[9]

2020

Ежемесячный
литературнохудожественный
журнал

Из классики ХХ века
Документальная проза
Литературный гид
Карло Эмилио Гадда
Перевод с итальянского
Геннадия Федорова

Переперевод
NB
Путешествия дилетанта
Письма из-за рубежа
БиблиофИЛ

Авторы номера

3 Дан Пагис Отец. Прозаические миниатюры.
Перевод с иврита и вступление Никиты Быстрова
27 Анна Адамович Стихи из книг “Нутро” и
“Animalia”. Перевод с польского и вступление
Владимира Окуня
35 Шарль Левински Три рассказа из романа
“Кастелау”. Перевод с немецкого и вступление
Михаила Рудницкого
48 Джойс Кэрол Оутс Наваждение. Рассказ.
Перевод с английского Миры Хараз
58 Мануэль Чавес Ногалес Хуан Бельмонте,
матадор. Послесловие Хосефины Карабьяс. Перевод
с испанского Ольги Кулагиной
187 Писатель, несоразмерный времени. Вступление
Ксении Жолудевой
188 Почтительный поклон. Рассказ
193 Сорока-воровка. Рассказ
197 Бар. Рассказ
202 Из “Первой книги басен”
208 Как я работаю. Эссе
224 Гадда отвечает на вопросы Моравиа. Интервью
228 Ангелус Силезиус Из “Херувимского
странника”. Перевод с немецкого и вступление
Никона Ковалева
233 Николай Анастасьев На черном кресте
246 Александр Кузнецов Килиманджаро.
Огненная земля. Нордкап
263 Ирина Дубровская Родина Казимира
273 Среди книг с Натальей Луньковой
277 Информация к размышлению. Non-fiction
c Алексеем Михеевым
280 Книги вразнос. Что у нас переводят. И как.
Экспресс-рецензии Даши Сиротинской
283

© “Иностранная литература”, 2020

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 года —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Ливергант

Редакционная коллегия:

Л. Н. Васильева
С. М. Гандлевский
А. В. Гладощук
О. Д. Дробот
Т. А. Ильинская
ответственный секретарь

Общественный
редакционный совет:

Международный
совет:

Ван Мэн
Томас Венцлова
Матей Вишнек
Милан Кундера
Кэндзабуро Оэ
Роберт Чандлер
Ханс Магнус
Энценсбергер

Л. Г. Беспалова
Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
А. А. Генис
В. П. Голышев
Ю. П. Гусев
С. Н. Зенкин
Г. М. Кружков
А. В. Михеев
М. А. Осипов
М. Л. Рудницкий
В. А. Скороденко
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
Г. Ш. Чхартишвили

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям

Дан Пагис
[ 3 ]
ИЛ 9/2020

Отец
Прозаические миниатюры
Перевод с иврита и вступление Никиты Быстрова

Читатели “Иностранной литературы” уже имели возможность познакомиться с несколькими стихотворениями израильского поэта Дана Пагиса
по переводам и предпосланной им вступительной статье Александра Бараша (ИЛ, 2007, № 5), а также в подборке стихов израильских поэтов (ИЛ,
2020, № 5). Нынешняя публикация прозаического цикла Пагиса “Отец”
обязывает еще раз напомнить о тех обстоятельствах его биографии, обращение к которым поможет лучше понять этот текст.
Дан Пагис (1930—1986), признанный классик современной ивритской поэзии, родился в румынском городе Рэдэуци (Южная Буковина) в
немецкоязычной еврейской семье. В 1934 году его отец, Иосиф Пагис, уехал в Палестину, с тем чтобы, обосновавшись там, в самом скором времени вызвать к себе жену и сына. Но именно в то время, когда все уже было
готово к переезду, мать маленького Дана (тогда он еще носил свое первое
имя, впоследствии тщательно им скрываемое — Северин) умерла от внезапной и скоротечной болезни. По настоянию деда и бабушки, родителей
матери, четырехлетний Пагис остался с ними. И вместе с ними же в 1941
году был депортирован в один из “трудовых лагерей” печально знамени-

© Дан Пагис, наследники, 2009
© Никита Быстров. Перевод, вступление, 2020
Прозаические миниатюры публикуются с любезного разрешения наследников
Дана Пагиса.

[ 4 ]
ИЛ 9/2020

той Транснистрии (часть Украины между Днестром и Южным Бугом, находившаяся во время войны под румынским управлением), где пробыл до
1944 года, выжив каким-то чудом. Дед погиб в лагере, бабушка уцелела и
после войны вернулась в Румынию. Об этом периоде своей жизни Пагис
говорил весьма неохотно. Его жена Ада пишет в книге воспоминаний “Лев
питъоми” (буквально “Внезапное сердце”, по названию одного из стихотворений Пагиса): “Дан не соглашался рассказывать о депортации. То, что
случилось с ним тогда, омрачало всю его жизнь, и он изо всех сил пытался скрыть это от себя и от других. <...> Очень кратко он высказался в одном интервью, которое дал после выхода книги ‘Синонимы’ (1982): ‘Они
послали нас в трудовой лагерь, не в концлагерь. И я не все время был с
1
дедом и бабушкой’” .
В 1946 году по приглашению отца Пагис приехал в Палестину. Окончил
Иерусалимский еврейский университет, в 1964-м получил докторскую степень по еврейской литературе. Опубликовал несколько монографий об ивритской поэзии Средневековья и Ренессанса, в частности, о светских стихах Моше ибн Эзры и поэтов его поколения. Стихи на иврите начал писать
уже в конце 40-х; язык, прежде почти совсем ему незнакомый (уроки иврита в школе, если учесть время, отнятое лагерем, мало что оставили в па2
мяти), выучил за два года в кибуце Мерхавия (по договоренности с отцом,
должен был прожить там всего год, но пребывание в этом и других кибуцах
затянулось без малого на десять лет — только в 1956-м Пагис перебрался
в Иерусалим). Первая поэтическая публикация состоялась в 1949 году,
первый сборник, “Солнечные часы”, вышел в свет в 1959-м, вслед за ним —
еще шесть книг, из которых одна, “Последние стихи”, издана посмертно, в
1987 году.
К написанию прозаических миниатюр, объединенных общим названием “Отец”, Пагис приступил в 1982-м, в год смерти отца. Работа над ними
остановилась, когда поэт тяжело заболел и уже не мог довести до конца
почти завершенный текст (косвенное упоминание об этой болезни дается
в начале фрагмента “1985. В венской библиотеке”, а в предпоследней новелле о ней говорится открыто: “сразу вслед за тобой я тоже умру”; здесь
же звучит и слово “сартан”, рак). Ханан Хевер, один из редакторов пагисовского однотомника “Все стихотворения” (первое издание — 1991), где
была опубликована эта проза, пишет в примечаниях, что в ее состав долж-

1. Ада Пагис. Лев питъоми (Внезапное сердце). — ТельАвив: Ам овед, 1995. —
С. 38.
2. В стремлении Пагиса как можно быстрее выучить иврит некоторые
исследователи его поэзии усматривают симптом осознанного разрыва с
прежней жизнью и ее, говоря семиотически, структурным “кодом” —
немецким языком. Так, по словам Сидры Дековен Эзрахи, “можно утверждать, что, выбрав иврит в качестве языка поэзии, Пагис тем самым создал
преграду на пути возвращения к собственному прошлому” (Сидра Дековен
Эзрахи. Кварим баавир: кинун ѓазикарон беширотейѓем шель Пауль Целан
веДан Пагис (Могилы в воздухе: конструирование памяти в поэзии Пауля
Целана и Дана Пагиса) // Зманим, 1995, № 53. — С. 21

1. Михаэль Глузман. Зикарон лело субъект: аль Дан Пагис вешират дор
ѓамедина // Дан Пагис: мехкарим ветеудот / орех Ханан Хевер (Память
без субъекта: о Дане Пагисе и поэзии поколения государства // Дан Пагис:
исследования и материалы / ред. Ханан Хевер). — Иерусалим: Мосад Бялик, 2016. – С. 89.
2. Ада Пагис. Лев питъоми. — С. 11.

[ 5 ]
ИЛ 9/2020

Дан Пагис. Отец

ны были войти биографически важные документы, письма и фотографии,
но Пагис не успел включить их в уже сложившийся, хотя и неокончательно
оформленный корпус текстов (исключение составляют несколько писем,
вошедших в одиннадцатый фрагмент). Две или три новеллы, как, вероятно,
заметит читатель, остались недоработанными — словно бы забытыми на
полпути от нестройного наброска к законченному произведению. Некоторые тексты в рукописи не были озаглавлены — в этих случаях названия
даны редактором и заключены в квадратные скобки. Но вместе с тем
“Отец” производит впечатление органически цельной вещи, обладающей
всеми признаками композиционного и смыслового единства. Его незавершенность — по существу, нереализованность конечного замысла, — может быть, и досадна, но на восприятии читателя, по моему ощущению, она
сказывается лишь в самой минимальной степени.
Для многих, кто пишет о творчестве Пагиса, его поздняя проза — явление исключительное. Дело не в том, что у него это первый и, видимо, единственный более или менее объемный прозаический опыт (стихотворения в
прозе, каковых немало, и научные работы в данном случае не в счет), а в
том, что это — опыт автобиографический. Скрывающий свое прошлое,
предельно “закрытый” поэт, для которого молчание — не только элементарная форма не-говорения, утаивания, но, как заметил Михаэль Глузман,
“принципиально важная тема, чей источник — в осознанном неприятии
общепринятых норм исповедальной экспрессивности и исповедального
1
языка” , — этот поэт здесь радикально меняется, обнаруживая, по словам
2
Ады Пагис, “склонность открываться себе и другим” .
Стихи Пагиса по большей части антибиографичны; черты конкретной
событийности, равно как и приметы места и времени, в них либо недостаточно отчетливы, либо переведены из исторического в метаисторический
(часто — ветхозаветный) план. Характерный пример — стихотворение с
нарочито провокационным названием “Автобиография” (1975), где “я” авторского alter ego как бы сливается с образом библейского Авеля, и в этом
слиянии перед нами возникает “новый”, но одновременно и тот же самый — древний, вечный Авель, снова и снова погибающий от руки своего
брата: “Я умер от первого удара, я был похоронен / на каменистом поле...”.
Что же касается новелл, включенных в цикл “Отец”, то они действительно
знаменуют некую поворотную точку в отношении Пагиса к “биографическому” вообще и, как следствие, к собственной биографии. Но и здесь бытийная ситуация рассказчика остается, по-видимому, той же, что и у героя
пагисовской поэзии (в ивритоязычных статьях о Пагисе ее нередко обозначают выражением “мет-хай”, “мертвый заживо”). Недаром еще в самом
начале, в одной из двух миниатюр, предваряющих основной текст, партнер

[ 6 ]
ИЛ 9/2020

отца по карточной игре говорит ему: “Это ты должен снова стать живым, но,
прости за откровенность, у тебя мало шансов”. Возможно, именно непреодолимость этой ситуации, наряду с обстоятельствами чисто литературного свойства, побуждает Пагиса к смещению некоторых открыто “фактографических” элементов рассказа в область снов и видений (такова, как
минимум наполовину, реальность этой прозы: она повествует о встречах и
разговорах с уже умершим отцом), где между описанными событиями и
тем, что было “на самом деле”, сохраняется тонкий зазор, позволяющий автору откровенно говорить о себе и в то же время — как обычно — быть
верным тактике утаивания.
Главное событие, прямо или косвенно обсуждаемое в каждом фрагменте цикла — это возвращение к отцу. Возвращение, по сути, не состоявшееся. Нельзя вернуться в обычную жизнь из призрачного лагерного существования, в котором ты уже “был забыт / в опечатанном вагоне”
(строки из поэмы “Следы”), “был тенью” (стихотворение “Свидетельство”)
и от которого внутренне так и не освободился, сознавая себя оставшимся
“здесь навсегда” (финальные слова другого стихотворения, “Поверка”).
Нельзя преодолеть инаковость опыта, отчуждающую от других (даже близких) людей, тем более что в разговорах между отцом и сыном это отчуждение только усугубляется чувством вины отца, превращающим любой его
монолог в сбивчивое оправдание. Но самое большое препятствие на пути
возвращения пагисовского героя к отцу (и обоих его героев друг к другу) — время, точнее, прошедшее время. Все уже поздно (“Ты опоздал к
своей жизни, я опоздал к твоей смерти”): встреча, состоявшаяся в 1946-м,
оказывается как бы неокончательной, и даже любовь — подлинная и, бесспорно, обоюдная — не в силах придать ей желанную завершенность. Это,
если судить по финальному фрагменту “Отца”, будет доступно только смерти, упраздняющей власть времени.

“Так

что же, Данеле, ты намерен все это записать и напечатать? Пиши, пиши, не смущайся. Если ктото вдруг прочтет,
то все равно не поверит. Да ты и самто, сказать по правде, во
все это не веришь”.
“Не понял ты своего отца, — говорит мне грузный человек,
папин партнер по картам. — Совсем не понял его. Ты на него
похож, но — только внешне, прости за откровенность”. Я раздражаюсь: “И что? Он должен снова стать живым, чтобы я понял его?” — “Нет, нет, — говорит партнер по картам, — это ты
должен снова стать живым, но, прости за откровенность, у тебя мало шансов”.

Черри-хиринг
[ 7 ]
ИЛ 9/2020

Дан Пагис. Отец

Мы, Йонатан и я, почти ничего не купили в магазине беспошлинной торговли в Париже. (Ночной рейс “ЭльАль” перенесен в отдаленный терминал, там практически все закрыто.) В середине полета по громкоговорителю сообщили, что
члены экипажа вынесут для продажи товары дьютифри — такое чисто израильское удовольствие. В прежние годы я привозил тебе изза границы сигареты — до сих пор жалею, — потом лосьон после бритья, потом, по твоей просьбе (тут ты
мне как бы подсказываешь), специальную ткань для протирания очков. Ты помнишь? “Этого мало, — говорит мне Йони, —
пойдем, купим еще чтонибудь для деда”. Тележка с товарами,
подталкиваемая двумя проводниками, застревает в проходе —
слишком много рук тянется к ней. Я набираюсь смелости, тоже чисто израильской, протискиваюсь между всеми этими руками, достаю большую бутылку, и не напрасно: это превосходный датский шеррибренди, я его знаю — черрихиринг,
всего восемь долларов, темнокрасный, горьковатосладкий,
чудесный ликер. Как правило, чтобы не брать лишних пакетов, я достаю бутылку из картонной упаковки и засовываю ее
между вещей ручной клади, в маленький серый чемоданчик,
который мне особенно дорог (он уже много поездил со
мной). Посадка и выдача багажа проще, чем обычно, — проходят быстро, как сон. Мы берем багажную тележку (маленький чемодан сверху, над прочей поклажей) и выходим. Ады
среди встречающих нет. Как же так? Йони, у которого всегда
при себе жетоны, звонит домой. Она ошиблась датой! Но, по
крайней мере, она дома. Она хочет поговорить со мной и с
ходу, без предисловий, сообщает: “Я должна тебе сказать прямо сейчас... ты приготовься... твой отец вчера умер. Похорон
еще не было, я их не задерживала — хотела тебя поберечь, но
все решили, что надо подождать до твоего приезда, то есть,
как мы думали, до завтра. Ты слышишь? Что ж ты молчишь? Я
сейчас же еду в Лод за тобой”.
Я возвращаюсь к Йони и говорю ему: “Она скоро приедет”. Толкаю тележку к ряду пластиковых стульев, натыкаюсь
на них. Маленький чемодан, кувыркнувшись, падает на пол. Я
ставлю его рядом со стулом. “Слушай, Йони, мама еще
коечто сказала. Случилось несчастье. Дедушка вчера умер”.
Он молчит, сидит на пластиковом стуле, смотрит на меня.
Пожилой человек проходит рядом и говорит: “Что у вас произошло? Разбилось чтото”. И в самом деле, мы — посреди
темнокрасной лужи. Из чемоданчика сочится черрибренди — липкий, горькосладкий, тошнотворный, — прямо на

[ 8 ]
ИЛ 9/2020

плитки пола. Я убираю бутылочные осколки, бегу к водопроводному крану, пытаюсь спасти документы и забрызганные
рубашки, отмыть чемодан — само собой, безуспешно. Этот чудесный густой ликер непобедим. Память о нем липнет к чемодану до сего дня. В следующую свою поездку — тебе это уже
все равно — я опять купил бутылку черрихиринг и провез ее
в том же чемоданчике. Она доехала невредимой.

Сон
Это отец? Нет? Тяжелые сугробы покрывают его по всей ширине кровати. Я (это я, нет?) сижу рядом с ним, смотрю на него.
На мне пальто, как принято, надрезанное в знак траура. Итак,
это все. Но нет, он тянет ко мне руку, он жив, он полон жизни,
сугробы исчезают, тело его, с крупными родинками (судя по
фотографиям, он был очень красив в молодости), темнеет и
опухает. Я тревожно спрашиваю: “Проверить тебе пульс?” — а
он, неохотно: “Пульс? Что это вдруг?” Сильно раскрасневшийся, пылающий жаром, он начинает рассказывать мне то, что забыл рассказать вчера. О служащих своей конторы: выйдут они
на работу, не выйдут, — все это наводит на меня скуку, но он
очень доброжелателен, и я притворяюсь, что мне интересно:
“Так что, откажутся работать?”. Тут он меня окончательно узнает, он ужасно мил со мной, просто ужасно. И мне уже подумалось, что все это взаправду, что вот сейчас он уведет меня от
бренных вещей, от мира, но это — только до того момента, когда он умолк, сморщился, оторвался от кровати, и желтый, прямой, сухой, как стебель соломы, стал парить в воздухе.

1982
Ты появляешься у ворот кладбища, немного припозднившись,
в новой соломенной шляпе, в элегантном костюме, — приходишь в хорошем настроении и спрашиваешь: “Так когда мы выходим? Вы знаете анекдот про ‘когда выходим’ и ‘когда заходим’?” Я бледнею от замешательства. Ты чувствуешь это и
умолкаешь на полуслове. Сдаешься. Подходишь к бетонному
павильону, ложишься на каменную скамью, поспешно наматываешь на себя куски белой ткани. И вот уже два пожилых господина хватают тебя — один за ноги, другой за голову, бросают на
грязные носилки. Ты лежишь там, как большой кокон перед
тем, как из него появится бабочка, и спрашиваешь, теперь уже
не очень уверенно: “Ну так что, мы выходим?”

Один из этих пожилых мужчин, как мне показалось, более
потрепанный, чем другой, подходит ко мне и спрашивает:
“Ты сын? Хорошо. Похож. Это отец? Хорошо”. Он укрывает
тебя, вкладывает мне в руку замызганный листок с кадишем,
делает ножом надрез на воротнике моей рубашки, и шесть человек уносят тебя от меня. Я иду по их следам на песке — твои
следы уже в воздухе. И вдруг ты начинаешь раскачиваться между ними, словно от нетерпения, и носилки клонятся набок.
Я протягиваю руку, чтобы помочь им, но они хором кричат:
“Нет, нет!”, а затем вежливо поясняют: “Ты — сын, тебе нельзя к нему прикасаться”.

[ 9 ]
ИЛ 9/2020

“А тыто что, Данеле, у тебя все было в порядке? У меня, черт
возьми, душа не на месте с тех пор, как ты приехал в Страну.
Вдруг оказалось, что у меня есть сын, почти семнадцатилетний,
репатриант, совершенно неприкаянный, ну, если ты понимаешь, что я хочу сказать. Всю мою любовь — прости за выражение — я хотел отдать тебе. Но не вышло. Поначалу ты без конца
говорил о тех евреях, которых с детства знал в Рэдэуци. По пути на пароход у тебя украли рюкзак, и о нем ты тоже говорил непрерывно, а еще сказал, что не доверяешь ни одному человеку.
Но ТельАвив тебя просто очаровал, и иврит ты хотел выучить
как можно быстрее. Ко мне относился учтиво, или, лучше сказать, непроницаемо. Всегда вежлив: да, папа, пожалуйста, папа.
Мне это нравилось, но я этого не любил, если ты меня понимаешь. И так все время. Может, только последние тричетыре года, пока я был болен, ты находил повод на меня покрикивать,
потому что я не принимал таблетки по расписанию. Ты, значит, покрикивал, а я ощущал это как проявление родственной
близости. Ты думаешь, что щадил меня, когда не разговаривал
со мной о важных вещах. Тебе надо было дождаться, пока я умру? Не утверждаю, что ты важничал (если я правильно употребляю это слово), но всетаки оставался далеким. Чужим. А ведь
ты, черт побери, видел, что я хочу заботиться о тебе. Денег у меня не было (надо было выбрать отца побогаче, а?), но мы съездили и устроили тебя в кибуц по линии молодежной алии (ты
же помнишь поездку в иерусалимский сохнут, с меня тогда взяли пять лир), а потом еще успели посетить Стену Плача, нам
сказали, что это не опасно — тогда, весной сорок седьмого. В
ТельАвиве я всегда был готов ходить с тобой по делам, а если
была возможность, звал к нам на шабат — особенно в те годы,
когда ты жил в городе и был студентом на учительских курсах.

Дан Пагис. Отец

[Ботинки]

[ 10 ]
ИЛ 9/2020

И не говори, что тебе не понравилось, как мы сходили в тот
славный ресторан на улице Дизенгоф. Что ты смеешься, я просто не знаю, как это лучше сформулировать, речь совсем не о
ресторанах”.
“Да, папа, я благодарен тебе и за это, и еще за многое. Ты
поразному пытался заботиться обо мне. Помнишь, както зимой, поздно вечером, я приехал из кибуца, ботинки были
грязные, пришлось оставить их под дверью. А утром — сюрприз: они стоят рядом с кроватью, черные, блестящие: ты их
почистил! Ты почистил мне ботинки!”
“Не делай из этого истории, Данеле, мне всегда нравилось
чтонибудь чистить”.

Над отцом не смеются !
Чего я от него хочу? Самые строгие слова за тридцать пять лет,
что я живу в Израиле, он сказал мне в первые же дни, когда я
только приехал. Мы сидели с ним и его второй женой за завтраком, и он спросил (еще понемецки, с русским акцентом, иврита я тогда не знал), не сохранил ли я какиенибудь семейные
фотографии после того, как меня обокрали по пути в Страну.
Я рассмеялся: “У меня еще должны быть фотографии? Я и
самто еле выжил”. И тогда он тихо сказал: “Над отцом не смеются”. Я был поражен, что он говорит о себе в третьем лице,
как будто хочет подчеркнуть свой статус, намекнуть, что имеет
в виду вещи принципиальные. Над отцом не смеются. В тот момент я както сжался. С тех пор ничего такого больше не повторялось, я уже не давал ни единого повода.

[Просьба]
“Дан П., как дела? Ты, значит, тоже едешь из Святого города,
чтобы вкусить малость тельавивской жизни?” Я пытаюсь заслонить надрез на рубашке: “А у тебя как дела?” Он находит
свободное место позади и говорит мне прямо в ухо: “Слушай,
давно хотел тебя попросить кое о чем. У тебя, как мне говорили, есть связи с издателями. Я написал рассказ. Необычный.
Не говорю, что хороший, пусть судят другие. Но он... очень
странный, своеобразный — о семье. Не мог бы ты его прочитать и дать рекомендацию? Лучше письменную. Ты знаешь,
что у тебя рубашка порвана?” “Конечно, рассказ прочитаю и
порекомендую комунибудь. Я сейчас выхожу. Ты хочешь мне
его прислать, да?”

Первая годовщина

1. Вероятно, имеются в виду категории качества могильных плит (материал, отделка) — заплатили за вторую, а получили третью. (Здесь и далее — прим.
перев.)

[ 11 ]
ИЛ 9/2020

Дан Пагис. Отец

Годовщина. Ты выбрал для смерти девятое ава — день, когда
родился Мессия. Ты знал, что и в этом можно найти повод
для шутки. Однако твои мучения были слишком тяжелы,
точьвточь как страдания Мессии, — до самого твоего избавления. Меня тогда не было рядом — не по моей вине, а по воле случая. Я прибыл только к похоронам.
Девятого ава на этом кладбище большая ярмарка. Люди
протискиваются между торговцев, как сквозь ворота, покупают гвоздики, сок в жестяных банках, пластиковые поминальные свечи. В день годовщины мы, скорбящие, явились сюда
впятером. В этой общине верных — твоя жена (насколько я
помню, четвертая) и два приятеля по пансиону (для других
это далеко). В прошлом году мы наняли в кладбищенской конторе дежурного хазана, йеменского еврея, обессиленного от
множества панихид. Без всякого желания он потащился за нами, но, когда мы дошли до могилы, приободрился и запел тоненьким голосом, красиво и прочувствованно. А ты смеялся,
я слышал тебя — ты смеялся, потому что мы неожиданно устроили тебе вечеринку в восточном вкусе.
В этом году я принял решение: без хазана. Стоим перед
могильной плитой (нас обманули: мы заплатили за категорию “бет”, а получили “гимель”1), и вдруг твоя жена вынимает стеклянную банку изпод цветной капусты (на ней еще сохранилась этикетка “Тнува”), наполняет ее водой из крана,
что рядом с дорожкой, и погружает в нее связку гвоздик, купленных у ворот. И еще неожиданность: она достает тряпку,
наклоняется, чтобы протереть плиту, трет. Моет. Теперь —
мой черед. Я произношу кадиш — внятно, но не без смущения, а потом Меир, один из твоих приятелей: “Я не буду требовать, чтобы мой сын устраивал по мне панихиду”. Но для
твоей жены и это слишком кратко, слишком скудно, и она
ворчит: “Надо было еще помолиться”.
Они поворачиваются, чтобы уйти, а я на минуту задерживаюсь возле тебя. Хорошо, что в этот раз ты не смеялся. Мне было четыре года, когда ты уехал от меня, и семнадцать, когда я
приехал к тебе после войны. Просто посчитай в уме: сколько
лет? Потом мы жили в Израиле, поблизости друг от друга, по
разные стороны — все эти годы. А в самом конце — не по своей

[ 12 ]
ИЛ 9/2020

вине, но по воле случая — я не был с тобой. Ты опоздал к своей
жизни, я опоздал к твоей смерти. Счет стремится к нулю и даже в этом не сойдется. Но, по сути, это уже без надобности: я
освобождаю тебя от всех твоих обетов, от всего, чем ты был
связан, от всех оправданий твоих.

1983
С тех пор как отец умер в прошлом году, он стал лучше говорить
на иврите. Он говорит мне: “Полагаю, можно утверждать, что я
бросил тебя целых два раза. Когда это было? В 1934-м (представь, почти пятьдесят лет назад) я приехал сюда и сразу нашел
работу в ТельАвиве. Готовился к вашему переезду — твоему и
мамы. Но внезапно мама умерла, а сразу после этого я за тобой
не вернулся. Говорю об этом снова, потому что ты склонен все
забывать. Это было так неожиданно, бабушка, мамина мама,
прислала мне телеграмму в ТельАвив — я никак не хотел понять... И, само собой, не мог приехать в одну минуту — тогда
ведь были пароходы, не самолеты. Ну и денег у меня, конечно,
было не много. Года через четыре или, может, через пять, в
1939-м, я приехал вас навестить и опять оставил тебя там, с дедом и бабушкой. Они мне сказали: куда ты заберешь ребенка, в
пески? В пустыню? И несмотря на то, что я рассказывал им удивительные вещи о ТельАвиве, — было что рассказать! — я согласился оставить тебя им. Я был к тебе еще не готов. Собирался
жениться, сочетаться браком, как говорят. С Бэбой. И думал...
но неважно, что я думал — это было на русском. Кто знал тогда,
что вспыхнет мировая война, и все прочее! Ты там застрял, в
мировой войне, да... и в Катастрофе — ты очень злишься, когда
слышишь это слово, тебе кажется, что его слишком часто употребляют, но сейчас, когда я умер, позволю себе назвать ребенка его именем. Извини, не хочу играть словами; об имени ребенка мы еще поговорим, ты ведь поменял даже то имя,
которое мы с мамой тебе дали... Ну а после войны? Мне посчастливилось достать для тебя приглашение (я рассказывал, как
англичане удивились, когда я его получил? Они привыкли, что
это дети просят сертификаты для родственников, а не наоборот). Итак, ты прибыл — вполне даже законно, легально, с британской визой; на пароходах, как я слышал, люди нормально добирались. Но в сохнуте меня обманули: я заплатил за место в
первом классе, а они засунули тебя в третий, переполненный.
И, конечно, твой всегдашний вопрос: почему я не ждал тебя в
Хайфе? К нему я тоже хочу вернуться, потому что ты имеешь
обыкновение все забывать. Человек просто не знал, когда при-

1. Имеется в виду Меир Дизенгоф (1861—1936), первый мэр ТельАвива,
чьим именем названа одна из главных улиц города.

[ 13 ]
ИЛ 9/2020

Дан Пагис. Отец

дет пароход, в открытом море еще были разбросаны мины, не
было никакого расписания. Сказали, что сообщат, но даже в
Хайфе ничего не знали, а уж тем более в ТельАвиве. Вдруг пароход прибыл и встал на якорь в порту, и, само собой, меня там
не было. А когда ты нашел тех, кто привез тебя в ТельАвив, —
верно, я был с Бэбой в кинотеатре. Ты мне все время поминаешь это как какойто курьез: после драмы в кино — драма в доме,
взрослый сын падает на меня как будто с неба. Но тебе не пришлось ждать снаружи: хозяин дома впустил тебя, угостил кофе — до того как мы вернулись. Ну а потом — молодежный союз
в кибуце. Да, мы тогда решили, что ты останешься там только
на год, чтобы немного подучить иврит. Прошел год, тебе в кибуце было плохо, ты потребовал, чтобы я забрал тебя в город,
как было обещано. Я обещал... Но куда бы я тебя привез? Конечно, мы жили в симпатичном районе, рядом с улицей Дизенгоф
(ты знал, что он мой дядя?1 я у него ни разу ничего не попросил;
он, правда, рано умер, через год после моего приезда), но ты же
помнишь, что у нас была только одна комната, даже кухня общая с хозяевами. Так где бы ты жил у нас, под кроватью? Кстати, знаешь анекдот про ‘под кроватью’? Мужик приходит домой и обнаруживает, что его жена...”
“Папа! И почему же у вас ничего не было? Инженерхимик
(так ты напечатал на своих визитных карточках), обладатель
французского диплома, а здесь, в Израиле, просто человек без
заработка. Годдва ты работал в банке, но банк вылетел в трубу.
Потом сделался импортером сливочного масла (какая идея!),
но масло заплесневело еще в открытом море; открыл кафе рядом с площадью, и тоже неудачно. Обо всем этом ты мне сам
рассказывал. Что еще, импорт шелковых чулок для богатых
арабок в Яффо? Когда я здесь оказался, ты мне радостно сообщил, что нашел постоянную и непыльную работу в бухгалтерии кожевенного склада, в... как бишь его? — в той мрачной дыре на южной окраине города, я еще успел ее увидеть. А рулоны
кожито были пыльные (впрочем, их пряный запах мне нравился). Только в последние годы у тебя появилась работа, связанная с химией — да, да, я думаю, это важно, хотя связь и была непрочной, — в центре стандартизации: на четверть химик,
на три четверти клерк, но работал ты както не всерьез. Тебе
вообще все смешно, на любой случай у тебя — анекдот”.
“Вот по этому поводу не читай мне нотаций, — говорит он. —
Смешить людей — благое дело. Только с тобой это у меня плохо

[ 14 ]
ИЛ 9/2020

получалось. Твое чувство юмора — скажем так, оно особенное,
ну, вроде как времени у тебя на это нет. Ты был на учительских
курсах, потом преподавал в иерусалимской школе, а после в
университете — всегда занятой, всегда во чтото погруженный,
словно находился гдето не здесь. Я не сетую. Наоборот, как говорится, лучше сын бедный да честный, чем сынкартежник, и
так далее. А ты знаешь байку о женщине и картах? Она жалуется: ‘Мой сын не умеет в карты играть’. А подруга ей: ‘Это же хорошо!’ А она: ‘Но ведь он играет!’ Видишь ли, Данеле, надо
уметь жить играя”.
“Если бы ты мог снова стать живым, ты показал бы мне,
как это делается?”
Он задумывается на минуту и спокойно говорит: “Не нужно, так слишком просто”.
“Что происходит, — кричу я, — я не хочу быть похороненным здесь, рядом с тобой — здесь нет места! И вообще, папа,
у меня и времени нет, я должен встать и пойти на работу!” Но
теперь уже он удерживает меня и както очень тепло говорит:
“Опять нервничаешь? И почему у тебя времени нет? Хватит,
наконец, все это выяснять да объяснять”.

Чужие похороны
Я, папа, случайно оказался здесь, на твоем большом кладбище: умер отец одного приятеля — ты не был с ним знаком, — и
я пришел на похороны. В объявлении, как обычно, сказано:
встречаемся у ворот. Я прибыл немного раньше, чтобы навестить тебя. При мне выписка из кладбищенской книги с твоим
адресом — сектор, участок, ряд, номер могилы. Как добраться? У ворот сказали: направо, снова направо, прямо и налево,
а там уже близко. Я, ускоряя шаг, иду к нужному месту.
Но что это — хоть бы какаято логика! Вслед за десятым
сектором идет шестнадцатый, а за ним — девятый. Вижу невдалеке когото живого, спрашиваю: извините, где двадцать
пятый сектор? Разводит руками в сдержанном отчаянии: он
тоже здесь новенький.
Времени уже почти нет, сколько нам останется? Правильно, я пришел сюда не только ради тебя, попутно примкнул к
чьимто похоронам, ну так и что? Тебе непременно нужно
отомстить — спрятаться, сделать так, чтобы я блуждал (сейчас уже бегом) среди всех этих имен?
Я громко кричу: “До свидания, папа!” Ты услышишь меня
оттуда, с твоего места. А я должен вернуться к воротам, к чужому мертвецу, которого нетрудно будет найти.

1984

1. Аббревиатура библейской фразы “Да будет душа твоя завязана в узел
жизни” (‫)םייחה רורצב הרורצ ךתמשנ התיהו‬. I Цар. 25:29.

[ 15 ]
ИЛ 9/2020

Дан Пагис. Отец

В это девятое ава, в день второй годовщины, нас, скорбящих, осталось только двое. До полудня приезжаю, чтобы забрать твою жену, Аннушку. Она взволнованно спрашивает: “Ты
уже придумал, что скажешь там?” Я вспоминаю, что среди книг,
стоящих в гостиной, есть у меня сидур, маленький и потрепанный. “Да”, — говорю я ей. “А! Это Библия?” — спрашивает она.
Нет конца чудесам! “Нет, нет, как объяснить?.. Библию читают,
а по сидуру молятся”.
На этот раз она покупает гвоздики в магазине рядом с домом, торгуется: “Послушайте, господин Азулай, скиньте немножко. Это — на могилу моего мужа”. Я краснею и протягиваю продавцу деньги, но она решительно меня останавливает:
“Своему мужу я сама покупаю цветы”.
Автобус номер 92, идущий в Холон, переполнен, люди пытаются укрыться от раскаленного солнца, толпятся на теневой стороне. Весь путь до Холона смещаются с одной стороны на другую. Тень меняет положение с каждым поворотом
дороги. Я сижу на солнечной стороне и молчу. Но Аннушка,
сжимающая в руке букет цветов, хочет поговорить: “Это далеко, ты знаешь, но не беда — мы же не спешим”. Рабочий в спецовке, сидящий напротив, лицом к спине водителя, замечает:
“Точно, куда спешить? Они подождут”. И только через минуту до меня доходит: он действительно имеет в виду мертвых.
Вот наглость!
На твоем кладбище в самом разгаре ярмарка девятого ава,
еще более оживленная, бурная, чем в прошлом году. Поминающих и торгующих неизмеримо больше. Как человек опытный,
я знаю, что здесь можно потеряться, и уже не полагаюсь на нумерацию секторов — иду, сверяясь с картой. Только Аннушка
удивляется: как это — уже прошли двадцать шестой сектор, а тут
вдруг — девятый? Но вот, наконец, и сектор двадцать пять, твой
участок, твой ряд. Прокладывая путь в песке, между надгробий,
дохожу до конца. Могилы нет. Нет, значит? Ну, в этот раз ты от
меня не ускользнешь, я пришел специально ради тебя, в день,
для этого предназначенный. Я прохожу по соседнему ряду, возвращаюсь к началу. Аннушка начинает ворчать: “Я же тебе говорила”, — но в эту минуту ты меня спасаешь. Твоя могила внезапно появляется у меня перед глазами, как будто была там все
время, твое имя высечено на ней рядом с ‫ה״בצנה‬1. Зову Аннушку:

[ 16 ]
ИЛ 9/2020

“Это здесь”. Она, както ковыляя, подходит, открывает пластиковый пакет — оказывается, она опять привезла пустую банку
изпод капусты. Этот церемониал я уже выучил. Иду к водопроводному крану, набираю в банку воды, она вставляет туда пучок
гвоздик, наклоняется над могильной плитой и начинает ее
мыть.
Одинокий кантор бродит вокруг, приглядывается. Только
что закончил панихиду на одном из соседних рядов и вновь —
в поисках работы: “Желаете ‘Эль мале рахамим’1?” “Нет,
нет, — говорит она, — не нужно, — и добавляет вполголоса: —
Он может запросить тысячу, ято знаю. Ну что же, давай начнем”. Я достаю из кармана маленький сидур. Как обычно, кадиш по родителям напечатан в конце, чтобы невеждам вроде
меня было легко его найти. Буквы прыгают перед глазами от
слепящего солнца. “Да возвысится и святится...” Все проходит за полминуты, а может, и меньше. И что теперь? Уходить
еще не время. “Знаешь, — говорю я ей, — прочту это еще раз”.
Еще полминуты. А сейчас что? Может, найти для тебя какойнибудь псалом? Лучи солнца нагревают книгу, я пытаюсь
прикрыть голову ее страницами и тут замечаю рядом с кадишем, на предыдущем листе, молитву “Биркат левана”. Прочитать ее, что ли? Это могло бы тебя позабавить. Но я воздерживаюсь, прячу сидур в карман, и Аннушка говорит:
“Ужасная жара. Пойдем уже”.
Итак, на этот раз ты снова проделал со мной обычные
трюки. Лишь в последний момент показал мне свое надгробие, как факир, внезапно выхватывающий карту из рукава.
Но на что жаловаться? Не здесь я тебя потерял и не здесь найду. В нашем долгом споре последнее слово — за тобой: оно высечено черными буквами на могильной плите, прямо перед
моими глазами.

Письма
Папа, ты помнишь, как я нашел эти письма? Нет? Через много лет после переезда в Страну, может быть, в 63-м или 64-м,
както вечером я приехал к тебе из Иерусалима и, увидев, что
ты наводишь порядок в шкафу на кухонной лоджии и пытаешься вытравить оттуда тараканов, принялся тебе помогать,

1. “Бог, исполненный милосердия” — молитва, которую обычно произносят при посещении кладбища.

2 сентября 1934
Дорогой Джолике1!
Мы были на отдыхе, и мальчик хорошо загорел. Жаль, что
ты не мог видеть, как он с радостным криком вскидывает руч-

1. Имя отца — Иосиф. В англизированной форме — Джо, уменьшительное
от него, на традиционный идишский лад — Джолике.

[ 17 ]
ИЛ 9/2020

Дан Пагис. Отец

и не без радости: это было чемто вроде мостика, по которому мы могли бы пройти над нашим долгим молчанием.
И вот с верхней полки, рядом со мной, упал этот старый,
потрепанный чемодан. Был он почти пуст, лишь тонкая пачка
писем лежала в нем — писем, написанных крупным, щедрым
маминым почерком. Я сразу же посмотрел на штемпели — все
датированы 1934 годом. Прямо на том же месте, сидя, как помнится, на ступеньке алюминиевой лестницы, я прочитал их. Я
был потрясен. Не притворяйся, что не понимаешь. Еще до
приезда сюда, когда мне было меньше пятнадцати и я только
что вернулся из лагерей и снова стал читать романы, — короче,
с тех пор и до того самого вечера я думал: все прежние рассказы бабушки о тебе и маме — неправда, и только ради утешения
она говорила мне, что в 1934-м ты уехал в Палестину, чтобы потом забрать туда нас с мамой. Она говорила так, думал я, желая
утаить от меня, что, может быть, ты бросил нас изза новой
женщины или ради какогото другого приключения, и только
после войны раскаялся, нашел меня и прислал мне вызов. Я
молчал все эти годы, но мечтал, чтобы это было не так. И вот
все, что мне рассказывали, оказалось правдой — все было в
этих письмах, как будто мама сжалилась надо мной и прислала
их снова, чтобы освободить меня от подозрений. Письма свидетельствовали о том, что ты действительно ждал нас и в самом деле все подготовил к нашему приезду в 34-м. Тридцать лет
они пролежали в чемодане. Я спросил, не согласишься ли ты
мне их отдать, и ты сказал: “Возьми, возьми, почему нет?” — как
будто не понимал, насколько они важны. А может, и в самом деле не понимал. Сейчас я прочту их тебе — в знак слишком позднего и, возможно, ненужного извинения за все мои подозрения. Ты спрашиваешь, зачем я извиняюсь: пытаешься меня
успокоить или просто прикидываешься? Это совсем не идет такому почтенному покойнику, как ты. И извиняюсь я не от всего сердца: кто, как не ты, виноват в столь долгом забвении? За
все эти годы тебе не пришло в голову показать мне эти письма,
потому что ты просто о них забыл. Я тебе напомню. Прочитаю
их. Это — моя месть.

[ 18 ]
ИЛ 9/2020

ки при виде большой реки. Все изумляло его: лес, луг, он скакал среди кустов, как быстрый коричневый заяц. Все время
скучает и о тебе. Когда поехали домой, спросил: почему в Рэдэуци, почему не в ТельАвив, к папе? А когда были в гостях у
Сули1, сказал мне: везет же Артуру, его папа — с ним. Как мне
трудно быть вдали от тебя, даже если остается всего два месяца! Или три? Во всяком случае, постараемся приехать до середины октября, вместе отпразднуем день рождения мальчика.
Четыре года — это большой праздник.
А до того ты станешь настоящим гражданином Палестины и, может, даже будешь богатым, во всяком случае, уважаемым. Здесь удивляются, что тебе уже удалось найти такую хорошую работу. Восемь лир в месяц! Не сглазить бы. Скажи,
был ли ты уже у Дизенгофа? У твоего дяди, он там глава города — это не пустяк какойнибудь. Ты должен к нему сходить.
Если он не поможет тебе сразу, так хоть познакомишься, и то
хорошо. Господин Дизенгоф известен (не только в Палестине, но как будто и во всем мире) как человек отзывчивый, он
помогает всем, кто к нему обращается, тем более родственникам.
А как у тебя по части языков? Учишь иврит и английский?
Я — пока нет, потому что преподаватели еще не вернулись из
летних отпусков. А в конце осени меня ведь уже здесь не будет. Представь себе, твой русский и мой немецкий, и к этому
добавятся еще два языка! Но, конечно, главное — иврит.
Жестяной аэроплан, который ты прислал — изумительный подарок. Мальчик уже умеет его заводить, винт крутится, и все гости должны смотреть, как мы вдвоем, то есть он и
я, летим к тебе в ТельАвив. Но моя дорогая мама этот аэроплан у нас каждый вечер забирает, прячет его для сохранности в сервант, за стекло, а мальчик, глядя на него, испытывает танталовы муки. Ему ужасно хочется разобрать его на
части. Он — твой сын, действительно твой.
Кстати, новая нянька (ты с нею еще не знаком) хочет
вместе с нами ехать в Эрец Исраэль. Как потвоему, это возможно?
Ты помнишь про пятилетний юбилей нашей свадьбы, 18
августа? Я отпраздновала его у Сули, которая приготовила
роскошный стол, настоящий пир в саду, и пригласила целую
толпу людей. Мы много танцевали, но, конечно, виновника
торжества там не было. А как ты отпраздновал? В следующем
году, с Божьей помощью, устроим вечеринку вдвое лучше

1. Домашнее имя сестры матери Пагиса, Цили.

этой. Не забывай свою жену среди всех этих тельавивских
красоток. Я просто сгораю от тоски по тебе.
Юлия.
А это — из Черновцов в Рэдэуци

21 сентября 1934
Дорогие мои, Юлия уже несколько дней у нас. Ничего не
поделаешь, ее нужно оперировать. Это всего лишь киста, но в
Палестине, как нам сказали, нет хороших врачей, так что ей
лучше закончить с этим до отъезда. Доктор Йоваш ее осмотрел
и поставил тот же диагноз, что и доктор Орнштейн: только
киста. Разница в том, что, по его мнению, надо и матку удалять.
Но об этом нечего и думать — у женщины, которая так молода?
К нему мы больше не пойдем, к тому же он и берет слишком дорого. В отличие от него этот Орнштейн очень симпатичный.
Он будет оперировать ее в своей клинике и даже обещает выделить палату покрасивее. К тому же он наш друг по ложе — ну,
вы знаете, вольных каменщиков. Не печальтесь изза всего этого. Господь поможет. Операция примерно через неделю.
Юлия добавляет несколько строк. Целую.
Ваша Лиля.

[ 19 ]
ИЛ 9/2020

Итак, дорогие мои, если нужно, то нужно: я готова. Доктор Орнштейн очень мил; у прежнего врача нас коечто настораживало, в том числе некоторые его пациенты — я вам
еще расскажу. Мальчик говорит, что скучает по деду и бабушке, а раз так, приезжайте в Черновцы, навестите нас. Не забудьте привезти мне ночную рубашку для Лили! И еще немного денег, тысяч пять, например. Если не трудно, мама,
привезите мне зеленую шляпу с широкими полями. Надену ее
после операции, когда соберусь выйти в сад. Целую.
Ваша Юлия.

18 декабря 1934
Джо, дорогой,
я глубоко потрясена. Страшная буря пронеслась над нами,
и я не знаю покоя. Самый красивый из моих цветов увял, нет
его больше. Никогда еще Юлия не была так прекрасна. Она

Дан Пагис. Отец

Почта, телеграф и телефон, Палестина, Эрец Исраэль. Телеграмма. Отправлена: Рэдэуци. Получена 15 декабря 1934. Для
Пагиса, Кацу, ул. Нахмани, 38, Тель-Авив: Юлии нет точка мы
все должны вынести этот удар судьбы точка ты тоже должен
быть сильным точка мальчик остается у нас нет смысла ему
уезжать сейчас письмо отправлено точка целуем.

