по Африке [2022, № 6].

Подписаться на журнал можно во всех отделениях связи.
Индекс П3254 — Почта России, 70394 — Урал-Пресс.
Льготная подписка оформляется в редакции
(понедельник, вторник, среда, четверг
с 13.00 до 17.30).

Журнал выходит
один раз в месяц.
Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.

Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.
Старший корректор,
секретарьреферент
Ксения Жолудева.
Компьютерная правка
Надежда Родина.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.

Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.
Менеджер по правам
Мильда Соколова.

Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
125315, г. Москва, Ленинградский просп., д. 68,
стр. 24 (фактический, почтовый); м. “Аэропорт”.
Телефон: (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru

Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77-63040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
20.08.22
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Купить журнал можно:
Усл. печ. л. 25,20.
в Москве:
Уч.-изд. л. 24.
в редакции;
в книжном магазине “Фаланстер” (ул. Тверская, д. 17); Заказ № 3124/22.
Тираж 1900 экз.
в Санкт-Петербурге:
в книжном магазине "Все свободны" (ул. Некрасова,
д. 23);
Отпечатано в
в книжном магазине “Подписные издания” (Литейный
ПАО “Можайский
просп., д.57);
полиграфический комбинат”.
143200, Россия, г. Можайск,
в интернет-магазине “Лабиринт”
ул. Мира, 93.
(http://www.labirint.ru)
Сайт: www.oaompk.ru
в интернет-магазине “Ozon”
Тел.: (495) 745-84-28;
(https://www.ozon.ru)
(49638) 20-685.
Официальный сайт журнала:
Присланные рукописи не
http://www.inostranka.ru
возвращаются и не
Наш блог:
рецензируются.
http://obzor-inolit.livejournal.com