[ 20 ]
ИЛ 9/2020

съездила в Черновцы, чтобы подобрать одежду, которая, как
она думала, потребуется ей в Палестине, и все мне показала:
это платье она наденет, когда вместе с Джо отправится в гости, а другое платье — когда пойдет с ним в театр. Это было в
воскресенье, а назавтра она пошла в больницу, как было назначено. Мальчик, правда, был очень болен и оставался у нас,
но она не хотела откладывать операцию — лишь бы поскорее
выздороветь и поехать к тебе в ТельАвив.
Я оставалась возле нее при всех ее мучениях, я поцеловала ее в губы, и она в ответ поцеловала меня. В самом конце
она воскликнула: мама, ты заслоняешь мне путь, я уже хочу
быть в земле! Зигфрид насилу меня вывел. А потом я стояла и
смотрела, как ее опускают в землю, и уже невозможно было
представить, что вот она встает и возвращается домой! Почему я должна говорить ей прощальные слова, а не она мне? Почему не наоборот? Это противоестественно. Нет беды горше
этой. Теперь ясно: я грешная, преступная мать, и это — мое
наказание.
С черновицкого кладбища поехали прямо в Рэдэуци после
того, как собрали мальчика. Он пылал от жара. Его болезнь
усилилась. Это были страшные дни, а ночи были еще страшнее. Но Бог услышал наши мольбы и вернул нам мальчика.
Его тетки, Лиля и Сули, часто бывают здесь и приносят игрушки, чтобы развлечь его.
Сейчас нет никакого смысла тебе сюда приезжать. Условия жизни в Палестине таковы, что ты не сможешь как следует присматривать за мальчиком, а если приедешь, то не решишься оставить его здесь — это разобьет его сердце. Так что
не приезжай пока. Кто даст нам силы исполнить наш долг перед ним?
Твоя мама.
Увы мне, есть ли у меня еще право так подписываться?
“Хорошо, что прочитал, Данеле. Приятно было услышать эти
письма из твоих уст. Как ты мог подумать, что я о них забыл?
Только изза того, что хранил их в этом чемодане? Такие вещи хранились в моем сердце, если ты простишь мне это выражение. И вообще, в тот самый вечер, когда ты нашел их, я
показал тебе еще коечто — документы вроде этих, и ты видел, что я прекрасно помню, где они хранятся”.
“Верно, папа. Мы вышли с балкона, что на кухне, в спальню. Ты достал из стенного шкафа большой желтый конверт и
извлек из него диплом Тулузского университета (инженерхимик, подпись ректора, обильный узор по краям) и фотогра-

[ 21 ]
ИЛ 9/2020

Дан Пагис. Отец

фию с вашей свадьбы (профиль к профилю, идеальная пара в
идеальном ореоле, фотограф расширил его кистью и еще сделал ретушь, оставив нетронутыми твои брови и мамины ресницы). Однако ты забыл, что и диплом, и фото ты уже показывал мне несколько раз до этого, может быть, через неделю
после приезда в Страну. Был там еще и голубой конверт, но
про него я не спросил: уже и письма были для меня чемто
большим, нежели я мог вынести”.
Почему вы решили тогда перебраться в Палестину? Только раз, и то не напрямую, я задал тебе этот вопрос. В 34-м
опасность была еще не видна, ты прекрасно чувствовал себя
в наших местах, и, как мне рассказывали, не имел ничего общего с сионистским движением. Ты ответил: “Да, надо было
начать все заново. Но мы не удостоились быть вместе”. И это
ответ? Я надеялся, что ты сам покажешь мне, что хранилось в
другом, голубом, конверте, в стенном шкафу спальни. Но ты
его не открыл.
Три года назад, когда мы вернулись с твоих похорон, я подошел к шкафу, но Аннушка тут же спросила: “Ты чтото
ищешь?” Глазная катаракта не мешала ей видеть то, что было
нужно. Через неделю она сказала мне: “Здесь есть разные бумаги, — как это говорят: документы, счета. Я не могу их прочитать — изза своих глаз. Как будет возможность, ты объясни
мне, что там”. Прошло две недели, и я напомнил ей об этих
документах. Она сказала: “Конечно, чуть позже, как будет возможность”. Прошло три года, и я уже ничего от нее не ждал.
Но тот голубой конверт, который ты держал в руках тогда, годы назад, становился как бы все больше и больше и не давал
мне покоя: спрятанное сокровище, оставленное тобой в наследство. Теперь послушай: неделю назад Аннушка легла в
больницу на очередную операцию катаракты, а я вспомнил,
что у меня есть ключ от вашей квартиры, ты мне когдато его
дал. Я не был уверен, что он еще подходит: Аннушка, вероятнее всего, поменяла замок. Но нет. Видимо, она не подумала
об этом или поскупилась. Когда, приехав в ТельАвив, я вставил в замок ключ, дверь открылась сразу, как в волшебной
сказке, и я проскользнул внутрь. Замаскированный вор. Ключи от стенного шкафа всегда лежали в ящике стола. Они до
сих пор были там. Я с волнением открыл дверцу шкафа: конверт попрежнему на той же полке, под полотенцами. Запустив в него два пальца, достал большую бумагу — твой диплом:
инженерхимик, узоры на полях. Потом фотографию с вашей
свадьбы: та же идеальная пара, тот же сияющий ореол, улыбка, может, даже еще более широкая. Ну а сейчас, сейчас — голубой конверт. В страхе и трепете я опустился на твою кро-

[ 22 ]
ИЛ 9/2020

вать, рядом со шкафом (она была застелена желтоватым покрывалом), и вот достаю из конверта связку бумаг. По размеру все они кажутся одинаковыми. Я разворачиваю их в форме
веера, как держат покерные карты, постепенно обнажая их с
краев, чтобы рассмотреть. Удача игрока. Первая карта оказалась давно оплаченным счетом за телефон. Не важно. А что
потом — такой же счет? Одним взмахом руки я швырнул их в
воздух, они испуганно вспорхнули и разлетелись по всей кровати. Все, все они — телефонные счета за прошлые годы, такието и такието разговоры, такаято и такаято плата за пользование, и на всех — прямоугольники официального штампа:
уплачено, уплачено, уплачено.
“Но, Данеле, почему ты не спросил у меня? Я бы тебе сразу сказал, что там ничего нет”.

[Мальчик действительно твой ]
Я растерян, потому что, снова говоря об этом “милом мальчике”, она добавляет: “мальчик твой, действительно твой”. Но
минутку, минутку, я перечитываю: “мальчик твой, действительно твой”, — почему “действительно”? Почему она говорит “действительно”? В чем здесь можно усомниться? Я очень
испуган. Я не могу спросить... нет, я должен спросить. “Ты же
не станешь мне рассказывать, что она и ктото, то есть что я...
Нет, не прерывай меня, послушай меня, посмотри мне прямо
в глаза. Ты не изза этого ли уехал в Палестину? Или, точнее,
уехал в Палестину, как уехал бы в любое другое место? Нет,
нет, не прерывай меня...”
“Данеле, Данеле, что с тобой? Я уехал, потому что мы
вдвоем, мама и я, хотели начать все заново, и я еще расскажу
тебе об этом, — во всяком случае, не изза когото другого. И
вообще, посмотри в зеркало, ты не видишь? Лоб, глаза удлиненной формы, скулы — это же все мое. Откуда взялись у тебя
такие болезненные мысли? Она написала — как ты сказал?
мальчик действительно твой, — в точности то, что хотела. Если бы я был еще жив, ты мог бы даже генетическую экспертизу сделать (такие делают сейчас), не обижайся — я шучу, конечно, ты не сделал бы экспертизу, наша кровь уже сама
собой удостоверена. Ты это знаешь”.
“Да, папа, и наш прах — тоже. Я просто счастлив, папа”.
“Я был лишь разведчиком — твоим и маминым, дада, разведчиком в авангарде своего маленького стана. Но, Данеле,
очень скоро оказалось, что весь стан — это ты, ты один”.

“И почему ты мне не расскажешь, как вы решили уехать,
как ты уехал в одиночестве, как ты нашел работу, овдовел, женился, как присматривался к взрослому сыну (когда внезапно
его получил; извини, это — шутка). Расскажи мне об этом сейчас по порядку, с самого начала до самого конца — как все было”.
“Зачем это, Данеле, — как все было? В жизни ничего не бывает по порядку, все всегда смешано, перемешано, перепутано. И не говори мне, что это — дешевая философия. Это вообще не философия, просто так и есть. Все, что ты
попытаешься услышать ‘по порядку’, прочувствовать ‘по порядку’, — подделка. А ты ведь хочешь правды, хоть я и не понимаю зачем”.

[ 23 ]
ИЛ 9/2020

Мое обычное место занято, однако у меня нет времени с этим
разбираться. Я обнаруживаю свободное место в ряду читающих и протискиваюсь к нему. У него, как обычно, есть номер,
но сейчас мне это безразлично, отваживаюсь его занять. Теперь, когда передо мной лежат эти четыре тома, с меня течет
холодный пот, капает на стол. Говорю себе: две минуты, не
больше, потом встанешь, снова пройдешь между читателями,
добежишь до туалета, что в конце коридора, сполоснешь лоб
и глаза. Три минуты, четыре, и я опять — перед этими томами. Открываю первый. Это “Кибиц”, год 1936-й. Цветные иллюстрации, преобладает голубой и коричневый, истории с
продолжением, загадки, скетчи для детей, — какое разочарование: все ново, незнакомо, я ничего не помню. Заголовок:
“Наши читатели” и страница с фотографиями мальчиков и
девочек. Это мне чтото напоминает, но что? Медленно, не замечая времени, перелистываю газетные страницы от начала
до конца. Вот опять: “Наши читатели, фото мальчиков и девочек с адресами из Австрии, Германии, Судетенланда”. В нижнем левом углу — я, улыбающийся себе самому вымученной
улыбкой, — толстячок шести лет отроду в русской рубашке с
застежкой сбоку. Подо мной — мое прежнее имя, которое мне
с таким трудом удалось забыть. Оно всплывает из прошлого,
подобно телу утопленника. Вот оно. Редакция добавила примечание: “Наш маленький румын очень юн, но он уже — постоянный читатель нашей газеты”. Я бросаю взгляд на часы:
пять минут у меня еще есть. Бегу к копировальному аппарату.

Дан Пагис. Отец

1985; в венской библиотеке

Твое имя
[ 24 ]
ИЛ 9/2020

“Твое имя? Какое из них? Имя, которое я дал тебе (ну хорошо, не я, его предложила тетя Цили), это звучное латинское
имя — ты от него отказался, когда приехал сюда. Выбрал самое обыкновенное: Дан. Я не в претензии. Понимаю, что ты
хотел затеряться в Стране, просто впитаться в нее, как вода в
песок. Как говорят, выбираешь имя — выбираешь удачу, не
правда ли? Но я уже за то тебе благодарен, что ты не поменял
нашу фамилию. Ты меня понимаешь?”
“Нет, папа”.

Шаги
У твоих шагов был особенный ритм. Каждый шаг — легкое
щелканье каблука, а за ним — пружинистый перестук, энергичный и, может быть, слегка насмешливый. Легкий и пружинистый, легкий и пружинистый. Я хожу подругому — тяжело,
решительно, как сейчас, когда каждый шаг отдаляет меня от
твоей могилы. Мы с тобой были совершенными антиподами.
Ты милый, открытый, веселый, я — пресный и жалкий. Ну
что же, пока! И этот визит на кладбище закончен. Я ухожу,
быстро шагаю по дороге, ведущей к воротам.
Вдруг слышу: сначала легкое щелканье каблука, а за ним —
пружинистый перестук, энергичный и, может быть, слегка
насмешливый. Легкий и пружинистый, легкий и пружинистый. Я перехожу на бег. Твои шаги бегут за мной, со мной,
бегут во мне, твои ноги — мои, твоя смерть — моя смерть.
Стоять! — приказываю я себе. Стоять. Я, только я, не ты, не
ты! Я благодарен за то, что мы с тобой все же не были антиподами. Благодарен за то, что мы очень близки, — больше, чем хотел
бы быть благодарным, больше, чем хотел... Однако различие между нами очевидно и неустранимо: у меня большой размер обуви, 43-й, а у тебя — я хорошо это помню — был всего лишь 37-й.

Боль и обида
“Боль и обида исходят от потворства твоему самолюбию. —
Да, и моему?”
Утверждение о том, что это несчастье, эта обида, вплетенная
в страх и отвращение, эти узлы, эта сеть рыболовная, из которой уносит водой то ничтожное, что она уловляет (сеть, собирающая воду и отдающая воду — узлы ее бесполезны, утрачивает

1. Имеется в виду суд над Адольфом Эйхманом, проходивший в Иерусалиме
в 1961—1962 гг. Как пишет Ада Пагис, “в ранних стихах его ужас все еще
замаскирован, но процесс над Эйхманом разом обнажил то прошлое, которое он пытался вытеснить из своего сознания” (Ада Пагис. Лев питьоми. —
С. 89).

[ 25 ]
ИЛ 9/2020

Дан Пагис. Отец

она столько же, сколько ловит в страхе, обиде, отвращении, соленом и мутном), — так вот, утверждение, что сеть несчастья —
лишь потворство самолюбию того, кому все дано (чего мне не
хватает? — не заработка же, не жены и детей, не дома, не постоянной работы), обычно дополняется разговорами о том, что если бы мне действительно было плохо, то я осознал бы все в истинном масштабе: вот, например, в концлагере или,
предположим, на одре больного раком — сокрушался бы я о том,
что у меня нет близких отношений с тобой, или о том, что книги, которые я написал, расходятся не так уж хорошо, или что налоговая служба беспокоит меня непрестанно? Это не просто
скверный, но и нелепый довод. Я же был там — и в концлагере,
и на смертном одре, и, конечно, они оттесняли в сторону другие, как будто бы малозначимые проблемы, но разве и в тех обстоятельствах не требовалось от меня быть живым? Чтобы преодолеть страх и обиду, я должен в буквальном смысле перестать
быть. Может, тот, кто этот довод приводит (полагая, что он утешительный, хотя он попросту глупый), думает, что все это — нечто вроде притчи о козе? Что марш смерти или газ, или, например, рак — это как коза, которую надо выселить из дома, чтобы
стало просторней? Какая идиотская аналогия! Хорошо, сеть
страха, несчастий и обиды — только вместилище якобы незначительных проблем, касающихся работы или книг, или нынешних отношений с людьми, но нитито этой сети и узлы ее — ведь
это та же смерть и те же муки, а для всяких тупиц они — утешение. И они сопровождают меня ежедневно. В каждом прямоугольнике цветочной клумбы я вижу могилу сонма убитых, украшенную по прошествии времени; даже в пределах комнаты,
даже в... — что еще я должен сказать? Ты, по крайней мере, никогда до таких аналогий не опускался. Ты видел меня и, как я думал, меня игнорировал (по меньшей мере лет десятьдвенадцать
мне удавалось скрывать свои страхи даже от самого себя, они
прорвались только после Эйхмана1), но потом стало понятно,
что ты и вправду обращал на это внимание, ничего не делая, ничего не говоря (изза чувства вины, которое, возможно, у тебя
было; во всяком случае, я предпочитаю ставить тебе в заслугу
мое избавление от ужасов, потому что ты не забрал меня к себе
в израильский период). Повторю, ты никогда не опускался до

совета “вывести козу из дома”. Спасибо тебе, что молчал. И не
важно, что ты не знал еще, что сразу вслед за тобой я тоже умру.

[ 26 ]
ИЛ 9/2020

Конец как будущее
Через семь лет, в десятую годовщину твоей смерти, в прозрачный час, редкий для месяца ава в ТельАвиве, мы сядем
друг против друга на маленьком балконе. И как если бы мы находились на высоте третьего этажа, перед нами развернется
весь этот огромный город, который давно перестанет быть
для нас своим — он протянется длинными ожерельями, светящимися, как янтарь.
Я прочитаю тебе чужие стихи о чужом кладбище и мне теперь близком; не стану смущаться и в первый раз произнесу в
твоем присутствии эти слова: “Крепчает ветер!.. Значит —
жить сначала!”1. Ты будешь слушать серьезно, тебе же дорога
моя память, и всетаки шутливо спросишь: к чему это я? И наше молчание будет благодарным.
Ветер и ветер встречный смешаются перед нами, закружатся, играя, легким водоворотом. Занавески позади нас
всколыхнутся, станут широкими, как паруса, но это будет игра, только игра. Мы никуда не поплывем, мы ведь уже прибыли, правда? И ты кивнешь головой в знак согласия.
Дан Пагис с отцом (1930-е годы )

1. Строчка из стихотворения Поля Валери “Кладбище у моря”. Перевод
Е. Витковского.

Анна Адамович
[ 27 ]
ИЛ 9/2020

Стихи из книг
“Нутро ” и “Аnimalia”
Перевод с польского и вступление Владимира Окуня

Заглянем внутрь, или Конец антропоцена
Молодая польская поэтесса Анна Адамович по образованию медик. Первый ее сборник стихов, название которого можно перевести как “Нутро”
(2016), состоит из разделов, озаглавленных, к примеру, “Сосуды/Кровообращение” или “Железы/Секреты”. Сама она говорит: “Человек распят, как
на дыбе, между мясом природы и мрамором культуры”. Эта двойственность
хомо сапиенса, постоянная борьба между двумя ипостасями человеческой
натуры — одна из важных тем лирики Адамович. Чтобы раскрыть ее, автор
поочередно надевает маски, порой гротескные. Перевоплощается в людей,
известных своими врожденными увечьями (“человек-лев” Стефан Бибровский, “женщина-мул” Грейс Макдэниелс). Но, несмотря на декларируемый
автором объективизм и беспристрастность, перед нами вместо холодного
перечисления уродств, открывается внутренний мир этих людей — эрудиция и интеллигентность Бибровского, трогательная нежность Грейс, ставшей матерью и переживающей из-за болезни сына. А в цикле стихотворений “Анатомический музей”, который невольно вызывает в памяти главы
из “Бегунов” Ольги Токарчук, автор сознательно дегуманизирует человече-

© Anna Adamowicz, 2016, 2019
© Владимир Окунь. Перевод, вступление, 2020
Стихи публикуются с любезного разрешения автора.

ское тело, как бы показывая изнанку внешней, принимаемой нами за образец, красоты и гармонии:

[ 28 ]
ИЛ 9/2020

после смерти я хочу стать экспонатом — головой,
оторванной от ненужного остального.
с зашитыми веками и губами, пустой внутри.
***
юноша двадцати двух лет, сердце которого
глядит на меня за стеклом витрины...
в один прекрасный день ты сказал стране,
широко раскрывши рот: “в глубине сердца вместо родины
у меня сосочковые мышцы и ложные сухожилия”.

“Мрамор культуры” появляется в обращении к жестоким древнегреческим мифам (об Аполлоне и Марсии, с которого разъяренный бог содрал
живьем кожу) и житиям христианских мучеников (стихотворение “св. Варфоломей”). Словно в кривом зеркале, эти образы отражаются в историях
современных (анти)героев: маньяка, открывшего огонь по зрителям во
время премьеры фильма о Бэтмене, или же актера, погибшего на сцене,
имитируя повешение Иуды в спектакле о Страстях Христовых. В последнем
случае трагедия интерпретируется как вполне “культурогенная”: актеру не
дает покоя призрак Станиславского, твердящего пресловутое “не верю”,
пока исполнитель наконец не достигает полной достоверности. Тема неразрывности искусства и смерти, похоже, также одна из ключевых для поэтессы: вокал Анны Нетребко на фоне взрывов в Донбассе, размышления
Рене Магритта при виде утопленницы, метаморфозы с останками Пауля Целана, выловленными из Сены...
Насыщенность текстов Адамович анатомическими терминами, историческими персонажами и культурными артефактами иногда кажется чрезмерной. На вопрос, каким она видит своего читателя, поэтесса, смеясь, отвечает: “Я представляю его себе как человека с открытым сознанием и
открытым гуглом”.
Второй сборник Анны Адамович называется “Аnimalia” (2019) и разделен на две части, озаглавленные “Позвоночные” и “Беспозвоночные”. К
последним отнесен не только паразит, обитающий внутри знаменитой певицы, или микробы и черви, пожирающие тело покончившего с собой в
Майерлинге кронпринца Рудольфа, но также и некий влиятельный миллиардер. Среди позвоночных появляется “первый советский космонавт” Лайка, презрительно отзывающаяся о человечестве в разговоре с Илоном Маском и обрывающая беседу фразой на русском: “Пошел вон!”. Еще один
“диалог” — между распростертым на столе “улыбающимся” скатом и художником Сутиным, пишущим с него свой очередной кровавый натюрморт:
не кровь у тебя а блестки
не кровь у тебя а краски

Лейтмотив же этого сборника — как говорит сама поэтесса, “конец антропоцена”. Двигаясь в весьма актуальном сегодня направлении экоцентризма, она демонстрирует не лучшее мнение о роде человеческом, активно уничтожающем своих соседей по планете:
из кишок Западно-Восточной Европы взываю к тебе
о альбатрос с порезанными пластиком кишками...

[ 29 ]
ИЛ 9/2020

Давая голос “братьям нашим меньшим” в рамках постантропоцентричного мышления, Адамович, кажется, склонна принять их условия для возможного сосуществования. Интересно соотнести этот ее подход с текстами
польских поэтов предыдущих поколений. Крот Тумулус из одноименного
стихотворения поэтессы, строящий свой дом под старым кладбищем и очутившийся под сводом из чьих-то ребер, не может не вызвать ассоциации со
своим собратом из “Бедного христианина, смотрящего на гетто” Чеслава
Милоша. В свое время Рышард Крыницкий в стихотворении “Украдкой” написал: “Поднимаю с тропинки / Своего старшего брата / Слизня / Чтоб на
него никто не наступил / Старшего, наверно, на миллионы лет”. Ни поэт, ни
слизень не знают, зачем они в этом мире, но оба пишут свои немые вопросы “потом страха, семенем, слизью”. Адамович в стихотворении “сырье” не
берется физически спасти конкретную черепаху, которая глотает в море
пластиковый мешок, приняв его за медузу. “Ведь кто тогда спасет тебя в
стихе, черепаха, сестренка?” — спрашивает она, ставя перед поэзией
(вслед за Милошем) очередную почти невыполнимую задачу.

тот момент — шум, визг, серебристые блестки
снаружи и внутри, потом ничего, потом ты
просыпаешься
без селезенки, зато с мириадами клеток,
устроивших давку при срастании руки
селезенка — Манхэттен тела, волнующийся, как
медуза,
губка, способная очищать жидкости, улучшать кровь,
делать нечувствительным к боли и отсеивать травмы,
перегоняя всё в черную желчь

1. ЖанМишель Баския (1960—1988) — американский художникнеоэкспрессионист. В детском возрасте пережил тяжелую автомобильную аварию.
Умер от передозировки наркотиков. (Здесь и далее — прим. перев.)

Анна Адамович. Стихи из книг “Нутро” и “Аnimalia”

восьмилетнему Жан-Мишелю Баския 1

[ 30 ]

без нее не исчезнет ни одна рана, будет блуждать,
плодиться, набухать, находя единственный выход
через руку, дрожащую в ритме джаза,
через резонирующие костные спайки

ИЛ 9/2020

системы. скелет
в занятом нами городе все музеи
закрыты, все картинные галереи повымерли —
мне остались лишь экскурсии по арийскому телу
и вот вожу пальцами под мышечной оболочкой,
и меня трогает каждый шов, каждая шероховатость,
каждый рубец от перелома. глазами воображения
вижу эти отбелённые и отмытые кости, старательно
уложенные
от бедер и ребер вплоть до слуховых косточек
лишенных барабанной перепонки, им не вздрогнуть
от напевов пропаганды, не понести их вглубь
Европы, вибрирующей первоклассным камертоном,
глотающей всё до косточки, пока не подавится

пластмасса
из кишок ЗападноВосточной Европы взываю к тебе
о альбатрос с порезанными пластиком кишками
прости что я не мясистая каракатица
из чрева девушки по имени Польша взываю к тебе
о альбатрос носящий в чреве зажигалку
прости что я не хрусткий криль
из подъезда дома в центре Вроцлава взываю к тебе
о альбатрос с фиброзными от пыли легкими
прости что не умею переваривать бутылки
из тела разрываемого зияниями взываю к тебе
о альбатрос с телом словно кладбище игрушек
прости что никто не может переварить
помолимся
чтоб я мирился с тем чего не могу

чтобы менял то что могу
чтоб отличал мясо от полиэстера

нутро

[ 31 ]
ИЛ 9/2020

столько белизны, после нее не
попишешь, не
походишь.
меня преследует образ
самоотверженного материнства. снятся чрева,
розовые дети, слюнявчики из хлопка: все
круглое.
тебе молюсь, пузатая бутылка,
полная речной воды, полная до краев.
забери у меня сны, подальше

ты все еще с бородой,
может, тебе хотелось выглядеть серьезно, солидно,
а может, бритвы давно переплавили на стволы.
ты умер, ведь война, ведь фронт, ведь шальные пули
или аппендицит, инфаркт, кровь,
зараженная грязной булавкой у манжета.
ты был интеллигентом или крестьянином,
сумасшедшим, гением,
любым, всем, ничем, собой, а теперь
лежишь, больше уголь, нежели человек,
в торопливо подогнанном дереве,
которое помнит форму (в отличие от тебя),
ты даже не знаешь, что мир над тобой меняет маску,
сдирает старые шрамы — пока ктонибудь
не откопает и не откроет гроб.
напугал ты юнцов, geehrter Herr Fuchs1:
все еще носишь бороду,
хоть лица у тебя и нет

1. Уважаемый гн Фукс (нем.).

Анна Адамович. Стихи из книг “Нутро” и “Animalia”

ликвидация немецкого кладбища в Любине

ритуал (говорит Тиаго Климек1)
[ 32 ]
ИЛ 9/2020

за день до премьеры мистерии
мне снился Станиславский. развалившись в кресле,
он щурился
и бормотал: не верю, не верю2.
потом запрыгнул мне в рот,
а я сидел на постели, грыз ногти, говорил
сам себе, что петля — это лишь реквизит, реквизит,
реквизит.
перед самым выступлением хлопали по спине, удачи,
сломай ногу3 и так далее. потом сцена — кулисы ходят
волнами,
фразы выкатываются изо рта овальным камушком.
мешочек,
полный бутылочных крышек вместо сребреников.
веревка.
Станиславский шепчет в моей голове:
не верю, не верю

Хаим Сутин, натюрморт со скатом
скат скатившийся из сказки
манта сбросивши манто
склизкий стейк из океана
путы петли потрохов
грудой вывалил на скатерть
улыбаясь широко
гладя глубь твоей утробы
в кисти каждый волос пел
не кровь у тебя а блестки
не кровь у тебя а краски
на языке катаю из этой краски гвозди
угадай как легонько эти гвозди вопьются
в буйнорозовую жизнь

1. Тиаго Климек (1984—2012) — бразильский театральный актер, исполнявший роль Иуды и погибший при имитации повешения в ходе спектакля.
2. В оригинале порусски.
3. “Сломай ногу!” (англ. “Break a leg!”) — произносимое перед спектаклем
пожелание удачи, принятое в актерской среде.

грани
когда Анна Нетребко погружается в образ Татьяны
восток Украины погружается в яркое пламя

[ 33 ]
ИЛ 9/2020

когда Татьяна кропает любовное письмо
взрываются арии в Донецке и Луганске
когда Татьяна танцует полонез
сепаратисты шепчут речитатив
когда Татьяна отвергает Онегина
гранаты падают нежным многоголосием
когда украинцы хотят отделиться
Анна покупает в кредит квартиру
когда Новороссия разворачивает флаг
Анна бинтует нетронутый театр

спасти тебя в стихе, черепаха,
глотающая пластиковый мешок вместо медузы,
уложить в эти борозды, как в колыбель, в гроб,
вот все, что в моих силах, прости, я не подгоню
тебе стайку аурелий, трепещущих, словно сердца,
не научу отличать полимер от мезоглеи,
не откажусь от одноразовых медицинских
принадлежностей,
не уберу Большую тихоокеанскую мусорную смерть1,
не распашу человечность на всех континентах,
ведь кто тогда спасет тебя в стихе, черепаха,
сестренка

1. Большое тихоокеанское мусорное пятно — гигантское скопление антропогенного мусора в северной части Тихого океана.

Анна Адамович. Стихи из книг “Нутро” и “Animalia”

сырье

по дороге из ночи на восток
[ 34 ]
ИЛ 9/2020

первые стволы освещены, те, что подальше, тонут
в черном;
на щеках касание насекомых, трепет прожилок,
темнота льется мрамором, мягкая, будто велюр.
кусочек за лесом
земля трансмутирует в полупрозрачный туман,
земля транс

Шарль Левински
Три рассказа
из романа “Кастелау”
Перевод с немецкого и вступление Михаила Рудницкого

От переводчика
Шарль Левински — швейцарский писатель, широко известный не только у себя на родине, но и зарубежным читателям, с недавних пор включая
и российских: три его романа — “Гарон”, “Андерсен” и “Воля народа” — в
последние годы опубликованы в переводах Татьяны Набатниковой. В настоящее время в Издательстве Ивана Лимбаха готовится к выходу в свет и
одно из наиболее масштабных произведений автора — роман “Кастелау”.
В этой книге, пожалуй, наиболее полно отразились идейные убеждения автора, который с молодых ногтей не устает тревожить современников напоминаниями о болевых точках новейшей истории, снова и снова обращаясь
к проблематике нравственного выбора в экстремальных условиях тоталитаризма, в данном случае, как и в ряде других произведений Левински,
имея в виду изуверскую практику гитлеровского фашизма.
В очень упрощенном пересказе роман “Кастелау” — это история о том,
как в последние месяцы Второй мировой войны съемочная группа всемирно известной немецкой киностудии “УФА”, работая над ходульно-пропагандистским историко-патриотическим фильмом (из эпохи освободительных войн с Наполеоном) “Песнь свободы”, под предлогом крайней
необходимости натурных съемок решает бежать из подвергающегося ежесуточным бомбежкам Берлина куда-нибудь подальше и направляется в
Альпы. Наспех снаряженная экспедиция, потеряв в пути после атаки с воздуха два грузовика с оборудованием и реквизитом (в связи с чем, а также
ввиду все более очевидного положения на фронтах, сценарий фильма,
применяясь к суровым реальностям, придется срочно и коренным образом
перекраивать на ходу), добирается до глухой деревушки Кастелау и, терпя
голод, холод и прочие невзгоды военного времени, на протяжении нескольких месяцев доблестно имитирует киносъемки под бдительным оком
местного начальства в лице нациста-старосты и его приспешников. Экстремальные условия распадающегося режима вкупе с вынужденной и неуме-

© 2020 Diogenes Verlag AG Ztrich, Switzerland
All rights reserved.
© Михаил Рудницкий. Перевод, вступление, 2020
Роман готовится к изданию в 2021 году в Издательстве Ивана Лимбаха.

[ 35 ]
ИЛ 9/2020

[ 36 ]
ИЛ 9/2020

лой конспирацией то и дело ставят участников описываемых событий в
крайне рискованные (но нередко и трагикомические) ситуации.
Роман Шарля Левински — весьма сложно сочиненное повествование.
Его интрига, увлекательная и сама по себе, развивается не в последовательном линейном изложении, а в ходе кропотливой реконструкции событий,
которую предпринимает один из нескольких фиктивных рассказчиков —
безвестный и неудачливый американский киновед, занявшийся исследованием фильмов фашистского рейха, не успевших выйти на экраны. Судьба
сводит его с Тицианой Адам, престарелой владелицей захудалого берлинского кафе для киноманов, в прошлом — киноактрисой, почти статисткой,
оказавшейся в составе съемочной группы фильма “Песнь свободы” лишь
благодаря амурной связи со скрывавшимся под арийским псевдонимом
сценаристом фильма, еврейским литератором Вернером Вагенкнехтом, чей
архив (дневники и небольшие искусно увязанные с основным сюжетом рассказы, три из которых и предложены здесь вниманию читателя) наряду с
якобы записанными на пленку интервью Тицианы Адам, образуют еще два
повествовательных пласта в романе. Хитроумно сочетая правду и вымысел,
документ и мистификацию (к примеру, цитируемые в романе статьи о Вагенкнехте, как и о деревне Кастелау, писатель собственноручно поместил в
“Википедии”), вплетая подлинные имена и факты из истории немецкого кино в ткань прихотливо развиваемой фабулы, Шарль Левински создает динамичный роман-коллаж, серьезный и смешной, занимательный и абсурдный,
но в конечном итоге — каким его рано или поздно подводит сама жизнь —
неумолимо последовательный и трагически горький.

Сервациус на приеме у доброго доктора1
доктором Клинком сложностей быть не должно, думал
Сервациус. С ним никогда сложностей не бывает. Он
не из тех врачей, к которым идут, когда тебе действительно нездоровится, зато, если надо чтото решить в практической плоскости, лучшего лекаря не сыскать. Он и рецепт тебе выпишет, какой хочешь, и справку, какую надо. “Я
стольким больным здоровье выправляю, — скаламбурил он однажды, — что не грех иной раз и здоровяку больничный выправить”. Чтобы замять скандал, ему случалось переквалифицировать последствия падения с декораций в дымину пьяной
кинозвезды в удручающие симптомы диковинной болезни с
мудреным латинским названием, да и с беременностью “по за-

С

1. Название рассказа перекликается с популярной игривой песенкой 30х гг.
“Мой добрый доктор мне сказал...” австрийского композитора, шансонье и
кабаретиста Петера Игельхофа (1904—1978). (Здесь и далее — прим. перев.)

[ 37 ]
ИЛ 9/2020

Шарль Левински. Сервациус на приеме у доброго доктора

лету” к нему всегда можно было обратиться. Анонимность гарантирована.
И даже недорого. Деньги он зарабатывал в своей частной
практике, дела в которой, судя по всему, шли очень даже неплохо. А в мире кино его нечто совсем иное привлекало. Знаменитости — вот где была его слабость. Фото с Сарой Леандер или с Хайнцсм Рюманом, который на приеме по случаю
премьеры дружески обнимет его за плечи, — вот чем на самом
деле он жил. Както раз, желая сделать ему приятное, они подослали к нему смазливенькую девицу из подтанцовки с заданием ублажить доктора по полной программе, — так его это
нисколько не заинтересовало. Женат всерьез и надолго, как
выяснилось. Хотя жену его никто в глаза не видал.
Встречу назначили в его клинике. По окончании приема,
разумеется. Даром, что ли, они наградили его почетным титулом доверенного врача, ради этого господин доктор может
иной раз потрудиться и сверхурочно.
На лестнице пахло угольной гарью и бедностью, здесь, у
самой Курфюрстендамм, в фешенебельном районе, такого не
ждешь. Но сейчас уже не угадаешь, где что. Запах усилился,
едва Сервациус распахнул дверь, на которой красовалась табличка с фамилией доктора. Здесь, среди голых стен с одиноким письменным столом регистраторши посредине, вообще
не продохнуть. Он заглянул в комнату ожидания, потом в кабинет — никого. В конце концов — надо было сразу своего носа послушаться — он разыскал доктора в крохотной комнатенке лаборатории. Доктор колдовал над газовой горелкой,
чтото помешивая в маленькой кастрюльке. Вскинув голову,
глянул на вошедшего.
— Весь день не ел, — коротко пояснил он. — Проходите, я
сейчас.
Одна из стен кабинета целиком была посвящена заветной
докторской страсти. Настоящий иконостас, три ряда актерских фото — все с автографами, все в одинаковых красивых
рамочках, под стеклом. Правда, четыре фотографии сняты и
стоят на полу, прислоненные к стенке. Там, где они висели,
теперь красуется плакат с подробной инструкцией об извлечении пострадавших изпод развалин. Не иначе, предписание вышло: наличие плаката строго обязательно.
Ни малейшего намерения оказаться под развалинами у
Сервациуса не было. И намерения оставаться в Берлине тоже.
Во всем кабинете какойто беспорядок. Налет запущенности. Как будто уборщица давно не приходила. На письменном
столе толстенный фолиант, “Атлас описательной анатомии”.
На переплете подпалины, словно книгу из огня вытаскивали.

[ 38 ]
ИЛ 9/2020

Очень странно и совсем на доктора не похоже, у него в клинике всегда царили образцовый порядок, чистота и опрятность. Не клиника, а просто наглядное пособие к понятию
“гигиена”.
Даже странно. А что, если доктор сам с утречка хлебнул
своей волшебной микстурки, на которой, по слухам, двое суток можно продержаться? Коекто в студии клянется, мол,
так оно и есть. Коктейль пилотов, так это у них называется.
Что ж, пусть себе. Чужие трудности Сервациуса мало волнуют, у него своих забот хватает. Пусть господин доктор за завтраком этот амфетамин хоть ложками себе в кофе подливает,
лишь бы он был в состоянии нужную справку ему выписать, с
печатью и всеми прибамбасами.
Когда Клинк, наконец, вошел, вместе с ним в кабинет потянулся и явственный запах гари. В руке он бережно нес кастрюльку, тут же определив ее на атлас, на котором она с шипением оставила очередную паленую отметину. Доктор
произвел рукой неопределенный размашистый жест, означавший, судя по всему, примерно вот что: “Минуточку, сейчас
только одно важное дело улажу”, — и жадно принялся есть.
Скривился — видно, слишком горячо, — но продолжил истово, словно голодающий, черпать ложкой из кастрюльки.
Нет, на коктейль пилотов не похоже. От него, так Сервациус слышал, вроде бы жажда одолевает, но никак не голод.
Некоторые актрисы для того только это зелье и принимают,
чтобы не толстеть. Когда эти дурехи очередной “курс” проходят, с ними почти невозможно работать, до того они взвинченные.
А доктор Клинк уже шкрябал ложкой по дну кастрюльки,
намереваясь извлечь оттуда нечто особенно вкусное, но тут,
похоже, наконец вспомнил, что он не один, с сожалением
отодвинул от себя атлас, а вместе с ним и кастрюльку с остатками овощного супчика.
— Готовить умеете? — неожиданно спросил он.
— Дальше жареной картошки так никогда и не продвинулся.
— Надо учиться, — вздохнул он. — Всему придется учиться. — И только теперь, будто раскрыв, наконец, сценарий на
нужной странице, внезапно спросил: — Нус, на что жалуетесь?
Наконецто.
— Легкие, — ответил Сервациус. — Это, наверно, будет самое правильное. — Он подумал, не стоит ли опять покашлять,
но доктора Клинка, пожалуй, на такой мякине не проведешь.
— Легкие? — Доктор сдвинул на лоб очки и принялся внимательно изучать ложку, которой только что ел суп, словно

[ 39 ]
ИЛ 9/2020

Шарль Левински. Сервациус на приеме у доброго доктора

это термометр с температурой пациента. — Легкие — весьма
интересный орган, таящий множество возможностей. Тут
нужно тщательное обследование. Когда вы могли бы освободиться?
— Мне не нужно обследование, господин доктор. Только
справка. Вы меня понимаете?
Клинк уставился на него так, будто с ним заговорили
покитайски. Будто он вообще ничего не понимает. Раньшето он посообразительней был.
— Мой новый фильм... видите ли... Сценарий не вполне
меня устраивает... Не в моей творческой манере... Вот я и подумал, проще всего было бы...
— На легкие жалуетесь? — спросил Клинк. Облизал ложку
и аккуратно поставил ее в бакелитовый стакан, к карандашам. — Это может быть опасно. Пульмональная гипертония.
Или хронический обструктивный бронхит.
— Вы доктор, вам виднее.
— Для начала давайте разденемся.
Клинк встал и пошел к умывальнику. Только тут Сервациус заметил гору немытых тарелок в раковине.
“Ладно, — подумалось ему. — Театр так театр...”
Он повесил пиджак на спинку стула, расстегнул воротник
на шее и принялся за следующие пуговицы.
— Как насчет эмфиземы? — спросил Клинк, тщательно моя
руки под струей воды. — Повреждение легочных пузырьков?
Это вам подходит?
— Да что угодно, доктор. Лишь бы...
— Лишь бы по состоянию здоровья вам требовалось санаторное лечение, верно я понимаю? Несколько недель на природе...
Ну наконецто, дошло.
— Вы чтото определенное имели в виду в смысле местности?
— Говорят, альпийский воздух...
— Ах Альпы, ну как же... — подхватил Клинк. — Дивные
края. Одни пейзажи чего стоят...
Почудилось ему, или в самом деле в голосе доктора зазвучали нотки сарказма? Да нет, на него совсем не похоже.
Клинк всегда был таким услужливым милым добрячком...
— И на сколько недель вам хотелось бы получить больничный? — Оказалось, Клинк вовсе не руки моет, а посуду. — На
месяц? Или лучше уж сразу на два?
— Не будем ходить вокруг да около. — Сервациус чувствовал, как вздымается гдето внутри волна нетерпеливого гнева,
в последнее время все чаще вскипающая в нем на съемках, ко-

[ 40 ]
ИЛ 9/2020

гда актеры нарочно тупицами прикидываются. Да, с возрастом
терпения не прибавляется. — Мне нужен больничный, чтобы
на пару недель уехать из Берлина. Это так сложно понять?
— Потому что ваш новый фильм не вполне соответствует
вашей творческой манере?
— Потому что я, черт подери, не желаю торчать в этом
проклятом городе. И точка!
Клинк вытер руки полами своего белого халата — тоже,
кстати, не особенно чистого — и принялся разглядывать фотографии на стене.
— Вы прочли, что тут написано? — немного погодя спросил он. — На плакате. — Автоматически, по привычке он снова сдвинул очки на лоб. — Осторожно! Обломки развалин могут обрушиться, — прочел он вслух. — Понимаете?
Не иначе, спятил. Коктейль пилотов. Или переработался,
вот пружинка и лопнула. Сейчас, стоя голым по пояс, Сервациус ощущал всю нелепость своего положения.
— Можно все сделать правильно и все равно ошибиться, —
продолжал Клинк, все еще повернувшись к нему спиной. —
Обломки не обрушились. Когда они ее вынесли, она выглядела, как всегда. Только вся в пыли, сплошь пылью покрыта. А
сама ведь так чистоту любила. Чтобы всегда и всюду чисто. —
И вдруг, без перехода, все тем же ровным, как будто бесстрастным голосом: — Ложитесь. Я вас осмотрю. С легкими шутки
плохи. Вам известно, что ударная волна от бомбы способна
разорвать легкие? При прямом попадании?
Сервациуса словно к полу пригвоздило.
— Это ваша жена? — только и спросил он.
Клинк покачал головой.
— Нет у меня жены. Я вдовец. Этому, знаете ли, тоже надо
научиться. Столько всего. Овощной суп я уже могу.
Прочь, только прочь. Это ужас, конечно, то, что с ним случилось, но... Он найдет себе другого врача.
— Да, — задумчиво протянул Клинк, снова направляясь к
умывальнику. — Думаю, вам правда лучше одеться. Справку я
бы вам выписал, только если бы вы и в самом деле были больны. Но, судя по вашему виду, разрыва легкого у вас нет. И разрыва сердца тоже.
Только не отвечать. Не ввязываться. Никакой полемики.
— Вы не один такой, кому из Берлина уехать хочется.
Коекто из ваших коллег уже приходил ко мне с той же целью.
Но лучше вам остаться. Вам всем лучше остаться. Иначе показатели не сойдутся. Видите ли, сейчас идет грандиозный эксперимент. Причем в полевых условиях. Знали бы вы, до чего
интересные операции приходится делать моим коллегам.

Вот черт, еще и пуговица от рубашки оторвалась.
— Да, господин Сервациус. — Доктор теперь держал в руке
тарелку, изучая ее как некий совершенно не понятный и прежде не виданный предмет. — Оставайтесь в Берлине. Лишать
себя такого опыта просто непростительно. Как знать, вдруг
вы переживете нечто такое, что пригодится вам для следующего вашего фильма. Или эта тема не вполне отвечает вашей
творческой манере?
Пиджак можно и на лестнице надеть.
— Погодите, господин Сервациус. — Голос Клинка зазвучал вдруг твердо и властно. — Я должен еще кое о чем вас предупредить.
— Да?
— Вы наверняка когонибудь найдете, кто выпишет вам
этот больничный. Может, вам даже удастся отправиться в живительные Альпы. Только вам это не поможет. Мы, врачи,
ужасно болтливый народ, а вы человек известный. Так что я
непременно обо всем узнаю. И тогда я на вас донесу.
Он уже распахнул дверь, но тут остановился.
— Донесете?
— Вы намереваетесь уклониться от работы на важном военностратегическом объекте. Это саботаж. Подрыв боевого
духа. Вы же сами сказали: “Война проиграна”.
— Я никогда...
— “Наш вождь — полное говно”, вы сами сказали.
— Вам не поверят. У меня друзья.
— Вы правда так думаете? — Доктор Клинк снова сел за свой
письменный стол. — Что ж, тогда положитесь на них. И желаю
вам благополучного выздоровления, господин Сервациус.

[ 41 ]
ИЛ 9/2020

Р

АЗРУШЕНИЯ на улицах Мюнхена содержатся в образцовом порядке. Щебень и обломки разбомбленных зданий
тщательнейшим образом убраны на обочины. Шествуя
между этих аккуратных груд, чинные прохожие пытаются изобразить мирные будни. По наспех проложенным узкоколейкам
грохочут шахтерские вагонетки с коекак сколоченными
скамьями. Окон, понятное дело, нет. Вместо потолка открытое небо, но на холод никто не жалуется. Мюнхенцы с такой
любовью говорят об этих своих “горняцких трамвайчиках”,
словно это сугубо дополнительный вид транспорта, который
они исключительно удовольствия и забавы ради предпочитают всем остальным средствам передвижения.

Шарль Левински. Имеющий уши да не услышит

Имеющий уши да не услышит

[ 42 ]
ИЛ 9/2020

Мате Хаук ехал к Францу Райтшталлеру. Это было единственное имя, которое пришло ему на ум. А что, хороший звукооператор, надежный, они несколько раз вместе работали. Забрали на фронт, потом, после ранения, демобилизовали.
Какое это было ранение, Хаук не знал, однако в госпитале
Райтшталлер вроде бы пролежал недолго. Так что, если он
трудоспособен, пусть даже ограниченно, это, возможно, какоеникакое решение. Конечно, придется както выкручиваться и многое придумывать на ходу, но вовсе без звука — это
уж совсем не работа, так не пойдет. А надо, чтобы пошло,
кровь из носу надо. С тех пор как Мате прослышал, что есть
шанс поработать вдали от бомбежек и сирен, он ни о чем
больше думать не в состоянии.
Райтшталлера не разбомбили. Смотрика, целая цепочка
домов, и без единой развалины. Вот тебе номер 16, вот 14, а
вот 12. Калека на костылях с трудом одолевал три ступеньки,
спускаясь от двери своего подъезда. По счастью, вроде не
Райтшталлер. Этому лет тридцать, ампутация обеих голеней.
До чего же быстро, подумал Хаук, люди новые навыки осваивают. Сейчас вот все уже навострились тип ампутации с первого взгляда определять. Просто по тому, как калека на костылях своих передвигается.
На каждой лестничной площадке, строго по предписанию, ведро с песком — зажигалки тушить. “Всего одним ведром с песком спасешь и родину, и дом”.
Из квартиры Райтшталлера грохотала музыка, какойто
марш, да так громко, что Хаук не расслышал, зазвонил ли звонок. Он нажал на кнопку еще раз, и еще, потом постучал — все
без толку. Тем временем изза двери грянул уже новый марш,
совсем бравурный, с барабанным громом и заливистым, взахлеб, ликованием труб. Там, по радио, все еще сплошные победы без передышки.
Так он и стоял в нерешительности, но тут открылась вдруг
дверь соседней квартиры и выглянула молодая женщина с горестным лицом. Может, она кемто приходится тому калеке,
которого он перед домом встретил.
— Да вы просто заходите! — прокричала она. Нормальный
голос сквозь такой грохот было вообще не расслышать. — У
него всегда открыто!
Музыка гремела из гостиной. Народный приемник врублен на полную мощность, обычно так включали, только когда
Вождь с речью выступал. Райтшталлер сидел в кресле у окна и
смотрел на улицу. Когда Хаук вошел, он даже не шелохнулся. И
даже когда гость радио выключил — внезапная тишина обрушилась, как удар, — он лишь немного погодя голову повернул.

1. Букв. “товарищ по народу” — полуофициальное обращение в гитлеровской Германии.

[ 43 ]
ИЛ 9/2020

Шарль Левински. Имеющий уши да не услышит

— Узнаешь хоть меня? — спросил Хаук.
— Да, — ответил Райтшталлер. Громко очень ответил, как
будто все еще музыку перекрикивает. — Дада.
— Я Мате Хаук, из “Баварии”. “Двадцать четыре часа”, помнишь? Да помнишь, конечно, мы тогда в первый раз вместе
работали.
— Дада, — отозвался Райтшталлер.
— А сейчас вот возможность выпала... Ты вообще как, трудоспособный?
— Дада, — ответил Райтшталлер. А потом все еще этим
своим натужным, громким голосом: — А вы кто будете?
— Хаук. Мате Хаук. Из “Баварии”. Мы несколько раз...
Райтшталлер потряс головой и вскинул руку, точьвточь
полицейский, останавливающий движение на перекрестке.
Потом взял с подоконника школьную тетрадку, раскрыл и
протянул Хауку. Листок в клеточку, много записей разным почерком. “Сегодня хлеба не было”, “Сода кончилась”. Райтшталлер уже протягивал ему карандаш.
— Я слышу плоховато, — сказал он. Проорал он.
Точнехонько под словами “Воздушная тревога” Хаук написал свое имя.
— Ну конечно, — сказал Райтшталлер. — У тебя с коленом
беда. Счастливчик. А меня вот забрили и на фронт.
“А теперьто что с тобой?” — написал Хаук в тетрадку.
— Да ничего особенного. Прямое попадание в склад боеприпасов, вот и все дела. У меня вообще ни царапины. Вот
только барабанные перепонки... — Райтшталлер вырвал из
тетрадки страницу, порвал на мелкие клочки и бросил на
пол. — Сказали, я теперь негоден, потому как команд не слышу. Мне теперь только немые фильмы снимать.
“Лучшето будет?” — написал Хаук.
— Ясное дело, — проорал Райтшталлер прямо ему в лицо. — Когда помру.
Видимо, Хаук всетаки вздрогнул, потому что звукооператор тут же извинился. — Прости. Громкость регулировать не
могу.
“А работать?” — написал Хаук.
Райтшталлер смеялся долго, он чуть не задохнулся от смеха.
— Ну, товарищ соплеменник, ты и шутник, — пропыхтел
он, наконец, еле отдышавшись. — Ты и правда шутник,
фольксгеноссе1.

Хороший стрелок
[ 44 ]
ИЛ 9/2020

Когда расстреливаешь, это он со временем понял, лучше всего сосредоточиться на технической стороне дела. Заранее бережно положить указательный палец на спусковой крючок,
чтобы твой выстрел не бабахнул в одиночку, уже после остальных, на потеху товарищам. Помнить, что эти там, у стенки, иной раз от одного крика “Пли!” уже оседают, и надо успеть прицел чуть ниже сместить. Такое особенно часто с
бабами случается. Еще имеет смысл, пока готовишься, малость к лейтенанту присмотреться — чаще всего это лейтенанты бывают, — который расстрелом командует, прикинуть,
из каких он — из борзых, который команды как из пулемета
отбарабанить норовит, или, наоборот, из задумчивых, который иной раз свое “Пли!” уже после выстрелов промямлит. А
вот когда все заодно, в едином ритме действуют, тогда и сама
процедура подругому проходит, можно сказать, с достоинством, и ему иной раз кажется, что и сами приговоренные это
чувствуют и со своей стороны тоже правила соблюдать стараются.
А вот чего он совсем не любит, это когда ктото из них
пасть разевать начинает, и его нытье, а то и проклятия до последней секунды выслушивать приходится. Когда проклятия — это всегда понятно, даже если языка не знаешь. А уж
особенно не по себе делается, когда ктото молиться начинает. Както это уж совсем не по делу, прямо в “Отче наш” палить или в “Аве Мария”.
Самто он всегда хорошим стрелком был, уже в шестнадцать свою первую косулю уложил. Выстрелом в лопатку. Он
не из тех воскресных мазил, которые себе бородку серны на
охотничью шапку у старьевщика откопали. И тут, в армии,
ему это, понятное дело, на пользу зачлось. Другихто в куда
более опасные части распределяют.
Не то чтобы он сам себе такое назначение выбрал, нет, конечно: на войне, известное дело, куда прикажут, туда и
идешь. А ему еще мальчишкой учиться пришлось, каково
это — живой курице голову отрубить. Ему не больше девяти
было, ну, от силы десять, и сперва он ревел всякий раз, когда
его в курятник за этим посылали. А только комуто же надо
это делать, когда в трактире клиенту жареной курятины захотелось.
Когда он матери письмо писал — не так часто, как она
просит, но уж не редко, это точно, — он подразделение свое,
куда его отрядили, дежурной частью охраны порядка называет. Кому охота, чтобы мать тревожилась понапрасну? А

Шарль Левински. Хороший стрелок

она и так до того часто ему пишет, что ему уже перед ребятами в казарме неудобно. Поэтому в доме одном, когда деревню зачищали, он фотографию женщины какойто прихватил — молодая, хорошенькая — и теперь всем показывает,
[ 45 ]
когда к нему с расспросами пристают, кто же это ему столь- ИЛ 9/2020
ко писем пишет.
Иногда он себя спрашивает: а жива ли вообще та женщина?
Дежурные части охраны порядка — это он неплохо придумал. Потому как на войне жизнь то и дело из колеи выскочить
норовит. И ее твердой рукой, не в лайковых перчатках, снова в колею вправлять надо. Ктото должен порядок наводить,
чтобы все как положено было. Десять за одного, проще некуда. Десять человек, любых, кого прямо на улице взяли, из той
деревни, откуда партизаны пришли. Или где они скрывались,
а их никто не выдал. А что, им же всем объявили, правило
четкое: как только бандитские вылазки прекратятся, ни один
человек больше не пострадает. Так и сказано: ни один. Ну а
кто придерживаться приказа не желает, пусть пеняет на себя.
Вот и сегодня: он только будет выполнять свой долг, чем
спокойнее, тем лучше. Против этих людей, которых шеренгой выстроили там, у стенки, самто он ничего не имеет. Как
говорится, ничего личного. Если ты внутренне на расстоянии держишься, получается, что ты и к приговоренным
подоброму. Потому как — кто себя разъяряет, у того и рука
неверная, а значит, добивать придется, — с ним такого еще ни
разу не случалось, а вообщето бывает, что не с первого выстрела, и тогда это только ненужная жестокость, и больше
ничего. Както раз, мальчишкой еще, он курицу как следует
схватить не успел и она его в палец клюнула, а он психанул и
изза этого с первого раза топором плохо попал. Больше с
ним такого не случалось.
Десять человек, тот, который четвертый слева, — его. В
кепке, которая ему велика — вон аж на уши налезла. Мозгляк,
недоросток, здесь много таких. Значит, прицел надо маленько пониже взять. Но стоит хотя бы спокойно, и на том спасибо. А то некоторые не понимают даже, что дерганьем своим
только себе же вредят. Жаль, глаза не завязаны, с завязаннымито както спокойнее. Что хорошего, когда на тебя при
этом смотрят. Он и помочиться толком не может, когда
ктото рядом пристроится, да еще и зырит. Неприятно просто.
По команде он вскинул винтовку и прицелился. Остальные, он краем глаза заметил, тоже все четко исполнили, одновременно. Как на учениях. У них взвод что надо, давно сработались.

[ 46 ]
ИЛ 9/2020

А вот лейтенант, из новеньких, похоже, мямля. Наверно,
первый раз командует, вот и тянет. Эти, которые у стены —
хотя, может, ему только кажется так, — уже терпение теряют.
И тут, как назло, тот, который его, четвертый, вдруг кепку с головы сорвал.
И пришлось ему достреливать, первый раз, но вовсе не
это его потом так мучить стало. Волосы, длинные черные волосы, которые она под этой кепкой прятала. У той женщины,
чей снимок он в солдатской книжке с собой таскает, такие же
были.
Девчонка это оказалась — вот что его мучит.
“Evviva!”1. Она еще и крикнуть успела. То ли да здравствует, то ли свобода, то ли Италия, лозунг какойто. Но крик захлебнулся — он в горло ей попал. Не в сердце. Противно. Потому как испугался — изза волос этих.
“Evviva!” крикнула. А голосокто тоненький, девчачий совсем.
И не то чтобы он сразу решение какоето принял, он ни о
чем таком и не думал даже. А получилось, что ему вроде как
приказ пришел, и надо выполнять.
В ту ночь они в чужих кроватях спали. В деревне вообще
никого не осталось, хотя они десять человек расстреляли всего, остальнымто ничего бы не сделалось. Ну а коли ты в солдатах, возможность одному побыть не часто выпадает, вот
они и разместились — на каждого по целому дому, ну, или там
по отдельной комнате. Одного часовым выставили, только и
он уже вскоре в койку завалился. Словно нарочно лазейку для
него открыл.
Вечером он напоследок еще раз как следует винтовку почистил, а брать не стал — просто оставил, и все дела.
Пошел на северозапад, туда, где раньше вершины видел.
В первую ночь лунища такая была, что он ясно свою тень видел, как та перед ним шагает.
Днем спал, то на куче палой листвы, то в хижинах заброшенных. Деревни старался обходить. Чтобы не встречаться
ни с кем, и не то чтобы боялся, просто ему все время мерещилось, что это опять та самая деревня. Где они десятерых у
кладбищенской ограды в шеренгу выстроили, а один девчонкой оказался.
Голод донимал, конечно, но специально он еду не искал.
Когда кусты попадались, пригоршнями ягоды ел, да только
сытости от них никакой. Да и время года еще не то, чтобы с

1. Да здравствует! (итал.)

деревьев вдоволь пропитания добыть. Както раз наткнулся
на целую поляну летних белых, так сырьем и ел. Воду, по счастью, искать не пришлось. Сушь, которая настоящим летом
бывает, еще не началась.
Однажды, это уже в горах было, он на осыпи поскользнулся и сильно лодыжку подвернул. С того дня хромать начал.
Боль, что стреляла теперь в ногу на каждом шагу, он воспринимал как должное. Словно он этой болью по счету расплачивается.
Сколькото суток спустя местность стала казаться ему знакомой, а потом и узнаваемой. Тут, будь его воля, он бы побыстрее зашагал, да нога не позволяла.
А что его схватить могут — этого страха почемуто вообще
не было.
Все дело в девчонке, девчонок не расстреливают. Всему
предел есть.

[ 47 ]
ИЛ 9/2020

Из классики ХХ века
[ 48 ]

Джойс Кэрол Оутс

ИЛ 9/2020

Наваждение
Рассказ
Перевод с английского Миры Хараз

Н

ИЧЕГО там нет! Тебе показалось. Это ветер. Тебе все
приснилось. Такое бывает. Спи давай. Я так хочу тебя
любить, не плачь, пусти меня, дай мне поспать, Господи, я же тоже человек, я не только твоя мать, не зли меня.
© Joyce Carol Oates, 2006
© Мира Хараз. Перевод, 2020

[ 49 ]
ИЛ 9/2020

Джойс Кэрол Оутс. Наваждение

Это новый дом, куда мама нас привезла. Где никто нас не
знает, говорит она.
В новом доме по ночам нас будят кролики. Моя кровать
стоит у стены, изза нее я слышу крики зверушек в погребе,
они хотят на свободу. По ночам шумит ветер. Новый дом рядом с рекой — Кайахога. Мама говорит, это индейское название. Ночью мы слышим приглушенный мамин голос, она смеется. Как будто она говорит по телефону. Говорит или
смеется сама с собой. Или поет.
Кальвин говорит, может, это не мамин голос. Это голос призрака дома, в который она нас привезла. Теперь мама вдова.
Это папа? Спрашиваю я Кальвина. Это папа хочет вернуться?
Кальвин смотрит на меня и как будто хочет ударить. За
глупости, которые я все время говорю. Потом он смеется.
— Папа не вернется, дурочка. Папа умер.
Папа умер. Умер папа. Папаумер. Папаумерпаапаауумерр.
Паапаааууумеррр.
Если это долго повторять быстрее и быстрее, становится
смешно. Меня этому Кальвин научил.
Мама говорит, новый дом так далеко от старого, тут мы начнем жизнь с чистого листа. Мама уже работает, говорит, что
продавцом. Мало получает, но это временно. Иногда она работает ночью, и за мной смотрит Кальвин. Кальвину десять — мама говорит, достаточно взрослый, чтобы следить за сестрой.
Теперь, когда папы нет.
Теперь, когда папы нет, мы о нем не говорим, мы с Кальвином. Когда мама может нас услышать.
Сначала я переживала — как же папа узнает, где мы, если
захочет вернуться?
Кальвин замахал руками, как мельница, будто хотел меня
ударить. Говорил же тебе, говорил же, папа УМЕР.
Мама сказала:
— Куда бы Рэнди Малверн ни попал — это его выбор. Теперь он с такими же тварями, как он сам.
Я спросила, где, мама презрительно ответила:
— В аду, с такими же тварями, как он сам.
Меня здесь никто не знает, только кролики в погребе.
В погребе, в старых ржавых клетках. Мама не разрешает
туда ходить. Там ничего нет, говорит мама. Не ходи, там грязно. Но я слышу крики кроликов сквозь стены по ночам. Вначале похоже, будто ктото хнычет, или голуби воркуют, потом становится громче. Я все равно их слышу, даже если
прячу голову под подушкой. Я должна их слышать. Сердце
бьется так сильно, что грудь болит. Кролики в клетках умоляют: помоги нам! Выпусти нас, мы не хотим умирать.

[ 50 ]

Из классики ХХ века

ИЛ 9/2020

Утром перед школой мама причесывает меня, смеется и
целует меня в кончик носа. Утром мама снова меня любит. Но
когда я спрашиваю про кроликов в подвале, мамино лицо меняется.
Я же говорила! В подвале пусто. Нет там никаких кроликов, сколько можно, ты же сама видела.
Я говорю маме, нет, кролики есть, я слышу их по ночам,
но мама только раздражается и молча дерет мне волосы, они
у меня кудрявые, всегда столько колтунов, особенно сзади.
Мама берет металлическую щетку, от которой мне больно
почти до слез, и говорит: “Нет, Сеси, это просто глупый сон.
Чтобы больше такого не было”.
Теперь, когда папы больше нет, мы побаиваемся маму.
Раньше мы всегда боялись папы. Папа едет домой. Слышно, как он глушит мотор своего пикапа. Хлопает дверь. Папа
очень сильный, он поднимал нас к потолку сильными руками,
но это ничего, потому что папа смеялся и щекотал нас усами,
и дарил нам подарки, и возил нас на своем быстром пикапе,
громко включая музыку, она гремела и трясла нас, как тряпичных кукол. Но иногда папа пропадал на несколько дней, а
когда возвращался, мама пыталась нас от него оградить, а он
хватал ее за волосы и кричал: “Что? Что ты на меня уставилась, а? Это мои, сука, дети”. Он натыкался на кресло, ругался, пинал его, а если мама хотела поднять кресло, он ее отталкивал. Если звонил телефон, он срывал его со стены. Глаза у
папы были как стеклянные, с красной паутинкой, руки сжимаются в кулаки, и он бьет, как будто не может остановиться.
Особенно доставалось Кальвину. Бедный Кальвин! Папа видел, что он хотел заступиться за маму или спрятаться. “Гаденыш! — кричал папа. — Ты что себе позволяешь, отцу перечить?” Тогда мама прибегала на помощь и прятала нас.
Но теперь папы нет, и мамины глаза прыгают на нас, как
кошки. Мамины пальцы дергаются, как будто хотят сжаться в
кулаки.
Я бы так хотела любить тебя, милая. Тебя и твоего брата.
Но вы все так усложняете...
Мама сказала, что мы живем в доме ленточной застройки.
Наш дом последний. Может показаться, что это кирпичные
дома, но вблизи видно, что это битумный сайдинг, замаскированный под кирпич. Красные кирпичи с прожилками, сбегающими вниз, как слезы.
Теперь мы живем в городе, это большой город, далеко от
нашего старого дома. Мама говорит, тут нас никто не найдет,
тут нас никто не знает.
Мама не разрешает говорить с соседями. Вообще.

Джойс Кэрол Оутс. Наваждение

Мама велит ни с кем не говорить в школе. Не больше, чем
нужно для уроков. Поняли, дети?
Мама нам улыбается. У мамы блестят глаза, она так радуется.
Они не смогли доказать, что мама чтото сделала.
[ 51 ]
Мама говорит: знаете почему? Потому что доказывать не- ИЛ 9/2020
чего.
Когда папа уехал на пикапе в последний раз, мы видели его
в окно. Видели, как красные огоньки стремительно удаляются
в черноту. Уже давно пора было спать, но мы не могли, мешали голоса из подвала.
Потом мама выбежала на улицу, там ждала машина. Мы не
знали, кто за ней приехал. Они уехали, потом я думала, что это
могло мне присниться, потому что мама сказала, что никуда
не уходила, а как можно понять, что правда было, а что приснилось? Когда меня спросили, я замотала головой и зажмурила глаза, я ничего не знала. Кальвин сказал им, что мама всю ту
ночь была с нами. Мама с нами спала, она обнимала нас.
Мне тогда было всего пять. Я много плакала. Теперь мне
шесть, я в первом классе. Кальвин в четвертом. Его пришлось
оставить на второй год, потому что у него пониженная обучаемость. Он не против, говорит Кальвин, теперь его почти
не задирают. Теперь он старше всех, так что никто к нему не
лезет.
Кто бы ни допрашивал моего брата, будь то добрая соцработница с овсяным печеньем, которое она сама испекла, или
шериф, который называл нас по именам, как будто знал нас,
Кальвин всем говорил одно и то же.
Мама обнимала нас всю ночь.
Подвал. Нам с Кальвином туда нельзя.
Мама говорит там ничего нет. Никаких кроликов! Господи боже, успокоитесь вы или нет, сколько можно. Нет тут никаких кроликов.
Но клетки все еще стоят в подвале. Клетки есть и на заднем дворе, их почти не видно за травой, но в подвале их больше, Кальвин говорит, это специальные клетки для кроликов.
Мама звонила, жаловалась и на клетки в подвале, и на запах в
подвале, и на стены в подвале, которые покрываются слизью,
когда идет дождь, и крыша тоже протекает, и мама плачет в
телефонную трубку, но тот дядя так и не приезжает.
Подвал! Я не хочу все время о нем думать. По ночам кролики зовут на помощь, это потому что они в клетках, они не
могут выбраться из подвала.
Пустите! Мы не хотим умирать.
У нас в старом доме подвала не было. Потом папа переехал в передвижной дом, как он говорил, на колесах. А здесь

[ 52 ]

Из классики ХХ века

ИЛ 9/2020

подвал похож на большую квадратную яму. Когда мама впервые оставила нас одних в новом доме, мы спустились в подвал, испуганно хихикая. Кальвин включил свет — единственную лампочку у нас над головами. Деревянные ступеньки
были шаткие. Тут внизу стояла печка с трубами, пахло маслом. В углу стояли кроличьи вольеры, как Кальвин их назвал. Старые, уродливые, ржавые проволочные клетки, одна на другой, почти до потолка. Мы насчитали восемь штук.
В подвале воняло, особенно от клеток. На проволоке местами были видны клочки пушистого серого меха. На бетонном
полу лежали сухие кроличьи какашки, Кальвин сказал, что
это они, маленькие черные шарики. На бетоне темные маслянистые пятна. Кальвин пугал меня, говорил, что это
кровь.
Здесь внизу запах старый, затхлый. Стены всегда покрываются слизью после сильного ливня. Кальвин сказал, мама убила бы нас, если б узнала, что мы сюда спускались. Когда я засунула руку в открытую клетку, он крикнул:
— Эй! Если порежешься и заработаешь столбняк, мама меня убьет.
Я спросила Кальвина, что такое столбняк.
Насмешливо, как будто он такой умный, потому что он в
четвертом классе, а я только в первом, Кальвин ответил:
— Смерть.
Я боялась, что Кальвин увидит, что я поцарапала руку о
дверцу клетки. Не знаю как, просто так получилось. Неглубоко, как будто кошка цапнула, было немного крови, царапина
зудела. Маме скажу, что порезалась о край коробки.
Потом я увидела, как в одной из дальних клеток чтото
двигается, даже чтото услышала и схватила Кальвина за руку,
но он ее стряхнул.
Кальвин фыркнул, как это делал папа. Папа растягивал
слова, как будто они ему нравились и он хотел их задержать:
— Фииигня.
Я сказала Кальвину, что там почти что видно кролика. И
других кроликов в других клетках. Почти.
Кальвин назвал меня дурындой. Он потянул меня за руку,
чтобы я вернулась с ним наверх.
Кальвин часто обзывал меня словами похуже. От этих гадостей я чуть не плакала. Я не знала значений слов, только
знала, что они злые, потому что папа так же называл маму перед тем, как ушел.
Сейчас он говорил:
— Если она узнает, что мы были здесь, я тебя убью. Я сделаю с тобой все, что она сделает со мной, дрянь.

1. Мать Сеси поет песню Боба Дилана “Little Maggie”, но немного меняет
текст, в том числе упоминает Огайо, где происходит действие рассказа, и
исполняет песню скорее от лица Мэгги, а не от лица ее возлюбленного.
(Прим. перев.)

[ 53 ]
ИЛ 9/2020

Джойс Кэрол Оутс. Наваждение

Но это Кальвин не всерьез. Кальвин меня любит. Мы в
школе никого не знаем, так что Кальвин держится рядом со
мной. Просто слова вылетают у него изо рта и жалят, как осы.
Как с папой, его кулаки.
Они не хотят обидеть. Просто так получается.
Теперь, когда папы нет и все так странно, мама играет нам
его музыку.
Его музыку, на которую она всегда жаловалась. Его диски.
В основном хевиметал, как говорит Кальвин. Как будто
ктото колотит в дверь. Глухо и злобно, как гром.
Теперь, когда папы нет, мама покупает бутылки, как папа
раньше. На одной из бутылок нарисована злобная голова кабана, Кальвин говорит, это такая огромная свинья, которая
живет в болоте и ест маленьких девочек живьем.
Теперь, когда папы нет, его гитара у мамы, она перебирает струны и пытается подобрать аккорды. Это старая папина
гитара, он годами не брал ее в руки и оставил нам, когда уехал. Одна струна порвана, но маме все равно. Мама счастлива, она громко поет: “...на берегах Огайо вон там стоит малышка Мэгги с чемоданчиком в руке”. Иногда по ночам мама
садится на кухне с гитарой на коленях, перебирает струны и
покачивает головой, ее длинные свекольные волосы доходят
до самой талии. Мама поет, даже если не знает слов песни:
“Вон там стоит малышка Мэгги с чемоданчиком в руке, малышка Мэгги создана для любви и для измен с другим, с другим, с другим!”1 Кальвин говорит, что мама ни хрена не может играть на гитаре, но мама такая красивая с зажившим
лицом и длинными волосами, никто не замечает, как она играет.
В школе мне так хочется спать, что закрываются глаза. Голова падает на руки, женщина спрашивает меня, все ли в порядке. Я сначала ее не узнала, потом поняла, что это моя учительница.
Я не помню, как ее зовут. Она пахнет ластиками, а мама
нет, мама пахнет сладко и резко, когда уходит по вечерам.
— Сеси? Можешь рассказать мне, милая. Ты хочешь чемто
со мной поделиться? Может...
Я зажмурила глаза. У меня как будто дым в глазах, жжет и
щиплет. Я не могу пошевелиться, как испуганный кролик.

[ 54 ]

Из классики ХХ века

ИЛ 9/2020

— ...может, дома чтото не так? Ты каждое утро такая...
Учительница замолкает и облизывает губы. Она не знает,
что сказать. Когда папа уехал, нам сказали, что он больше не
вернется, и по глазам людей было видно, что они не знают,
что нам сказать. Они не могли сказать: “Ваш отец умер”. Не
могли, как Кальвин, сказать “папа умер”. Умерпапа. Учительница не решается сказать: “Ты каждое утро выглядишь несчастной”, — потому что так не скажешь маленькой девочке,
отец которой отправился гнить в аду с такими же тварями,
как он сам.
— ...у тебя такой уставший вид, милая. Ты плохо спишь?
Я мотаю головой, как Кальвин. У меня текут слезы. Но я
не плачу. Пока никто не увидел, я вытираю лицо ладонями.
В медпункте сестра снимает с меня ботинки и укрывает
одеялом, чтобы я поспала. Я трясусь, у меня стучат зубы, мне
холодно. Я стараюсь не уснуть, но вокруг темно и пусто, как
будто лампочка в подвале выключилась и тут никого нет.
Вскоре ктото заходит в медпункт. Я слышу ее голос и голос
медсестры через марлевую занавеску над моей кушеткой.
Один голос говорит:
— Ребенку не полагается здесь спать. Это школа. Ей надо
сидеть на уроке и учиться.
Другой голос — это медсестра. Она говорит тихо, как будто это их секрет.
— Это та самая Малверн. Ну, у которой...
— Это она! Так это ее отец...
— Похоже на то. Я проверила фамилию.
— Малверн. Ну конечно. Мальчик, Кальвин, в четвертом
классе. Он тоже дерганый, постоянно отвлекается.
— Думаешь, они знают? Ну, как умер их отец?
— Господи, надеюсь, нет.
О маме говорили гадости. Что ее арестовали помощники
шерифа. Это неправда. Маму не арестовали. Кальвин бил и
пинал всех ребят, кто так говорил, кто смеялся над нами. Маму забрали, чтобы она ответила на пару вопросов. Но ее отпустили, ее не арестовывали. Потому что против нее не было
никаких улик.
Мамы тогда не было день, ночь и еще полдня, и мы жили
у тети Эстель. Это мамина старшая сестра. Сводная, говорила
мама, обиженно скривив рот. Можно было не ходить в школу. Нам велели не играть с другими детьми. Не уходить далеко от дома. Мы смотрели видео, не телевизор, а когда телевизор включили, мы уже были в постели. В том доме папа не
обсуждался. Фамилия “Малверн” не произносилась. Позже
нам сказали, что были похороны, но Кальвина и меня туда не

взяли. Тетя Эстель много курила и говорила по телефону, и
она сказала нам, что мама скоро вернется, вы скоро вернетесь домой. Так и произошло.
Я крепко обняла тетю Эстель, когда мы уезжали. Но потом
мама и тетя Эстель поругались, и мама увезла нас на сотни
миль оттуда в пикапе с фургоном. Она так и не попрощалась
с тетей Эстель. Вот сучка, сказала мама.
Когда мама вернулась домой с того, что она назвала допросом, у нее было больное и опухшее лицо, на нем были красивые белые трещины, как на гипсовой маске, которая разбилась, но ее собрали снова. Не очень хорошо, но собрали.
Трещины почти незаметны.
Вскоре они почти исчезли. Мама отрастила волосы, чтобы они завивались и мерцали на ее плечах. Мама поособенному убирала волосы с глаз быстрым движением руки, напоминающим тонущего пловца, он внезапно выныривает на
поверхность. Ах, ах, ах, мама так же хватает ртом воздух.
Помадой мама рисовала сочные вишневые губы поверх
своих бледных и тонких. Мама обводила черным глаза, раньше она так не делала.
Мама бренчала на гитаре. Теперь это ее гитара, она заменила порванную струну. Она говорит:
— Он сам сделал выбор. Когда спускается один из их породы, чтобы вместе гнить, да возрадуются в аду.

[ 55 ]
ИЛ 9/2020

К Рождеству мама уволилась из обувного магазина и устроилась в кафе у реки. Обычно она разносит коктейли, но иногда
поет и играет на гитаре. У нее лицо светлое и накрашенное,
а волосы блестят, так что не замечаешь трещин на коже, они
невидимые в полутемном дымном кафе. У мамы теперь ловкие пальцы. Короткие ногти накрашены. Голос низкий, с
хрипотцой, от него бросает в дрожь. В кафе мужчины предлагают ей деньги, иногда она берет. Тихо говоря спасибо. Я
приму это как благодарность за музыку. Я возьму деньги, потому что у моих детей нет отца, я матьодиночка и мне надо
обеспечивать двух маленьких детей. Но я не приму их, если
вы ожидаете от меня чегото, кроме музыки и благодарности.
В “Краю реки” мама называет себя Малышкой Мэгги.
Вскоре она прославится, и Малышку Мэгги полюбят. Она радуется как маленькая девочка, когда рассказывает, как ей хлопали. Малышка Мэгги берет гитару, теперь чистую и блестящую, как каштан, когда снимешь кожуру. Она перебирает
струны, ее длинные свекольные волосы волнами падают на
плечи, мама говорит, когда она поет, все в кафе замолкают.

Джойс Кэрол Оутс. Наваждение

***

[ 56 ]

Из классики ХХ века

ИЛ 9/2020

Зимой крики кроликов стали более отчаянными и жалостливыми. Кальвин тоже их слышит. Но делает вид, что не слышит. Я прячу голову под подушку, только бы ничего не слышать. Мы не хотим умирать. Мы не хотим умирать. Както
вечером, когда мама была в кафе, я вылезла из кровати и босиком спустилась в подвал, где пахло слизью, гнилью и болью
животных, и вот в тусклом свете единственной лампочки я
вижу кроликов.
В каждой клетке кролик! Некоторые так выросли, что
больше не умещаются в крошечной клетке, проволока их
сжимает, мягкие ушки прижаты к голове. Кролики видят меня, в их глазах испуг и надежда. Меня тоже охватывает страх,
в каждой клетке сидит по кролику. Со временем я пойму, что
это вполне логично. В каждой клетке пленник. Потому что
зачем взрослым, которые управляют миром, делать клетки и
не пользоваться ими. Я спрашиваю кроликов: кто вас здесь
запер? Но кролики только смотрят на меня, моргают и дергают носами. Один кролик маленький, с красивым пыльносерым мехом, он не такой болезненный и жалкий, как остальные. Я глажу его по голове через сетку. Он вздрагивает от
моего прикосновения, я чувствую, как бьется его сердце.
Почти все кролики грязные со свалявшимся мехом. Они
тусклого серого цвета. Есть один черный кролик, тяжелый,
клетка ему мала, у него слезятся глаза. Двери клеток заперты
на замочки. Они ржавые, как и сами клетки. Я нахожу старые
ножницы. Держа их обеими руками, я с трудом прорезаю
дырки в клетках, во всех. Руками раздвигаю проход для кроликов и режу пальцы, но зверьки не двигаются, они мне не
доверяют. Даже самый маленький кролик едва просовывает
голову в дырку, моргает и нервно дергает носиком. И не двигается.
Тогда я замечаю дверь, ведущую на улицу. Тяжелая деревянная дверь в паутине с мертвыми насекомыми. Дверь не
трогали годами, но мне удается ее приоткрыть, сначала на пару сантиметров, потом чуть шире. Бетонные ступени ведут на
улицу. Холодный воздух пахнет снегом, гладит мне лицо.
— Бегите! Бегите отсюда! Вы свободны.
Кролики не двигаются. Мне придется вернуться наверх,
оставить их во тьме, пока они не решатся выйти из клеток.
— Сеси? Проснись.
Мама трясет меня, так крепко я спала.
Утро. Крики кроликов прекратились. Недалеко от заднего двора проходит поезд Кайахога—Эри, грохот колес почти
заглушает свисток. Я в кровати у стены.
Когда я спускаюсь в подвал, я вижу, что клетки исчезли.

Кроличьи клетки исчезли! Но было видно, где они стояли, там пусто. Там бетонный пол не такой грязный.
Дверь на улицу заперта. Заперта и затянута паутиной, как
и раньше.
Снаружи, в траве, где лежали другие клетки, тоже пусто.
На снегу видны следы.
Кальвин тоже их ищет. Но молчит.
Мама говорит, чиркнув спичкой, как это делал папа, по
ногтю, и поднимает ее к зажатой в губах сигарете:
— Хорошо хоть свои вонючие клетки увезли. Не прошло и
пяти месяцев, как этот козел решил пошевелиться.
Сгорел заживо, говорили люди, но нас оберегали от этих
слов. Сгорел заживо в собственной постели, так говорили о
нашем отце по телевизору и вообще везде, но от нас это скрывали.
Только Кальвин услышал. И рассказал мне.
Сгорел заживо в кровати пьяный. Весь трейлер облит бензином, рядом валялась спичка. У Рэнди Малверна хватало
врагов, за тридцать два года он их нажил немало, но ни одного из них не удалось связать с пожаром и никого не арестовали за поджог и убийство. Хотя шериф допросил их, но в итоге всех отпустил, и они разъехались.
Клеток больше нет. Теперь я слышу плач кроликов в шуме
ветра, в проливном дожде, в свистке поезда, который проходит через мои сны. Я слышу их в сотнях миль от дома, я буду
слышать их всю жизнь. Плач запертых страдающих существ,
мертвых существ, которые ждут нас в аду, таких же, как они.

[ 57 ]
ИЛ 9/2020

Документальная проза
[ 58 ]
ИЛ 9/2020

Мануэль
Чавес Ногалес
Хуан Бельмонте, матадор
Послесловие Хосефины Карабьяс
Перевод с испанского Ольги Кулагиной

1. Мальчик с севильской улицы
Хуан очень впечатлительный ребенок, и, когда он в своей залатанной, чистой блузе, зажав в руке полдник — горбушку хлебу и дольку шоколада — выглядывает за дверь из полумрака
прихожей, картина уличной суеты его пугает, и он медлит, не
смея шагнуть за порог. Решившись, наконец, на эту авантюру,
он идет робко, прижимаясь к стенам, опустив голову и искоса глядя по сторонам — молчаливый, тихий, зачарованный.
Живет Хуан там же, где родился: на улице АнчаделаФерья, в
доме семьдесят два. Севильцы, склонные к зазнайству, эмоционально вам растолкуют, что значит родиться на улице АнчаделаФерия. Для них это так же почетно, как для древних —
родиться в Аттике, а не среди варваров. Однако севильцы не подозревают (и не поверят, если им сказать), что в мире есть еще
пятнадцатьдвадцать улиц, родиться на которых ничуть не менее
престижно. Такие улицы есть в Париже, в районе ЛеАль, в четырехпяти городах Италии, прежде всего в Неаполе, да еще, пожалуй, в Москве, в окрестностях Смоленского рынка. Пятнадцатьдвадцать улиц во всем мире. Но севильцы в это не поверят.
Такие привилегированные улицы — подходящая среда для
формирования личности, благоприятный климат для того,
чтобы человек вырос таким, каким ему следует быть. Эти улицы, счастливо пережившие бурные времена многовековой истории, сумели не одряхлеть под грузом прошлого; они стары,
но умело это скрывают, и, ничего не забыв, живут сегодняшней, кипучей, реальной жизнью, беспокойно пульсирующей
здесь в любое время суток; при каждом поколении они незаметно и самым естественным образом обновляются: рядом с
монастырской оградой вырастает заводская стена, мастерская
© Ольга Кулагина. Перевод, 2020

Сын торговца галантерейным товаром
Раз в неделю, по четвергам, прямо посреди улицы вырастает живописный рынок, настоящий марокканский базар: здесь
старьевщики со всей Севильи продают старые газеты, книги,
фарфор и металлическую утварь, сюда приезжают продавцы
кедровых орешков, огородники привозят мушмулу и артишоки с плодородной равнины. По четвергам здесь можно купить

1. От англ. stockist — оптоворозничный магазин. (Здесь и далее — прим. перев.)

[ 59 ]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

шорника уступает место магазину stockista1, торгующему “фордами” и “ситроенами”, в большом сарае старого постоялого
двора открывается кинотеатр, а по мостовым, где прежде грохотали экипажи, теперь снуют такси. Непрерывная эволюция
придает им эклектичный вид изза упорно лезущих в глаза анахронизмов и нелепостей. Уже построен солидный магазин английской одежды, а рядом доживает свой век лавка старьевщика; еще не канула в Лету профессия составителя писем, но ее
уже подталкивает к гибели уличная телефонная будка; рядом с
“Братством страстей господних” успел открыться штаб марксистского профсоюза; еще не объявил себя банкротом аристократземлевладелец, а его дом уже готовы выкупить под новый филиал банка; передвижные лавки жестянщиков
препираются за место на мостовой с трамвайными путями;
ползущие на рынок повозки мешают ехать отчаянно гудящим
автомобилям; тротуары наводняют продавцы эстампов и старых книг; хозяева таверн выносят на улицу круглые, одноногие мраморные столы и раскладные стулья; на перекрестках
уныло киснут на солнцепеке безработные батраки и камнетесы; какието ленивые, нагловатые парни не спеша потягивают
кофе и водку; мальчишки дерутся и обстреливают друг друга
камнями, ворчат старухи, манерничают барышни, переругиваются матроны, собаки вертятся у мясных лавок, и бежит по
мостовой ручей грязной, вонючей воды. Здесь все живет, пульсирует, рождается и умирает одновременно. Так происходит в
Севилье, в Париже, в Неаполе и в Москве.
Улица дает прекрасное представление о мире. Все, чему ребенок подспудно учится в этой бурной среде, гораздо позже узнают дети, подрастающие в свежеиспеченных пригородах и в
старинных, отгороженных от мира поместьях. Родившиеся на
этой улице дети редко совершают ошибки, они быстро приобретают довольно точное представление о мире, они всему знают цену, они осмотрительны и отважны. Они не пропадут.

[ 60 ]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

жареный нут, семечки, зеленые лесные орехи, пальмовые побеги, шоколадные трубочки и чудесные красные карамельки в
виде петушков и рыбок. Четверг — важнейший день для улицы
и для Хуана. Дети в восторге крутятся вокруг прилавков. Мальчишки со всей округи угрями ввинчиваются в толпу. И всякий
раз, когда ему это удается, Хуан бежит вместе с ними, радуясь и
немного робея.
Дед Хуана держит галантерейную лавку на улице АнчаделаФерья — со временем она перейдет к его отцу и дяде.
Предприятие скромное, но доходное и позволяет жить вполне
прилично. Мама Хуана, гордясь своим положением обеспеченной хозяйки, говорит сыну, моя ему лицо и уши и подтягивая выше колен сползающие хлопчатобумажные чулки:
— Не водись ты с этой шпаной, Хуан. Ничему хорошему
они тебя не научат.
Но Хуан жаждет узнать все, что знает о жизни эта шпана.
Что может быть прекрасней, чем быть таким же! Он их боготворит! С каким восторгом он смотрит, как они бросаются камнями, как шныряют вокруг прилавков, чтобы стянуть пригоршню орешков! С какой слепой верой бежит он за ними, хотя ему,
отнюдь не проныре, а ротозею и тихоне, достаются, в конце
концов, все синяки и шишки. Пробегав весь день, Хуан возвращается домой оборванный и грязный, с больной головой, отчаянно бьющимся сердцем и горящими ушами. Когда он с мамой
входит в лавку галантерейщика — чистенький, приличный
мальчик, — никто и помыслить не может, что у Хуана есть другая, авантюрная и героическая, жизнь.
“Четыре лошади везли карету Эспартеро1”
Хуан утверждает, что первое событие, которое он помнит
из детства, — смерть Эспартеро. Когда это случилось, Хуану
было чуть больше двух лет. Действительно ли он помнит тот
день или настолько часто слышал о нем позже, что поверил,
будто помнит? Такая ошибка не редкость, хотя на самом деле
существует — это правда — очень ранняя память, способная
удерживать события и обстоятельства, живо задевшие нас задолго до пробуждения полноценного сознания. Хуан настаивает, что помнит день смерти Эспартеро и, погружаясь в детали, вполне четко их воспроизводит:
Я сижу на облучке экипажа. Возможно, меня впервые взяли
покататься, и такое яркое впечатление растормошило мое спя-

1. Прозвище знаменитого тореро Мануэля Гарсиа (1865—1894), погибшего
во время корриды в Мадриде.

щее сознание. Ктото подходит к нашему экипажу и говорит:
“Бык убил Эспартеро”. Я не знаю, ни кто такой Эспартеро, ни
кто такой бык, ни что такое смерть. Но эти слова, их чудовищный эффект, смятение, в которое они повергают всех вокруг, и
особенно чувство, что меня вдруг бросили, оставили одного,
врезалось в память на всю жизнь.
Чуть позже его воспоминания подкрепила и разукрасила в
яркие краски пышная церемония похорон тореро, в которой
участвовала вся Севилья. После этих похорон певцы фламенко сочинили грустную песню:

[ 61 ]
ИЛ 9/2020

Четыре лошади везли
Карету Эспартеро...

И элегические пасодобли:
Мануэль Гарсиа, Эспартеро,
Был истинный король среди тореро...

Детство Хуана окрашено культом героической гибели этого человека. Его смерть стала одним из самых значимых событий в детстве мальчика. Даже годы спустя, когда Хуан уже
вырос, ребятишки попрежнему распевали на городских площадях песни об этой легендарной смерти.

У монашек СантаКлары
Проживает попугай...

Однажды утром на этой ободранной, покрытой гулявником стене нашли висельникасамоубийцу. Ктото нарисовал
большой красный крест в том месте, где висел с вывалившимся языком неизвестный горемыка, а само место стало с тех
пор запретным и нагоняло страх на всю окрестную детвору.
— В темноте, — рассказывает Хуан, — мимо этого места никто не ходил. Сам не знаю, чего мы боялись, глядя на здоровенный, намалеванный на стене ржавокрасный крест. Когда в сумерках начинали звонить к вечерне, я зачастую оказывался на
противоположном конце улицы и вынужден был возвращаться
домой в обход всего квартала. Иногда я подолгу стоял на углу и

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

Монахини СантаКлары
Семья Хуана переехала на узкую улочку Роэлас, что позади
улицы ОмбредеПьедра. Вдоль одной из ее сторон тянулась
каменная ограда монастыря СантаКлара, и окрестная ребятня развлекалась тем, что залезала на монастырскую изгородь,
заглядывала в зарешеченные окошки и пугала монахинь.

[ 62 ]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

издали смотрел на красный крест, освещенный печально подмигивающим газовым фонарем. А если отважиться? Что будет?
Както поздно вечером я решился. Я шел, стиснув зубы, и сердце колотилось буквально во рту. Прошел мимо. Как отчетливо
звучали мои шаги на этой узкой, пустынной улице! Никогда
еще не чувствовал я себя таким героем. Собрав всю волю, сжав
кулаки и упираясь ими в дно карманов, не отрывая глаз от ржавокрасного креста, я с вызывающим видом прошел мимо!
Это был мой первый в жизни геройский поступок. Наверно, никогда не был я так доволен и горд собой, как в ту ночь.
“Сирены” Аламеды
Хуан вел себя все хуже. Теперь он уже сбегал из дому на
Аламеду, где собирались самые отпетые сорванцы. В конце
Аламеды стоял особняк Эль Рекрео с двусторонним пандусом,
сглаживающим неровности ландшафта и увенчанным с внешней стороны двумя изящными бронзовыми фигурами сфинксов, неизвестно за что прозванных в народе “сиренами”. Самым любимым развлечением мальчишек было залезть на
бортик одного из пандусов и, балансируя, добраться до “сирены”, расположенной уже довольно высоко от земли.
— Подвиг заключался в том, — говорит Хуан, — что нужно
было дойти до “сирены”, сесть ей на спину и, обхватив шею
руками, дотянуться до твердой холодной груди сфинкса. Однажды вечером ятаки дотянулся своими короткими ручонками до бронзовой груди “сирены”, но свалился вниз и сильно
разбил голову. Меня, залитого кровью, доставили в медицинский пункт на площади СанЛоренцо. Прохлаждавшийся во
дворе пухленький фельдшер неторопливо встал, прихватил с
собой стул, опахало, газету и отправился меня латать.
— Будет очень больно, парень. Посмотрим, умеешь ли ты
терпеть, — сказал он так естественно и просто, что я совершенно успокоился.
Своими большими, мясистыми пальцами он промыл и зашил рану, и я даже не пикнул. Это было первое пережитое
ощущение разодранной плоти, первая физическая боль, первые бинты и марля в моей жизни. До сих пор с какимто
странным удовольствием вспоминаю всю ту болезненную
процедуру, невозмутимого фельдшера и тихий вечер, встретивший меня на площади Лоренцо, когда с забинтованной головой я вышел из пункта первой помощи.
Дома все оказалось гораздо больней и неприятней. В ушах
зазвенели привычные, неизменные причитания:
— Этот ребенок с каждым днем становится все невыносимей!

Когда умерла моя мама
Мы переехали в Триану1. Наш дом находился недалеко от
улицы Кастилии. В этом доме умерла моя мама. Я почти ее не
помню, помню только, что она была очень молодая и очень красивая. Когда мама умерла, соседки обрядили ее в саван, расплели и разложили на подушке ее густые косы. Я запомнил спокойный мамин профиль и темные волны волос, рассыпанные по
заострившимся плечам и опавшей груди. Кровать с покойницей поставили возле окна, выходившего на галерею, и мимо
весь день шли плачущие соседки. Наверно, они очень жалели
маму, такую молодую и красивую. Бросив домашние дела, не успев переодеться, волоча за собой пару самых младших отпрысков, они шли взглянуть на мертвую маму, поплакать и восхититься ее густыми волосами. Я наблюдал за ними из угла двора,
куда меня отправили взрослые, и видел, что, уходя, они все еще
горько плачут. Никто не обращал на меня внимания. Если я
пробовал подобраться поближе, то ктонибудь из родных или
соседей легонько толкал меня обратно и говорил:
— Идика, Хуан, поиграй с ребятами у ворот.
Когда подошел час похорон, меня одели в черную блузу и
выставили на улицу. Соседки приводили за руки своих сыновей, и те предлагали мне поиграть с ними в мяч. Я играл и неза-

1. Район Севильи.

[ 63 ]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

Запертый зверь
Пришло время, и меня отправили в школу — мрачный особняк с сырыми, темными классами и угрюмыми учителями, в которых мы не вызывали никаких человеческих чувств. Ходили
слухи, что когдато в этом здании был инквизиторский застенок, и ученики шептались, будто в подвалах до сих пор хранятся орудия пыток. Все это создавало вокруг школы зловещую
ауру. Буквально каждая мелочь вызывала в нас страх, и мы входили в сумрачный подъезд, как в логово волка. С учителем мы
вели себя разнузданно и враждебно, как запертые в неволе звери. Реальные страхи перед физическими наказаниями и смутный ужас перед бог весть какими чудовищными пытками инквизиторов, нарисованными нашим воображением, томили
нас на жестких школьных скамьях. Однажды учитель, наказывая ученика, вошел в раж. Мы запустили ему в голову чернильницей и убежали.
В школу я ходил с четырех до восьми лет. Меня научили
только читать и писать, но сделали это, надо признаться, на
совесть. На сем мое академическое образование завершилось.

[ 64 ]
ИЛ 9/2020

метно следил за приготовлениями к похоронам, за всеми родственниками и друзьями, которые сновали в дверь и из двери, за
всеми неспешными, беззвучными хлопотами. Чем ближе подступал вечер, тем тяжелее становилось у меня на душе. Я преспокойно играл с приятелями, но гдето в глубине души растекалась горечь, прежде мне незнакомая, безутешная печаль. Я
чувствовал себя одиноким, опустошенным, никчемным. На меня не обращали внимания. “Поиграй с детьми”, — велели мне, и
я покорно играл, пока выносили мою мертвую маму, но меня не
оставляли мучительные мысли об одиночестве, тайное, сдерживаемое горе ребенка, который все понимает, но старается не
подавать виду, горькая обида, что на меня не обратили внимания, не позволили участвовать в похоронах, хотя этим похоронам предстояло — я это уже знал — очень сильно изменить мою
жизнь. С такими мыслями я играл в мяч до поздней ночи, пока
не пришел отец и не увел меня за руку домой.

2. Охотники на львов

Документальная проза

Как и всех мальчиков, рано оставшихся без матери, меня поспешили причислить — а, может, я сам себя причислил — к “взрослым мужчинам”. Меня забрали из школы и отправили помогать
отцу в лавке. При дележе наследства магазин деда на улице АнчаделаФерья достался дяде, а отец открыл собственный магазинчик на рынке Трианы. Это был всего лишь ларек, и нам каждое утро приходилось его заново монтировать, вытаскивать
на улицу прилавки, козлы и ящики с товаром. Кроме того, по
четвергам мы полностью разбирали всю конструкцию и на ручной тележке везли на улицу АнчаделаФерья. Вместе со мной
тележку толкал другой мой дядя — такой же, как я, мальчишка
лет восьми или девяти. Отличная это была забава: установить
колеса тележки на трамвайные рельсы и сломя голову мчаться
за ней под гору. Такая работа была нам по душе. Больше всего я
ненавидел стоять за прилавком, особенно — торговать.
Глаза и руки альгабанок
Отправляясь в таверну, чтобы пропустить рюмашку, и оставляя меня в ларьке одного, отец поучал:
“Продавай внимательно, не уступай в цене, не поддавайся
на уговоры, всегда пересчитывай деньги и особенно следи за
руками альгабанок!”
На рынке Трианы и у торговцев четвергового базара жительницы ЛаАльгабы считались нечистыми на руку. Уж не знаю, заслуженно или нет, но им приписывали сверхчеловеческую лов-

[ 65 ]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

кость в краже товаров у зазевавшихся продавцов, и каждый раз,
когда отец оставлял меня одного, я ни о чем другом думать не
мог, кроме проворных рук альгабанок. Как только к нашему прилавку приближалась какаянибудь женщина, своим видом или говором напоминавшая альгабанку, я начинал томиться. Неужели
она уже чтонибудь свистнула? — с тоской спрашивал я себя, хотя покупательница не успела еще и рта раскрыть. Отец не знал и
не мог предположить, что свистнуть у меня можно все, что угодно, и без всякой ловкости рук по той простой причине, что я не
в состоянии никого уличить в воровстве, даже если будут красть
у меня изпод носа. В те времена моя застенчивость достигала
уровня почти паталогического, и я ни в чем не был уверен. А
вдруг я обвиню эту женщину в воровстве, а окажется, что зря? И,
даже если не зря, вдруг я ничего не смогу доказать? Какой же будет стыд и позор! Нет, определенно: при желании альгабанки
могли бы грабить мой ларек, совершенно не таясь. Слава богу,
что они не знали о душевных муках, терзавших впечатлительного продавцамалолетку.
Зато они сразу сообразили, что я совершенно неспособен
торговаться, и пользовались этим вовсю. Казалось, они подкарауливали тот момент, когда я останусь за прилавком один, чтобы тут же явиться за покупками. В самом начале сражения я еще
мог героически цепляться за указанные на прилавке цены, но
эти хитрюги пускались в споры, потихоньку опутывая меня
своими рассуждениями, уговорами, уловками и лестью. Мне
становилось неудобно так долго упираться. Я краснел, как помидор, забывал об элементарной предосторожности — следить
за их руками — смотрел им прямо в глаза, в конце концов соглашался и, не пересчитывая, даже не глядя, брал угодливо сунутые мне в руку деньги. Рано оставшись без матери, я не умел общаться с женщинами и совершенно терялся в их присутствии.
Иногда отец приходил из таверны как раз в тот момент, когда
очередная задурившая мне голову сеньора уже держала свой
сверток в руках.
“Сколько ты с нее взял?”
“Столькото”, — признавался я, заливаясь краской и мечтая провалиться сквозь землю.
Отец поднимал дикий крик, вырывал пакет из рук покупательницы, швырял ей в лицо уплаченные деньги и принимался поносить ее самыми ужасными словами, какие я когдалибо слышал:
“Воровка! Подлюга! Приходят, понимаешь ли, дурачить
ребенка! Вон отсюда, не то за волосы вытащу. Мерзавка! Ты
что? Вообразила, будто это кружево твой муженек рогами
сплел?”

[ 66 ]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

Я умирал со стыда. Отец разработал весьма своеобразную
тактику продаж, включавшую в себя обязательную злобную перепалку с каждой покупательницей. Этим простым женщинам,
приходившим в нашу галантерею, отец продавал дешевенький
товар, оскорбляя и унижая их в самой грубой форме; они тоже
за словом в карман не лезли, и наша славная торговля шла под
грохот несмолкающей брани и жесточайших словесных перепалок. Я так и не сумел привыкнуть к подобной “тактике”. И до
сих пор не понимаю, как и почему покупательницы терпели
моего отца. Удивительное дело, но все считали его неплохим
коммерсантом.
Мальчик в кафе
Ларек мы закрывали очень рано, и отец отправлялся в кафе.
Частенько он брал меня за руку и уводил с собой. Мы не спеша
фланировали по улице Сьерпес, то и дело задерживаясь возле
дружеских компаний, толпившихся в дверях баров и кафе. Тогда на улице Сьерпес проходила вся публичная жизнь Севильи.
У дверей казино чистильщики обуви наводили глянец на башмаки преуспевающих господ, к которым именно в это время полагалось обращаться с просьбами и прошениями. Возле казино
“Пенья Либераль” всегда стояли люди, ожидавшие дона Педро
ла Борболья1; на мраморных столиках кафе “Центральное” заключали сделки скотоводы и земледельцы, подписывались контракты с тореро; кафе “Национальное” любили посещать чиновники и ростовщики, служащие администрации и судебных
учреждений; в середине улицы, в тени парусиновых навесов,
часами пререкались биржевые маклеры, промышлявшие зерном и всегда носившие с собой газетные кулечки с нутом; оптовые торговцы растительным маслом гордо демонстрировали
на свет пробирки с образцами своего товара, а вокруг слонялись толпы лотерейщиков, чистильщиков обуви и лоточников
с креветками.
Обычно отец заходил в кафе “Америка” и “Мадрид”; на
просторном и прохладном внутреннем дворе “Мадрида” стояли столы для большого бильярда, здесь играли в “сорок одно”, “кругосветку” и “чапо”. Отец был звездой этих турниров.
Придя в кафе, он некоторое время молча наблюдал за игроками, но, едва начиналась подходящая партия, просил уступить ему место у стола (отцу никто не смел отказать), принести свой персональный кий и начинал играть, всегда спокойно,

1. Педро Родригес де ла Борболья (1855—1922) — испанский политик, адвокат и журналист, член либеральной партии Испании.

Внуки “Ринконете и Кортадильо”1
Когда вечером мы закрывали ларек и отец уходил играть на
деньги в “сорок одно”, я оставался болтаться на площади Альтосано, где мы тогда жили, не зная ни чем заняться, ни куда себя
девать. Друзьямировесниками я не обзавелся, поскольку был
маленьким взрослым мужчиной, воспитанным в кафе, а не в
школьном кругу, мой же брат Маноло был слишком мал и годил-

1. Новелла Сервантеса о двух молодых бродягах, связавшихся с воровским
миром.

[ 67 ]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

расчетливо и продуманно. Играл он хорошо, настолько хорошо, что часто при одном его появлении чьято партия тут же
заканчивалась. В кафе играли серьезно и покрупному. Никаких карамболей и маленьких столов: полноценный стол с лузами и большими киями. Обычно здесь соперничали андалузцы
средних лет, народ бывалый и опытный, игравший толково и
лихо: шляпа надвинута на глаза, “занавески” кудрей на висках,
в зубах зубочистка. Некоторые носили зауженные книзу брюки
и нагрудные часы на золотой цепочке.
Пока отец играл, я слонялся по залу, подъедал на столах сахар и с удовольствием допивал “по капельке” розовый ликер с
молоком, которым в те времена бесплатно угощали посетителей. Выиграв партию (на бильярдном жаргоне — “баталию”),
отец дарил мне мелкую монетку, и я опрометью мчался в соседнюю швейцарскую кондитерскую за очередным пирожным. В
те дни, когда отец выигрывал много, я маялся животом.
Отец водил меня с собой в кафе, пока мне не исполнилось
одиннадцать лет. За это время я узнал много важных вещей: например, как должен вести себя настоящий мужчина. Пока друзья отца разговаривали, я незаметно пристраивался на диване
и усваивал уроки достойного мужского поведения. Когда речь
заходила о женщинах, я изо всех сил напрягал слух и понемногу привыкал к мысли о том, что женщины — существа странные
и приятные, что за ними нужно сначала настойчиво охотиться,
а, настигнув, сразу презирать; я знал, чего стоит мужское слово,
и знал, в каких случаях допустимо взять его обратно. Кафе стало для меня отличной школой хороших манер.
Но по мере того, как я рос, отец все чаще меня избегал. Не
знаю, почему, но, едва мне исполнилось одиннадцать, он перестал брать меня с собой в кафе. Ему просто расхотелось.
Мое место занял младший брат Маноло. Со всеми своими
детьми отец обходился одинаково: по мере того как они подрастали, он понемногу их от себя отстранял.

[ 68 ]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

ся только на роль быка в игре в корриду. Там, на площади Альтосано, куда приходили многие начинающие тореро, я играл в
корриду, но без всякого профессионального прицела — сказать
иначе означало бы соврать. Я играл в корриду, как играли в нее
все мальчишки моего возраста и как теперь играют в футбол.
Еще мне нравилось — и это увлечение длилось, пожалуй, дольше
других — преследовать и сбивать с ног животных. Вооружившись шестом, которым мы задвигали засов в ларьке, я довольно
ловко подсекал всех окрестных собак. И до сих пор мне доставляет удовольствие догнать и подсечь гаррочей1 теленка. Гораздо больше, чем участвовать в корриде.
В то время, когда отец начал меня избегать, и я оказался на
площади Альтосано, предоставленный самому себе, угроза
сбиться с пути истинного стала в моей жизни вполне реальной.
Тогда в Триане водился всякий народ, и меня научили пить, курить, путаться с женщинами и играть в карты. В школе “ринконете и кортадильо” я стал образцовым учеником и довольно
быстро овладел всем арсеналом навыков классического проходимца.
Мою столь блестяще начавшуюся карьеру разбойника оборвала дружба с тремя странными парнями, которых я встретил
совершенно случайно.
В мире фантазии
Эти три паренька совершенно не походили на прочих обитателей Трианы. Они были братьями и держали в пристройке
к магазину крошечную типографию. Уж не знаю, из любви ли
к своей профессии или по иной причине, но они обожали читать и заглатывали все подряд — и те книги, что попадали им
в руки случайно, и те, что специально отыскивали сами.
Подружившись с этими тремя чудаками, я заразился их
страстью и несколько месяцев подряд исступленно, лихорадочно читал, забросив буквально все на свете.
Чтение сильнейшим образом влияло на меня и на троих моих приятелей: описанные в книгах события так нас воодушевляли, что мы одну неделю были пиратами залива Маракайбо,
другую — частными детективами в Уайтчепеле, а еще через неделю — ворами с берегов Сены. Но наибольшее восхищение
вызывали у нас отважные исследователи Африки. В лавке на
улице Регина висели красочные литографии со сценами охоты
в Индии и на Африканском континенте, мы часами простаивали перед ними, дрожа от восторга и предвкушая, что литогра-

1. Шест с крюком.

Пираты Гвадалквивира
Приготовления к экспедиции оказались непростыми.
Первая трудность заключалась в деньгах. Деньги требовались немалые: на экипировку нашей экспедиции, на завоевание
доверия диких племен, на поиск проводников, на тех самых
негритят, которых иногда будут поедать львы, на провиант и
оплату нанятых помощников. Но в первую очередь нам нужно
было зафрахтовать судно. В какую сумму может обойтись фрахт
корабля? Не видя способа наскрести из наших сбережений сумму, необходимую для найма приемлемого судна, братьяпечатники приуныли и почти сдались, и уже казалось, что все пошло
прахом, но тут я придумал дерзкий выход. Мы едем в самое
сердце Африки, — сказал я, — и будем сражаться с бесчисленными опасностями; каждый день у нас будут возникать гораздо более серьезные проблемы, гораздо более неотложные нужды,
чем этот несчастный корабль, и оплачивать их нам придется из
своего кармана. Как же мы можем позволить себе сдаться изза
отсутствия денег на фрахт корабля? Если нет денег купить, значит, надо украсть!
Моя отчаянная решимость вызвала в братьях всплеск энтузиазма. Уже на следующий день мы вчетвером, засунув руки в
карманы, прохаживались по набережной и поглядывали на

[ 69 ]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

фия вотвот оживет, и сцена охоты продолжится прямо у нас
на глазах. На одной из литографий был изображен охотникевропеец в тропическом шлеме и в начищенных крагах: стоя на
одном колене, он хладнокровно целился в здоровенного тигра, вонзившего когти в голую грудь негритенка. Этот бесстрашный охотник был нашим кумиром, человеком, которым
мы мечтали стать, нашим идеалом.
В результате нескончаемых разговоров об охоте и девственной Африке нас потихоньку захватило желание и самим поохотиться на львов. И мы охотились. “Что делать, когда ты промазал
сразу из обоих стволов, — рассуждали мы на своих встречах, — а
разъяренный лев мчится прямо на тебя? Разумно ли спускаться
со спины слона, чтобы спасти чернокожего слугу, неожиданно
настигнутого хищником?” Конечно, дело неизменно заканчивалось гибелью льва и геройским спасением негритенка.
В какойто момент реалистичность, подлинность, осязаемость наших охотничьих приключений стала для нас важней
того факта, что в окрестностях Трианы не водятся львы, и, поскольку основные трудности мы уже преодолели одной лишь
силой воображения, то дело стало за малым: поехать их искать.
И мы торжественно решили отправиться в Африку охотиться
на львов.

[ 70 ]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

датские бригантины, приплывшие в Гвадалквивир с грузом пиломатериалов и трески. Я искоса наблюдал за палубами этих
кораблей, где туповатые, сонные матросы латали паруса, жарили селедку, лениво играли с корабельной собакой, и мне казалось, что нет ничего проще, чем застать их врасплох, побросать за борт, поднять якоря и уплыть вниз по реке. Мои
приятели испытывали некоторые сомнения в успехе столь
смелого предприятия. Но я — никаких. В тот же день один из
братьев опомнился и вышел из нашей компании, заявив, что
мы спятили. Его малодушие не подорвало нашей решимости.
Мы твердо настроились побросать за борт датчан и угнать их
бригантину. И не над чем тут раздумывать!
Покончив с одним вопросом, мы занялись остальными.
Чтобы скопить денег, мы договорились каждую неделю откладывать не менее одногодвух реалов, и на собранные средства
купить оружие и необходимое снаряжение. Несколько недель
экономии и мелкого домашнего воровства принесли нам достаточный капитал, чтобы на страстной четверг купить два пистолетных ствола без рукояток и спусковых механизмов и старое ружье, совсем никуда негодное, так что старьевщик ничуть
не колебался, отдавая его в наши детские руки. Но все наши
финансовые усилия срабатывали гораздо медленнее, чем наше
буйное воображение, и вскоре мы поняли, что у нас уйдут долгие годы на сбор той суммы, которая необходима для экипировки хоть скольконибудь уважающей себя экспедиции. Вновь
вспыхнули разногласия. Ктото хотел отложить поездку sine
die, комуто не терпелось отправляться сейчас же. Но зачем грузить снаряжением корабль, если первый же встречный кит может одним ударом хвоста его потопить и заставить нас вплавь
добираться до безлюдного берега, где придется все начинать
сначала? Нужно было всего лишь представить себе, что кит
уже разбил наш корабль, и действовать так, словно мы вплавь
добрались до безлюдных берегов. Это соображение убедило не
всех. Трусливо дезертировал еще один типограф, и мы остались вдвоем с последним из братьев, разделявшим мою веру и
готовым идти до победы или умереть. Мы пожали друг другу
руки, как настоящие мужчины, каковыми и являлись, и поклялись ехать в дикую Африку охотиться на львов — одни или в
компании, с деньгами или без них, на корабле или пешком, с
оружием в руках или с голыми руками.
На четырехпяти ночных тайных встречах мы с этим храбрым пареньком окончательно обо всем договорились. Ждать
больше не будем. Обойдемся без корабля и своими ногами
дойдем до Кадиса. Отыщем ближайшее судно, которое отплывает к африканским берегам, а там уж придумаем, как не-

Скверные привычки ворон
Полные неописуемого волнения и восторга, мы смело отправились в путь. Мы шли в Кадис по шоссе ДосЭрманас, и каждый
раз, когда оборачивались и видели постепенно таявший в сумерках силуэт Хиральды, нам казалось, что у нас вырастают крылья,
что скоро этот старый, дряхлый городской мир, тонувший в
ночных тенях, резко сменится чудесным миром людей с лоснящейся темной кожей, огромных слонов, свирепых львов, крокодилов и хищных птиц, красочных деревень c аборигенами, исчерченных пирогами рек и удивительных джунглей.
Послушные ветру придорожные тополя и эвкалипты шелестели и кивали нам вслед, одобряя нас и наши фантазии. Когда
Севилья скрылась из виду, у меня екнуло сердце. Мы не сказали
друг другу ни слова и ускорили шаг. Наступала ночь, а мы все
шли — час, два, три... Похолодало. Равнина была слишком огромной и слишком пустынной. Мы миновали постоялый двор,
не посмев в него зайти, и в первый раз при виде задернутой занавески и красноватых бликов керосиновой лампы меня кольнула тоска по домашнему очагу. Где же укрыться и поспать? Мы
не могли подходить близко к домам, чтобы не выдать себя, но
спать на земле было небезопасно. В этих краях вполне могли
водиться ядовитые змеи.
Мы стояли на пересечении шоссе с железной дорогой.
Возле железнодорожного полотна высились груды шпал, и
мы решили залезть на одну из них и поспать, пока не наступит день. Так мы и сделали. Коекак устроившись на одном из
брусков, я тщетно пытался заснуть. Над нашими головами парили какието большие птицы и бесшумно садились на телеграфные столбы. Небось, вороны? Небось, выслеживают
нас? — думал я. — Ведь даже маленькие дети знают, что вороны имеют привычку своими кривыми клювами выклевывать
глаза юным охотникам на львов, неосмотрительно уснувшим
на дороге.

[ 71 ]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

заметно на него пробраться и переплыть Гибралтар. Остальное решим на месте, в Африке.
И всетаки небольшая сумма денег нам бы не повредила. Я
залез в кассу ларька и выудил оттуда несколько песет. Однажды, когда уже все было готово, я вернулся домой поздно, и
отец, не слишком, видимо, довольный моим поведением, крепко меня выдрал, уж не помню под каким благовидным предлогом. Это наказание окончательно определило мою будущую
жизнь. Я украл у отца часы и заложил ростовщику, и тем же вечером, как только стемнело, мы с типографом вышли из Трианы, решительно настроенные лишить Африку всех ее львов.

3. Быть тебе Святейшим Папой1
[ 72 ]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

Я не спал. Лежа лицом к небу с невыносимой болью в спине,
с окоченевшими от предрассветного холода ногами и широко распахнутыми от страха глазами, я смотрел, как потихоньку гаснут звезды, бледнеет и покрывается молочнобелыми
прожилками бархатистая крыша ночи, готовая растаять в
мощном всплеске зари. Рассвет умыл ледяной росой наши серые, распухшие физиономии, и мы, стуча зубами, не чувствуя
затекших конечностей, сползли с груды шпал и двинулись в
путь, утопая босыми ногами в мокрой траве.
Вскоре солнце поднялось высоко и расплавленным свинцом обрушилось на наши хлипкие плечи. Безжалостную сырость сменил безжалостный солнцепек, и наши неокрепшие
тела с трудом терпели эту бесконечную пытку. Потом подоспел
голод, за ним тоскливо тянущая душу жажда. Глаза застилала
густая синяя пелена и толкала нас, вконец одуревших, на обочину дороги. Мы валились с ног, задыхаясь, обессилив, не понимая, почему мир оказался таким неприветливым, жестоким,
немилосердным. Но особое смятение вызывала в нас абсолютная отстраненность Вселенной, величавое безразличие окружающего мира, солнца, пыли, холода, всего того, что доставляло нам страдания, но не было направлено лично против нас. Я
предпочел бы сражаться с полчищем львов, чем ползти, как муравей, по этому гладкому, белесому, бескрайнему шоссе.
Мы с приятелем поглядывали друг на друга, но молчали. И
шли дальше, как и полагается настоящим мужчинам, но теперь, увидев все в новом свете, потихоньку начинали понимать, что никуда не поедем, что мир совсем не таков, каким
мы себе представляли, и что самым разумным было бы вернуться домой. Но мы гордо молчали и продолжали свой путь.
К вечеру показался Алькантарильяс. Не отважившись провести еще одну ночь под открытым небом, мы решили залезть в
стойло. Подходящее место нашлось, когда уже стояла ночь и
мы стучали зубами от холода. В стойле сильно и приятно пахло навозом, животные то и дело тяжело переступали с ноги
на ногу, грозя раздавить нас своими копытами. Вскоре подоспели полчища блох, твердо намеренных лишить нас покоя,
но мы так соскучились по крыше над головой, по теплу жи-

1. “Ты будешь Папой, а меня ты объявишь святым” — такое пророчество
услышал от молодого доминиканского монаха, проповедника и богослова
Висенте Феррера Альфонсо ди Борджиа, будущий Папа Каликст III
(1350—1419). Пророчество полностью сбылось.

“Vae victis”1
Дойдя до Хереса, бестолково потолкавшись по его улицам
и совершенно выбившись из сил, мы рухнули на пол в церковной колоннаде между нищими и калеками, побиравшимися у
богомолок, которые как раз выходили из церкви с девятин,
держа под мышками складные стульчики и перебирая в руках
четки. Херес, красивый, барственный город с чистыми улицами, богатыми казино и заносчивыми юнцами, еще больше выбил нас из колеи и окончательно деморализовал. В Хересе жил
брат моего отца, и, тщательно взвесив все “за” и “против”, мы
поплелись его искать. У моего дяди, простого работяги, была
жена и шестеро, если не семеро детей. Он принял нас хорошо.
Было время ужина, и тетя любезно пригласила нас поесть благоухавшей на весь дом капусты. И я, известный ненавистник
капусты, набросился на нее со всей душой. Когда мы наелись,
нас положили спать, а на следующее утро против всех моих
ожиданий дядя благодушно с нами простился, пожелав нам удачи в задуманном деле — уж не знаю, потому ли, что доброжелательно отнесся к нашей авантюрной затее или просто потому,
что хотел пресечь нещадное истребление своей капусты.
Мы шли весь день и уже в предзакатный час, поднявшись
на холм, вдруг впервые в жизни увидели море. Зрелище нас
ошеломило. Оно придало нам бодрости, успокоило наши смя-

1. Горе побежденным (лат.).

[ 73 ]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

вых существ, что провалились в глубокий, сладкий сон, из которого нас до самого полудня не вывело ни громкое ржанье,
ни оглушительный топот наших соседей по убежищу.
Дальше мы решили идти вдоль железной дороги. Нам удалось запрыгнуть в проходивший мимо товарный поезд, который довез нас до Лебрихи. Оттуда мы пешком отправились в
Херес. Темнело, и, чтобы срезать путь, мы пошли через огражденное поле, на котором паслись боевые быки. Нас скрывали кусты ладанника. Продираясь сквозь заросли, мы вдруг услышали, как тишину ночных полей разорвал рев молодого
быка — стоя на косогоре, подняв рога к луне, он кричал на все
четыре стороны о своей молодости, силе и страсти. Мы замерли в кустах и слышали, как бык прошествовал совсем рядом, надменно охаживая себя хвостом.
Была весна, и через все пастбище нас провожал могучий
рев возбужденных быков. В тот момент я и думать забыл, что в
Альтосано считался одним из лучших юных тореро. Никогда в
душе я не верил, что сумею сразиться со взрослым быком.

[ 74 ]
ИЛ 9/2020

тенные души и вселило уверенность в собственных силах. В
Кадис мы входили с радостно бьющимися сердцами. Но, увы!
Город снова заставил нас сникнуть. Как и в Хересе мы почувствовали полную свою беспомощность. Выйдя на набережную, мы с тоской глядели на море. Несколько часов наблюдали мы задумчивую игру волн.
Наконец, глухо и надрывно, мой приятель произнес те
слова, которых мы оба боялись и ждали:
“А что если нам вернуться?”
Там же, на берегу, у нас состоялся долгий грустный разговор. Мир оказался не таким, каким представлялся нам по приключенческим романам. Он был устроен подругому. Отныне, мечтая о свирепых львах, быстрых пирогах, девственных
джунглях и загадочных животных, мы не допустим ошибок.
Пусть мы не завоевали дикую Африку, не поохотились на
львов, зато узнали, каков на самом деле мир. И перестали его
бояться. Мы раскрыли его секрет. Мы еще его завоюем. В
этой глубокой уверенности мы пустились в унизительный обратный путь. Странное дело. Я совершенно его не помню. Он
полностью вылетел у меня из головы. Не помню ничего. Ровным счетом ничего.

Документальная проза

“Быть тебе Папой”
Мы потерпели фиаско и вынуждены были смиренно сносить насмешки родных и друзей. Отец обратил всю историю в
хохму, и я, страдая от унижений, замкнулся в себе. Домой приходил мрачный и молчаливый, за стол садился неохотно, на
работе, не открывая рта, делал то, что велел отец, а по вечерам
убивал время на площади Альтосано, злой на весь мир и на себя самого. Игра в корриду меня отвлекала. Среди подростков,
собиравшихся для этой цели под мостом, я завоевал репутацию неплохого имитатора. Для игры я использовал все, что
попадалось мне на глаза: собак, стулья, повозки, велосипедистов, и проделывал перед ними полувероники1 и рекорте2.
Однажды мы развлекались на площади Альтосано с одним
моим приятелем, весьма энергично изображавшим быка, и
вдруг я заметил, что какието господа остановились у парапе-

1. Сложный пасс плащом, при котором тореро обводит вокруг себя быка на
очень близком расстоянии, держа плащ обеими руками и не отрывая ног от
земли.
2. Любой пасс, когда тореро резко убирает плащ из поля зрения быка, или
иное быстрое движение, направленное на то, чтобы остановить атакующего быка на полном ходу, заставляя его развернуться настолько резко, что
животное в этот момент может себя травмировать.

1. Монета в пять песет.
2. Плащ, используемый в корриде, чтобы провоцировать быка на атаку.

[ 75 ]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

та и внимательно за нами следят. Один из них меня окликнул.
Я подошел к нему с гордым видом, держа шапку в руках.
— В какой корриде ты участвовал, мальчик? — спросил он.
— Ни в какой, сеньор.
Он достал из жилетного кармана монету в один дуро1 и
протянул мне со словами:
— Возьми. Быть тебе тореро!
Я много раз вспоминал подаренную мне монету и мечтал
узнать, кем был тот господин. Деньги, заработанные при помощи капоте2, еще больше раззадорили мой интерес к корриде, и я стал довольно известен среди мальчишеского братства
Трианы. Но никогда и помыслить не мог, что возьмусь проделать с боевым быком то же самое, что проделывал в игре с
друзьями. Когда я прихожу на корриду как зритель, и на арене появляется бык, в глубине души я всегда уверен, что не готов с ним сразиться.
Несмотря на то, что мне много раз приходилось демонстрировать эту готовность.
Однажды, когда я был еще маленький, мы всей семьей поехали в трактир в Паньолете, чтобы поесть курицу в томатном
соусе. При трактире была арена, где проводились бои с молодыми бычками, и я, узнав об этом, заткнул за пояс красную
тряпку, твердо решив поучаствовать в этой корриде. Однако
отобранный на тот день бычок сражаться не пожелал. Он брыкался, кусался, вытворял все, что угодно, но отказывался правильно атаковать, так что тореролюбители оставили его в покое, а хозяин не стал выпускать его на арену. Пока все члены
нашей семьи преспокойно ели на солнышке во дворе трактира, я подошел к загону, перелез через каменную ограду, извлек
привезенную с собой красную тряпку и попробовал раздразнить быка, развернув свой псевдокапоте с правой руки.
— Ху, бык!
Загон был три метра на два, не больше. Прильнув к стене,
я стоял с развернутым “капоте”, а уткнувшийся задом в другую
стену зверь смотрел на меня изумленными глазами. Я предпринимал все новые и новые попытки, но тщетно. Бычок никак не мог взять в толк, что я делаю в его загоне, и не знал,
принимать ли всерьез мое наглое поведение. Тем временем
родные спохватились и бросились меня искать по всей округе. Когда нашли, я стоял перед животным на коленях и совал
свою тряпку прямо ему в морду. Никто так и не понял, поче-

му бык не откусил мне голову, столь легкомысленно подставленную под его желтые зубы.

[ 76 ]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

Уроки английского языка
Отец решил послать меня в Уэльву к дяде, владельцу магазина. Даже не магазина, а настоящего, солидного универмага со
многими отделами, сразу возбудившего во мне такой интерес,
какого никогда не вызывала жалкая возня в отцовском ларьке.
Я выкинул из головы приключенческие романы и быков и всей
душой ушел в коммерцию, да так страстно, что уже через несколько месяцев стал самым успешным, самым инициативным
и самым преданным делу продавцом. Мой дядя, разглядев во
мне исключительные деловые задатки, решил оказать мне поддержку. Он задумал отправить меня в БуэносАйрес в качестве
преемника другого нашего родственника, нажившего там целое состояние. Ему казалось, что мне непременно пригодится
английский язык, и он нанял для этой цели весьма своеобразного британского подданного, который околачивался в то время
на улицах Уэльвы. Это был чудаковатый, обаятельный малый,
выпивоха и большой поклонник Андалусии и ее традиций. Он
исправно приходил на ежедневные уроки, но тратил время
только на то, чтобы самому усвоить андалузские словечки, шутки и хохмы на кало1, которым я его с энтузиазмом обучал. Когда
он узнал о моей страсти к игре в корриду, мы уже ничем другим
не занимались. Англичанин ставил передо мной стул, и я весь
урок проделывал перед ним вероники и рекорте. Иногда учитель нападал на меня сам, мыча и уморительно прикидываясь
быком. Под конец он выхватывал у меня капоте и пускался в дичайший пляс, заставляя меня буквально стонать от смеха. В итоге он научился играть в корриду и рассказывать местные байки,
я же не усвоил ни одного английского слова, и дядя лишил меня своей протекции, сочтя все возложенные на меня надежды
иллюзорными. К тому же выяснилось, что я своим дерзким поведением подаю дурной пример другим продавцам. Не знаю зачем, но я всегда таскал с собой кинжал во внутреннем кармане
пиджака. Обычное мальчишеское позерство. Другие продавцы
подражали мне во всем и даже в этом, и один из них, перепрыгивая както через прилавок, напоролся подмышкой на собственный нож и чуть не погиб. Дядя счел мое влияние на своих
сотрудников вредоносным и посадил меня в обратный поезд.
Перспектива блестящей карьеры в Латинской Америке растаяла, как дым.

1. Язык андалузских цыган.

Призвание
Когда я решил стать тореро? Не знаю. Скажу больше: я
был уже профессионалом, но в душе все еще не осмеливался
так себя называть и не был уверен, что действительно им
стал, а не просто делаю вид. Обычно люди вспоминают, что с
пеленок ощущали непреодолимое влечение, явную тягу к той
деятельности, в которой потом преуспели. Вынужден признаться, что я не принимал конкретных решений о своем будущем на всем нелегком пути к профессии. Стать тореро? Я
сам в это не верил. Я сражался с быками просто так, под влиянием среды и потому что мне это нравилось: с капоте в руках
я, существо неприметное, страдавшее острым комплексом
неполноценности, чувствовал свое превосходство над многими более сильными сверстниками, а еще авантюрность и

[ 77 ]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

У моего отца была длинная линейка
При помощи этой линейки он исправно пересчитывал мне
ребра. Стоило только зазеваться, как линейка взлетала в воздух, грозя очередными неприятностями. Однажды в наш магазинчик заглянул отцовский приятель и, рассеянно вертя в руках линейку, заметил, что она недостаточно прочна.
— Я дам тебе свою, отличную линейку, Хосе. Она немного
тяжелее этой, но из очень прочного, красного дерева.
Нечего и говорить, что я возненавидел этого бедолагу.
Поскольку бить меня линейкой стало нормой, както раз
один из моих дядьев, зайдя в ларек и за чтото на меня осерчав, решил, что нет ничего естественнее, чем последовать
примеру отца, и пустил в ход линейку. Я не стал этого терпеть, вырвал ее у дяди из рук и изо всех сил его огрел. Дядя
выскочил от нас с окровавленной головой, а я, перепугавшись, бросился искать отца.
Увидев меня взвинченным, отец заволновался:
— Что случилось?
— Я подрался с дядей, — заголосил я. — И теперь она вся в
крови!
— Кто? Что в крови?
— Голова... — всхлипывал я.
Отец испуганно схватил меня за голову и принялся ее лихорадочно ощупывать.
— Где? Где? — встревоженно спрашивал он.
— Дядина, — прошептал я с понятной опаской.
— Ах, вот как, — равнодушно протянул отец.
Такое неожиданное беспокойство о моей голове изрядно
меня удивило. Сыновья зачастую несправедливы к своим родителям.

[ 78 ]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

риск этой профессии потрафляли моей любви к опасности и
азарту.
Вернувшись из Уэльвы, я уже вполне нахально заявлял,
что стану тореро. Но в душе совершенно не был в этом уверен, просто хотел, чтобы меня оставили в покое.
Площадь Альтосано являлась центром тавромахии1 всей
Трианы. Там, в тавернах “Берринчес” и еще одной, с весьма недвусмысленным названием “Восходящее солнце”, собирались
все начинающие тореро. Но я не имел к ним никакого отношения. Мир завсегдатаев корриды был для меня чужим и недоступным. В это трудно поверить, но Севилья устроена именно
так: закрытая, разделенная, словно на ячейки, на изолированные сообщества. Именно поэтому родственные связи здесь
особенно тесны и сердечны, а различные социальные объединения, компании, группы, кланы и классы гораздо герметичней и непроницаемей, чем где бы то ни было еще.
К тесному кругу знатоков корриды с площади Альтосано я
не имел никакого отношения. Моей компанией была возникшая вне “официальной” тавромахии квадрилья2 сумасбродных,
безмозглых мальчишек, без малейших на то оснований мечтавших стать тореро. От чудаковатых типографов, увлекших меня
охотой на львов, я переметнулся к приятелям еще более странным: эти чокнутые, склонные к экзальтации тореро смотрели
на бой с быками как на романтическое приключение.
Одним из этих чудаков, на ровном месте возомнивших себя
будущими тореро, был некий Абельян, сын карабинера, юноша
с болезненным воображением, хилый, похожий на чахоточного. Повзрослев, он стал писать пьесы для театра. Еще один член
нашей квадрильи, сын ювелира с Хлебной площади, тоже мечтавший стать тореро, занялся потом, как и Абельян, литературой. Его звали Блас Медина, он был самым рассудительным из
всей нашей компании и самым непригодным для профессии тореро.
Именно Блас Медина перевел нашу болтовню о тавромахии в практическую плоскость и отвлек нас от мира фантазий. “Если мы хотим стать тореро, — с беспощадной логикой
рассудил он, — первое, что мы должны сделать — попробовать себя в бою с быком”.
Идея выглядела вполне разумной, но ее реализация сулила
немалые трудности. Единственную возможность сразиться с быком предлагал трактир “Кара Анча”, где имелась небольшая аре-

1. Искусство корриды.
2. Группа участников корриды, помогающих тореро.

Первый бой
Должен признаться, что в день моего первого боя не нашлось ни одного свободного репортера, пожелавшего запечатлеть это событие. Помню свои неприятные ощущения, когда
увидел вблизи эту беспокойную, кружившую и метавшуюся за
оградой махину. Бык вышел из загона, остановился, растопырив ноги и глядя на нас, и я, вдохновленный его угрожающим
взглядом, шагнул в центр арены, встал на колено, развернул капоте с правой руки и, когда бык ринулся на меня, завершил маневр, в нужный момент чисто сменив ногу. Я просто опешил,
когда эта громада, послушно поддавшись на мой обман, пронеслась мимо, задев меня, но не опрокинув. Я возликовал. Не
может быть! Сдурев от радости, я помчался за быком и проделал с ним еще дватри пасса.
Поразительное доказательство того, что зверь действительно бросается туда, куда его манит капоте, вызвало во мне
слепую уверенность в своих силах, и с тем же хладнокровием,
с которым я изображал тореро, когда быка изображал любой
из моих приятелей, я опробовал все пассы, разученные в течение долгих лет: отвлекающие маневры, вероники, полувероники и рекорте. Каким замечательным открытием оказался
бой с настоящим быком! Стало быть, с быками можно проделывать все то же, что со стульями, собаками и друзьями!
Когда бычок устал атаковать и, запыхавшись, остановился
передо мной без сил, мне показалось, что он изумлен не меньше

1. Четверть песеты.

[ 79 ]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

на и годовалый бычок, которого выпускали, чтобы любителитореро за пятьдесять песет могли попробовать свои силы. Я
загорелся этой идеей и обещал внести свою долю. Остальным
тореро нашей квадрильи показалось, что искать деньги на то,
чтобы сразиться с быком, — это уж чересчур. Тореро от бога,
они не нуждались ни в каких проверках. Однако нам все же удалось договориться, что каждый раздобудет песету и какнибудь
утром мы попросим выпустить для нас быка. Когда этот день наступил, обнаружилось, что почти все члены квадрильи пошли
на попятную. Я же сгорал от нетерпения встретиться с быком и,
имея немного денег, которые мне удалось раздобыть дома, стал
выпрашивать недостающие у своих товарищей. Мы наскребли
пятнадцатьшестнадцать реалов1. Хозяин трактира соглашался
выпустить быка минимум за дуро. Я вывернул карманы, и, хотя
нужную сумму так и не наскреб, нам все же разрешили выйти на
арену, и ворота загона торжественно открылись.

[ 80 ]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

меня. Возможно, легкомысленные тореролюбители, приходившие с ним сразиться, ничего подобного с ним не проделывали.
Мне захотелось обнять его и поздравить с нашим общим успехом. Впрочем, он тут же избавил меня от этой сентиментальной
идеи: сменив тактику, бычок злобно уперся задом в защитную
кабинку1 с явным намерением оттолкнуться и поддеть меня рогами, наверняка сожалея, что раньше проявил такую снисходительность и позволил мне с ним сразиться. Я предоставил ему
возможность несколько раз себя догнать и боднуть. Меня настолько захлестнула эйфория, что я просто не чувствовал боли.
Домой я вернулся сияющий, окрыленный и еле живой.
Черное проклятье
— В таверне “Камас” тоже была арена и молодой бык. Но, если в “Кара Анча” после многочисленных боев быка сменяли, то
молодой бык в “Камас” — здоровенный, черный, коварный
тип — выходил на бой постоянно. Хозяин таверны купил его
еще сосунком и, судя по всему, собирался эксплуатировать, калеча дилетантов, пока не придет время впрячь зверя в телегу. По
мере того как шельмец рос и оттачивал свое садистское мастерство, сразиться с ним стоило все меньше денег и все больше крови. Настал момент, когда хозяин начал выпускать быка всего за
песету. Мы сложили все гроши, которые нам удалось гдето свистнуть, и отправились в таверну. Бык вышел из ворот загона неспешной походкой и оглядел нас, как бы говоря: “Ну что? Явились? Желаете огрести хорошенько?”
Он отступил в угол и приготовился к атаке. Удар рогами
снизу, и юный тореро кубарем летел на землю. Сражаться с
этим быком было невозможно, и мы смирились, позволив ему
просто нас избивать. Теперь задача состояла только в том, чтобы подставиться не больше других. Нам так и не удалось сделать ни единого пасса с умной тварью, превратившей каждого
из нас в сплошной синяк. Это был не бой. Это было неравное,
самоубийственное сражение отваги и самоотверженности с
грубой силой, подпитанной самыми темными инстинктами. С
каждым днем все более умелый и жестокий, бык точным ударом сбивал нас с ног, когда мы меньше всего ожидали, а, увидев нас распростертыми на земле, топтал, валял в грязи и кусал, оставляя на наших телах всевозможные травмы.
Отчаянная возня между копытами черного мерзавца, валявшего нас в грязи и навозе — в такой кошмар обратились наши

1. Расположенные по периметру арены, встроенные в барьер укрытия для
участников корриды.

мечты о триумфе. Шло время, и бычок, отъедаясь благодаря песетам, которые мы платили за право с ним сразиться, становился все крупнее и сильнее, подлее и хитрее. С каждым днем набираясь ума и коварства, он сделал нас жертвами своей утонченной
жестокости. Он бил в самые болезненные места, обожал рвать на
нас одежду и втаптывать лицом в навоз. Черное проклятье нашей жизни. Подлость его натуры можно сравнить только с подлостью хозяина трактира, который на наши деньги откармливал
свою зверюгу, чтобы она избивала нас день ото дня все сильней.

[ 81 ]
ИЛ 9/2020

Я не старался попасть в компанию надменных тореро с площади Альтосано, которые шаг за шагом строили карьеру на
различных тентадеро1, где, как студенты на экзаменах, демонстрировали свои успехи с разрешения хозяина поместья, и временами появлялись на улице Сьерпес или в кафе “Центральное”, в
неизменных костюмахтройках и с загогулинами колет2 под широкополыми шляпами. Я игнорировал это несимпатичное мне
“официальное” общество, а вместо этого примкнул к компании
парней, регулярно обсуждавших искусство боя с быками под стенами монастыря СанХасинто, возле киоска с прохладительными напитками.
Мне нравилась коррида и раздражали тореро. Чем сильнее я
увлекался боем быков, тем меньше меня привлекал классический образ начинающего тореро. Искусство корриды настолько
досконально сформировалось, настолько обросло отработанным ритуалом, что любой торероновичок обязан подчинить себя целому своду непререкаемых правил и жесткой дисциплине,
чего я никогда не выносил. Это было ясно с самого начала.
Подростки, собиравшиеся у киоска прохладительных напитков под стеной СанХасинто и настроенные так же непримиримо и революционно, как я, не демонстрировали своих достижений на тентадеро, не носили колету, не появлялись в кафе
на улице Сьерпес, чтобы затесаться на просмотр к импресарио,
они не почитали авторитетов, у них не было падрино3, и они не
ставили перед собой никаких практических целей в жизни. Это
был народец злой и жесткий, презиравший буквально все и

1. Ринги для отбора молодых быков для корриды.
2. Тугая, загнутая косичка на затылке тореро, прикрепляемая к шляпе.
3. Опытный матадор, который символически уступает шпагу и мулету
юному матадору на обряде посвящения.

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

4. Анархия и иерархия

[ 82 ]
ИЛ 9/2020

всех. В то время поклонники корриды боготворили Бомбиту и
Мачакито, но в нашей компании они считались нелепыми истуканами. Для нас существовало одно божество, один любовно
пестуемый миф: Антонио Монтес1. Стиль Антонио Монтеса мы
считали единственным достойным уважения и туманно намекали, что являемся его носителями. Нам всем казалось, что мы
сражаемся в стиле Монтеса и, пребывая в этом убеждении, мы
на все лады чихвостили тореро, находившихся в то время в зените славы.
Обычно тореролюбитель должен начинать с молодых бычков и получать разрешение заводчика, чтобы хоть пару раз
взмахнуть капоте на его тентадеро, а заодно повеселить его богатых гостей своей робостью и дилетантством. Мои кумиры
считали все это унизительным. Они сражались с быками прямо
на пастбищах, без ведома заводчиков, назло наемным сторожам,
жандармам и самому государству. Эти парни были противниками любых навязанных сверху порядков, классическими анархистами. Время не изменило мятежников, собиравшихся у стен
СанХасинто, и в обыденной жизни они придерживались тех же
анархистских замашек, что и в корриде. Почти каждому из них
позднее я посылал деньги и табак в тюрьму, куда они один за другим попали по обвинению в экстремизме.

Документальная проза

Почтение к иерархии
По заданию своих новых друзей я еще засветло шел из
Трианы на пастбища Таблады искать быков, на которых мы
могли бы попрактиковаться. Ходить приходилось по десятьпятнадцать километров напрямик через поле, чтобы избежать встреч со сторожами, пристально следившими за каждым
мальчишкой, который вертелся вокруг стада. Вернувшись, я
сообщал друзьям результаты своей разведки, и, если мне удавалось найти быков, мы обсуждали нашу предстоящую вылазку.
Сбор назначался у киоска, и выходили мы в такое время, чтобы оказаться на выгоне под самой яркой луной. Опасаясь
встреч с жандармами, мы пробирались по тропинкам и не брали с собой ни капоте, ни мулету2 на тот случай, если нас все же

1. Антонио Монтес Вико (1876—1907) — тореро, родившийся в Севилье и
отличавшийся необычной, спорной манерой вести бой. Погиб на корриде
в Мексике.
2. Кусок алой саржи или фланели в форме сердца, который крепится к
сужающемуся деревянному черенку со стальным острием на узком конце и
ребристой рукояткой на широком; острым наконечником складки ткани
прокалываются и закрепляются на рукоятке. Мулету тореро использует в
бою для многих целей, но в первую очередь — для собственной защиты.

[ 83 ]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

поймают. Для боя мы использовали куртку Риверито — нашего
непререкаемо авторитетного вожака, избранного по всеобщему молчаливому согласию.
Добравшись до загона, мы намечали самое подходящее, с
нашей точки зрения, животное — как правило, самое крупное.
Обычно в таких загонах паслись отобранные для бойни полукровки. Поэтому бык, которого мы с большим трудом отделяли
от остального стада, начинал атаковать только после долгих
преследований, когда, пробежав дватри круга, понимал, что
другого выхода у него нет. Начинал бой Риверито, самый уважаемый член нашей братии. Все остальные терпеливо ждали
своей очереди и не совершали раньше времени ни единого пасса. Закончив, Риверито бросал свою куртку следующему, и все
остальные принимали участие в бое в соответствии с тем же
строгим порядком. Иерархию в данном случае анархисты чтили свято. Тот, кто считался лучшим тореро, брал куртку первым; самый неумелый всегда получал ее последним. С категорией каждого участника молча соглашались остальные, и мы
почитали за честь самостоятельно определять свой собственный уровень. Я начал с последнего места. Когда все заканчивали бой, куртка, наконец, оказывалась у меня, чтобы я проделал
с ее помощью все, что смогу. Естественно, мог я не много.
Но однажды ночью произошел случай, нарушивший установленную иерархию. Выбрав, по своему обыкновению, самое крупное животное, мы отделили этого здоровенного быка от стада, но он, вместо того чтобы броситься наутек, как
поступали другие, бросился на нас. Мы привыкли, что полукровки приходят в ярость только тогда, когда их изрядно допечешь, и растерялись от коварных атак могучего зверя, со
скоростью урагана бросавшегося даже на наши тени. Расшвыряв четверыхпятерых моих приятелей и посеяв среди нас панику, бык замер в гордом одиночестве и задумчиво задрал к
небу рога. Мы все, малолетние тореро, засели в защитных кабинках и не спешили привлекать к себе его внимание.
— Отгоните его туда, — советовал один.
— Отгоните его сюда, — рекомендовал другой.
— Уберите его от меня подальше! — молил третий.
Но никто не смел крикнуть быку “ху!”, и он почувствовал
себя хозяином площадки.
Неужели мы ему уступим? — подумал я.
Что же это получается: не мы навязываем бой быку, а он
нам?
Еще несколько секунд я старался побороть дрожь, и до сих
пор не знаю, была ли то дрожь страха или восторга. Очередь
сражаться с быком была не моя. Я выждал некоторое время,

[ 84 ]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

показавшееся мне бесконечным, но никто из моих товарищей
не двинулся с места. Бык стоял в центре круга между притаившимися тореро. В нескольких шагах от меня валялась курткакапоте, оброненная нами во время панического отступления. Я протянул к ней руку. Когда мне удалось ее схватить, я
выпрямился и медленно пошел к быку. Видя, что я потихоньку
к нему подбираюсь, зверь, неторопливо роя копытом землю,
прикинул расстояние и в точно рассчитанный момент налетел
на меня, как порыв штормового ветра. Я не дрогнул и курткой
обвел его вокруг себя. Он бешено развернулся, взрыхляя землю и поднимая тучу пыли. Я снова заставил его пролететь мимо. Не успел я прийти в себя, как он атаковал меня в третий
раз. Содрогающаяся туша слегка зацепила меня на полном ходу. Так повторялось вновь и вновь, пока после очередного рекорте бык не замер, как вкопанный, и не воззрился на меня,
словно недоуменно вопрошая, что происходит, а я гордо повернулся к нему спиной и бросил куртку на землю, чтобы любой, у кого есть охота, мог выйти и ее поднять.
Какими оглушительными овациями я мысленно себя наградил!
Начиная с этой ночи, я уже не был последним. Как только
Риверито бросал куртку, я уверенно ее поднимал. Я заработал
это право в честном бою. Никто не посмел бы оспорить мое
превосходство. Но первым я так и не стал. Врать не буду.
Обаяние опасности
Я жил, не интересуясь ничем, кроме корриды. Дела в нашей семье шли все хуже и хуже, нищета была уже не за горами. Отец обзаводился все новыми детьми, но не мог содержать их на доходы от своей жалкой, чахнувшей торговли, а я,
самый старший из всех, полностью игнорировал семейную
катастрофу, равнодушный ко всему, что не касалось моей
любви к корриде и культа новых друзей, к которым я прикипел всей душой
По утрам, горько поразмыслив над плачевным положением семьи, я в глубоком раскаянье твердо решал исправиться,
шел в ларек и изо всех сил старался помочь отцу.
Но очень скоро ко мне заглядывал ктонибудь из моих
дружков и начинал подзуживать:
— Слышь? Вечером идем в поле.
— Не могу, отстань.
— Что? Сломался? Имей в виду, быки боевые.
Мои добрые намерения тут же исчезали ввиду предчувствия увлекательнейшей ночной авантюры.
— Точно боевые?

1. Район Севильи.
2. Печальная, торжественная песня с переменным ритмом из репертуара
фламенко.

[ 85 ]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

— Точно. Луна сегодня восходит в полпервого. В одиннадцать встречаемся у СанХасинто.
Этого было достаточно, чтобы меня погубить. С той минуты
я мог думать только о том, что ждет меня ночью, о бесчисленных опасностях и радости их преодоления. Едва выйдя из ларька, я выкидывал из головы все семейные невзгоды, и даже соблазнительный образ любимой девушки, представлявшийся
мне за минуту до того, как раздавался пронзительный свист
приятеля, рассеивался, словно тень перед чьимто рассеянным
взглядом.
Я встречался с разными девушками — они сменяли друг друга, как легкие сны. Коррида была моей единственной страстью.
Девушки моего круга, с которыми я встречался в темных дворах
Трианы, вызывают смутные воспоминанья. В душе сохранилось, пожалуй, лишь восхищение их шелковыми кофточками и
кружевными фартучками, но особенно — пьянящий жасминовый аромат их волос. Возможно, именно аромат жасмина разбудил мою чувственность. С тех пор всю жизнь его ночной запах
вызывал во мне самые сильные эротические эмоции.
Итак, я без сожаления забывал очередную девчонку, и в полночь мы, семеро приятелей, отправлялись через СанХуандеАснальфараче1 искать приключений и опасности в бою с быками. Чтобы переплыть реку, мы пробирались вдоль пирса,
пока не находили подходящую для кражи лодку. Осторожно
ступая по прибрежному илу, мы выталкивали ее на свободное
течение, запрыгивали внутрь, брались за весла и, довольные собой, плыли вниз по реке. Обычно один из юных тореро, перегнувшись через борт и поплевывая на изломанное волнами отражение луны, потихоньку затягивал сегидилью2. Заунывная,
неспешнопечальная цыганская песня скользила по кильватеру
и растворялась в прибрежном тростнике. Мы проплывали мимо баркаса с дынями — его хозяин бросал якорь в тихой заводи,
чтобы спокойно поспать. Стащив у бедняги несколько дынь,
мы плыли дальше, вгрызаясь в прохладную мякоть, приятно
щипавшую небо.
Когда мы добирались до Таблады, пастбище уже утопало в
голубоватом лунном молоке. Подплывая к выгону, мы старались не шуметь; почти беззвучно, медленно летали весла, пока
лодка не увязала в прибрежном иле. Один из нас выпрыгивал
первым, чтобы разведать обстановку. Никого. Мы выходили

[ 86 ]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

на берег и шли по пастбищу, стараясь не напороться на колючую проволоку. Нас скрывали кусты и заросли репейника. Мы
крались до тех пор, пока ночную тишину не вспугивало баритональное бряцанье колокольчика, привязанного к шее дрессированного вожака1 стада.
“Быки!” — ликовали мы.
Теперь перед нами стояла нелегкая задача: бегая по покрытому колючками полю, отделить нужное нам животное от остальных, измотать его и загнать за ограду. Случалось, что пока
мы увлеченно гоняли из стороны в сторону стадо, нас застигал
врасплох конный сторож. С этими людьми мы, новоиспеченные тореро, вели себя откровенно вызывающе. Конечно, мы
старались им не попадаться, но, если такое случалось, самое
большее, что допускала наша гордость — спокойно уйти, но ни
в коем случае не улепетывать в страхе. Мы разработали стратегию отступления, позволявшую нам не бросаться врассыпную,
не терять свой фасонистый вид, а бедняге сторожу — “не нарываться на неприятности” и, сохраняя видимость служебного
рвения, позволять нам спокойно уйти.
Изза неэффективности наемных сторожей в охоту за самозваными тореро включилась жандармерия. Однажды ночью, когда я стоял на карауле, пока мои приятели сражались
с быком, передо мной замаячили два подозрительных силуэта. Я бросился им наперерез и, прячась за деревом, крикнул:
“Стой! Кто такие? Куда идете?”
Тени слегка отшатнулись друг от друга, но продолжали
молча приближаться.
“Еще шаг и стреляю!” — крикнул я, одновременно прицеливаясь в них из пистолетного ствола без рукоятки и курка,
купленного мной в Страстной четверг еще в мою бытность
охотником на львов. Щелчком двух монет я сымитировал
звук взводимого курка и заметил, что оба неизвестных субъекта торопливо вжались в стог сена. Пыжась от собственной отваги, я снова пригрозил:
“Ни с места, пока мы не уйдем; кто двинется — прикончу”.
Неизвестные окаменели. Мне показалось, что они перешептываются. Я свистом подал приятелям условный сигнал
уносить быстрее ноги, а пока они пробирались к лодке, держал непрошеных гостей в напряжении. Постепенно всмотревшись, я разглядел их получше. Чтото поблескивало у них в

1. Кастрированные быки специальной породы, которых дрессируют для
помощи в работе с боевыми быками. В частности, в случае необходимости
дрессированный бык увлекает за собой с арены боевого быка.

Нагишом
Однажды ночью на пастбище бык так тяжело ранил одного из наших, что тот остался лежать без сознания. Мы подняли его и понесли к берегу. Шли мы совершенно голые. Перед
тем как переплыть реку, мы оставляли одежду на том берегу.
Поскольку истекающий кровью парнишка плыть не мог, нам
пришлось довольно долго идти вдоль воды в поисках лодки.
Наконец мы увидели какуюто посудину и потащили к ней нашу ношу. Нас было пятеро, он — шестой.
В тот час изза отлива между твердым берегом и лодкой образовалась широкая полоса ила и осоки, и мы с трудом тащили по ней раненого, увязая при каждом шаге. Медленно и мучительно продвигаясь вперед, мы вдруг увидели, что из реки
нам навстречу выходит огромный мясистый бык с роскошными рогами и при виде нас встает, как вкопанный, уставившись
на странную группу из пяти сопляковтореро с шестым на поднятых руках. Подавшись назад, бык пригнул рога и явно приготовился к атаке. Думаю, первое, что пришло в голову каждому из нас — бросить раненого и дать деру. По счастью, грязь, в
которой мы увязли, нейтрализовала наш инстинктивный порыв, и волейневолей мы продолжали стоять, сбившись в кучу
и держа раненого как можно выше. С быком произошла аналогичная неприятность. Его ноги тоже провалились в ил, и он
не смог развить начатую было атаку. В этот момент ктото из
моих друзей прошептал:
— Замрите! Изображаем Танкредо!1
Зрелище было замечательное. Мы окаменели в той позе, в
которой нас застал приказ. Голые, неподвижные, сбившиеся
в кучу с бесчувственным телом нашего товарища на руках, мы

1. Дон Танкредо (по некоторым сведениям, реальный персонаж, живший в
конце XIX в.) от безденежья придумал забираться на пьедестал и замирать
перед быком, как статуя. Эта шутка приобрела на некоторое время популярность: тореро стоял не двигаясь на постаменте в комичной позе, пока бык
не терял к нему интерес, приняв за неодушевленный предмет.

[ 87 ]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

руках и на головах. Когда же я смог различить треуголки и
стволы маузеров, у меня кровь застыла в жилах. Если я сейчас
побегу, подумал я, меня подстрелят, как собаку. Я начал медленно отступать и, когда дистанция показалась мне уже достаточно разумной, скорее полетел, чем побежал к лодке, где меня поджидали остальные.
Через несколько ночей жандарм выстрелом из пистолета
разворотил грудь одному из юных тореро. Как же плакала его
мать!

[ 88 ]
ИЛ 9/2020

наверняка являли собой незабываемую скульптурную композицию.
Сначала бык изумленно таращил на нас глаза. Потом медленно подошел поближе. Он бил себя хвостом по бокам и поджидал малейшего нашего движения. Мы же, бесстрастно подставляя его взгляду свои голые, залитые лунным светом тела,
попрежнему стояли, как статуи. Бык походил еще, разглядывая нас со всех сторон, с каждой минутой все больше изумляясь
этой удивительной скульптуре из живой плоти, вдруг образовавшейся на его территории. Проклятый зверь никак не мог
успокоиться. Казалось, уже уходя, он все еще поглядывал через
плечо. И так целую вечность, пока, наконец, не удалился, приняв скучающий вид и невыносимо долго выдергивая из грязи
каждое копыто.
Мы выдохнули с облегчением только тогда, когда врачи в
пункте неотложной помощи сказали нам, что рана не опасна.
Пришлось соврать, что наш приятель случайно напоролся на
металлический костыль.

Документальная проза

5. Подвиги в Табладе
Парировать удар
Однажды мы шли в Табладу через СанХуандеАснальфараче. Я немного отстал, когда шедшие впереди меня четверо или
пятеро моих товарищей неожиданно столкнулись с хозяином
баркаса, который мы несколько ночей подряд угоняли, чтобы
переправиться через реку. Этот человек держал коров и плавал
на лодке заготавливать осоку на корм. Всякий раз, когда ему доводилось найти свою лодку на другом берегу, а то и разыскивать
ее дватри дня, он приходил в бешенство. Это был крепкий мужик, напускавший на себя вид лихого парня, и при виде горстки мальчишектореро он набросился на них, как лютый зверь.
Я не слышал, что ответили ему мои приятели, но владелец коров выхватил пистолет и выстрелил. Мальчишки бросились
врассыпную, а скотовод после неудачной попытки их догнать
заметил меня и, дрожа от злобы, ткнул дулом мне в грудь:
— Ты тоже из этой шайки подонков, что воруют мой баркас!
Глядя на него в упор, я одним ударом отшвырнул от себя
пистолет и мрачно спросил:
— Разве вы со мной знакомы, чтобы мне тыкать?
Он оторопел и забормотал:
— Ты... то есть вы, вы... угоняете мой баркас и причиняете
мне страшный ущерб. Вы только представьте, во что мне это
обходится. Мне коров кормить нечем!

Диковинный народец
Мы были на редкость бесшабашной командой. Совсем без
царя в голове. Бой с быками стал для нас единственной отдушиной, единственным способом существования, если принять
в расчет наши бунтарские, авантюрные наклонности и любовь
к риску. Наиболее выдающиеся члены нашей разношерстной
компании, такие, как Риверито, Петисо, Пестанья, считали корриду своим призванием. К их числу относился и я: коррида, ее
художественная сторона увлекала меня все больше и больше. Я
убедил себя, что веду бой в стиле Антонио Монтеса, какимто магическим образом переняв его стиль, став его реинкарнацией.
Мне нравилось проделывать пассы перед зеркалом, и постепенно я нарабатывал то, что позднее стало моим стилем, сложившимся под влиянием тех обстоятельств, в которых мне приходилось сражаться. Важные вещи не происходят случайно, и если
мой стиль стал таким, каким стал, то только потому, что ночью
в чистом поле подругому вести бой с быком невозможно. Нужно непрерывно следить за любым движением зверя, потому что,
когда он скрывается в темноте, искать его опасно; а поскольку
вместо капоте мы пользовались обыкновенной курткой, приходилось обводить быка очень близко и очень изворотливо. Аналогично можно объяснить все остальное, что позднее вызывало
столько споров вокруг моего стиля. Обстоятельства вынудили
меня вести бой именно так, а не иначе.
Мои товарищи, в отличие от меня, не задумывались о профессиональных аспектах своего мастерства. Они искали приключений и риска в преодолении трудностей. Им нравилось
быть безрассудными бунтарями. Был среди нас один серьезный парнишка, простой работяга, плотник.

[ 89 ]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

— О чем вообще идет речь? — ответил я, сурово повышая
голос.
— Послушай, ты не сердись. Просто эти проходимцы способны человека до бешенства довести.
В Триану мы пришли чуть ли не под руку и отправились в
таверну пропустить пару рюмашек. Пистолет коровьего пастуха лежал у меня в кармане. В конце концов, я признался
ему, что тоже участвовал в кражах его баркаса, который был
нам необходим, чтобы сражаться с быками. И ничего страшного не случилось.
В тот день я пришел к выводу, что в бою (как с людьми, так
и с животными) главное — парировать удар. Умеющий парировать удар всегда берет верх. Отсюда возникла так называемая “техника парирования удара”, которую мне приписывают мои критики.

[ 90 ]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

Именно я привел его в нашу компанию. Он с огромным энтузиазмом ходил с нами в Табладу. Иногда мы отправлялись в путь
в восемь вечера, сразу после окончания его рабочей смены в
плотницкой мастерской, шли пешком до двенадцати, а то и до
часу ночи, долго бегали по пастбищу, чтобы отделить нужное
нам животное, потом всю ночь сражались с быком, а перед рассветом отправлялись обратно, голодные, как волки, и полумертвые от усталости. Дома мы засыпали беспробудным сном и спали до того часа, когда пора было снова идти бездельничать у
киоска под стеной СанХасинто, в то время как наш честный трудяга с утра отправлялся в плотницкую и работал до шести. Но самое удивительное, что этот человек, готовый переносить все тяготы и опасности ради боя с быком, в самом бою участвовать не
мог. За всю свою жизнь он не сделал ни единого пасса. Проведя
всю ночь на ногах, набегавшись за быками и получив, наконец,
из наших рук куртку и возможность попробовать свои силы, он
начинал выкручиваться и придумывать любые отговорки —
только бы этого не делать.
Он увиливал каждый раз. Иногда мы наседали на него так,
что он не мог больше отнекиваться, но все равно ничего из этого не выходило. В решающий момент парень, готовый на все
опасности и невзгоды ради того, чтобы поучаствовать в корриде, начинал дрожать, как студень, и впадал в безудержную панику. И так из ночи в ночь. Ему ни разу не удалось с собой совладать.
Дватри года назад я встретил его снова, уже пятидесятилетнего, седого, одряхлевшего.
— Ты должен мне помочь, — сказал он, — пристрой меня на
новильяду1. Мне хочется наконецто себя попробовать. Знаешь, сил у меня много. Кроме того, умерла моя мать, и я хочу
все же выяснить, гожусь ли я в тореро...
Упорство
Говорят, что самая нешуточная организация в Испании —
жандармерия, и очень скоро мы, горемычные юные тореро, ходившие в Табладу учиться бою с быками, получили возможность убедиться в ее непоколебимой серьезности. С жандармами не срабатывала бравада. Они просто доставали маузер и
стреляли. Но мы твердо, наперекор всему белому свету, решили продолжать свои занятия и договорились ходить в Табладу в
безлунные ночи, потому что в лунные жандармерия караулила

1. Во времена Хуана Бельмонте под новильядой понимались любые бои с
быками, кроме церемониальной корриды. Теперь так чаще всего называют
корриду с молодыми или отбракованными по какойто причине быками.

6. Как я просил милостыню на дорогах
“Пантом”
В то время в окрестностях СанХасинто стал появляться какойто таинственный фантом, иными словами, привидение.
Завернутый в простыню “пантом”, как его называли местные
жители, бродил по ночной КаведелосСивилес1 с чемто све-

1. В противоположность КаваделосХитанос (цыганский квартал) — квартал, населенный севильцами не цыганского происхождения.

[ 91 ]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

пастбища и загоны с маузерами наизготовку. Зато темными ночами охрану не выставляли, поскольку физически невозможно
было сделать ни единого пасса с быком, сливавшимся с окружающей чернотой уже в сантиметре от вашего носа. Но мы нашли способ сражаться и в таких условиях: раздобыв два карбидных фонаря, мы подвешивали их как можно выше и вели бой
при их колеблющемся и слепящем свете, в то время как ни жандармы, ни сторожа не осмеливались соваться на пастбище, где
было темно, как у волка в глотке.
Бой с быком в таких условиях требовал неимоверных усилий, и я уверен, что все эти трудности отразились на моем стиле. Чуть отбежавший в сторону бык становился невидимым.
Приходилось постоянно удерживать его возле себя, потому что
иначе риск близкого соседства со зверем сменялся риском его
атаки из темноты на тореро, стоявшего в кругу слепящего света.
Чтобы освещение во время боя было более равномерным,
ктонибудь из нас всегда держал позади фонаря картонный лист,
выполнявший роль экрана.
Карбидные фонари светили слабо, но однажды вечером, узнав, что в Триане остановился какойто странствующий венгерский цирк, и его арену освещают мощные ацетиленовые лампы,
мы прониклись острой завистью к циркачам. Было решено, что
венгерским лампам надлежит освещать пастбища Таблады, и задуманная операция тут же была приведена в исполнение. Один
из наших приятелей затеял у дверей цирка словесную перепалку, и, пока венгры ожесточенно с ним переругивались, мы, остальные тореро, беспрепятственно завладели вожделенными
лампами. Спохватившись, венгры поняли, что остались с носом.
Зато, начиная с этой ночи, пастбища Таблады превратились в настоящую театральную сцену. Мы прятали лампы там
же, на выгоне, и перед боем за считанные минуты расставляли свою роскошную ацетиленовую аппаратуру.

[ 92 ]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

тящимся на голове. И, странное дело, мы, не питавшие почтения ни к чему на свете, бесстрашные и всегда готовые рисковать своей шкурой, к привидению относились с почтительной
опаской. Не то чтобы мы его боялись, просто предпочитали не
соваться в дела, выходившие за рамки нашего разумения. Привидение внушало нам суеверное уважение, которое простые
люди испытывают ко всему сверхъестественному, поэтому оно
уверенно расхаживало по Каве, и никто из нас не дерзнул бы
встать на его пути.
В то время мы занимались тем, что по ночам подкарауливали возле СанХасинто стадо быков, которых гнали в Севилью,
и, если нам удавалось одного из них отогнать в сторону, устраивали с ним корриду прямо на улице, пока его не отбирали
у нас пастухи. Однажды во время такого ночного прогона нам
удалось одурачить одного быка и заставить его свернуть в Каву. Заодно мы переполошили весь район: перепуганные прохожие кричали, всадники шарахались в сторону, а мои приятели специально подогревали страсти, чтобы помочь
животному удрать. Бык мчался по Каве, а мы неслись за ним с
курткой в руках, пытаясь его догнать и проделать с ним парочку пассов. Вдруг мы заметили белую фигуру, в страхе повисшую на оконной решетке: это было привидение. Чугунок свалился с лысой головы, и из мятой простыни, задравшейся до
самой шеи, торчала испуганная несуразная физиономия. Привидение полностью лишилось нашего уважения. Когда после
этого эпизода оно попыталось както ночью выйти на прогулку, мы забросали его камнями. Конечно, мы признавали существование потусторонних сил, но самое меньшее, что от них
ожидалось — не пасовать перед быками. Привидение, не способное вступить в бой с быком, ни в коей мере не могло восприниматься всерьез и претендовать на наше уважение.
Центр вселенной
Я понимал, что праздная, забубенная жизнь в компании лоботрясов, тративших все свои умственные способности на то,
чтобы подтрунивать друг над другом и с непонятным удовольствием, одновременно грубо и изощренно, изводить остальное человечество, неизбежно закончится плохо. Окопавшись
возле своего киоска, враждебные ко всему, кроме нашего сурового братства, мы мнили себя центром вселенной. На всем
свете не было ни лучших специалистов в тавромахии, чем мы,
ни более достойного братства, чем наше, ни более уютного
района, чем Триана, ни более чудесного города, чем Севилья.
Я и сейчас помню свое изумление, когда встретил красивую
галисийку. Разве могла галисийка быть красивой?

Как я просил милостыню на дорогах
В те времена я свел дружбу с одним здоровенным детиной,
который, мечтая стать тореро, приобрел большой опыт скитаний по любительским корридам и тентадеро и предложил
мне удрать вместе с ним из города. Поскольку я в то время отчаянно искал хоть какойнибудь выход, то решился уйти с
этим лоботрясом. Его опыт в подобных затеях хотя бы гарантировал, что по дороге мы не умрем с голода.

[ 93 ]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

Я жил в плену необузданного, но неотразимо притягательного эгоизма. Мир начинался и заканчивался нами. Ничего
другого не существовало. Решительно огородив от всех свою
приятную юношескую самовлюбленность, мы прозябали возле киоска, сидя верхом на плетеных стульях и двигаясь вместе с ними вдоль ограды СанХасинто: зимой — вслед за солнцем, летом — вслед за тенью.
Моя семья продолжала нищать, но я и пальцем не шевелил
для того, чтобы чтото изменить. Отец, не умея наладить свою
убогую торговлю, обзаводился все новыми детьми, росшими,
как крапива под забором, и копошившимися на солнышке во
дворе очередного нашего дома в Триане. Мы проедали последние запасы товаров в ларьке. Возвращаясь под утро из Таблады, я старался не встретить отца и иногда даже спал под кроватью, чтобы он меня не видел. Сестра меня выгораживала,
мачеха ругала, отец, стоило ему меня увидеть, впадал в ярость.
Я пристыженно молчал, поскольку в душе был с ним согласен,
но не мог жить подругому. Однажды вечером, пребывая в особенно подавленном настроении, он, вместо того чтобы кричать и распускать руки, стал умоляюще и трогательно меня вразумлять; сидя на краю кровати, мы провели грустную беседу и
с горечью обсудили наше разорение, нищету и неспособность
содержать семью, всех этих малолетних детишек, просивших
хлеба, которого мы не могли им дать. Мы поплакали вместе:
отец и я. Глубоко растроганный, я обещал отцу бросить прежнюю жизнь, своих дружков и приключения в Табладе и серьезно заняться работой в ларьке. Но в тот же день мне сообщили
о запланированном тентадеро. И я сбежал.
Я снова стал дезертиром. Страсть к приключениям была
сильнее меня. Но самое ужасное заключалось в том, что в душе я не верил, что мое пристрастие к корриде может принести хоть какуюнибудь пользу. Я не мог себе лгать и с ужасающей ясностью сознавал, что иду тупиковым путем, что мне
никогда не заработать денег корридой, что я никогда не стану тореро. В этом я был совершенно уверен. И всетаки продолжал убегать. Почему?

[ 94 ]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

Мы отправились в ВильянуэвудеСанХуан, где в то время
проходила известная любительская коррида. Вскоре я смог
убедиться, что в бродяжном искусстве попутчик мой был докой и с успехом использовал весь арсенал уловок и трюков настоящего побирушки. По дороге мы встретили стадо коров,
от которого отбился теленок — нам удалось его изловить и
вернуть пастухам, за что нам заплатили два реала. Мы поели,
и у нас осталось еще десять сентимо.
— Не трать их зря! — сказал мой приятель, когда я собрался купить табаку.
К вечеру мы добрались до какогото хутора, и мой компаньон подошел к работнице с куском оставшегося у нас хлеба в одной руке и десятью сентимо в другой.
— Не дадите ли вы нам на эти деньги немного оливкового
масла и уксуса? Мы смогли бы приготовить себе гаспачо с оставшимся куском хлеба.
Смиренная просьба возымела свой эффект, и мы ушли с
хутора с маслом, уксусом, еще одним куском хлеба и — само собой разумеется — с десятью сентимо.
— Жить надо умеючи, парень! — сказал мой приятель,
ехидно мне подмигнув.
Трюк с куском хлеба и десятью сентимо мы повторяли не
раз. Чтобы натренировать меня в этом искусстве, мой наставник заставлял меня действовать самостоятельно.
Но однажды утром, когда мы пришли в усадьбу Утреры,
которая теперь принадлежит мне, на мою униженную просьбу я получил сухой ответ:
— Бог подаст, братец!
Я чуть не сгорел со стыда. Что же это получается? Я стал
просить милостыню на дорогах? На меня нахлынуло отчаяние
и лютая ненависть к этому пакостнику, превратившему мою
страсть к приключениям и риску в жалкое попрошайничество.
Каким доблестным, по сравнению с гнусностью этого побирушки, показалось мне бунтарское, неистовое поведение моих приятелейанархистов, способных, проголодавшись, красть фрукты в чужом саду, несмотря ни на сторожей с заряженными
солью дробовиками, ни на зубы хозяйских собак. Мой попутчик
чтото почувствовал и попытался склонить меня к смирению:
— Брось, парень, не вешай носа, — сказал он. — Нужно принимать жизнь такой, какая она есть, ведь человек не становится лучше только потому, что просит, или потому, что подает. У тебя голова набита фантазиями, но они скоро
выветрятся. Голод многому учит.
И, продолжая наставлять меня в смирении, он настоял на
том, чтобы мы шли дальше.

Романтическое приключение
На следующий день я почувствовал непреодолимое желание
поспать на кровати. Уже много ночей мы провели на сеновалах
и в стойлах, а то и на голой земле, возле дороги, и мои несчастные кости буквально ныли в ожидании такой благодати, как
простыни и матрас. У нас были деньги, и мы могли позволить
себе роскошь зайти на постоялый двор. Мой компаньон немного поворчал, считая, что спать в кровати — никчемное баловство, но, в конце концов, позволил себя уговорить.
В первом же городке мы нашли постоялый двор и за шесть
реалов получили две комнаты и две кровати. Мы попали туда
днем, но нам так хотелось нормально выспаться, что мы уселись во дворе терпеливо ждать вечерних колоколов, чтобы

[ 95 ]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

Пятнадцать сентимо за бой с быком и двадцать три реала
за “позу Танкредо”
Мы дошли до Корипе. Любительские корриды собирали в
этом городишке пятнадцатьдвадцать оголодавших малолетних тореро, что являлось настоящим стихийным бедствием
для окрестных огородов. Начальник корипской жандармерии,
по опыту зная, как трудно будет добиться от этой толпы заморышей уважения к чужой собственности, арестовывал их, едва
они входили в город, и брал под свой контроль и надзор. Мы
сидели в своеобразной тюрьме облегченного режима, откуда
только под вечер он выпускал нас на площадку, образованную
расставленными по кругу телегами и щитами, чтобы быки выбивали из нас дурь под дружное ликование местных крестьян.
Перед корридой в городе пускали по кругу капоте, собранные
деньги тут же отдавали начальнику жандармерии, и он поручал
накормить на эту сумму участников корриды, и только после
того, как мы наедались от пуза, разрешал нам выйти в город.
Весьма разумная предосторожность.
Деньги, оставшиеся после оплаты нашего пропитания, начальник делил между нами поровну. Однажды (был удачный
день) мы получили по пятнадцать сентимо.
Помимо этих пожертвований, тореро, совершивший чтонибудь особенное, имел право самостоятельно пустить по кругу капоте. Мой верзила важно объявил, что “изобразит дона
Танкредо” — очень популярный в те времена трюк. Самого “дона Танкредо” изображать, естественно, предстояло мне. Мы собрали с публики двадцать три реала, которые по неизвестной
причине я должен был поделить со своим компаньоном. Он
объяснял это тем, что идея принадлежала ему, а мне — только ее
реализация. Довольные собой, с потяжелевшими карманами,
мы покинули Корипе. Все обернулось не так уж плохо.

[ 96 ]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

наконецто завалиться в постель. Через двор бегали по своим
делам проживавшие там работницы. Я сидел в углу двора,
почти не реагируя на их шутки и смех, и тупо смотрел, как
они снуют перед моими глазами. Ближе к ночи я заметил, что
одна из девушек, закончив наряжаться, прошла через двор в
прихожую и выглянула на улицу. Она стояла ко мне спиной, в
дверном проеме вырисовывался ее стройный силуэт. Темнело. Зажегся желтоватый свет, оживив синий бархат ночи. Девушка не уходила. Ее фигура казалась теперь высокой тенью,
нарисованной на темносинем фоне, и каждый раз, когда она
оборачивалась в полумрак двора, откуда я смотрел на нее сонными глазами, в ее зрачках вспыхивали огоньки.
Из оцепенения меня вывел мой попутчик, сообщив, что
пора спать. Я разделся и блаженно вытянулся на простыне.
Засыпать мне было жаль, но я тут же уснул мертвым сном.
Сколько прошло времени? Сколько я проспал? Проснулся
я от нежного прикосновения чегото мягкого и теплого. Едва
я шелохнулся, как тут же почувствовал на губах чьюто горячую ладонь. Я протянул руки. Сон? Я не понял этого тогда, не
поручусь и теперь.
Ближе к полудню я открыл глаза и уткнулся сонным взглядом в физиономию своего напарника, который успел уже собрать пожитки и торопил меня уходить. Еще секунду я наслаждался своими видениями, игнорируя его болтовню, как шум
дождя.
— Ты встаешь или нет? — угрожающе спросил он.
— Нет, — ответил я, — остаюсь здесь еще на одну ночь.
Он решил, что я спятил, что слишком долго спал, и попробовал меня уговорить, но я твердо стоял на своем. Мне неохота было ничего объяснять, и мое непонятное упрямство выводило его из себя. Весь день он придумывал новые причины
для нашего немедленного ухода. Я же, пребывая в блаженном
расположении духа, слушал его разглагольствования и каждый раз повторял:
— Все это очень хорошо. Но я остаюсь. А ты — как хочешь.
С самого утра я бдительно наблюдал за происходящим. Работницы суетливо носились по двору, но ни одна из них даже
не взглянула в мою сторону. Я следил за ними, надеясь заметить
хитро прищуренный глаз, какойнибудь намек, хоть чтонибудь... Ничего. Которая же из них? Наступила ночь, а я все еще
не знал, чего мне ждать. Я лежал и час за часом отчаянно курил.
Но ничего так и не произошло. Пропели все местные петухи, и,
когда за оконным переплетом забрезжил рассвет, мне пришло
в голову заглянуть под кровать: в ярости я вытащил оттуда своего горекомпаньона. Мы сложили пожитки и тронулись в путь.

7. Бандерильи 1 “а-порта-гайола” 2

1. 70-сантиметровые дротики со стальными гарпунными наконечниками.
Тореро вонзает их в быка, и, зацепившись за его шкуру, они становятся
дополнительным раздражителем. Обе бандерильи полагается вонзать
одновременно и очень высоко: примерно между лопатками быка.
2. Искаженное “ворота загона для быков” (порт.) — очень опасный прием,
когда тореро встречает быка, стоя на коленях напротив ворот загона.
3. Бандерильеро — ближайший помощник матадора (обычно в квадрилье
их четверо). Он помогает в сражении с быком и вонзает в него бандерильи.
Работу бандерильеро матадор оплачивает из своего кармана.

[ 97 ]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

Мой учитель Кальдерон
Мой отец дружил с бандерильеро3 Кальдероном. Кальдерон в те времена был фигурой весьма заметной. Позер, задира,
моралист с величавой осанкой бывалого тореро, редкостный
шельмец. Мой отец его очень любил, и я помню, как Кальдерон в своих безупречно сидевших на нем брючках часами простаивал возле нашего ларька и любезничал с каждой покупательницей.
Впервые Кальдерон взялся меня опекать, когда я был еще
совсем мальчонкой. Я хотел научиться плавать, и Кальдерон со
свойственным ему неотразимым самомнением заявил отцу,
что знает безотказную методику обучения детей плаванию. Я
охотно отправился с ним учиться. Урок заключался в том, что
Кальдерон взял лодку, мы в нее сели, доплыли до середины реки, и там мой учитель выбросил меня за борт. Чувствуя, что иду
ко дну, я отчаянно, как собачонка, колотил по воде всеми конечностями и изо всех сил пытался ухватиться за лодку, но
Кальдерон, неумолимо следуя своей обучающей методике, бил
меня веслом по рукам, чтобы я отцепился. По всей видимости,
со стороны это выглядело ужасно, к тому же я издал несколько
истошных воплей, так что проходившие по берегу женщины
стали возмущаться и швырять в Кальдерона камни, обзывая
его убийцей. Это дополнительно осложнило мою ситуацию,
потому что Кальдерон вообще перестал заботиться о том, тону
я или нет, еле успевая увертываться от летевших в него камней. Из воды я выбрался почти мертвый. У меня не осталось
сил даже на возмущение, но в тот вечер, когда очень довольный собой Кальдерон плюхнулся с размаху на свой любимый
стул возле нашего ларька, в ягодицу ему вонзилась десятисантиметровая игла, коварно воткнутая мной в сиденье.
Теперь, годы спустя, когда я бился за право стать тореро,
повергнув весь дом в состояние войны, отец посоветовался с
Кальдероном. Его всезнающий приятель снова взял меня под
свое крыло и дал полезный совет:

[ 98 ]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

— Хватит тебе бегать ночами по пастбищам с этими дармоедами, сходи на приличный тентадеро, где сможешь себя
показать.
Я упирался, но Кальдерон убеждал меня, что другого пути
нет. Он предложил рекомендовать меня знакомому заводчику
и сообщить дату, когда будут отбирать молодых быков, поскольку эти даты держались в большом секрете, чтобы избежать чрезмерного наплыва потенциальных тореро.
Мне ничего другого не оставалось, как поехать с Кальдероном на тентадеро заводчика Урколы.
Перед комиссией экзаменаторов
Дон Феликс Уркола был человеком суровым и бесцеремонным. Он лично руководил отбором своих быков при помощи
настоящих знатоков корриды: Сулоаги, дона Хосе Техеро, дона Хосе Мануэля дель Масо и нескольких других экспертов.
Когда подошла моя очередь, я с воодушевлением провел
бой перед этим ареопагом.
Для меня выпустили очень задиристую телку, и, поскольку
я привык сражаться с полукровками и исполнять вероники и
полувероники на предельно близком расстоянии, держа руки
очень низко — так, как мы это делали на пастбище, телка, невероятно напористая и шустрая, постоянно вертелась буквально впритирку ко мне, и казалось, в любой момент могла
запустить меня в облака. Группе знатоков мое выступление
понравилось. Они пришли к выводу, что тореро я смелый, но
не верткий, потому что не умею отделываться от быка и, что
хуже всего, прижимаю локти1. Приговор насчет прижатых
локтей был единодушным.
Когда отбор быков закончился, несколько специалистов
подошли меня похвалить и дать коекакие полезные советы.
Один из них потом, смеясь, вспоминал, как из самых добрых
побуждений рекомендовал мне полностью сменить стиль,
позднее вызывавший столько восторгов. Меня пригласили
остаться на обед, а “Моряк” Франсиско Паломарес, чудаковатый и симпатичный человек, мечтавший стать тореро, летчиком и бог весть кем еще, подарил мне капоте и мулету.
Дон Хосе Мануэль дель Масо, будучи знатоком безупречного академического стиля, тоже дал мне несколько советов
и предложил свою протекцию.
1. До Хуана Бельмонте прижимать локти (специальный термин тавромахии — codillear ), то есть держать их слишком близко к телу, считалось грубым и опасным недостатком, служившим серьезным препятствием в карьере тореро. После Хуана Бельмонте этот стиль стал превалирующим.

“Этот парень ‘ердерМонте’ ”
Первым спел мне дифирамбы бандерильеро Кальдерон.
После тентадеро Урколы, частично из дружбы к моему отцу и
поскольку ему нравилось то, что я делал с быками, частично
изза вечной страсти знатоков ругать все общепризнанное и
нахваливать нечто потрясающее, но известное только им одним, Кальдерон принялся без всякой меры превозносить меня
на всех дружеских посиделках знатоков корриды. Со свойственным ему неподражаемым апломбом и царственным величием он провозглашал:
— Но кто на самом деле настоящий мастер, истинный феномен тавромахии — так это тот паренек, “ердерМонте”.
Кальдерон ни тогда, ни долгое время спустя не умел толком произнести моего имени. Он неизменно называл меня
“ердерМонте”.
Его неуемные похвалы, никем не опровергаемые — вопервых, потому что никто не решился бы опровергать суждения
Кальдерона о корриде, а вовторых, потому что никто не видел
меня на арене и, следовательно, не мог критиковать — привели
к тому, что в этом далеком от меня мирке агентов, захудалых импресарио и тех, кто просто “был в теме”, меня стали считать тореро. Кальдерону поверили на слово, и вскоре я почувствовал,
что без всякого моего участия в некотором смысле действитель-

[ 99 ]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

— Зайди ко мне домой в Севилье, — сказал он. — Попробую
пристроить тебя на пару новильяд в Бильбао.
Прошло несколько дней, и я, окрыленный надеждой, отправился в дом этого сеньора. Я позвонил в колокольчик, изза двери во двор выглянула служанка, но, смерив меня сквозь прутья
ограды быстрым взглядом, сразу оценила мой нищенский, непрезентабельный вид попрошайки и сухо обронила:
— Сеньора нет дома.
Я ушел страшно подавленный. На следующий день я вернулся на улицу, где жил Хосе Мануэль, но не смог пересилить
себя и прошел мимо ворот. Мне становилось тошно от одной
мысли, что придется снова услышать: “Сеньора нет дома”. Я
тогда был болезненно ранимым и долгое время ходил мимо
ворот, даже не пытаясь в них попасть из страха опять услышать оскорбительное: “Сеньора нет дома”.
Однажды я случайно встретился с доном Хосе Мануэлем,
и он сердито сказал мне:
— Ты так ко мне и не пришел. Видимо, не оченьто тебе хочется быть тореро.
Он даже не подозревал, как я об этом мечтал и сколько раз
в трепете проходил мимо его ворот.

[100]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

но им становлюсь. Но, несмотря на безапелляционность Кальдерона, я продолжал страдать от неуверенности в себе, от застенчивости и тайного убеждения, что никогда не смогу добиться успеха в корриде. Отсутствие веры в себя особенно меня
угнетало, потому что я прекрасно видел, какой урон нанес близким своим увлечением, которому пожертвовал все. Возможно,
Кальдерон и впрямь питал какието иллюзии; возможно, в душе
их питал даже мой отец, но я, хорошо знавший себя, был уверен,
что мое безволие ни к чем хорошему не приведет.
А Кальдерон продолжал красиво разглагольствовать об
“этом парнишке, ердерМонте”, настоящем феномене тавромахии.
Первый контракт
Наконец мне подвернулся контракт. В то время в Севилье
промышлял один пройдоха, выдававший себя за агента на
том лишь основании, что на его почтовой бумаге стоял соответствующий штемпель. Этот субъект рассылал владельцам
небольших арен письма, в которых расхваливал и предлагал
не существовавшие в природе квадрильи и никому не известных “знаменитых” матадоров. Таким способом ему удалось заарканить одного импресарио из маленького португальского
городка Элваша и договориться с ним об организации корриды с участием знаменитых квадрилий юных севильцев, вернее, одной — севильской, другой — трианской.
Агент уже объявил имена матадоров, афиши были расклеены, и жители Элваша с нетерпением ждали подвигов указанных в них знаменитостей. Но в последнюю минуту матадор из
трианской квадрильи, парень по фамилии Вальдивьес, а по
прозвищу “Монтес II”, категорически отказался ехать. Попав
в затруднительное положение, агент бросился искать ему замену, услышал, что в Триане есть некий “ердерМонте”, тореро с отменным стилем, нашел меня и предложил мне контракт (если это можно назвать контрактом): провести бой в
португальских традициях, самостоятельно оплатить прокат
костюма, отказаться от права на какоелибо вознаграждение и
предоставить за свой счет одного экипированного бандерильеро; помимо всего прочего, я должен был фигурировать в
афишах не под собственным именем, а под именем “Монтес
II”, поскольку афиши были уже напечатаны. Одним словом —
ни денег, ни славы.
Тем не менее предложение показалось мне соблазнительным, и я согласился. Я взял напрокат костюм матадора, обязавшись возвращать долг частями, и выбрал бандерильеро из
числа своих друзей.

Положась на судьбу
Добраться до Элваша оказалось нелегко. У нашего агента,
ехавшего вместе с нами, денег хватило только на то, чтобы купить билеты на поезд до Бадахоса, хотя одному бандерильеро
не досталось и того, и мы провели его в поезд тайком, но его
обнаружил ревизор, и нам пришлось вывернуть карманы и
отдать все до последнего сентимо, чтобы нашего товарища
не увели в тюрьму. Одну песету я все же утаил в башмаке.
В Бадахосе мы застряли. Агента осенила счастливая мысль
сообщить телеграммой в Элваш, что хорошо бы за нами прислать экипаж, поскольку зрелищный въезд квадрилий в город
создаст должный эффект. Нам ответили, что экипаж немедленно выезжает, но время шло, и никто не появлялся. Подоспел час обеда, однако у нас не было ни еды, ни денег. Прославленные юношеские квадрильи из Севильи и Трианы
зевали от голода под крепостными стенами Бадахоса. Я многозначительно подмигнул своему бандерильеро, и мы незаметно отошли, чтобы купить на припрятанную мной песету
хлеба и копченой колбасы и тут же быстро съесть. Когда мы
вернулись к нашей группе, все — уж не знаю, как, — заметили,
что мы ели, и со свойственной голодному нюху остротой даже учуяли, что ели мы колбасу, за что сурово нас осудили. Так
началось соперничество между квадрильями — трианской,
наевшейся колбасы, и севильской, колбасы не евшей.
Мы уже не надеялись дождаться экипажа из Элваша, когда
он, наконец, появился. Возница, посланный нас встречать, сообщил, что битый час ищет нас по всему Бадахосу, но он рассчитывал увидеть людей в костюмах тореро и, хотя проезжал
мимо нас дватри раза, не догадался, что эта горстка горемык,
зевавших на лавках у ограды, и есть бравые испанские мастера
корриды. В Элваше нас сразу привезли на постоялый двор и
проводили в просторную столовую, где за большим, столом,
сервированным как для банкета, ждал с приветствиями импресарио. Очень церемонный и говорливый, он пожелал нам великих побед в корриде и принялся горячо и нескончаемо пре-

[101]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

Пришел день отъезда в Португалию, мой бандерильеро
примчался ко мне в полном отчаянии и сообщил, что никто
не хочет одалживать ему костюм. Однако нас пообещал выручить один пожилой тореро:
— У меня остался с давних пор какойто костюмчик, очень
ветхий, но вам, может, и сгодится.
Мой бандерильеро подскочил от радости, мы не глядя
схватили костюм, запихали его в чемодан и, полные надежд,
отправились на вокзал.

[102]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

возносить испанскую тавромахию. Пока он говорил, бравые
тореро, незаметно придвигаясь к праздничному столу, таскали
с него булочки и заглатывали их, как акулы, вежливо кивая головой на все, что говорил красноречивый импресарио. После
завершения знакомства и речи импресарио официанты принесли суп, и тут трактирщик заметил, что на столе не осталось
ни одной булочки. Мы накинулись на еду, как звери. Думаю,
картину мы являли не слишком презентабельную. Хозяин благоразумно поселил нас в соседнем доме, где для каждого тореро поставили кровать, а еду нам приносили уже распределенной на порции.
Противостояние Севильи и Трианы
Достав из чемодана одолженный костюм, мой бандерильеро онемел от ужаса. Костюм был черный, допотопного фасона, с заляпанными, линялыми штанами и оторванным бисером. Коегде на жакете не осталось не только вышивки, но и
самой ткани, и картонные накладные плечи бесстыдно выглядывали из прорех.
— Ты не можешь выйти на арену в таком виде, — сказал я. —
Тебя засмеют.
— На себя посмотри! — огрызнулся он.
Я посмотрел. Возможно, я выглядел несколько получше, но
не существенно. Костюм сидел на мне безобразно: и штаны, и
жакет, и даже ботинки. Мой бандерильеро был худосочным и
застенчивым парнем, я тоже не слишком походил на тореро. В
результате мы, неказистые трианцы, в своих допотопных костюмах имели бледный вид по сравнению с севильцами — уверенными в себе, красивыми и хорошо одетыми. Мы залатали
все дыры, какие смогли, попросили принести нам письменный прибор и замаскировали чернилами картон и пятна, так
что костюм моего бандерильеро приобрел условно черную
расцветку с подозрительным фиолетовым отливом. Неприятности начались уже на арене, когда бедняга стал потеть и постепенно окрашиваться в фиолетовый цвет.
Не успели мы выйти на арену, публика сразу уловила разницу между двумя квадрильями — севильской и трианской.
Те, что в красивых костюмах, были севильцами, те, что в лохмотьях, — трианцами. Соперничество двух стилей.
Главное — это бой
Было торжественно объявлено, что так называемый “Монтес II”, то бишь я, выполнит обожаемый португальцами трюк.
Я должен был воткнуть в быка бандерильи из положения
“апортагайола”. Исполнить это обещание я был обязан, по-

8. “Но ведь я не боюсь !”
В СаламеелаРеаль проводили любительскую корриду, и мы,
десять тореро из Трианы, решили в ней участвовать. Почита-

1. Арена поделена на три концентрические зоны: центральную — медиос,
среднюю — терсиос и внешнюю — таблас.

[103]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

скольку в Португалии принято объявлять в афише, какой
именно опасный трюк исполнит каждый матадор. Я понятия
не имел, что означает “апортагайола”, но меня просветил
наш агент, назвавшийся также распорядителем корриды и готовый назваться еще кем угодно, лишь бы прикарманить все
деньги, полученные от португальцев. Перед тем как открылись ворота загона, я встал на колени в центре круга с бандерильями в руках. Я совершенно не был уверен в успехе этой затеи и, поскольку бык задерживался, потихоньку переполз к
краю терсиос1, откуда мог бы, при определенной удаче, вонзить в быка бандерильи. Но публика, заметив мой тайный маневр, устроила жуткий скандал. Ворота захлопнулись, прежде
чем из них успел выйти бык, поскольку я нарушил каноны, и
распорядитель отогнал меня обратно в центр. Я снова попробовал подобраться поближе к барьеру, и снова поднялся чудовищный гвалт. Дело закончилось довольно скверно, потому
что бандерильито я вонзил, но не “апортагайола”, как хотели португальцы, а просто, как сумел.
Впрочем, вскоре ситуация изменилась. Рога у животных
были зачехлены, один из быков попал чехлом в глаз матадору
севильской квадрильи и отправил его в больницу. Поскольку
распорядитель ничем не распоряжался и сам не принимал
участия в бою, мне пришлось взять бразды правления в свои
руки. Игнорируя вкусы португальцев, забыв про свой убогий
костюм и радуясь, что быки такие резвые, я с энтузиазмом
бросился в бой и показал все, на что был способен. Публика
оживилась и наградила меня бурными аплодисментами. Квадрилья в лохмотьях, как нас прозвали португальцы, добилась
успеха.
Я вернулся в Севилью с большой афишей под мышкой, но
без единого сентимо. Единственное, что я вынес из своей первой корриды, проведенной в костюме матадора, — это воспоминание о восхитительных булочках из элвашского трактира
и нескончаемый долг перед хозяином костюма, исправно приходившего каждую неделю требовать свои две песеты.

[104]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

тели корриды стекались в город со всех сторон, народу собралась уйма. Как только мы приехали, сразу стало ясно, что на
арену нам выйти не дадут. Местные тореро организовали
корриду для себя. Но мы уже настроились выступить и решили выскакивать в круг самовольно, хотя руководивший праздником начальник жандармерии приказал арестовывать любого, кто это сделает. Один за другим мы перелезали через
барьер, и одного за другим нас отлавливали жандармы и зрители и, крепко скрутив, вели в ложу, где находился командный пункт начальника жандармерии. Когда коррида закончилась, он обернулся к нам и сердито сказал:
— Я вас предупреждал, что накажу любого, кто попробует
выскочить на арену. Не хочу вас позорить и вести через весь
город связанных локтями, как уголовников, так что немедленно ступайте в тюрьму сами. Шагом марш. И чтоб через
полчаса все были в камере. Договорились?
Мы сказали да и, поблагодарив его за любезность, вышли
на улицу. Я направился к какомуто местному жителю, чтобы
узнать, где находится тюрьма, но мои товарищи схватили меня за руку и попытались отговорить:
— Ты что, и впрямь собрался идти в тюрьму?
— Не будь дураком!
— Ведь он явно намекал, чтобы мы уносили ноги.
Я слушал их в изумлении. Разве мы не дали слово самостоятельно дойти до тюрьмы, чтобы не терпеть позора и не
тащиться туда под конвоем, как воришки? Стало быть, у нас
нет другого пути — только в тюрьму.
Я никого не убедил. Они меня тоже, поскольку я твердо верил: если к тебе хорошо отнеслись, то самое меньшее, что ты
можешь сделать — отплатить этому человеку добром и порядочным поведением. Бунтарство и непослушание лучше приберечь для тех случаев, когда с тобой обойдутся несправедливо. Я пошел в тюрьму и явился к надзирателю.
— Что вам угодно? — спросил он.
— Я арестован, — сказал я. И объяснил ему ситуацию.
— Проходите, пожалуйста, — сказал он, распахивая передо
мной дверь камеры и очень вежливо приглашая внутрь. Он
повернул ключ на два оборота, и я остался в четырех стенах
исполнять долг арестанта. Вскоре я заскучал. По счастью,
тюрьма Саламеи оказалась не какимнибудь мрачным застенком. В камере нашлось даже окошко на улицу, и я стал в него
смотреть, разглядывая прохожих. Через тричетыре часа я
увидел знакомого тореро, и он, заметив меня, спросил:
— Ты что тут делаешь?
— Сижу под арестом.

“Ристалище Севильи, Золотая башня”1
Дома меня поджидала печальная картина нищеты. Торговля шла все хуже и хуже: отец опустил руки и уже не пытался наладить дело, чтобы хоть както содержать свое потомство. А я только помогал ему катиться вниз, и на самом дне
нищенского прозябания, к которому мы приближались, нам
не светил ни единый луч надежды, кроме корриды. Почему я
не могу стать тореро? Ведь я не боюсь быков!
Я пошел к ценителям корриды, собиравшимся возле большой арены, и попросил ради всех святых дать мне возможность выйти на арену. Меня повезли в кафе “Жемчужина”,
где собирались Бенхумеа Саяс, Олива и другие землевладельцы из Арааля — они только что построили в этом городе арену и готовили корриду, приуроченную к ее открытию. Эти
люди отнеслись ко мне сочувственно и решили, что именно я
заколю двух первых быков на их арене. Наконецто!
Первый удар шпагой
Корриду организовали смешанную: в ней участвовали четыре годовалых и два взрослых быка, которых мне предстояло заколоть без помощи пикадоров. Впервые в жизни я должен был убить быка.
Дело было 24 июля 1910 года. В Араале проходила ярмарка, и люди до отказа заполнили новую арену. Доставшиеся
мне молодые быки заводчика Переса де Кориа, хоть и полукровки, разъярились сразу, и в бою с капоте с первым из них
я заработал аплодисменты. Когда пришло время взять в руки
мулету и шпагу, я был готов на все. И так стремительно бросился на быка, что во время одного из пассов он зацепил меня рогом и рассек бровь. Кровь хлынула из раны на глаза, заливая руки и манишку. Я пощупал лоб и понял, что кусок
кожи свисает мне прямо на веко. Меня охватила бешеная
ярость. Я ринулся на быка, слепой от злости и крови, остановил его концом мулеты, нацелился2 и, едва различая его за-

1. Строка из стихотворения Херардо Диего (1896—1987) “Тореро из
Трианы”.
2. Перед ударом шпагой тореро принимает особую позу: правая рука со
шпагой расположена поперек груди, мулета находится в левой руке, левое
плечо направлено вперед, взгляд — вдоль клинка.

[105]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

Я попросил его, чтобы он замолвил за меня словечко, и
действительно, скоро надзиратель получил приказание меня
отпустить. Я вышел, очень довольный тем, что честно исполнил роль преступника.

[106]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

гривок сквозь горячую пелену крови, залившей мне поллица,
всем телом вонзил шпагу, чувствуя, как сталь с хрустом входит в его плоть. Когда до меня дошло, что ноги быка расползлись, и он, сраженный моей шпагой, падает на передние колени, я возликовал. О счастье! Я изумленно смотрел, как бык
замертво валится на бок без добивающего удара, и сквозь отупение, вызванное кровавой пеленой перед глазами, уловил
гул, похожий на отдаленный рев бури. Теплая кровь пульсирующими толчками заливала мне щеку, в то время как непонятный шум нарастал и приближался. Мне аплодировали! Я
поднял голову. Пришлось пальцами придержать свисавший
на глаз ошметок мяса, и я с трудом улыбнулся трибунам. Никогда я не испытывал такой благодарности за овации! Меня
отвели в медицинский пункт. Поскольку другого тореро не
было, корриду пришлось остановить, пока меня не подлечат.
Я попал в руки довольно шустрого хирурга, применявшего
весьма оригинальный способ предварительной дезинфекции. Он послал когото за бутылкой газировки и, щедро плеща ею мне в лицо, смыл кровь. Обильно промыв рану этой
сладкой, липкой жидкостью, смешанной со своей слюной, он
решил, что необходимая дезинфекция проведена, и перешел
к дальнейшему лечению. Ему принесли иглу с толстым загнутым концом, которой сшивают мешковину, и, подтянув повисший лоскут кожи, он соединил края и сшил их, как сшивают рогожу. На всю жизнь остался у меня этот рубец.
Поскольку публика уже проявляла нетерпение, меня поспешно забинтовали и выпихнули на арену.
От боли меня немного шатало. Но я провел бой в хорошем
стиле, и мне снова аплодировали. Однако пришло время
убить быка, и все иллюзии, возникшие с первым животным,
тут же завалившимся на бок, быстро рассеялись. Убить зверя
оказалось совсем не так просто, как я думал. Он был словно
резиновый. Я истыкал его со всех сторон, и если он всетаки
испустил дух, то не благодаря смертоносности моей шпаги, а
лишь потому, что уже не мог больше выносить ни меня, ни
мою криворукость.
“Во времена Святой Аны” 1
Поскольку одет я был неказисто, один из моих трианских
друзей одолжил мне свой новый костюмтройку, чтобы я,

1. В подзаголовке заложен двойной смысл: с одной стороны, это выражение означает очень давнее событие, а с другой — речь идет о празднике
Святой Аны, который целую неделю празднуют в Триане в конце июля.

[107]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

приехав в Арааль в роли матадора, не ударил лицом в грязь.
После окончания корриды я пошел в своем новом костюме в
городское казино, где меня представили одному кубинскому
сеньору, и тот, похвалив меня за храбрость, в качестве награды подарил мне такую толстую сигару, каких я никогда не видывал.
Вернувшись вечером в Севилью, я почувствовал соблазн
выкурить эту гигантскую сигару в нарядном костюме моего
приятеля на празднике Святой Аны, который начинался в
Триане на следующий день.
Жители Трианы особо почитают этот праздник, и мне хотелось на нем покрасоваться. Перед отъездом в Арааль мне заплатили пять дуро, я положил их в спичечный коробок, а коробок спрятал дома в очаге. В новом костюме, с огромной
сигарой в руке и купюрой в пять дуро в бумажнике, с щегольской повязкой на голове, заработанной в результате ранения
на корриде, я явился на праздник кум королю. Гордо выпятив
грудь, дымя сигарой, в отутюженном костюме и чуть испачканной кровью повязке я стоял возле киоска, когда мимо шли
какието разбитные девчонки. Изображая богатого тореро, я
пригласил их в забегаловку к одной цыганке и угостил булочками, шоколадом и спиртным. Когда пришло время платить, я
подозвал цыганку и важным жестом протянул ей купюру в
пять дуро, но купюра полетела в меня обратно. Она оказалась
фальшивой. Лавочница подняла крик, девчонки убежали, как
ошпаренные, а я остался в полной растерянности, потому что
других денег у меня не было. Разразился чудовищный скандал.
Мне удалось утихомирить разбушевавшуюся фурию, пообещав ей постепенно вернуть долг товаром из ларька моего отца. Я действительно с ней расплатился. Когда отец уходил из
ларька, появлялась цыганка, и в течение долгих дней я вынужден был отдавать ей даром куски кружева и вышитую тесьму в
таком количестве, словно задолжал ей за всю ее забегаловку.
Однако меня не мучает совесть за нанесенный торговле урон,
потому что много лет спустя отец признался, что случайно обнаружил пять дуро, припрятанные мной в очаге, и подменил
их фальшивой бумажкой. Ему и в голову не пришло, что его
шутка обойдется мне так дорого.
Праздник Святой Аны, на котором я пытался изобразить
из себя лихого тореро, закончился провалом. Когда я, наконец, утихомирил цыганку и уселся на лавочке, чтобы пофасонить своей сигарой, явился хозяин костюма в одной рубашке
навыпуск и чуть не раздел меня там же на месте. Я выкинул остаток сигары и поплелся домой снимать костюм и ложиться
спать. Триумфу пришел конец.

9. Любовь и ручные быки
[108]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

Храбрый тореро
Поскольку в Араале я хорошо себя проявил, мои знакомые
знатоки корриды не оставили меня без поддержки: дон Даниэль
Эррера купил мне костюм, отвез в кафе “Жемчужина”, где собирались многие влиятельные господа, в том числе Карлос Васкес,
представил и порекомендовал владельцам севильской арены.
Получить контракт мне не удалось, зато в августе мои падрино
смогли пристроить меня на новильяду без пикадоров, организованную одним импресарио, который снимал арену за свой счет.
Я впервые вышел на бой вместе с Бомбитой IV и Питином. Думаю, все прошло неплохо, по крайней мере так, видимо, решили любители корриды, потому что отнесли меня домой на плечах, но по сути это ничего не изменило. Газетные обозреватели
не заметили моего выступления, а импресарио не заплатил ни
единого сентимо. Он нанимал меня с обещанием подкинуть какуюнибудь сумму, если останется в прибыли, но, когда я к нему
пришел, отчеканил, что “еле свел концы с концами”, а в “сведении концов с концами” я предусмотрен не был.
Зато в трианском мирке мое выступление, напротив, оставило заметный след. Я вдруг стал центром нашей компании,
самой влиятельной ее персоной. Все, что я говорил, неожиданно приобрело небывало глубокий смысл. В разговоре я
улавливал такие обороты: “Хуан сказал...”, “Хуану нравится...”.
Все это выглядело очень странно, а иногда даже приводило
меня в замешательство.
Кроме того, я заметил, что у меня появилось много новых
друзей. Эти друзья сопровождали меня повсюду, всячески
мне угождали и не оставляли в покое до тех пор, пока я, уже
под утро, не уходил домой.
Но все это относилось только к Триане, к тому мирку, в котором я прожил всю жизнь. За пределами площади Альтосано
меня никто не знал. Я не смог добиться контракта на севильской арене, и только в конце сезона мне удалось выступить в
Костантине. Поскольку я уже приобрел какоето имя, мой падрино, дон Даниэль Эррера, поставил единственное условие:
мне должны заплатить больше, чем другому тореро.
Второй участник получал двадцать дуро, а я — двадцать
пять. После того, как я рассчитался с квадрильей, оплатил
прокат костюма и другие расходы, у меня осталось четыре песеты. Но жаловаться не приходилось: со мной подписали контракт на первую корриду следующего года, назначенную на
Пасхальное воскресенье.
Я подавал надежды. Я начал зазнаваться. И влюбился.

[109]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

Любовь и быки
Я влюбился в замужнюю женщину, красивую, чрезвычайно
темпераментную и весьма преуспевшую в сердечных делах.
Эта любовь стала для меня открытием. Мой романтический
опыт ограничивался трианскими девчушками в кружевных
фартучках, с жасмином в волосах, исполнявшими роль моих
избранниц на дворовых посиделках, да еще безрадостными
контактами с “плохими” женщинами, гулявшими по бульвару
Кристины с сигаретой в зубах.
Трианские барышни, стремившиеся заполучить меня в мужья, заставить бросить корриду и провести беседу с их родителями, нисколько меня не прельщали. Я ни разу не поговорил ни
с одним из папаш, а поскольку такой разговор на моей родине
являлся непременным условием, чтобы приличная женщина
отважилась проявить свои чувства, я так и не узнал любви этих
девушек: хотя в их глазах и вспыхивала иной раз искорка нежности, но они никогда не позволили бы ей разгореться в пламя.
Поэтому, когда я встретил замужнюю женщину, готовую
рисковать своим благополучием и репутацией ради любви нищего, безвестного тореро, я увлекся так, что вся моя жизнь перевернулась: я забыл о своей одержимости корридой, любовь
захлестнула меня с головой. Бедственное положение моей семьи и отказ от фанатичного увлечения корридой в такой решающий момент, когда успех был уже не за горами, — вот в чем
заключалась фатальность, трагичность моей любви. Но это я
понимаю теперь. А тогда я не чувствовал ничего, кроме безмятежной расслабленности, радостного безразличия к прежним
тайным амбициям, эгоистичного желания закрыть глаза и с наслаждением скользить вниз по этому приятному откосу. Меня
ничто не волновало. Я был подающим надежды тореро. Эта
женщина меня любила. Какое значение имело все остальное?
Голосом моей совести был старина Кальдерон. Он ясно
видел, что я в шаге от триумфа, и пекся обо мне так, словно я
был его собственным творением. Бедняга и понятия не имел,
в какую большую, страшную беду я попал.
Каждый день в шесть утра он появлялся в моем доме, и мне
поневоле приходилось вставать, после чего он заставлял меня
проделывать утомительные физические упражнения, которые
считал необходимыми для достижения успеха на арене. Я не
мог признаться, что к моменту его прихода успевал поспать не
более двух часов после бессонной ночи лихорадочной любовной страсти. Засыпая на ходу, с иссинячерными кругами под
глазами, вялый, как вата, я тащился вслед за неумолимым Кальдероном и, едва передвигая ноги, совершал длиннейшие походы, предположительно меня укреплявшие, а на деле — отнимав-

[110]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

шие у меня последние силы. Мы шли в КастильехуделаКуэста
или в СанХуандеАснальфараче, и там Кальдерон заставлял меня проделывать бесконечные наклоны и прыжки. Еще он решил тренировать мою правую руку, чтобы мне было легче закалывать быков, и я должен был таскать в этой руке толстенную
железную палку весом в добрую тонну. Проклятая палка выворачивала мне плечо и руку, я коварно пытался ее потерять везде, где только мог, но бдительный Кальдерон всегда ее находил.
Такие тренировки пошли бы мне на пользу, если бы я нормально питался и спал; но в то время еды в моем доме не водилось,
а ночи я посвящал не отдыху, а любви.
В таком состоянии я вышел на корриду в Севилье.
“Убей же меня, душегуб, убей!”
В той новильяде Пакорро сражался с двумя молодыми
бычками, потом начиналась обычная коррида с четырьмя
взрослыми быками, двоих из которых предстояло заколоть
мне. Доставшиеся мне быки оказались огромными, норовистыми и малопригодными для боя. Те немногие силы, что оставили мне тренировки, любовь и плохое питание, я истратил на первого же из них. Заработав два предупреждения1 и
возмущенные крики публики, я всетаки сумел от него отделаться.
Но вышел второй бычище с широко раздвинутыми, загнутыми кверху рогами, вдобавок не боевой. Стоило мне взмахнуть перед ним капоте, как он бросился бежать, и мне пришлось гоняться за ним по всей арене. Когда дело дошло до
мулеты и шпаги, я выдохся до предела. На первом же пассе бык
убежал. Я свернул мулету и, высунув язык, бросился его догонять. Он сделал пару кругов мелкой трусцой, вынуждая меня
бежать за ним во всю прыть. Когда я, в конце концов, его остановил и развернул перед ним мулету, он отскочил и снова удрал. Я задыхался. Настигнув его через пару километров
crosscountry2 и даже не пытаясь выровнять, я прицелился для
удара. Но бык так задрал голову, что, даже встав на цыпочки, я
не видел его загривка, но все равно бросился вперед, как бросаются в воду. Бык мотнул башкой и швырнул меня на землю.
Закрыв глаза, я съежился возле его копыт. Прошло несколько
секунд — не знаю сколько, но довольно много. Что там проис-

1. Матадору на убийство быка дается ограниченное время. Если после трех
предупредительных сигналов он не успевает заколоть быка, на арену выпускают ручных быков, и они уводят непобежденного быка в загон.
2. Бег по пересеченной местности (англ.).

[111]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

ходит? Наверняка, помощники не смогли его отогнать. Я лежал, не открывая глаз. Какое счастье! По крайней мере, мне
удалось отдышаться. Когда быка, наконец, удалось отвести, я
почувствовал, что меня тормошит Кальдерон и тревожно
спрашивает, не ранен ли я. Нет, к сожалению, я не был ранен.
— Тогда вставай! — сказал он. — И постарайся догнать эту
бестию.
Кальдерон вложил мне в руки мулету и шпагу.
Я снова принялся до изнеможения гоняться за быком. Как
только я его догнал, он снова поддел меня рогами и бросил на
арену. “Ну и хорошо! — подумал я. — Пока я лежу, не нужно за
ним бегать”. Но через несколько секунд снова появился Кальдерон, подхватил меня, как подхватывают с пола ворох тряпья, и вновь вложил мне в руки орудия убийства.
Оказавшись перед быком в третий раз, я впал уже в такое
отчаянье, что буквально полез ему на рога, надеясь, что зверюга меня прикончит. Меня устроил бы любой исход, только не
эта пытка. Я снова взлетел в воздух и упал возле бычьих копыт.
Успев к тому времени уяснить, что зверь не собирается со
мной расправляться, я чувствовал себя, как у Христа за пазухой. “Если бы можно было чуток вздремнуть! — подумал я. —
Хоть минутку!”
Но снова явился безжалостный Кальдерон, на этот раз
уже изрядно злой.
— Послушай! Что ты валяешься? Вставай!
— Не могу, Кальдерон! — простонал я.
— Все изза твоей распутной жизни, пропащий ты человек!
Поделом тебе! Изза того что таскаешься по ночам к порочным женщинам...
Наблюдая столь необычное зрелище, публика начала уже
забавляться. Один из зрителей потом мне рассказывал, что я
напоминал заводную куклу, которой Кальдерон постоянно
подкручивал пружину, ставил на ноги и снова толкал к быку.
Я сотню раз пытался заколоть этого быка, но он был все
так же жив и здоров, как в начале боя.
Как раз в тот момент, когда зазвучал третий сигнал, открылись ворота и выпустили ручных быков, зверь в очередной
раз швырнул меня на землю. Меня охватила неудержимая
злость и отчаянье. Отбросив бесполезные мулету и шпагу, я из
последних сил подскочил к быку, упал на колени и исступленно взмолился:
— Убей же меня, негодяй, убей!
От горя я ничего не видел. Я подполз к нему вплотную,
схватил за рога, плюнул ему в морду и принялся бешено колотить кулаками, пытаясь его разозлить:

[112]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

— Убей меня, душегуб, убей!
Перепуганный Кальдерон и помощник матадора1 пытались меня оттащить. Есть фотография, запечатлевшая эту
сцену. Помощник схватил меня рукой, Кальдерон из всех сил
тащит за шиворот, а я вырываюсь, стоя на коленях между
длиннющими рогами быка, который меня не убил просто потому, что не захотел.
Как я был разнорабочим на стройке
Вскоре я понял, что провал на арене Севильи поставил
крест на всех моих надеждах. От меня отвернулись все: родные, друзья, покровители. За мной закрепилась дурная слава,
и у меня не осталось никакого прибежища, кроме той любви,
ради которой я пожертвовал всем. Вокруг влюбленного всегда вырастает стена заговора, а самые близкие, самые любящие люди особенно неумолимо и ожесточенно противятся
стремлению человека безоглядно предаться любви. На меня
ополчились все.
Отец, устав от борьбы, окончательно сдался и бросил семью на произвол судьбы: моих братьев и сестер, нуждавшихся теперь в самом необходимом, взяли на содержание детские дома и приюты. Друзья перестали со мной общаться,
падрино меня больше не замечали. Я вышел из доверия, мой
мир рухнул.
Если бы я позволил себе поддаться судьбе, то очень скоро
пополнил бы ряды тех горемык, что без счету бродят по миру. Но я собрал всю свою волю, забыл о корриде и, не имея
ни профессии, ни знаний, ни навыков, пошел на самую тяжелую поденную работу, какая только существовала тогда в Севилье — на прокладку нового русла Гвадалквивира, где получил место разнорабочего со сдельной оплатой, и должен
был качать воздух для работавшего на дне колодца водолаза.
На этой гигантской стройке трудились все городские неудачники.
Я работал, как вол, и не искал дружеского общения, меня
интересовала только субботняя получка, которую я тут же нес
домой мачехе, стремясь хоть както облегчить наше нищенское существование. Носил я лохмотья, не пил, не курил и не
позволял себе никаких развлечений и радостей, кроме любви
к той женщине, но всякий раз приходил к ней несчастный,
мрачный, усталый и подавленный. Я был одним из бесчис-

1. Личный слуга и ассистент матадора, главная обязанность которого — следить за состоянием оружия и другой экипировки тореро.

ленных пролетариев, упорно копошившихся в земле на прокладке нового русла старика Бетис1.
Прошла зима, и наступил сезон корриды. Обо мне никто
не вспоминал.
После тяжелого рабочего дня я находил в себе силы идти
на пастбища и сражаться с быками. Растратив последние силы,
я часто уже не мог доползти до дома и падал под утро рядом с
тлеющим костром, у которого грелись охранники стройки.
Я твердил всем, что хочу стать тореро, что я уже им стал,
что постоянно тренируюсь и день ото дня набираюсь сноровки и сил. Но моя залатанная рабочая блуза, рваные альпаргаты и угрюмая, печальная физиономия работяги никому не
внушали доверия. Однажды я пошел на тентадеро. Меня с презрением прогнали:
— Тореро? Ты? Какой же ты тореро? Ты просто оборванец!
Один Кальдерон продолжал в меня верить. Он рассказал
обо мне своему приятелю, валенсианскому импресарио, и однажды огорошил вопросом:
— Хочешь поехать на корриду в Валенсию?
Его приятель написал ему, чтобы я приезжал. Я раздобыл
денег и сел в поезд. Весь мой багаж уместился в узелке из носового платка. На дне кармана позвякивало не больше десяти
песет. Но на груди я вез бесценное сокровище: портрет той
женщины.

[113]
ИЛ 9/2020

Я ехал в Валенсию, тайком целуя портрет своей возлюбленной, твердо настроенный добиться успеха. Или я стану в Валенсии тореро, или пусть меня убьет бык, думал я. После севильской катастрофы никто не хотел меня нанимать, никто в
меня не верил. Я ехал с твердым намерением не упустить
свой шанс, потому что другого, скорей всего, уже не будет.
В поезде мне встретился демобилизованный солдат, большой любитель поговорить — он сообщил мне, что его фамилия
тоже Бельмонте, и, как ни крути, выходило, что мы родня, и на
этом основании он съел всю мою еду. Приблизительно то же
самое со мной случалось почти всякий раз, когда мне доводилось гдето встретить своих родственников.

1. Свое современное название река Гвадалквивир (“Большая река”) получила при арабском господстве. Бетис — одно из более ранних ее названий.

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

10. Вива Бельмонте !

[114]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

Я приехал в Валенсию полный надежд и с пустым карманом. Стояла весна, цвели апельсиновые деревья, я был влюблен и мечтал наслаждаться жизнью, но готов был поставить ее
на карту в этой игре. Все, что угодно, только не нищета поденного труда. Я отправился в клуб “Бомбита” к дону Висенте
Кальво, тому самому импресарио, который пригласил меня по
рекомендации Кальдерона. Однако все мои надежды рухнули.
Я приехал слишком поздно. Сеньор Кальво хотел, чтобы я заменил начинающего тореро по прозвищу “Метис” в корриде в
Кастельоне, но, испугавшись, что я вовремя не доберусь, нанял
на это место Торерито Валенсианца. Он не знал, что теперь со
мной делать, но предложил поехать с ними в Кастельон в качестве дублера. Я согласился; сеньор Висенте Кальво оказался необычным импресарио, приятным и обаятельным, и отличался
шумным валенсианским благодушием.
Наступил день корриды, на которую я был назначен дублером. Первый же бык ранил Торерито Валенсианца, и мы с Вакерито остались на арене одни. С этого момента я стал уговаривать его позволить мне убить быка. Когда открылись ворота и
выпустили последнее животное, я понял, что разрешения он
мне не даст. Как только бык вышел из ворот, я проделал с ним
несколько пассов со всем энтузиазмом и мужеством, на которые был способен. Во время отвлекающих маневров я подпускал его так близко, что публика повскакивала с мест и устроила
мне овацию. Побывавшие в тот день на корриде рассказывали,
что поведение тщедушного, бедно одетого мальчишки — то
есть, меня — их просто напугало. Я производил впечатление сумасшедшего или пьяного, одним словом, безрассудного субъекта, не отдающего себе отчета в том, что играет со смертью. Когда пришла пора закалывать быка, я попросил Вакерито
уступить мне мулету и шпагу. Сперва он отнекивался, но потом,
хоть и нехотя, пошел вместе со мной к президенту просить на
это разрешение. Публика громко шумела, принимая активное
участие в наших переговорах. Любители кровавых сцен хотели, чтобы мне позволили заколоть быка, другие — разумные люди с добрым сердцем — громко протестовали, считая, что я самоубийца и лезу быку на рога. Президент принял сторону
добросердечных людей и мне отказал.
Я снискал славу удальца и стал предметом споров. Основная часть публики сочла меня безрассудным мальчишкой без
какой бы то ни было фундаментальной подготовки, но некоторые знатоки видели в моих приемах с капоте великое достижение тавромахии. Именно тогда началась жаркая дискуссия, которая до сих пор сопровождает меня везде, куда бы я
ни приехал.

[115]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

Висенте Кальво довез меня до Валенсии и пообещал помочь найти контракт; денег у меня не было ни гроша, и дон
Висенте порекомендовал мне поселиться в живописном пансионе напротив арены. Комната стоила две песеты в день, но
хозяйка, добрая женщина по имени донья Хулия, приняла меня на постой просто так, надеясь, что когданибудь я стану тореро или за меня заплатит мой импресарио. Шло время, великим тореро, как обещал донье Хулии сеньор Кальво, я не
становился, но бедная сеньора, вместо того чтобы выставить
меня на улицу — что было бы естественно и логично, — довольствовалась тем, что давала мне мелкие поручения по дому, и я радостно их выполнял, стараясь расплатиться хотя бы
за еду. Проходили недели, и, несмотря на все хлопоты Висенте Кальво, валенсианские организаторы корриды меня не
приглашали. Я был в отчаянии и каждый день безрезультатно
ходил и просил пристроить меня хоть куданибудь. Наконец
мне сообщили, что мое желание выйти на арену Валенсии может исполниться. Но на каких условиях! В загон пригнали
шесть таких огромных, таких страшных быков, что все начинающие тореро отказались участвовать в корриде. Не знаю,
где они откопали этих зверюг. Но я, мечтавший участвовать
в корриде любой ценой, согласился за шестнадцать дуро заколоть двоих из этих мастодонтов.
Пришлось искать когонибудь, кто одолжит мне костюм,
но никто не соглашался, с одной стороны, потому, что я прослыл самоубийцей, а с другой — потому, что жуткий вид быков не позволял ни одному портному или прокатчику костюмов рискнуть облачить мое тело в одежду, которая с
гарантией превратится в лохмотья. Ято не очень ценил свою
шкуру, но прокатчики ценили, и весьма высоко, свои разукрашенные шелка. Наступил субботний день накануне корриды,
а я так и не нашел себе костюма. Днем я опять отправился к
загону, чтобы еще разок с грустью взглянуть на устрашающие
рога своих противников. Пока я их разглядывал, погрузившись в тяжелые раздумья, ко мне подошел пожилой, опытный бандерильеро и с участием спросил, что у меня на душе.
Я объяснил ему ситуацию: я приехал в Валенсию, чтобы добиться успеха, а нарвался на этих доисторических животных,
исключавших всякую его возможность. Да еще костюм никто
не хочет одолжить. Так что нет у меня ни костюма, ни квадрильи, ни денег, чтобы заплатить за жилье, ни друзей, которым
я мог бы излить душу, ничего. Единственное, что есть — это
быки, но какие!
Старый бандерильеро положил мне руку на плечо и дал
отеческий совет:

[116]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

— Слушай, парень! Самое лучшее, что ты можешь сделать — сейчас же пойти на станцию, сесть в ближайший поезд
и вернуться в Севилью. С этими, — он кивнул на быков, — тебе надеяться не на что, кроме дыры во весь живот.
Я ушел с арены в подавленном настроении. По дороге в
пансион я встретил одного знакомого, которому пришла в голову идея одолжить костюм в театре, поскольку театральный
народ, далекий от тавромахии, наверняка ничего не знал о
том, во что неизбежно превратят его свирепые зверюги из загона. В одном из театров мы действительно нашли костюм, но
он был сшит из очень хлипкой ткани и так чудовищно разукрашен, словно предназначался для какойто опереточной
пискли, вертевшей в нем бедрами и распевавшей пасадобли. Я
принес свою находку в пансион и примерил: недостающая на
талии ткань в избытке пузырилась на бедрах, хилые швы расползались при малейшем натяжении, блестки летели на пол,
стоило только слегка встряхнуть костюм, облысевшие кисти
уныло свисали со шляпы. Я попросил иглу и нитки и принялся терпеливо переделывать это тряпье. Девушки из пансиона
сочувственно помогали мне, пока их всех не сморил сон. Наконец я остался один и продолжал шить при свече.
Я работал, как автомат, стараясь не думать о том, что меня
ждет. На душе скребли кошки. Воспоминание о быках, которых мне предстояло убить, добрый совет старого бандерильеро, чудовищный костюм, обещавший превратить меня на
арене в посмешище, подгонка этих тряпок при свече — все наталкивало на мысль, что я ввязался в безумную затею и что закончиться она может только окончательным провалом или
моим продырявленным трупом на песке. Я предпочитал второй вариант. Уже под утро, закончив свой труд, я мысленно
приготовился к смерти. Другого выхода нет. Придется умереть. Меня охватила такая решимость, что я на полном серьезе стал приводить в порядок свои пожитки, как поступают
перед неизбежной гибелью. У меня хранилась пачка писем,
настолько мне дорогих, что на ночь я клал их под подушку. Я
еще раз перечитал письма, сердце заныло. Мне пришла в голову пугающая мысль, что, как только я умру, они попадут в
чужие руки и скомпрометируют мою возлюбленную, а ведь
она замужем, поэтому я, чувствуя себя истинным рыцарем,
сжег их одно за другим на пламени свечи. Потом сел на край
кровати, проэкзаменовал свою совесть, мысленно простился
с родными, повесил перешитый костюм на стул, не смея лишний раз подвергать его проверке на прочность, задул огарок
свечи и погрузился в последний земной сон, такой спокойный, что сам удивился. Завтра я умру. Решено.

1. Служители арены, одетые в красные ливреи и прозванные так в шутку,
по аналогии с учеными обезьянками (monos sabios), изображавшими в середине XIX в. цирковую корриду.

[117]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

Прелестное лицо валенсианки
Расстояние между рогами быка составляло метра полтора.
Раздумывая над тем, как к нему подобраться, чтобы его заколоть и избежать удара рогом, я таскался за ним по арене на глазах у тысяч валенсианцев, с сочувствием смотревших на меня с
трибун. После каждой пробежки я ощупывал штаны, боясь, что
костюм опереточной куплетистки расползется на мне по швам.
“Как же убить этого быка?” — растерянно думал я. И, едва улучив
подходящий момент, я приготовился к удару, одновременно
оценивая прищуренным глазом, есть ли у меня шанс увернуться. Шанса не было. Тогда я зажмурил оба глаза и бросился со
шпагой вперед, вложив в удар всю свою душу. Мне показалось,
что я чувствую, как сталь входит в плоть зверя, но в тот же момент я получил удар в живот и взлетел в воздух. Осознав, что лежу на песке, я сразу понял: шпага осталась у меня в руке. Я встал,
уверенный, что никогда не смогу убить этого быка, и мне придется снова пережить севильский кошмар. Я поднял мулету, готовый продолжить безнадежный бой со своим непобедимым
противником, но вдруг, не веря своим глазам, увидел, как необъятная туша кренится, словно корабль в бурю, клонит голову
к земле, раскорячивает ноги и, сделав несколько шагов назад,
падает, будто подкошенная. Грянули такие овации, каких я в
жизни не слыхивал. Бык лежал у моих ног, убитый первым же
ударом, во время которого я так неистово сжал рукоятку, что не
успел вовремя ее отпустить и улетел в воздух вместе с клинком.
С этой минуты моя репутация была восстановлена. Второй бык
оказался не менее огромным и чудовищным. Я с большим энтузиазмом проделывал пассы с капоте и мулетой, но, при выполнении одного из них, когда я опустился на колено, бык изловчился и распорол мне ногу. Меня отправили в медпункт, но
честь моя была восстановлена, и валенсианцы отбили себе все
ладоши, пока моносабьос1 несли меня по проходу. Из медицинского пункта меня отправили на носилках в больницу. По дороге я заметил, что в толпе детворы, бежавшей за моими носилками, шла красивая девушка. Я попросил санитаров раздвинуть
черную клеенку, чтобы мне было лучше видно. Печальная валенсианка с лицом Богоматери смотрела на меня и медленно
шла за носилками под руку с другой девушкой.
На следующий день, когда в больницу пустили посетителей, я увидел, что она вошла в зал и неуверенно идет по про-

[118]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

ходу, ища глазами мою кровать, но, подойдя ближе, едва осмелилась бросить на меня взгляд и пошла дальше. Появилась
она и на следующий день, и через день. Девушка медленно
проходила по залу дватри раза, словно она здесь случайно, и
задерживалась возле моей кровати лишь на мгновение, успевая мне улыбнуться. Когда я пытался приподняться и заговорить с ней, она смущалась и уходила.
Но на следующий день всегда появлялась снова. Красивое
и строгое лицо той валенсианской девушки в больнице — одно из лучших воспоминаний моей жизни. Долгими больничными ночами, изнывая в жару лихорадки, я вспоминал прекрасное лицо печальной валенсианки, которая каждое утро
на минуту появлялась в ногах моей кровати. Однажды она отважилась принести мне цветы, и я почувствовал, что счастлив, как никогда.
Необработанный алмаз
Я провел в больнице месяц, а выйдя, обнаружил, что в некотором смысле стал известен. Меня удостоили чести выступать поочередно с Хоселито1 вместо раненого Лименьо, а
также пригласили еще на две новильяды, одну — без пикадоров, другую — ночную. За каждую я получил по шестнадцать
дуро, которые отправил своей обнищавшей семье. Я хорошо
выступил на обеих корридах, и газеты меня превозносили.
Один из газетных обозревателей окрестил меня “необработанным алмазом”.
Отзвуки моих успехов в Валенсии докатились до Севильи,
и Кальдерон, как и прежде, объявлявший меня на всех углах
истинным феноменом тавромахии, попросил прислать пятьдесят экземпляров газеты со статьей “о необработанном алмазе”, чтобы сунуть их под нос тем, кто в меня не верил.
Обстановка понемногу складывалась в мою пользу, и пришел момент, когда Кальдерон сообщил мне, что пора возвращаться в Севилью. Различные общины города организовали
несколько новильяд для сбора средств на пасхальные шествия. На эти корриды нанимали двух начинающих тореро, уже
получивших определенное признание, чтобы они порадовали публику своим талантом, а третьего выбирали из неизвестных или мало известных тореро. Это скромное место занял я,
войдя в команду тех, кого отобрали в Братстве Святого Бернардо для участия в корриде 21 июля 1912 года.

1. Хосе Гомес Ортега, один из самых знаменитых тореро Испании, близкий друг и соперник Бельмонте. Погиб на арене в возрасте 25 лет.

[119]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

Триумф
В начале той корриды, ставшей моим посвящением в тореро, моим решающим триумфом, был момент, когда я совершенно пал духом. Первого быка встретил своим капоте Ларита, невероятно грациозный и смелый тореро, позднее
заработавший бурные аплодисменты за красиво исполненный
отвлекающий маневр. Затем наступила очередь Посады, он тоже сорвал горячие аплодисменты, после чего пришла моя очередь. Не успел я развернуть капоте, как бык вырвал его у меня
из рук. В бою со вторым быком Ларита снова отличился четко
рассчитанным отвлекающим маневром, следом за ним заслужил овации его явный конкурент Посада. Наступила моя очередь, и в первой же атаке бык снова вырвал у меня капоте. Я подобрал его и попытался сделать пас, но зверь в третий раз унес
мой капоте, словно развешенную на рогах тряпицу. Ларита, заметно рисуясь, поспешил меня обогнать, эффектно простер
руку к загривку быка, сдернул капоте и церемонным жестом
протянул мне. Меня словно парализовало. Выставив себя на
посмешище, я совершенно пал духом. С чего я взял, что могу
быть тореро? “Ты просто жалкий выдумщик, — думал я, — и после нескольких удачных новильяд без пикадоров вообразил,
что все можешь”. Когда выпустили моего быка, я вышел ему навстречу и на третьем пассе услышал пронзительный крик вскочившей на ноги толпы. Что я такого сделал? Не обращая внимания на публику, на остальных тореро, на самого себя и даже
на быка, я стал вести бой так, как много раз вел бой в одиночку на пастбищах и выгонах, другими словами, словно вычерчивая его на доске. Говорят, что в тот день мои пассы с капоте и
последняя терция стали для всех настоящим открытием. Не
знаю, не могу судить. Я сражался так, как считал правильным,
забыв обо всем на свете, кроме веры в то, что делаю. С этим быком я впервые в жизни сумел полностью насладиться азартом
корриды, совершенно забыв о толпе. Во время одиноких боев
в чистом поле у меня сложилась привычка заводить с быком
разговор, и в тот день я тоже затеял долгий разговор со своим
противником, одновременно проделывая мулетой все арабески заключительной терции. Когда я не знал, как расшевелить
зверя, я опускался на колени между его рогами, наклонялся к
его морде и шептал:
— Давай же, бычок, нападай!
Потом вставал, снова разворачивал перед ним мулету и
продолжал монолог, стараясь его разлить:
— Ну же, бык, рассердись как следует, — говорил я ему. —
Не робей, парень, ничего с тобой не случится! Давай! Видишь? Что? Устал? Ну, нападай! Не будь трусом! Нападай!

[120]
ИЛ 9/2020

Я провел идеальную третью терцию и теперь стоял между
рогами быка, едва слыша крики толпы, отдаленным гулом
звучавшие у меня в ушах. В этот момент бык распорол мне
бедро. Я был так одержим боем, что даже не заметил этого. Я
вонзил шпагу, и бык рухнул к моим ногам.
Обезумевший народ ринулся на арену. Я почувствовал, что
взлетаю в воздух, меня подняли над морем голов, и я поплыл
по людскому океану. Помню, когда меня несли к Главным воротам1, я увидел у барьера одного старика из числа заядлых
поклонников корриды — в съехавшей на шею широкополой
шляпе он простирал руки к небу, призывая его в свидетели чуда, которое увидели его старые, полные слез глаза. На плечах
толпы я проехал по мосту и улицам Трианы. Обессиливший
от эмоций и шума, одуревший от боли, причиняемой никем не
замеченной раной, я впервые услышал крик: “Вива Бельмонте!”, и этот крик меня поразил, привел в полную растерянность. Я въехал в ворота своего дома на плечах человеческой
массы, умудрившейся просочиться даже в мое нищенское жилище, где меня, как куклу, опустили на единственную кровать.
Рана сильно кровоточила, я чувствовал, что теряю сознание,
вокруг меня сгрудились мои несчастные, потрясенные родственники, а на улице неистово надрывалась толпа:
“Вива Бельмонте!”

Документальная проза

11. Очарование и хлопотность славы
После триумфа в Севилье у меня появилось ощущение, что я
всего достиг. Оставалось только сохранить успех. Канули в прошлое тревоги, бесконечные сомнения в себе, подспудное отчаянье. Я почувствовал, что больше никогда не сдам позиций.
После той корриды я настолько уверовал в себя, что уже на
следующее утро, имея в кармане пятьдесят заработанных дуро, решил собрать вместе нашу семью и вернуть домой своих
несчастных братишек и сестренок, разбросанных по благотворительным учреждениям Севильи. Чтобы отметить победу, я повел всех обедать в “Ла Бомбу”, знаменитую харчевню,
где за небольшие деньги можно было наесться до отвала, а тамошний суп вообще казался мне верхом мечтаний.
Контракты посыпались дождем. Импресарио спешили поживиться на моем успехе. В следующее воскресенье я высту-

1. Особо отличившегося тореро принято выносить на плечах через
Главные ворота арены.

1. Настоящее имя Эухенио Муньос Диас (1885—1936) — испанский романист и публицист, известный как яростный противник корриды и искусства фламенко.

[121]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

пил на корриде в СанлукардеБаррамеде. И не отказал себе в
удовольствии эдаким важным сеньором прогуляться по пляжу и впервые попробовать лангустов.
С тех пор я участвовал во всех корридах, в каких только
мог. В оставшиеся месяцы сезона я побывал на более чем двадцати новильядах в окрестностях Севильи: в Утрере, Санлукаре, Мороне, Игуэре, СантаОлалье, Эсихе, Фрегенале и Пиласе. Помимо этого ездил на корриды в Кадис, Убеду,
Картахену, СанСебастьян и Барселону. В Барселоне мне довелось сделать несколько сенсационных открытий, и, едва
вернувшись в Триану, я поспешил поделиться ими со своими
приятелями. Первое — это женщины легкого поведения, гулявшие по Рамбле в шляпках, а второе — каталонцы, носившие в кармане табак только для себя и никого другого. Я рассказывал в СанХасинто эти невероятные факты, но друзья
отказывались верить.
В СанСебастьяне мне пришлось заколоть шесть быков,
так как мой напарник Посада был ранен в первом же бою.
Изза недостатка навыка и изза жесткой требовательности к
себе я никогда не соглашался закалывать больше двух быков,
но, когда обстоятельства складывались так, как в той корриде, я умел взять себя в руки, собраться с силами и сделать все,
что от меня требовалось. Невозможно описать каждую мою
корриду. Жизнь профессионального тореро, однажды войдя
в привычное русло, утратила свою эмоциональность и новизну и уже не оставляла таких ярких воспоминаний о каждом
эпизоде, как в тот период моей жизни, который я назвал бы
героическим. Выступления проходили то с большим, то с
меньшим успехом, и вихрь популярности быстро закручивался вокруг моей незначительной персоны. На ярмарке в Эсихе
публика приняла меня особенно горячо. В тот вечер я полностью увлекся боем, что с тореро случается достаточно редко.
Публику заразил энтузиазм, вложенный мной в каждое движение, и, когда я, довольный завершающей терцией, поднял
глаза к трибунам, меня захлестнула гордость. Тысячи людей
устроили мне бешеную овацию. Охрипшая от восторженных
криков толпа донесла меня на плечах до постоялого двора.
Позднее я обнаружил на лодыжке следы ногтей какогото рьяного энтузиаста. Короче — все, как в устрашающих рассказах,
которые пишет о корриде Эухенио Ноэль1.

[122]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

В тот вечер, слегка одурев от разгоряченной толпы, я незаметно улизнул с постоялого двора и, надвинув шапку на глаза,
отправился к ярмарочным павильонам и каруселям. Мне хотелось испробовать те ребяческие удовольствия, о которых я
страстно и безрезультатно мечтал все детство. Я отлично проводил время на каруселях, когда меня отыскали по поручению
дона Педро де Борбольи, чтобы представить какимто важным господам, выразившим желание познакомиться и пообщаться с “феноменом”.
На следующий день эти господа потащили меня кататься в
открытом экипаже, поандалузски запряженном пятеркой лошадей. Они торжественно провезли меня по территории ярмарки, и повсюду из павильонов выходили люди, угощали меня вином и поздравляли.
Миф о Хуане Бельмонте
Меня подхватила волна взрывной, молниеносной популярности. Горячее дыхание толпы способно опьянить любого человека, даже самой твердой воли, а я, ошалевший мальчишка,
естественно, потерялся в море неоправданной лести, безумных восторгов и незаслуженных похвал. Восхищение окружающих буквально не позволяло мне продохнуть. Годы спустя,
став известным во всей Испании и в Америке, я уже не так
сильно ощущал внимание толпы, баловавшей меня, но и следившей за каждым моим движением, как в то время, когда моя
популярность еще не вышла за пределы округи, и легендой я
был только для севильцев и трианцев. Растекаясь по миру, моя
популярность утратила свою интенсивность. Но в те времена я
был не просто я, но частица каждого севильца. Из меня создали пафосный символ, в котором каждый видел чтото свое.
Добропорядочные отцы семейства восхищались тем, что я сумел восстановить семью; мечтательные юнцы видели во мне
воплощение своих будущих успехов; горемыки успокаивали себя тем, что и мне пришлось хлебнуть немало; обездоленные и
лишенные всяких возможностей тореро напоминали себе, что
и я пережил немало лишений, но всетаки сумел их преодолеть; скромники, считавшие себя некрасивыми, неуклюжими
и скучными, утешались тем, каким некрасивым, неуклюжим и
угрюмым был я. Каждый видел в моем сказочном триумфе возможность собственного триумфа. Они помнили меня таким
ничтожным, неприметным, настолько далеким от образа непобедимого героя, что несмотря на собственные слабости
ощущали свою причастность к моим достижениям.
Севилья была одержима моей персоной. Споры в тавернах, народные гулянья, газетные полемики, куплеты сигиди-

[123]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

лий, даже песенки, которые распевали девочки на городских
площадях — все вертелось вокруг мифа о Хуане Бельмонте. Я
начал уставать от постоянного присутствия толпы. Иной раз
я даже на улицу не выходил, чтобы только избежать всеобщего внимания.
Когда я служил в армии в Севилье, нашего генерала постоянно терзали подозрения, что в казарме со мной слишком церемонятся. Полковник отдал по этому поводу строгий приказ: обращаться со мной точно так же, как со всеми
новобранцами, и немедленно отправить на учебный плац.
Помню то утро, когда я маршировал в строю по улицам города, а люди, заметив меня, бросались за нами вслед и умильно
кричали: “Хуан! Хуан!”. Когда мы шли обратно, новость уже
облетела всю округу, и нас поджидала плотная толпа — разразившись аплодисментами, мои земляки со свойственной им
горячностью обступили меня со всех сторон. Поджидал нашу
колонну и генерал — он хотел убедиться, что я действительно
ходил на учебный плац, а, убедившись, стал свидетелем того,
как люди, порушив стройные военные ряды, окружили меня
и пытались унести на плечах, испортив весь учебновоспитательный процесс. В тот же день генерал отдал приказ, чтобы
новобранец Хуан Бельмонте ни при каких обстоятельствах
больше не выходил в город в составе своей части.
Когда на человека обрушивается такая слава, какая обрушилась на меня, он оказывается перед ней в долгу. Все, что
принадлежит ему, отчасти принадлежит и другим: его личная
жизнь, его переживания и, конечно, его деньги. Двадцать с
лишним коррид первого сезона принесли мне десятьдвенадцать тысяч песет, которые я предусмотрительно поручил заботам своего падрино, дона Франсиско Эрреры. Каждую субботу Эррера выдавал мне пятьдесят дуро, но в воскресенье,
самое позднее в понедельник, от них ничего не оставалось. И
дело не в том, что я их транжирил. Просто каждый человек
чувствовал себя вправе на них рассчитывать, а я тщеславно
соглашался раздавать все, чем располагал. Иногда я ходил в
кафе, и на моем пути выстраивались попрошайки — они обирали меня посменно — и каждый раз дело заканчивалось тем,
что, сев за столик, я вынужден был просить официанта обслужить меня в долг, потому что расплатиться мне было уже нечем. Меня избрали почетным членом и почетным президентом бесчисленного множества какихто подозрительных
обществ и торжественно наградили красочными дипломами,
на которые полагалось отвечать соответствующими денежными подношениями. Традиция требует, чтобы современный тореро жил именно так, поэтому приходилось покорно

[124]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

и благодарно соглашаться. Единственным человеком, не желавшим с этим покорно и благодарно соглашаться, был мой
отец — он учинял попрошайкам чудовищные скандалы и серьезно подрывал мою популярность.
Еще одна обременительная дань славе — позволять великодушным почитателям превращать тебя в марионетку. Поклонников разочаровывать нельзя, а поклонниц и подавно. Однажды я шел в задумчивом настроении мимо постоялого двора, где
какието мои почитатели шумно пировали в компании четырехпяти веселых дам — видимо, тоже страстных моих поклонниц. Хочешь не хочешь, пришлось уделить время гулякам и их
разухабистым подругам. Одна из дам, весьма невпопад прозвавшая себя нежным именем “Козочка”, вдруг воспылала ко
мне любовью и, отвергнув пригласившего ее кавалера, объявила о своем героическом решении принадлежать только мне
или могиле. Я отбивался со всем упорством человека, привыкшего иметь дело с разъяренными животными; но мой уважаемый почитатель, поклонник этой дамы, счел за большую честь
уступить мне свою страстную Козочку. Я попал в одну из самых
тяжелых ситуаций за всю свою профессиональную жизнь.
Мир велик
В следующем году я начал выступать уже в феврале. В двух
новильядах в Барселоне мне помогла удача. Меня пронесли по
Рамбле на плечах, а одна местная газета выразила протест в связи с тем, что такой культурный народ, как каталонцы, устраивает такие позорные, по мнению газеты, зрелища. Уже на этих
корридах меня начали стравливать с Хоселито, возглавлявшим
тогда список начинающих тореро. Специально для того, чтобы
увидеть меня на арене, в Барселону приехал один газетный обозреватель из самых горячих поклонников Хоселито и объявил,
что никакой я не “феномен”, хотя тореро хороший.
Еще две новильяды прошли в Валенсии, а затем я вместе с
Посадой и Кортихано поехал в Тулузу. Моя первая встреча с
Францией стала для меня настоящим потрясением. Все, что я
увидел, показалось мне невероятным. Во время этого путешествия я понял, что мир — это нечто большее, гораздо большее,
чем представлялось нам, когда мы собирались у киоска в
СанХасинто. Судя по всему, в этом мире можно было жить совершенно подругому, думать подругому и руководствоваться
совсем другими побуждениями. И жизнь эта была куда лучше,
комфортней и приятней.
К нам в гостиницу пришли симпатичные девушки — они хотели поближе рассмотреть костюмы тореро и хохмы ради начали примерять их прямо на наших изумленных глазах. Как же

Первый приезд в Мадрид
Я поучаствовал еще в одной корриде в Барселоне, потом в
Бильбао и, наконец, со своим ореолом “феномена”, причинявшим мне немало беспокойства, явился в Мадрид. Мы приехали туда в паре с Посадой, и наш успех в последних новильядах
закрутил вокруг нас такую шумиху и споры, что мадридские
почитатели корриды уже нас поджидали. Прежде чем мы добрались до столицы, к нам в поезд подсел модный в то время
репортер Соборный Домовой1 и взял у нас интервью, а позднее раскрыл всю нашу подноготную читателям газеты “Эральдо”. Это придало дебюту в Мадриде оттенок важного события.
Домовой, большой мастер раздувать сенсации, лично проводил нас с вокзала в театр “Ромеа”, где в тот вечер танцевала
Пастора Империо2, представил нас ей и сфотографировал
всех вместе. Тогда я даже не догадывался, какой вызов мы бросаем Рафаэлю Гальо3, совсем недавно расставшемуся с Пасторой. Я был тогда безмерно далек от всяких рекламных трюков
и скандальных выходок. А Домовой, создав эту рекламу и под-

1. Псевдоним журналиста, публициста, писателя, драматурга и режиссера
Аделардо Фернандеса Ариаса (1880—1951), известного в то время своими
скандальными публикациями.
2. Сценическое имя известной цыганской исполнительницы фламенко
Пасторы Рохас Монхе (1887—1979).
3. Настоящее имя — Рафаэль Гомес Ортега, знаменитый тореро из династии тореро, старший брат Хоселито. Его брак с Пасторой Рохас Монхе
продлился около года. Гальо поиспански означает “Петух”.

[125]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

весело они смеялись, нацепив на себя штаны тореро, подпоясавшись кушаком и принимая перед зеркалом абсурдно напыщенные позы! Больше всего нас ставил в тупик тот факт, что
нас они практически не замечали, но, несмотря на кажущуюся
непринужденность, умели легко поставить на место любого
иберийца, не привыкшего шутить с таким серьезным делом,
как сластолюбие. Эта непростая стратегия веселых тулузских
девушек, заставлявшая моих компаньонов театрально хмурить
лбы, лично меня привела в отличное расположение духа.
Я горел желанием приехать в Триану и поскорее все это рассказать. Но мои приятели, услышав от меня столь невероятные
байки, решили, что я превращаюсь в фантазера. Они не хотели
верить, что существует другая жизнь и другие женщины, не похожие ни на наших строгих барышень, мечтавших только выйти замуж, ни на местных “гулящих” особ. Но я теперь знал, что
мир велик, что есть люди с более легким характером, умеющие
развлекаться и радоваться жизни так, как никогда не развлекались и не радовались мы. Люди, умеющие жить подругому.

[126]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

готовив мое торжественное вступление в Мадрид, обратился
ко мне с просьбой:
— Завтра я буду сидеть в первом ряду вместе с Челито1. Вы
ведь посвятите мне быка, не правда ли?
Чувствуя себя обязанным, я обещал.
Коррида должна была начаться 25 марта, но ее отложили на
день изза дождя, что только подогрело страсти желавших
взглянуть на так называемых “феноменов”. Я вышел на арену,
настроившись на успех. Пятью первыми верониками я привел
публику в восторг, и на выходе из рекорте так близко подпустил
быка, что получил удар кончиком рога в бедро. С той минуты
благосклонная мадридская публика была завоевана. Когда пришло время заколоть быка, я взял оружие и направился к первому ряду трибуны, на которой сидели Домовой и Челито. Зрители поняли, что я собираюсь посвятить быка репортеру
“Эральдо”, и страшно возмутились. Со всех сторон летели крики: “Нет! Нет!”
Я сразу понял, в чем дело, но сделал вид, что ничего не замечаю, и продолжал спокойно идти вперед, пока не остановился
напротив журналиста, держа в поднятой руке шляпу. На меня
обрушился настоящий ураган криков и свиста. Непопулярность
Домового обернулась против меня, я отлично понимал, что
этим посвящением навлекаю на себя гнев мадридской публики.
Но я дал человеку обещание и сдержал его. Не очень легко идти
наперекор трибунам, но — какого черта! — раз уж выпал такой
случай, нужно это сделать, пусть даже на карту поставлено все.
Дурное впечатление, произведенное моим поступком,
вскоре развеялось, поскольку мне повезло: я заколол быка в
хорошем бою, разодрав в последнем броске штаны, и с этого
момента мадридская публика стала так же страстно восхищаться моим стилем, как и севильская. Когда вечером я заходил в кафе на улице Алкала или на площади ПуэртадельСоль,
меня узнавали и приветствовали аплодисментами и криком.
Мадрид был покорен.

12. “Не хватало тебе только умереть
на арене !”
Сезон 1913 года оказался самым трудным в моей карьере. После
дебюта в Мадриде я стал причиной беспощадной борьбы между

1. Сценическое имя популярной куплетистки Консуэло Портелы (1885—
1959), исполнительницы песенок пикантного содержания.

1. Прозвище знаменитого испанского тореро Рафаэля Мартина Санчеса
(1841—1900).

[127]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

поклонниками и хулителями моего стиля. Без бахвальства могу
сказать, что эта эпоха была одной из самых драматичных в истории корриды. Арены ломились от людей, ожидавших и боявшихся, что меня вотвот убьет бык, и твердое обещание специалистов предъявить мой труп, поскольку так бой вести нельзя,
создавало вокруг меня настолько напряженную атмосферу, что
среди публики то и дело вспыхивали нешуточные распри.
Существовала целая математическая теория, на мой взгляд,
совершенно бессмысленная, о том, какая территория принадлежит быку, а какая — тореро. Все признавали аксиому, высказанную Лагартихо1: “Если оказаться в этой точке арены, тебе
придется убраться самому или тебя уберет бык”. Но у быка нет
территории, он существо неразумное, и ни в одном земельном
кадастре его территория не значится. Вся территория принадлежит тореро, поскольку он — единственное разумное существо
в этой игре, и, стало быть, ему достается все — целиком и полностью.
Зрители, видя мое презрение к законам, которые они считали чуть ли не законами природы, хватались за голову и кричали: “Он непременно погибнет: или тебе придется убраться
самому, или тебя уберет бык”. Я никуда не убирался, быки
медлили с убийством, а знатоки корриды, вместо того чтобы
признать существование других способов ведения боя, что
было бы и проще, и разумнее, устраивали истерический крик
и называли меня самыми несуразными прозвищами: “землетрясением”, “бедствием”, “феноменом” — и прочими эпитетами в том же роде. Думаю, единственным феноменом в данном
случае было всеобщее непонимание. То, что теперь, через
двадцать лет, знает каждый, тогда никак не могли взять в толк
большие специалисты. А это был всего лишь мой взнос в искусство боя с быками.
После того как я во второй раз выступил в Мадриде, один
из самых знаменитых обозревателей, Дон Модесто, встал на
мою сторону и написал, что я выступаю в совершенно новой
манере, в которой до меня не выступал никто, не исключая Лагартихо, Фраскуэло, Герриту, Эспартеро, Фуэнтеса, Бомбиту,
Мачако и всех Гальо. Столь смелое утверждение вызвало бурю
эмоций, а я лишь изумленно за ней наблюдал. Как всякий человек, я верил, что знаю правду, поэтому и говорил ее. Говорил
без всякого притворства, на всех аренах, с капоте и мулетой в
руках. У меня не было обширной практики, я не очень разби-

[128]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

рался в теории, еще не набрался опыта и, ко всему прочему,
был настолько болен, что еле держался на ногах. Я плелся на
арену, разворачивал капоте и старался провести бой самым
лучшим образом. Вот и все. Но какие же изза этого кипели
страсти! Никто не верил, что я сражаюсь сознательно и по правилам. Людям удобнее было считать, что я чокнутый, безрассудный тип, настоящий самоубийца из числа тех, кому “голод
страшнее”1. Вместо расчетливой и разумной, необходимой тореро смелости, которой я действительно обладал, мне приписывали какуюто безрассудную отвагу вымышленного героя,
сверхчеловеческое, совершенно не свойственное мне презрение к жизни. Столь патетичный настрой публики вполне объяснял, почему мой вклад в традиционное искусство корриды
вызвал такие бурные страсти, ставшие, по моему мнению, одним из самых напряженных моментов в истории боя с быками.
Бой с быком как духовное упражнение
Во второй раз я вышел на арену Мадрида уже совершенно
больной. Я с трудом стоял на ногах. Плохо залеченные старые
болячки вытянули из меня все силы, и я держался на голом энтузиазме, на душевном подъеме, возникшем благодаря триумфальному взлету. На улице я шагу пройти не мог. А на арене во
время моих выступлений люди вскакивали с мест, боясь перевести дыхание. Я говорю это только для того, чтобы подтвердить свой тезис: искусство корриды в первую очередь основано на твердости духа. Физически слабый человек, каким я был
в ту пору, не смог бы ничего добиться в деле, требующем недюжинной силы. Если бы самыми важными в корриде были физические, а не психологические силы, я бы никогда не достиг
своего триумфа.
Много лет спустя в Северной Америке один журналистянки пришел брать у меня интервью и во время разговора с утомительной бесцеремонностью и неприкрытым изумлением
то и дело оглядывал меня с ног до головы. Оглядывал и спрашивал поанглийски у моего приятеля, выполнявшего роль
переводчика: “Это и есть король корриды?” И снова бесцеремонно разглядывал меня, сравнивая с имевшимся у него
портретом, и снова недоумевал: “Вы уверены, что это и есть
король корриды?” Причина его недоумения была понятна, и
настроение у меня испортилось. Я встал, показывая, что интервью закончено, и попросил приятеля перевести: “Скажите этому типу, что да, я и есть король корриды... И не надо ме-

1. Так ответил Эспартеро на вопрос о том, не боится ли он рогов быка.

[129]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

ня разглядывать! Еще скажите ему, что быков убивают не кулаками, а если он поймет, добавьте, что коррида — это духовное упражнение, настоящее искусство. Пусть уходит”.
Именно так и никак иначе я добился тогда успеха в Мадриде. Впрочем, хоть я сам, окрыленный энтузиазмом и победами, не отдавал себе в этом отчета, но некоторые мои друзья
понастоящему испугались, заметив, что физически я превратился в полную развалину. Фернандо Гильис поговорил с моим агентом, Антонио Сото, и оба пришли к выводу, что мне
нужно отдохнуть и подлечиться. На мое счастье, мной занялся великолепный врач и любитель корриды, доктор Серрано,
которому я обязан не только здоровьем, но, возможно, и жизнью. Я укрылся в Севилье, доктор Серрано постоянно навещал меня, и буквально через несколько дней мне стало лучше.
Однако не такто просто отделаться от побочных эффектов популярности. Предписанный мне полный покой непрерывно нарушали толпы друзей и поклонников, не оставлявшие меня ни днем, ни ночью.
Они силком таскали меня на праздники и экскурсии, заставляли пить спиртное и, в конечном счете, выматывали и утомляли хуже корриды. На меня давила жадность импресарио и моя
собственная жадность, и через двадцать дней, толком не долечившись, я вернулся к корриде. В Испании было столько желавших меня увидеть, что я всю неделю ежедневно менял арены: во
вторник в Эсихе, в среду в Уэльве, в четверг в Севилье, в пятницу в Картахене, в субботу в Осуне и в воскресенье в Бадахосе.
Ехать в Бадахос я уже физически не мог. Мой агент отправил телеграмму, что я болен, но в тот же день к нему явились полицейские и препроводили его к губернатору Севильи, который сообщил, что получил телеграмму от губернатора Бадахоса и что
Хуану Бельмонте следует как можно быстрее прибыть на корриду, в противном случае в городе возникнут серьезные беспорядки. Город наводнен тысячами приезжих со всей Эстремадуры и
из Португалии, и они угрожают мятежом, если я не явлюсь.
Пришлось ехать, но с условием, что со мной поедет другой матадор и заменит меня, поскольку я мог обещать лишь выйти на
арену, чтобы успокоить страсти.
Веренице всевозможных обязательств не было конца. Если в воскресенье я участвовал в корриде в Бадахосе, то как я
мог пропустить в понедельник корриду в Пособланко? И так
далее. Мне хватило сил еще на одну корриду в Линаресе, но
после нее я окончательно свалился.
Отдохнуть я смог всего две недели. Друзья советовали мне
не выступать, доктор Серрано впадал в ярость при одном слове “коррида”, но вокруг меня сформировался настоящий заго-

[130]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

вор дельцов, да и сам я, едва встав на ноги, уже жаждал вернуться на арену. Первого июня я вновь развернул капоте в Малаге.
Потом выступил в Антекере и Уэльве, а восьмого числа приехал в Валенсию.
Завод у куклы на исходе
Коррида в Валенсии прошла плохо. Публика возмущалась
и оскорбляла нас с той минуты, как мы вышли на арену, и до
той минуты, пока с арены не вытащили последнего быка. Что
бы я ни делал — утихомирить озлобленных зрителей мне не
удавалось. Когда коррида закончилась, я спросил у импресарио, в чем причина этой непонятной ярости.
— Люди недовольны, — сказал он. — Им кажется, что тебе
подыгрывают организаторы и помогают добиваться легких
побед. Прошел слух, что ты не хочешь участвовать в большой
и трудной новильяде, которая сейчас идет.
— Объявите, — сказал я, — что послезавтра я выступлю на
этой новельяде.
В тот же вечер мне пришлось ехать в Мадрид, поскольку
там на следующий день у меня была запланирована коррида, и,
едва она закончилась, прямо с арены я вернулся в Валенсию,
чтобы утихомирить валенсианцев и сразиться с трудными быками, как они того желали. Аплодировали мне так же яростно,
как два дня назад освистывали. Такова публика! И снова прямо
с арены я поехал на станцию, потому что на следующий день
мне предстояло еще одно выступление в Мадриде.
На следующий день я вышел на арену Мадрида совсем без
сил. Когда выпустили первого быка, я с трудом пошел ему навстречу, встал как можно устойчивее и, управляя быком не
столько руками, сколько волей, проделал пять вероник — медленных, плавных, едва ли не лучших в своей карьере. Я не
двигался с места. Публика ревела от восторга. На завершающей фазе рекорте бык сбил меня с ног и наподдал копытом,
оставив лежать на арене в разодранном костюме. Меня подняли, как кучу рваных тряпок. Почувствовав, что моносабиос
несут меня по проходу, я с облегчением закрыл глаза. Опьяневшая от восторга толпа оглушительно ревела вокруг, но я,
пребывая в полубессознательном состоянии, слышал этот
рев как далекийдалекий, невнятный шум. В медицинском
пункте меня положили на операционный стол — я лежал неподвижно, с закрытыми глазами, едва воспринимая окружающее. Пришел врач, надел халат, достал инструменты, и, когда
на мне начали расшнуровывать мои разодранные штаны, чувства и мысли меня покинули. Я погрузился в блаженный сон.

Мои друзья интеллектуалы
Оказавшись в Мадриде, я в первый же вечер зашел в кафе
“Форнос”1 и случайно сел рядом с тем столом, где обычно собирались писатели и художники. В их компанию входили
скульптор Хулио Антонио, Ромеро де Торрес, дон Рамон дель
ВальеИнклан, Перес де Айала, Энрике де Меса, Себастьян Миранда и некоторые другие.
В первый же вечер Себастьян Миранда сделал набросок
моего портрета, и мы както сразу с ним подружились. Я ходил к нему в студию на улице Монтальбан, меня сильнейшим
образом притягивала удивительная жизнь художников и писателей, осененная, как мне тогда казалось, ореолом богемности и романтизма. С первого дня я старался завоевать их
симпатию и с удивлением замечал, что они невероятно ко
мне благосклонны. Я приходил в студию Миранды, тихонько
садился в углу и слушал их дискуссии, стараясь понять, о чем
идет речь. Задача была не из легких: для меня началась трудная эпоха тренировки ума, когда приходилось долгими часами вникать в то, что я слышал. Вскоре я начал немного разбираться в происходящем и заметил, что, несмотря на
разницу в стиле и языке, существовало некое странное сходство между этими бунтарями, художниками, писателями и
анархистами из моей трианской компании. Чтото в них было общее.
Путь к пониманию потребовал от меня невероятных усилий. Воровать апельсины в окрестностях Севильи и вдруг
оказаться в компании знаменитых художников, обсуждавших
непонятные философские и эстетические проблемы — переход чрезвычайно резкий. Вскоре я уже не мог представить себе жизни без этих столь непохожих на меня людей, и часто
даже ночевал в студии Миранды. Хулио Антонио, Энрике де

1. Знаменитое кафе, где собирались известные литераторы и художники.

[131]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

Как мне рассказывали позже, врач в тревожной тишине
тщательно меня осмотрел. Я не подавал признаков жизни.
— Что с ним? — взволнованно спросил мой помощник.
— Спит, — наконец произнес свой приговор эскулап. — Он
уснул, сеньоры. Единственное, что ему нужно — это поспать.
Но бессердечные люди не дали мне поспать. Они натянули
на меня штаны одного из моносабиос и снова выгнали на арену. Мой успех в тот день превзошел все предыдущие. “Пять вероник, не сходя с места!” — кричали знатоки, хватаясь за голову. Я же кричал: “Пять суток без сна, и каждый день коррида!”

[132]
ИЛ 9/2020

Меса, Перес де Айала, но особенно — ВальеИнклан буквально покорили меня своими яркими индивидуальностями.
Дон Рамон казался мне существом почти сверхъестественным. Както он долго и пристально смотрел на меня, расчесывая скрюченными острыми пальцами свою чудовищную бороду, а потом горячо воскликнул:
— Хуанито, не хватает тебе только умереть на арене!
— Это уж как получится, дон Рамон, — скромно ответил я.

Документальная проза

“Через два часа наступит ночь”
Шестнадцатого октября я вернулся в Мадрид на официальное посвящение в матадоры. На той корриде я выступал, чередуясь с Мачакито и Гальо. День выдался тяжелейший: на арену
одного за другим выпустили одиннадцать быков. Публика пришла, ожидая от меня чегото невиданного, и ни один из доставшихся мне быков не казался ей для этого подходящим. Одного
из них отправили обратно в загон, потому что слишком вялый,
второго — потому что слишком мелкий, третьего — потому что
слишком крупный. Никогда прежде я не видел, чтобы толпа так
долго орала. В тот день, среди непрерывных вспышек злобы, я
пришел к одному простейшему выводу, ценность которого заключается именно в его простоте. Когда вокруг бесновалась
толпа, когда мне казалось, что мир летит в тартарары, что публика сожжет арену, что нас схватят и разорвут на части, мне в
голову пришла простая мысль: “Через два часа наступит ночь, и
все неизбежно кончится. Может, они умрут, может, убьют нас —
все возможно. Но через два часа все успокоится и затихнет.
Нужно только подождать. Два часа проходят быстро”.
С тех пор именно так я думаю каждый раз, когда вижу вокруг
себя пятнадцатьдвадцать тысяч завывающих, как дикие звери,
людей. “Через два часа, — думаю я, — они будут ужинать у семейного очага со своими детишками и милыми женами”.
Несмотря на чудовищные беспорядки, не по моей вине возникшие во время посвящения, мне удалось удачно справиться
с двумя быками, которых, в конце концов, выбрала публика, и
уже в официальном статусе матадора я сложил чемоданы и уехал в Мексику, заключив контракт с компанией “Эль торео”.

13. В Мексике все сумасшедшие
Моя квадрилья отплыла в Мексику из Кадиса, а я поехал в Париж, чтобы в порту Гавра сесть на трансатлантический немецкий пароход “Император”, который за небольшое количество
дней преодолевал расстояние до НьюЙорка и Гаваны. В Па-

риж я прибыл с рекомендательным письмом дона Наталио Риваса1 и в роскошной широкополой шляпе, в которой с важным видом прогулялся по Итальянскому бульвару. Адресат ремендательного письма принял меня приветливо и, поскольку
я выразил горячее желание познакомиться с Парижем за то
время, что оставались до отплытия парохода, повез меня в испанское кабаре под названием “Ярмарка”, где я всю ночь пил
мансанилью и общался с гитаристами, певцами и танцовщиками фламенко. Со мной такое часто случалось. Помню, в Гаване меня очень радушно встретил один мой испанский поклонник и стал упорно зазывать к себе домой, чтобы я непременно
отведал у него самого подлинного косидо2 в мире. Когда я ответил, что уехал из Испании, добрался до Америки и теперь
рискую жизнью на здешней арене исключительно для того,
чтобы не есть косидо, он страшно обиделся. Даже здороваться перестал.
На следующий день я отплыл на пароходе “Император”.

[133]
ИЛ 9/2020

Вернувшись в первый вечер нашего путешествия в свою каюту, я стал раздеваться, напевая одну знакомую песенку. Эта песенка была в то время очень популярна:

Только тут я заметил, что на второй койке в моей каюте
спит какойто англичанин, поэтому на следующий вечер прокрался тихо, как мышь, и разделся совершенно бесшумно. Когда я почти уже лег, англичанин высунулся изза занавески и
попросил:
— O, please! Спойте! Ту песенку, про испанку!
Он так настаивал, что пришлось спеть. После этого каждую ночь мой славный англичанин засыпал только под мои
колыбельные.
Нью-Йорк
Когда мы пришвартовались в порту НьюЙорка, я стоял на
шканцах и видел, как высаживаются на берег сотни эмигран-

1. Известный испанский адвокат, политик и писатель.
2. Традиционное испанское блюдо из турецкого гороха с мясом и овощами.

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

Крути-верти рулетку смело!
И пусть она судьбой играет!
Чтобы испанка — да не пела,
Такого, братец, не бывает.

[134]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

тов, тайком проделавших этот путь в огромном брюхе “Императора”. Толпа обездоленных, в основном евреев и поляков,
теснилась на охраняемых полицией трапах, как загнанная в
узкий коридор скотина. Эти несчастные люди медленно продвигались вперед, таща за собой свои жалкие пожитки, жен и
детишек туда, где их торопливо осматривали агенты эмиграционной службы, примерно так же, как ветеринары осматривают привезенный на бойню скот, и без долгих колебаний
пропускали одних и разворачивали других. Высокие крепкие
policemen бесцеремонно оттаскивали родителей от детей, жен
от мужей, равнодушные к крикам и протестам, тонувшим в общем гвалте, как блеянье напуганных собаками овец.
Не знаю почему, но это зрелище совершенно выбило меня
из колеи. Я угрюмо смотрел на гигантские небоскребы, простиравшие свои чудовищные тени на весь порт, и чувствовал
непонятный страх перед НьюЙорком. Никогда в жизни мне
не приходилось видеть, чтобы так обращались с людьми. Одна
только мысль, что я мог оказаться на их месте, приводила меня в ужас. Я спустился по трапу, судорожно сжимая в кармане
рукоятку купленного в Париже пистолета.
Я ходил по НьюЙорку с пистолетом в кармане и с фотоаппаратом на плече: заметив, что у всех туристов есть такие
штуковины, я решил не отставать.
НьюЙорк мне не понравился. Слишком большой, слишком чужой. Эти ущелья не имели ничего общего с нормальными улицами, суетившиеся по ним муравьи не походили на людей, это нагромождение железа и цемента, мостов и
небоскребов не напоминало город. Идет человек по севильской улице, шумно ступая, чтобы эхо его звучных шагов раздавалось во дворах, разглядывает чужие балконы не запрокидывая голову и зная, что оттуда смотрят на него в ответ, и
наполняет улицу своим грудным, раскатистым басом, когда
приветствует встречного приятеля: “Рафа! Какими судьбами!...”, и тебе приятно его видеть, ты чувствуешь гордость за
то, что ты — человек, что ходишь по такой улице и живешь в
таком городе.
А здесь, в НьюЙорке, где человек никто, а улица — всего
лишь порядковый номер, как можно здесь жить?
Следом — Гавана
Из НьюЙорка мы поплыли на Кубу. Когда я прибыл в Гавану двадцать лет назад, город был совсем другим. Еще хранили дух Испании многочисленные церкви, окрестности Ла Солеты, приземистые дома и широкие, тихие площади, где по
углам из булыжной мостовой пробивалась трава. В то время

Когда тебе принадлежит мир
В Мексике я впервые почувствовал себя совершенно привольно. Мне удалось отключиться от всех забот. Никто меня
не опекал, никто на меня не давил, я наслаждался добрым отношением мексиканских любителей корриды и бездумно позволял своим новым, сумасбродным друзьям, таким необычным, ярким и приятным, втягивать меня в разные затеи. Я
свыкся с мыслью, что все мексиканцы немного сумасшедшие,
и теперь сам с откровенной эйфорией следовал любым безрассудным порывам, которые прежде душил в себе на корню.
В Мексике я немного спятил и подозреваю, что вернувшись в
Испанию, еще некоторое время был не в себе.
Меня окружали самые удивительные персонажи. Я обзавелся приятелями среди очень богатых молодых кутил — затевая
настоящие оргии, они швырялись деньгами налево и направо
и напивались до синевы. Пьянство мне не по душе, и в тех случаях, когда я отказывался продолжать с ними методичный объезд городских пивных, они утаскивали с собой моего коллегу.
Этим коллегой был, естественно, Кальдерон. Иногда под утро,
после долгого ночного кутежа, они вваливались в мой гостиничный номер, в дымину пьяные, и я имел удовольствие, лежа
в кровати, изумленно наблюдать, как они скачут по комнате и
несут всякий бред. С каждым днем я укреплялся во мнении, что
в Мексике все сумасшедшие.
Большойпребольшой бриллиант
Както раз один из моих новых “близких друзей” спросил,
есть ли у меня бриллиант или какоенибудь другое ценное украшение, и, когда я ответил, что нет, недовольно скривился.
Оказалось, что в Мексике престиж приезжих испанских тореро зависел от величины их бриллиантов. Мне было сказано,
что я обязан купить бриллианты, чтобы не разочаровывать
своих поклонников. Я не собирался покупать побрякушки, но,
не желая выглядеть бедняком, важно надул щеки. Каждый раз,

[135]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

Гавана напоминала большой, зажиточный андалузский город
со старинными дворцами и суровыми монастырями.
Самое яркое впечатление произвел на меня один негр. Я
поручил ему отнести свой чемодан в гостиницу, он чтото натворил, уж не помню, что именно, и я в сердцах его отругал,
но каково же было мое изумление, когда этот крепкий, скуластый детина весьма кровожадного вида скривил губы и собрался заплакать, как малое дитя, да еще стал ловить мою руку и пытаться ее поцеловать, словно пес, виновато лижущий
руку хозяина.

[136]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

когда мне предлагали новый камень, я брезгливо осматривал
его и возвращал со словами:
— Слишком мал. Не интересует.
Подобная тактика имела успех и некоторое время помогала мне отбиваться от потока свалившихся на мою голову ювелиров.
Это продолжалось до тех пор, пока один торговец не принес мне бриллиант размером с булыжник, такой здоровенный, что я, честно говоря, не решился вернуть его, сославшись на его недостаточный размер, и, чтобы не ударить
лицом в грязь, вынужден был купить. Я подарил его отцу. Могу сказать, что покупка этого бриллианта, так ни разу мной и
не надетого, возвысила меня в глазах местных любителей
корриды гораздо больше, чем что бы то ни было иное.
Чистейшее позерство
Я быстро перезнакомился со многими важными персонами, по большей части военными, среди которых оказалось немало генералов. Эти бравые господа любили бесшабашные,
дерзкие выходки. Както раз они отвезли меня на ужин к президенту Уэрте, поскольку президент выразил желание со
мной познакомиться. В другой раз я попал на одну из многочисленных мексиканских пирушек, устроенную неким генералом в собственном имении. Гости и хозяин сначала пили, как
одержимые, а затем похватали револьверы и принялись палить по пустым бутылкам. Я сразу сказал, что стрелять не
умею, но меня заставили, и, взяв в руки револьвер, я совершенно случайно с первого раза попал в непростую цель. Остальные гости устроили мне выговор, заявив, что я — кто бы
мог подумать! — профессиональный стрелок и нарочно это
скрыл, чтобы пофорсить и унизить остальных. Но от этого их
уверенность в моей, столь почитаемой мексиканцами удали
только возросла. Славу человека храброго и равнодушного к
опасностям я заработал не столько в сражениях с быками,
сколько в сражениях с генералами.
Один из гостей приехал на новом, только что купленном
мощном автомобиле. У хозяина дома тоже была машина, не
менее мощная, и, как только эти двое напились, тут же вспыхнул спор, чья машина проворней. Страсти накалялись, дошло
до пари. Противники решили устроить соревнование. Они
должны были объехать многокилометровое поместье и установить истину на практике.
Генерал сел на пассажирское место, а за руль посадил механика, импозантного мулата со сверкающими глазами и широким носом. Прежде, чем дали старт, генерал обвел гордым

1. Известный испанский тореро.

[137]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

взором взволнованных свидетелей своего подвига и задержался на мне:
— Ну что, тореро? Поедешь со мной? Не сдрейфишь?
— Что ж, — сказал я и сел в машину.
По чистой случайности среди приглашенных оказался
брат Антонио Фуэнтеса1 и, предвидя дальнейшее развитие
событий, потребовал, чтобы с машины сняли крышу, не позволив нам ехать, пока мы этого не сделали.
Грохнул выстрел, машины бешено сорвалась с места. Мы
мчались, как ненормальные. Дороги в поместье были узкие и
плохие. Вторая машина на старте нас немного обошла и теперь обдавала клубами пыли, не пропуская вперед. Генерал
все больше и больше выходил из себя. Вцепившись скрюченными пальцами в спинку сиденья, он хрипло орал мулату:
— Давай, мерзавец! Быстрей, быстрей! Обгони его, не
трусь!
Мы почти ничего не видели за стеной пыли, поднятой
второй машиной. Обогнать ее было невозможно. Мулат скалил белые зубы в неподвижной улыбке и буравил взглядом
пыльную завесу, выжидая подходящего момента, чтобы обогнать соперника. Шло время, пролетали километры, генерал
совершенно потерял голову: он размахивал руками, бил себя
по лицу и голосил, как ненормальный:
— Немедленно! Обгони его!
Мулат невозмутимо держал руль, глотал воздух открытым
ртом и неотрывно глядел вперед. В какойто момент ему даже
удалось немного нагнать соперника, и некоторое время машины неслись почти впритирку. Заметив это, шофер второй
машины, резко дал газу и, бесстрашно крутанув руль, подрезал нас и выскочил на середину дороги, несмотря на угрозу
столкновения. Генерал вытащил пистолет, приставил его к
затылку мулата и прорычал:
— Обгони его!
Не переставая улыбаться, мулат сверкнул на хозяина глазами и крепче вцепился в руль.
— Сейчас же! Обгони его или я тебя убью! — долдонил свое
этот слабоумный, уткнув дуло в шею шофера, но тот даже не
поворачивал головы.
Я почувствовал, что машина взлетела и больше не касается дороги. Раздался сухой удар, страшный треск, чудовищная
сила сорвала меня с сиденья и швырнула вверх. Мы врезались
в дерево. Больше я ничего не успел понять. Не знаю, сколько

[138]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

прошло времени. Я открыл глаза и обнаружил, что лежу лицом в пыли, но встать не могу. Малопомалу в голове прояснилось. Я ощупал себя. Вроде, цел. А другие?
В пятидесяти метрах от меня вверх колесами валялся наш
автомобиль. Я с трудом поднялся на ноги и увидел недалеко
от себя бесчувственное тело генерала. По его медленному,
еле уловимому дыханию я понял, что он не погиб, хотя вполне этого заслужил. Где же мулат? Я нашел его возле машины,
залитого кровью и без сознания. Я хотел помочь обоим, но
мало что мог. Оставалось только ждать, когда подоспеет помощь. Я посмотрел на автомобиль и пришел в ужас, представив, во что бы мы превратились, если бы чудовищный удар
не разбросал нас в разные стороны. Брат Фуэнтеса спас нам
жизнь, когда настоял на том, чтобы с машины сняли крышу.
И тут я вспомнил про висевший на боку фотоаппарат, и подумал, что было бы занятно сфотографировать эту сцену, пока нас не приехали спасать. Я открыл чудом уцелевший футляр и сделал несколько снимков. Эти снимки хранятся у меня
до сих пор.
Когда гости примчались нам на подмогу и увидели двух моих компаньонов в крови и без сознания, а меня — на ногах, увлеченного фотосъемкой, они обомлели. Что я за человек?
Как могу сохранять такое самообладание?
Этой историей я заслужил больше уважения, чем выступлениями на арене. Таковы мексиканцы. Сумасшедшие. Все до
одного.
Очарование Мексики
Двадцатого февраля я отплыл в Испанию вместе со своей
квадрильей, состоявшей из Вито, Сентимо, Кальдерона,
Пинтураса и Пилина. Признаюсь, Мексику я оставлял с чувством сожаления. Храбрый, преданный, ценящий дружбу народ, безжалостный к противнику, до крайности жестокий,
смотревший на большинство чудовищных злодеяний как на
детскую шалость, сумел меня очаровать. Вернувшись в Испанию, я тосковал по Мексике. В моем представлении Испания
ассоциировалась с умеренностью, обузданными инстинктами, чувством такта, благоразумием, постоянством и преемственностью. Полная противоположность Мексике. Приехав
из этой страны, я некоторое время оставался немного мексиканцем.
Местный оттенок
В Севилье существовала традиция: все тореро, возвращаясь из Мексики, привозили с собой попугая. Я привез их мно-

Какое кощунство!
Я сошел с корабля в ЛаКорунье, где меня ждали отец и несколько друзей — все они страшно удивились моим собакам,
попугаям, кошкам и экстравагантному поведению. Я сразу отправился в Севилью, чтобы блеснуть всем этим богатством,
поскольку для меня попрежнему не существовало более важного места в мире, чем площадь Альтосано, и прежде всего
мне хотелось явиться именно туда и с невозмутимым видом
поведать о своих триумфах в заморских странах.
Не успел я сойти с поезда, как меня стиснула внушительная
толпа, заполнившая весь перрон. Чуть ли не все население
Трианы прибыло на вокзал, чтобы встретить своего Хуана. У выхода, где тысячи людей до хрипоты вопили “Вива Бельмонте!”,
образовалась настоящая демонстрация, во главе которой шел
я, в прямом смысле впрессованный в толпу; временами меня
поднимали на руки и раскачивали над многочисленными головами, как знамя. Так я добрался до Трианского моста и пере-

[139]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

го и разных. Еще в детстве я видел, что во дворе каждого известного тореро живет попугай — неопровержимое доказательство турне его хозяина по Мексике, и не хотел лишать себя такого важного атрибута. Сначала я купил только пару
экземпляров, но в день нашего отплытия продавцы попугаев
дождем посыпались на мою голову, и я, чтобы, с одной стороны, не объяснять каждому, что они мне не нужны, а с другой —
из тщеславного желания одарить попугаями всех своих друзей
в память о моем путешествии в Мексику, скупил весь товар.
Эти попугаи, которые в пути обошлись мне дороже, чем равный им по весу кусок золота, стали одним из самых комичных
эпизодов моей жизни. Они путешествовали в трюме, и приходилось каждый день за ними ухаживать и расточать им бесконечные знаки внимания и любви, иначе они злились и умирали. Позднее выяснилось, что все эти проклятые птицы —
немые или онемели в результате экспатриации, и мои друзья
и родственники, которым я их раздарил, не сумели выудить из
этих несимпатичных существ ни единого слова.
Еще я вез с собой редких кошек и несколько собачек чихуахуа, известных своими крохотными размерами. Кальдерон
взял на себя труд купить для меня одну такую собачку, но приобретенный им щенок оказался вовсе не чихуахуа и за несколько дней нашего путешествия вымахал так, что в Севилью прибыл размером с мастифа.
С попугаями, кошками, собачками чихуахуа, с моим знаменитым бриллиантом и явными признаками психического
расстройства я триумфально прибыл в Испанию.

[140]
ИЛ 9/2020

ехал его примерно таким же манером, как ХристосдельКачорро1 в Страстной четверг. Когда мы проходили мимо церкви
Святой Аны, комуто пришло в голову зайти в храм, взять носилки Девы Марии, усадить меня на них и торжественной процессией войти в Триану. Несколько сумасбродов сочли эту
идею превосходной, и толпа разгоряченных бельмонтистов
гурьбой ринулась в храм, чтобы немедленно завладеть носилками. Дьякон, испугавшись поведения этих бесноватых, позвал
священника, тот гневно встал на пути кощунства и набросился
на бесчинствующих злоумышленников с криками и угрозами.
Праведный гнев священника и угроза вызвать жандармов заставили тех, кто явился за носилками, испуганно отступить. Совершенно потерявший голову священник норовил огреть их
плеткой. Как мне потом рассказывали, он чуть не умер от злости.
Еще мне рассказывали, что, изгнав из церкви неугодных, заперев дверь и бессильно рухнув в кресло дьякона, священник
достал свой большой, темный носовой платок, вытер пот со
лба, немного успокоился и сокрушенно пробормотал:
— Нечестивцы! Носилки Девы Марии, чтобы нести Бельмонте! Какое варварство!
Секунду помолчал и добавил:
— Добро бы еще Хоселито!

Документальная проза

15. Суеверия тореро
С 1914 года началось мое соперничество с Хоселито, вернее — соперничество гальистов с бельмонтистами. С пятнадцатого марта я выступал в Барселоне, чередуясь с Хоселито, и следующие пять коррид мы продолжали сменять друг друга на этой
арене, а затем на аренах Кастельона и площади Валенсии. Публика и организаторы из кожи вон лезли, стараясь столкнуть нас
лбами и провести невозможные, с моей точки зрения, параллели. Хоселито был в ту пору опаснейшим соперником: его цветущую юность еще не отравила горечь ни единого поражения; обстоятельства жизни, позволившие ему весело, словно играючи,
достигнуть вершины успеха, превратили его в большого ребенка, своенравного и балованного, с легкостью рисковавшего собой и взиравшего на всех смертных с естественным высокомерием юного бога. На арене им руководило вполне обоснованное

1. Знаменитая деревянная скульптура распятого Христа, созданная севильским скульптором Франсиско Хихоном в 1682 г. В Страстной четверг ее
несут впереди процессии верующих.

Гальисты и бельмонтисты
Двенадцатого апреля я выступил в Севилье, тринадцатого — в Мадриде, и оба раза довольно неудачно. Бельмонтисты
ходили, понурив головы. Два дня спустя на корриде в Мурсии
бык так меня отделал, что пришлось слечь в постель с серьезным ранением груди, бесчисленными кровоподтеками и на
редкость болезненным растяжением левой ноги. У меня был
контракт на несколько ярмарочных коррид в Севилье, где я
должен был чередоваться с Хоселито, и, когда стало известно,
что я ранен и не смогу принять в них участия, гальисты возликовали и стали утверждать, будто все мои ранения — просто
отговорки, чтобы уклониться от встречи с их кумиром. Импресарио арены Маэстранса, дон Хосе Сальгейро, лучше всех
понимавший, насколько в Севилье ждут моей встречи с Хосе-

[141]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

тщеславное стремление всегда быть лучшим, и для этого он выкладывался весь, с почти невиданной щедростью и отвагой. Конечно, рядом с ним я выглядел обыкновенным человеком, которому успех дается ценой неимоверных усилий.
Я хорошо помню нашу первую встречу. Она произошла на
тентадеро. Хоселито, юного тореро с большим будущим, восхваляемого всеми заводчиками, пригласили как почетного
гостя, а я ничем не выделялся из толпы прочих любителей
корриды, приходивших на подобные мероприятия.
Когда я с мулетой в руках приблизился к быку, Хоселито
крикнул мне в спину:
— Эй, парень, так нельзя! Нарвешься!
Я не обернулся, не сошел с места и продолжал дразнить
быка.
— Ты нарвешься! — снова крикнул Хоселито.
Мгновенный бросок быка — и я действительно лечу кувырком. Поднявшись с земли, я, прихрамывая, подобрал мулету и
продолжил бой с того же места и с той же позы.
— Давай же, бык!
Теперь, как я и хотел, зверь, ведомый мулетой, пронесся мимо, и я, не сходя с места, проделал с ним пять или даже шесть пассов, вызвав горячее одобрение зрителей. Только тогда я обернулся к Хоселито и сказал:
— Что я нарвусь, это я знал и сам! Но в томто и фокус, чтобы уметь сражаться именно так!
Он высокомерно отвернулся. Его юношеское высокомерие
знаменитого баловня судьбы и моя исступленная жажда успеха
постепенно уступили место искренней солидарности людей,
объединенных общей опасностью и напряжением. Дружбу с
Хоселито до самого дня его гибели я буду помнить всегда.

[142]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

лито, умолял меня приехать сразу же, как только смогу. Первые две корриды, самые безопасные и помпезные, я пропустил, поскольку физически не держался на ногах, но на корриду с быками Миуры1 я твердо решил приехать, потому что мои
противники, количество которых множилось пропорционально количеству поклонников, распустили слух, будто я не
переношу быков этого завода. Когда в Севилье распространилась новость о моем участии в корриде с быками Миуры, некоторые приняли ее за уловку импресарио, готового любой ценой удержать публику, и уверяли, что это лишь хвастливое
заявление, выполнить которое я не смогу. Заключались пари
на весьма солидные суммы, и, когда я вышел на парад перед
началом корриды, возбуждение публики на переполненных
трибунах достигло апогея. Первый из доставшихся мне быков
практически не оставлял никаких шансов на успех. Как только я развернул мулету и сделал первый пасс, он так меня швырнул, что шапка улетела с моей головы на первые ряды трибун.
В этом бою я поставил на карту все, и, поскольку мои неприятели обвиняли меня в том, что я умею вести бой только с правой руки, я перешел на левую и не сменил ее до конца третьей
терции, позднее названной критиками безупречной. Повезло
мне и со вторым миурцем, и после окончания корриды разгоряченные севильцы снова позволили мне насладиться опьяняющим успехом. Раньше корриды имели неслыханный по теперешним временам резонанс. В те времена после хорошего
боя люди имитировали его на улице. “А он — вот так!” — рассказывали друг другу приятели в кафе, прохожие на улицах,
сияющие галунами швейцары в дверях министерств и священнослужители в ризницах, изображая кульминационный пасс.
После удачной корриды всю ночь и всю следующую неделю
все разговоры были только о ней. Боем быков увлекались абсолютно все, и, хотя тогда на трибуны ходило меньше народу,
чем теперь, коррида не умирала на арене, а выливалась за ее
пределы, заполняла весь город, всю страну, не то что теперь,
когда любой самый яркий бой меркнет и стирается из памяти
людей, едва они выходят за ворота. Сегодня любители корриды любят ее только на арене. На улице у них уже полно других
забот.
Случайность и сознание
Когда второго мая я вышел на мадридскую арену вместе с Рафаэлем Гальо и Хоселито, накал страстей был так велик, что

1. Завод боевых быков.

1. 1 дуро = 5 песет.

[143]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

становилось страшно. Чтобы увидеть меня на арене рядом с
братьями Гальо, многие выложили по восемьдесять дуро за билеты, стоившие в кассе восемьдесять песет1. Несмотря на
взвинченную, нервозную обстановку, коррида проходила довольно спокойно, пока не выпустили пятого быка. Он предназначался Хоселито. С того момента, как Хоселито взял в руки
капоте, и до того, как нанес безупречный смертельный удар
шпагой, перед нами разворачивался совершенно чарующий
спектакль. Он продемонстрировал блестящий бой с начала и до
конца: разнообразный, красивый и смелый. Более совершенного сражения невозможно представить. Аплодируя, люди чуть
не искалечили себе руки. После того как быка уволокли с арены, Хоселито прошел почетный круг два, три... не могу точно
сказать, сколько раз. Аплодисменты не стихали. Казалось, что
овации уже угасали, но тут же вспыхивали снова, и публика снова вскакивала с мест, прославляя великого тореро. Стоя в центре арены, Хоселито в тысячный раз приветствовал всех поднятой в руке шапкой. Я в это время сидел на барьере и ждал
своего быка. Позднее один приятель признался, что внимательно следил за моим лицом и старался угадать, что происходит у
меня в душе. Он не поверил, что в тот момент, когда публика исступленно славила Хоселито, я был озабочен сущей ерундой. Я
заметил, что через шелковую ткань носка торчит наружу черный волосок, и это показалось мне дурным предзнаменованием. Все мои старания в те минуты были направлены на то, чтобы втянуть его обратно под плотную шелковую ткань.
Удастся — успех мне обеспечен. Когда свалившиеся на нас обстоятельства неподъемны и многократно превышают наши силы, когда нам нужно превозмочь себя, мы съеживаемся, безвольно отметаем их в сторону и, занявшись любой ерундой,
даем себе шанс хоть немного воспрянуть духом. Думаю, вряд ли
найдутся герои, осознающие свое геройство в момент подвига.
Мне очень хотелось бы знать, что чувствует солдат, бросаясь
под пули, или летчик, не дотянувший до берега несколько километров и вынужденный прыгнуть в Атлантический океан, или
охотник, бесстрашно ожидающий броска хищного зверя.
Вышел мой бык, и с первого пасса я отчетливо ощутил,
что полностью владею ситуацией. Это ощущение постепенно
усиливалось, я забыл о риске и свирепости зверя. Мне казалось, что я занят не столько геройским и рискованным делом, сколько изящной игрой, увлекательной забавой. Я подманивал быка и подпускал его так близко, что он буквально

[144]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

терся об меня боками, словно эта содрогающаяся глыба, в
ярости взметавшая копытами песок и рассекавшая рогами
воздух при каждом развороте, была всего лишь нежным и безобидным существом. Превратить тяжелого, взбешенного зверя в нечто воздушное, подобное вуали танцовщицы — в этом
и заключается чудо корриды.
В течение всего боя я не чувствовал ни опасности, ни напряжения. Мы с быком, как два элемента игры, вычерчивали
на арене схему идеального боя. В какойто миг мне показалось,
что он обволакивает меня со всех сторон, буквально впитывает меня своей тушей. После корриды я заметил, что весь мой
костюм покрыт бычьей шерстью, зацепившейся за украшения
жакета. Никогда прежде не выступал я так хорошо и с таким
удовольствием. Публика это оценила.
Говорили, что подобного боя не демонстрировал никто и
никогда.
Сто пятьдесят девять быков
В сезоне 1914 года я выступал практически ежедневно. После злоключений в столице я выступил в Овьедо двадцать четвертого мая, двадцать шестого — в Мадриде, двадцать седьмого
в Кордове, тридцатого снова в Мадриде, а тридцать первого в
Линаресе, где поранил себе веко. Июнь я начал пятого числа в
Валенсии, а седьмого и восьмого вновь приехал в Мадрид. На
этой корриде отстриг колету Минуто1. Я выходил по три раза
на арены в Гранаде и Альгесирасе, а двадцать четвертого мая
на арене в Бильбао бык вывел меня из строя до четвертого июля — до приезда в Сарагосу. Через день у меня была коррида в
Барселоне, а следующим номером программы стали три боя на
празднике СанФермина в Памплоне. Потом почти ежедневно
следовали корриды в ЛаКорунье, Овьедо, Хихоне, ЛаЛинии,
Барселоне и четыре ярмарочные корриды в Валенсии. В августе я побывал на аренах СанСебастьяна, Витории, Сантандера, Уэски и Бильбао, где после трех дней боев заболел. Пять
дней пролежал в постели, а на шестой уже обходил на приветственном параде арену Альмагро, чтобы затем выступить в
Альмерии и Линаресе. Две корриды состоялись в Малаге, две
в Мериде и две в Саламанке, несколько в Мурсии, а затем в Альбасете. Я съездил в Лиссабон, затем в Вальядолид, Овьедо, Барселону, Мадрид и Севилью, где снова был ранен и пропустил
восемь запланированных коррид.
За тот сезон я заколол сто пятьдесят девять быков.

1. Завершил карьеру матадора.

16. Страх тореро
[145]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

В день корриды быстрее обрастаешь щетиной. Это страх.
В течение нескольких часов до выхода на арену тореро терзает такой страх, что организм, вибрируя, как струна, ускоряет
многие физиологические процессы и провоцирует даже эту
аномалию — не знаю, подтвердят ли мои слова медики, но все
тореро знают: в день корриды обрастаешь быстрее.
Совсем не легко отбиваться от страха утром. Он приходит, когда ты еще не проснулся и, застав тебя в расслабленном состоянии между пробуждением и сном, порабощает
прежде, чем ты сумеешь дать ему отпор. Когда в день корриды тореро приоткрывает над подушкой один глаз и болезненно щурится на луч света, бьющего сквозь ставенную щель,
страх уже безнадежно прибрал его к рукам. Помощник, обязанный будить тореро, хорошо это знает. Твой камердинер
не считает тебя великим человеком, так зачем прикидываться перед ним храбрецом?
Ты нервно шагаешь по комнате. Мурлычешь себе чтото
под нос. Обычно я начинаю то одну, то другую песенку из целой сотни, но никогда не допеваю до конца. В голове проносятся самые нелепые мысли. Помощник все делает не так, я
раздраженно с ним пререкаюсь. Сварливость тореро в такие
минуты воистину невыносима. Его злит буквально все. Помощник потихоньку помогает тореро одеться, стараясь быть
как можно неприметнее. Проходит час, за ним другой, незадолго до выхода на арену начинают собираться друзья. Еще
до появления первого из них, пусть даже самого близкого,
страх получает от тебя хорошего пинка и скукоживается в углу, где его совсем не видно.
“Только вякни, и я тебя придушу!”
“Размечтался! Давай, давай, ломай комедию перед этими
людьми, но помни: я тут, в тайнике”.
“Меня устроит, если ты будешь вести себя прилично и не
станешь скандалить”, — говоришь ты, надеясь справиться с
ним похорошему.
Такие препирательства со страхом неизбежны. Мне, по
крайней мере, никогда не удавалось их избежать, и, думаю, не
найдется такого тореро, который полностью освободился от
страха. Сумеешь ли ты достойно выступить на арене, зависит
от того, сумел ли ты прежде полностью обезвредить этого
грозного оппонента, злейшего врага — страх. Я уверен, что,
если бы перед началом корриды любому тореро, даже самому
отважному, предложили гарантированное пожизненное содержание, хотя бы жалкий дуро в день — никто из них не вы-

[146]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

шел бы на арену. По крайней мере, профессия тореро перестала бы существовать. Возможно, остались бы те, кто изредка хочет выступить в свое удовольствие. Желающих рискнуть
жизнью только для того, чтобы пофорсить, всегда хватало.
Но профессиональный тореро, обязанный выходить на арену так же регулярно, как столяр ходит по утрам в столярную
мастерскую, а художник встает у мольберта — такой тореро
перестал бы существовать.
Не нашлось бы охотников выйти на арену и в том случае,
если бы контракт подписывался за несколько часов до корриды. Контракты подписывают за недели, а то и за месяцы до
даты их исполнения, и тебе кажется, что едва ли когданибудь
наступит тот день, когда придется выходить на арену и убивать быков. Но он неумолимо наступает!
Однажды я одевался перед корридой, когда помощник сообщил мне, что пришли какието импресарио, чтобы подписать со мной контракты на несколько коррид. Эти господа,
явившиеся предложить мне дополнительные корриды в те
минуты, когда я отчаянно боролся со страхом, показались
мне чуть ли не преступниками.
— Выпроводи их! Выпроводи немедленно! — велел я Антоньито.
И добавил еще более решительно:
— Это бесстыжие жулики. Почему ты их сразу не выгнал?
Ты что, не знаешь, что больше никаких контрактов на этот
сезон я подписывать не буду?
Но импресарио свое дело знали туго и не обратили внимания ни на Антоньито, ни на меня, когда по дороге на арену я
твердо велел им уходить. Они преспокойно дождались моего
возвращения и, поймав меня в холле после большого успеха,
подписали со мной все контракты, которые хотели.
За несколько часов до начала корриды тореро испытывает жуткий страх. Все, кто это отрицает — лгуны или недоумки.
Меняется голос, худеешь на глазах, портится характер, в голову лезут самые несусветные мысли. Позднее, уже перед быком, все становится подругому. Бык не оставляет времени ни
на что. Необходимость следить за противником предельно
обостряет напряжение всех пяти органов чувств. На арене у
тореро бывает только одна минута, чтобы заглянуть в себя: во
время третьей терции корриды, когда наступает очередь бандерилий. Пока бандерильеро гоняют быка, у матадора, стоящего возле барьера, есть несколько минут на раздумья. И о
чем же он думает? Он резюмирует все, что должен будет сейчас сделать. Когда он берет в руки мулету и шпагу, его действия уже инстинктивны, продиктованы подсознанием, только

Жизнь тореро
Из года в год тореро живет так:
Весна. Начало сезона. Встреча с “бородатым” быком1, которого ты не видел с прошлого года. Корриды проходят редко, по воскресеньям. У тореро есть время, чтобы адаптироваться. Если коррида прошла удачно, за ней следует приятная
неделя: можно сходить в театр, на званый обед, на экскурсию.
Если плохо, то неделя испорчена: настроение кислое, и ты
ждешь следующего воскресенья, чтобы вернуть утраченные
позиции.
Приходит лето. Крупные ярмарки в крупных городах. Серии из трехчетырех коррид, поездки в хороших условиях,
удобные гостиницы. Тореро путешествует в компании друзей, они поселяются в одной с ним гостинице, чтобы вместе
делить и хорошее, и плохое. Но по сути — все то же самое: отчаянная нервозность перед каждой корридой. Если выступление прошло неудачно, тореро остается в номере со своими друзьями. Он рассказывает о драматичных событиях дня.
Обычно во всем обвиняют быка. Или публику. Или невезение.
Если же коррида прошла удачно, комната тореро кишит
его обожателями. Восторги, улыбки, похлопывания по плечу.
Он идет обедать, в театр, в кабаре, где есть женщины, на которых можно посмотреть и которые могут посмотреть на него.
Сентябрь. Ярмарки в городах с одной или двумя корридами. Выступать приходится каждый день. Переезжать с места
на место — каждую ночь и часть дня. Поезда, глиняные кувшины для питьевой воды, деревенские постоялые дворы, уголь,
пыль, жара, плохое питание, как в далекие времена освоения
профессии.
В день корриды тореро с утра ничего не едят, а вечером,
оголодав, переедают. Литры и литры воды. Проблемы с пищеварением. Растяжение желудка. Тореро в сомнамбулическом состоянии пересекает Испанию из конца в конец несколько раз. Теперь он ездит только с квадрильей. Друзья не
могут сопровождать его в этой бешеной гонке.

1. Жаргонное слово, обозначающее крупного быка, не моложе четырех с
половиной лет. Такие быки очень опытны и особенно опасны.

[147]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

что получившим приказы. Перед быком тореро не размышляет. Коррида требует такой сосредоточенности и напряжения
всех сил, что встать под рогами зверя, не обдумав все заранее
и не вооружив свое подсознание, означает проиграть.

[148]
ИЛ 9/2020

Приближается осень. Корриды проходят все реже и реже.
Теперь каждая коррида — это не просто сражение за жизнь и
успех, но и очередной шаг к честно заработанному отдыху, к
зиме. Зима — это комната в хорошо натопленном дровами
сельском доме, где пахнет ладанником и тимьяном, это бряцанье шпор и цокот подков, звон колокольчиков, лай собак в
ночной тишине, безумная погоня на лошади за молодым быком, чтоб гаррочей сбить его с ног. Борзые и зайцы. Олень,
сраженный в предсмертном прыжке, и кровать с белыми,
чистыми простынями, чтобы можно было выспаться
всласть...
Наконец с дерева падает спелый каштан. Последняя коррида! Тореро удовлетворенно вздыхает, уходя до весны. Он
думает, что чувство удовлетворения не покинет его до начала следующего сезона. Но немного погодя начинает сомневаться: “Что всетаки лучше: быть летним тореро или ‘зимним’?1”

Документальная проза

17. Лучший день моей профессиональной
жизни
В 1915 году я слегка тронулся рассудком. Гонка последних
лет и ошеломительный успех подкосили мою волю, я раскис,
стал ленивым, ко всему безразличным. Я запоем, беспорядочно читал и тратил уйму сил на то, чтобы понять и переварить
большое количество прочитанного. Помню, сколь тяжелое
впечатление произвела на меня книга д’Аннунцио, начинавшаяся со зловещей сцены сбрасывания в реку мертвеца. Я настолько погрузился в навеянные литературой размышления,
что начал задумываться о самоубийстве. Не знаю, откуда возникла эта навязчивая идея, но я действительно стал замечать,
что подталкиваю себя к самоубийству. На моем ночном столике лежал пистолет, и я часто брал его, вертел в руках и поглаживал, считая делом решенным, что рано или поздно пущу себе пулю в висок2. Потом я клал пистолет на место и говорил
себе с упреком: “Зачем эта пантомима, если ты трус и все равно себя не убьешь! Ведь ты и не собирался этого делать!”
Однако освободиться от этой навязчивой идеи я не мог.

1. “Зимними” тореро называют тех, кто почти не выступает или выступает
очень редко.
2. Хуан Бельмонте действительно застрелился, но случилось это многие
годы спустя (ему было 69 лет), когда у него диагностировали неизлечимую
стадию рака.

1. Особый вид корриды, когда тореро сражается верхом на лошади.
2. Регатерин (Антонио Бото Рекатеро, 1876—1938) — известный испанский
тореро.

[149]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

Плохой тореро
Мое душевное состояние вызывало сожаление и никак не
вязалось с моей профессией. Встревоженный, мятущийся человек не годится для такого дела, как убийство быков. Я выходил на арену и убивал их только благодаря невероятному напряжению воли и большой профессиональной сноровке. Но
не более. Короче говоря, я стал плохим тореро и шел на арену без всякого настроя и желания, чтобы, подобно мяснику,
завалить тушу и отделаться от этого как можно быстрее и
безопаснее.
Я продолжал вращаться в кругу своих друзейинтеллектуалов, к которым меня всегда непреодолимо влекло. Помимо
ВальеИнклана, Переса де Алайи, Энрике де Меса, Ромеро де
Торреса и Хулио Антонио я познакомился и близко сошелся
с Дисентой, Репиде, Лопесом Пинильосом, Луисом де Тапия
и многими другими известными писателями и художниками.
Однажды мы поехали на тентадеро, которое проводилось в
Алеас, одном из поместий ЭльЭскориала, в ЭльКемадельо. С
нами поехал дон Рамон дель ВальеИнклан, чтобы тоже принять участие в сельской корриде — верхом на горячем коне,
облаченный в диковинное мексиканское пончо, он ловко
держал поводья своей единственной рукой. Никогда не забуду странное выражение лица великого дона Рамона в тот
день, когда он, похожий на кентавра, почти кентавр, летел галопом, ошеломив нас своими превосходным мастерством в
искусстве “харипео”1.
В том сезоне я тридцать с лишним раз выступал с Хоселито. Зрители продолжали разжигать наше соперничество. 30
мая в Аранхуэсе я получил ранение в грудь и пропустил семь
коррид. Двадцать седьмого июня принял участие в прощальной корриде Регатерина2, а шестнадцатого июля, когда вышел на арену в ЛаЛинии вместе с Фрегом и Хоселито, бык из
Саласа серьезно ранил меня в бедро. Я начинал отвлекающий
маневр, но резко метнувшаяся в сторону лошадь оказала мне
недобрую услугу, швырнув прямо на быка. Сначала мне показалось, что рана пустяковая, но, когда тринадцатого августа я
собрался выйти на арену в СанСебастьяне, она дала себя
знать, и до конца сезона я так и не смог восстановиться.
Рана вызывала такую боль, что несколько месяцев я практически не мог ходить. Все были уверены, что я останусь хро-

мым и мне не суждено больше надеть костюм тореро. За весь
1916 год я принял участие только в сорока четырех корридах
и заколол девяносто три быка.

[150]
ИЛ 9/2020

“Ты ставишь нас в глупое положение”
На следующий год, полностью залечив бедро, я вернулся
на корриду, но с прежней неохотой. Я выходил на арену апатичный, вялый, равнодушный. Проведя в таком состоянии
тринадцать коррид, я ни в одной из них не продемонстрировал ничего путного. Хоть и без явных и громких провалов, я
лишь изредка и то случайно исполнял какойнибудь достойный внимания пасс. Друзья начали на меня злиться. Некоторые прямо мне говорили, что так продолжаться не может.
“Ты ставишь нас в глупое положение, — возмущались они. —
Так нельзя. Либо выступай, как следует, либо уходи с арены”.

Документальная проза

Начать сначала
Я прекрасно понимал: так продолжаться не может и принял спасительное решение. Чтобы обрести себя, нет лучшего
способа, чем вернуться назад и начать сначала. Я поехал в
Триану, отыскал старых приятелей, мы вспомнили наши авантюрные походы на пастбища и в загоны, и однажды отправились в Табладу, отогнали от стада быка и устроили с ним точно
такую же корриду, как в нашу прежнюю, героическую эпоху.
Возвращение к прошлому нашло в моей душе живейший
отклик. Я снова почувствовал полностью утраченное на аренах удовольствие от корриды, ощутил острую жажду победы
и после нескольких пробных боев, во время которых тренировался и вновь привыкал сражаться с вдохновением, двадцать седьмого апреля добился огромного успеха, и меня на
руках вынесли с севильской арены через Главные ворота.
Я выступал почти каждый день, стремительно восстанавливая душевное равновесие и уверенность в себе. Двадцать
первого июня в Мадриде я приехал на корриду Благотворительного фонда тореро в своей самой лучшей форме.
“Неужели я уже никто?”
Но мадридская публика не простила мне мое прежнее поведение. На Благотворительную корриду я вышел с загубленной репутацией. Зрители от меня устали. Они уже списали
меня со счетов.
В тот день я выступал, чередуясь с Гаоной и Хоселито, заработавшими с первыми двумя быками восторженные аплодисменты. Доставшийся мне третий бык оказался совершенно не
боевым, и я заколол его скучно и заурядно. Воодушевленные

Терция с капоте
Я сделал две вероники, и, хотя бык вышел на арену с явной неохотой, они заставили публику замолчать и сосредоточиться на моем выступлении. Во время первого обманного
пасса я встал прямо перед животным и, не сходя с места,
очень медленно поворачивая вокруг себя руки, проделал еще
три вероники, такие плавные и неспешные, что успел почувствовать, как затаили дыхание тринадцать тысяч душ, следя
за каждым моим движением. Завершил я эту комбинацию таким удачным рекорте, что создалось впечатление, будто бык,
вылепленный из очень пластичной массы, невероятным орнаментом вплелся в мое тело и капоте. Публика слегка оторопела. Такого от меня не ожидали. Но успех в тот день не дался мне легко. Когда бык во второй раз набросился на
лошадей, мгновенно подоспел Родольфо Гаона со своим прославленным плащом и, упав на колени, опаснейшим пассом и
красивым, смелым обманным трюком снова восхитил публику, заставив ее подзабыть мои вероники. Вслед за ним Хосе1. Матадор, выступивший особенно успешно, может принять решение
самостоятельно вонзить бандерильи, не прибегая к помощи бандерильеро.
2. Севильский изящный и картинный стиль ведения боя обычно противопоставляется классической, трагичной манере рондской школы.

[151]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

симпатией публики, мои товарищи, наоборот, добавили пороху и сорвали настоящие овации. Гаона провел безукоризненный бой с четвертым быком и продолжал соперничать с Хоселито в обманных пассах с пятым. Им бешено аплодировали, и,
разогретые аплодисментами, они вышли с бандерильями1. Четыре пары бандерилий безукоризненно вонзились после красивых приемов, исполненных в жизнерадостной севильской
манере2, еще пуще раззадорив публику. Когда Хоселито в финале великолепным ударом шпаги заколол своего быка, трибуны буквально чуть не рухнули. Я увидел, что аплодируют не
только Хоселито, но и Гаоне, который тоже вышел на поклон,
в то время как толпа яростно кричала:
— Только эти двое! Коррида только для этих двоих!
Было очевидно, что раз Гаона разделяет овации с Хоселито, значит, лишний здесь я. Чтобы избавить меня от сомнений, зрители стали кричать:
— Убирайся, Бельмонте! Пусть уходит!
Сомнений не было. Мадридская публика меня решительно не воспринимала. В такой обстановке я развернул капоте
перед шестым быком корриды Благотворительного фонда
тореро.

[152]
ИЛ 9/2020

лито эффектно отвлек внимание быка при помощи капоте,
затем медленно, очень плавно подманил к себе зверя и, оказавшись буквально между его рогами, изящно увернулся, вызвав неописуемый восторг зрителей. Трибуны кипели от эмоций. Я совершенно спокойно подошел к быку. Оставив в
стороне все украшательства и игривость, я встретил зверя
так, как этого требует рондская школа, и с азартом, слепо веря в свои силы, проделал с ним едва ли не лучшую свою полуверонику. Люди повскакали с мест, словно подброшенные
пружиной, и на их изумленных глазах я исполнил перед рогами быка безупречно завершенный и точный фароль1. И не
важно, что Гаона снова развернул за своей спиной капоте и
поспешил показать свою храбрость, проделав три красивейшие, элегантнейшие, артистичнейшие — какие угодно! — гаонеры2. Моя полувероника уже не забылась.

Документальная проза

Самая решающая третья терция
Встав на колени, я спровоцировал зверя на атаку. Пасс вышел абсолютно чистым. Я продолжил бой в своей обычной
манере — впритирку к быку, не двигаясь с места. Животное, завороженное полетом мулеты, с отточенным изяществом извивалось вокруг меня, словно управляемое не темным инстинктом, а безупречным часовым механизмом или, лучше сказать,
“воздушным дуновением неспешных оборотов”, о котором говорит Рубен3. Проделав с левой руки, плавно и спокойно, все
строгие, классические рондские пассы, я сменил руку и начал
раззадоривать зверя эффектными молинете4 и прочими дерзкими выходками в севильском стиле. Некоторые считают
именно эту завершающую терцию лучшей в моей карьере. Возможно. Знаю только одно: в том тяжелом положении, в которое я себя загнал, мне пришлось сделать все, чтобы остаться тореро. Благодаря этому я им и остался.
Никогда прежде не доводилось мне видеть, чтобы публика так эмоционально отреагировала на чьето выступление. И

1. Этот пасс начинается как вероника, но в тот момент, когда бык проносится мимо, тореро разворачивается вслед за ним, совершая полный круг
плащом над своей головой.
2. Пасс, впервые исполненный Гаоной. Тореро держит капоте двумя руками у себя за спиной. Когда бык приближается, тореро отводит руки в одну
сторону, обводя быка вокруг себя, и снова поворачивается к нему лицом в
той же позе.
3. Начало стихотворения выдающегося никарагуанского поэта Рубена
Дарио (1867—1916), которое в русском переводе А. Старостина озаглавлено
“Размереннонежно…”.
4. Пасс, при котором, пропуская мимо себя быка, тореро плотно прижимает к себе мулету.

никогда еще за столь короткий период времени — один бой —
не менялось столь кардинально отношение зрителей к одному и тому же человеку. Эта способность восхититься и изменить свое мнение к лучшему относится к самым приятным качествам любителей корриды. Мои преданные почитатели
были вне себя от радости. Королевская семья — неслыханное
дело — не покинула ложу даже тогда, когда с арены уже вытаскивали быка. Меня не наградили ухом только потому, что
опешившие зрители ни о чем не могли думать, они только
хватались за головы и давали волю эмоциям.
Ради такого момента можно терпеть все невзгоды нелегкой жизни тореро. Наверно, поэтому я так нескромно, как ребенок, хвастаюсь, рассказывая это о самом себе.

[153]
ИЛ 9/2020

Несостоявшийся бродячий циркач
Вообщето я собирался не в Лиму, а в странствия с бродячим цирком. Я уже говорил, что в те времена легко соблазнялся любой безумной затеей, и мне показалось очень увлекательным занятием переезжать из города в город в труппе
бродячего цирка. От постоянного чтения романов я всегда испытывал острейшее желание изменить свою жизнь, заняться
чемто необыкновенным, увидеть экзотические страны. Европа была недоступна изза войны, а я во время поездки в Байону как раз купил себе замечательный баул, первый увиденный
мною в жизни шкафбаул, и теперь страдал от мысли, что мне
всю зиму придется скучать в Мадриде.
Тогдато в нашей компании появился импресарио из Лимы и предложил мне турне в Перу, где, по его рассказам, жили настоящие индейцы, с перьями и прочей экзотикой, настолько живописные и самобытные, что ради них я отказался
от идеи уйти с бродячим цирком. Сгорая от желания опробовать свой баул в большом путешествии и увидеть собственными глазами индейцев, о которых мечтал с детства, я подписал
контракт и сел на корабль.

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

“Год Бельмонте”
Сезон 1917 года, начавшийся с таких мрачных предзнаменований, позднее был назван любителями корриды “годом
Бельмонте”. Я провел девяносто семь коррид и заколол двести шесть быков. За все это время со мной не произошло никаких серьезных неприятностей, я чувствовал себя уверенней день ото дня, и к концу года подошел в наилучшей форме,
на предельном эмоциональном подъеме. Последняя коррида
сезона в Барселоне тоже прошла с большим успехом, после
чего я решил ехать в Лиму.

[154]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

Диковинный господин
Этот перуанский импресарио был существом весьма необычным. Куцее тело, огромная голова и копна непокорных
волос придавали ему диковинный вид. Одевался он щеголем и
носил на пальце здоровенный бриллиант, производивший неизгладимое впечатление на мадридских знатоков корриды.
Перуанец почемуто вообразил, будто ноги у него так малы и
изящны, что ему подходит только дамская обувь, и пользовался дамскими носовыми платочками, всегда крепко надушенными экзотическими ароматами. Почистив обувь у дверей кафе
на улице Алкала, он кидал чистильщику золотую монетку. Он
был безумно влюблен в Амалию Исауру1, хотя та, судя по всему,
его даже не замечала, и высокопарно твердил, что за ее взаимность отдал бы все золото мира.
Будучи человеком сообразительным, даже чересчур, он
моментально нащупал самый верный путь, чтобы добиться от
меня согласия на авантюрную поездку в Лиму, причем без
особых претензий с моей стороны, и принялся рассказывать
мне всевозможные удивительные факты о своей стране и чудесных индейцах, попутно охмуряя окружающих меня людей
своими несметными богатствами. Играя в покер, он проигрывал без малейшего огорчения, легко одалживал деньги
бандерильеро, бросал золотые монетки цветочницам, пускал
пыль в глаза и потихоньку прибирал нас к рукам, чтобы мы
согласились поехать в Лиму.
В конце концов, он собрал команду из двенадцатичетырнадцати тореро, и все мы за его счет отплыли в Перу. Матадоров
было двое, я и Фортуна, нас сопровождали наши квадрильи.
Хотя перед отплытием импресарио не заплатил нам ни гроша и не предоставил никаких серьезных гарантий, размах затеи с таким количеством участников показался нам достаточным свидетельством его платежеспособности. Он купил нам
билеты до Кубы, и все шло нормально, пока мы не приплыли в
Гавану, где нам пришлось сойти на берег, и, судя по всему, надолго. У нашего необыкновенного, чудесного импресарио не
оказалось денег на дальнейшую дорогу.

18. Пятнадцать странствующих тореро
Он надеялся, что получит деньги на Кубе от своего партнера из Лимы, однако, то ли изза трудностей войны, то ли по

1. Испанская певица и актриса.

Дядюшка капитан
Наш импресарио был первостатейным пройдохой, и, проболтавшись в неизвестности всего несколько часов, мы услышали, что немедленно отплываем в Панаму на стоявшем на
рейде испанском корабле. Уж не знаю, как перуанцу это удалось. Я только заметил, что бриллиант, заставлявший цепенеть от восторга всех мадридских цветочниц и чистильщиков сапог, больше не сиял на его пухлом пальце.
Корабль, на котором нам предстояло плыть в Панаму, был
древним, как мир, и медленно рассекал морские воды под церемонным руководством капитана, морского волка с солидным послужным списком, похожего на старого моряка из сарсуэлы. Он встретил нас свирепым взглядом и весьма

[155]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

какойто иной, не столь глобальной, причине, последние его
золотые монетки унесли многочисленные чернокожие носильщики, перетащившие наш громоздкий багаж лабиринтом портовых улиц.
Едва мы спустились по трапу, ко мне подошел какойто господин в сюртуке и сияющем цилиндре и, заговорив на отличном испанском языке, представился моим горячим поклонником. В Америке таких господ обычно называют “промоутер”, а
у нас — “ловкач”. Он выглядел весьма солидно и был весьма напорист; позже я расскажу о его похождениях в Северной Америке. Этот свалившийся на мою голову почитатель стал настойчиво зазывать меня в гости и, чуть ли не силком втолкнув в
такси, повез к себе домой. Наш шофер, огромный негр, по дороге заспорил с господином в цилиндре о том, можно или нет
проехать по одной из городских улиц. Испанец и негр яростно
переругивались, пока дело не дошло до того, что мой земляк в
бешенстве выскочил из машины, бросил цилиндр на сиденье,
снял сюртук и, засучив рукава, приготовился к кулачному бою.
Приготовился и негр, а я тем временем вышел из такси и, как
говорят на Аламеде, “выбрал себе булыжник” на тот случай, если дело примет скверный оборот.
Но произошла удивительная история. Примерившись и
так, и эдак, состроив несколько нелепых гримас, испанец ударил негра кулаком в лицо, чуть не сбив его с ног и расквасив
ему нос до крови. Почувствовав боль, негр вытер рукавом окровавленную физиономию, поднял руку, показывая, что сдается, сел за руль и послушно, без единого слова, повез себя и
нас по той самой улице, по которой прежде ни за что не хотел ехать. Мне еще не приходилось видеть столь наглядного
подтверждения эффективности одного хорошего удара кулаком. Впрочем, я так и не понял, зачем негр его дожидался.

[156]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

доходчиво объяснил, что тореро ему не по душе и что он отродясь не ходил ни на одну корриду.
Но в конце концов оказалось, что старик — святой человек, и на третьи сутки он уже искренне радовался нашей компании, приглашал нас к себе в каюту, угощал спиртным и долгими часами рассказывал о море и путешествиях.
В панамской гавани, сразу после того как нас посетило каноэ с официальными представителями порта, поднялась какаято суматоха. Не успело каноэ отплыть, как мы, пассажиры,
увидели, что к судну приближается несколько лодок с вооруженными военными моряками; они окружили наше судно,
словно пиратское. И тут, наконец, мы узнали, в чем дело! На
нашем корабле тайно приплыл какойто немец. Вскоре я увидел, как два расчета военных моряков с винтовками на плечах
ведут немца в тюрьму. Это был жалкий коротышка, хромоногий, оборванный и оголодавший, и весь его скарб умещался в
узелке из носового платка. Собрался Военный совет Панамы,
чтобы обсудить действия нашего капитана, взявшего на борт
такого опасного типа; корабль простоял под арестом семь
дней, и, когда, наконец, мы смогли сойти на берег, перуанское
судно, на котором мы должны были плыть в порт ЭльКальяо,
уже отчалило.
Самая большая неприятность состояла в том, что наш обнищавший импресарио имел возможность доставить нас в
Перу кораблем только этой компании — единственной, предоставившей ему кредит.
Выгодная сделка
Мы сели в поезд и проехали вдоль Канала1 с атлантического побережья на тихоокеанское в надежде найти там какоенибудь судно, готовое доставить нас в Перу под честное слово нашего импресарио. В этом путешествии мне повстречалась
одна очень забавная и милая девушка слегка сомнительного
вида, наполовину англичанка, наполовину индианка. Мы ехали с ней в одном купе, и, заметив, что я настойчиво на нее
смотрю — к тому времени мне еще не удалось отделаться от
привычки смотреть на таких женщин бесцеремонным взглядом бойкого андалузца, — она начала проявлять беспокойство,
то поворачивалась ко мне спиной, то лицом, смущенно отодвигалась и придвигалась обратно. В конце концов, она села
рядом, и мы принялись болтать. Неожиданно она сказала:
— Почему бы вам не зайти сегодня ко мне?

1. Речь идет о Панамском канале.

[157]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

— О, большое спасибо! Я бы с радостью, но не могу.
— Почему вы не хотите? — удивилась она.
— Потому что прямо с поезда я еду в порт, чтобы сесть на
корабль.
Она недовольно надула губки, обиженно отодвинулась и
проворковала жалобным голоском:
— Уверяю вас, я бы заплатила, сколько скажете.
Такой развязки я не ожидал и буквально покатился со смеху. Удивленная, обескураженная моим диким хохотом, девушка пробормотала:
— Уж не знаю, что вы там подумали! Я только хотела сказать, что у меня нет никакого меркантильного интереса...
Я просто надрывался от смеха. Это была единственная выгодная сделка, которая подвернулась мне за всю жизнь. Жаль,
что я не смог ею воспользоваться.
В порту наш импресарио нашел корабль, направлявшийся в
Гуаякиль за грузом сахара. Капитан, которому мы дали немного денег и гору обещаний, согласился отклониться от курса и
вместо партии груза доставить в порт ЭльКальяо партию тореро. Подняться на корабль нужно было в тот же день. Когда мы
пришли на таможню для проверки багажа, таможенникянки
уже уходил, перекинув через руку жакет, поскольку рабочий
день у него закончился. Мы заплатили ему реал, чтобы он остался и досмотрел наш багаж, и он позволил себя уговорить,
полагая, что речь идет о трехчетырех чемоданах. Когда он понял, что перед ним целый обоз барахла, принадлежавшего пятнадцати тореро, которые таскают с собой самые немыслимые
предметы, он разозлился и начал брюзжать. Больше всего его
обескуражил набитый книгами сундук, который я брал с собой
в любую поездку. Янки никак не мог понять, зачем нужна целая
библиотека, чтобы дырявить быков. Вдобавок мой помощник,
всегда мнивший себя великим дельцом, хотя за всю жизнь не
провернул даже пустячной сделки, вез с собой несколько ящиков с образцами хереса, надеясь стать пионером по продаже
хереса в Перу и на этом разбогатеть. Пока несчастный таможенник копался в куче наших вещей, Фортуна затеял драку с
какимито негритятами, бродившими вокруг таможни. Здание
представляло собой крытый листьями барак, и в него с пушечным грохотом посыпались бананы и камни, которыми обстреливали друг друга Фортуна и негритята. Это переполнило чашу
терпения таможенника, он взбеленился и выгнал нас прочь,
пинками вышвыривая наши чемоданы и дико вопя:
— Тореро! Испанские тореро! Что за сброд!
С того дня таможенник, наверно, хранит прелюбопытное
представление об Испании и испанских тореро.

[158]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

Корабль дураков
Судно, раздобытое нашим импресарио, оказалось самым
оригинальным и немыслимым из всех, какие только можно себе представить. Поскольку оно не предназначалось для перевозки пассажиров, на нем не было ни повара, ни еды — одни
консервы, из которых готовили несъедобную бурду для команды. Поэтому мы разжились провиантом, оборудовали кухню и
стряпали себе то, что хотели. Самые умелые члены квадрильи
готовили для всех остальных: андалузцы предпочитали гаспачо, баски — треску побискайски. Матросы тоже пристрастились к региональным блюдам испанской кухни, и нам пришлось
готовить и на них. Однажды матросы нашли принадлежавшие
Антоньито ящики с хересом. Они выпили все подчистую, и вино подействовало на них катастрофически. Пьяные в дымину,
бедолаги разом потеряли уважение к корабельной дисциплине,
и, когда старшие члены команды решили их наказать, взбунтовались и захватили корабль. Капитан и его помощники укрылись на капитанском мостике, благоразумно решив дождаться,
пока матросы протрезвеют. В эту ночь корабль оказался во власти матросов и тореро и плыл по воле бескрайнего океана, подобно кораблям искателей приключений из романов Сальгари.
Пьяные матросы и буйные тореро закончили тем, что подрались. Наполовину в шутку, наполовину всерьез мы гонялись
друг за другом, осыпая бранью каждого, кто попадался под руку. Один бандерильеро, которому угрожал матросиндеец,
схватил огнетушитель и бросил в голову своему преследователю. Корабль заволокло плотным облаком газа1, грозившего
нам удушьем. Эта ночь скитаний по Тихому океану без руля и
ветрил, среди обезумевших людей, на краю гибели, останется
в моей памяти как ночь, проведенная на корабле дураков.
Даже не знаю, как мы добрались до порта ЭльКальяо.
Лима, андалузский город
Лима очень напомнила мне Севилью. Я не мог поверить,
что, проделав такой дальний путь, оказался чуть ли не в родном квартале. Иногда на улице мне встречались такие узнаваемые типажи и такие привычные лица, что я еле сдерживался, чтобы не поздороваться.
Влияние Северной Америки чувствовалось тогда в Лиме
еще очень слабо, и она оставалась андалузским городом, хранившим множество примет колониального времени и испанского наследия. Явственно напоминала о той эпохе арена для

1. В начале века огнетушители заполнялись газом.

“Мачакита”
Партнером нашего невообразимого импресарио был другой, не менее выдающийся субъект — жуликоватый, жадный, замешанный в ростовщичестве итальянец, в прошлом — пулькерист1; сей скользкий, сомнительный тип резко отличался от
своего эффектного, броского, эмоционального партнераперуанца, обладателя золотых монеток и парфюмерных пузырьков,

1. Человек, который производит из сока агавы и продает алкогольный
напиток пульке.

[159]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

корриды, построенная два века назад наместником испанского
короля, чтобы содержать на приносимые ею доходы благотворительный приют. Испанскими, вернее андалузскими, были и
здания: одноэтажные, лишь коегде двухэтажные, с изящными
дворами и забранными в массивные решетки окнами. Но более
всего напоминала об Испании царившая в городе атмосфера.
Жители Лимы приняли испанских тореро очень радушно.
Куда бы мы ни пришли, всюду нас задаривали и угощали с андалузским размахом и щедростью. Все было оплачено. В Лиме
жила одна толстая мулатка, которую ее “девочки” звали “Мама
Хосефина”, питавшая к нам почти материнскую нежность. Тореро из моей квадрильи буквально поселились у Мамы Хосефины, ели, пили и развлекались, не платя ни единого сентимо.
Не многие профессиональные политики могут похвастаться
таким существенным вкладом в укрепление связей между Испанией и Америкой, как Мама Хосефина.
На аренах нас ждала восторженная публика, нам то и дело
устраивали овации. В Лиме много знатоков корриды. Бои с быками, возникшие здесь еще во времена конкистадоров, собирают знающую и увлеченную публику, и она с благодарностью оценила то, что мы приехали сражаться понастоящему, а не драть
втридорога за тусклый, лишенный всякого риска спектакль.
Все хоть скольконибудь известные люди не пропускали ни
одного нашего выступления. На арене были оборудованы места, так называемые “комнаты”, напоминавшие “апосенто” старинных испанских театров — нечто вроде закрытой ложи с небольшим окошком, открывавшимся на арену на уровне лица
тореро. Тот из нас, кто не был занят на арене, мог поболтать с
сидевшими в “комнате” зрителями, и таким образом устанавливались дружеские, сердечные отношения между тореро и публикой. Как я уже сказал, корриды были в моде, и “комнаты” посещали самые элегантные дамы и сеньориты из высшего
общества Лимы. Там я познакомился со своей будущей женой.

[160]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

имевшего такой успех в Мадриде. Они были полными антиподами и постоянно, по любому поводу отчаянно скандалили, но
дела у них шли бойко. Познакомившись с партнером нашего
импресарио, я понял причину экономических неурядиц нашего трудного путешествия.
Итальянца в Лиме прозвали “Мачакита”. Прозвищем он
был обязан надувательству своего экстравагантного напарника. Однажды итальянец дал перуанцу денег, чтобы тот поехал
в Испанию и подписал контракт с Мачакито — в ту пору Мачакито был на вершине славы. Когда перуанец уже находился в
Мадриде, Мачакито, успев к тому времени дать устное согласие, вдруг остриг колету, и неудачливый переговорщик, боясь
появиться на глаза мерзкому итальянцу без Мачакито, поскольку уже спустил изрядную сумму из выделенных ему денег,
решил нанять одного севильского тореро, называвшего себя
“севильским Мачакито”. Итальянец мошенничество обнаружил и не упускал случая пожаловаться всем и каждому на обман с “Мачакитами” — он произносил это прозвище именно
так, с буквой “а” на конце. Ничтожный итальянец так убивался, что прозвище “Мачакита” прилипло к нему навсегда.
Отношения этих партнеров изумляли своей экстравагантностью. Они не доверяли друг другу ни на грош и выслеживали один другого, стараясь докопаться, кто кого сильнее надул.
Итальянец забирал себе львиную долю заработанного, а перуанец вознаграждал себя тем, что мошенничал по мелочам.
Нанимал тореро за одну цену, а итальянцу называл другую; в
дни корриды вставал перед входом на арену и, если билет стоил один соль, пропускал только тех, кто платил ему еще полсоля наличными; продавал семи разным коммерсантам монопольное право на торговлю газированными напитками на
арене и вытворял тысячу других невообразимых афер, стараясь проделать дыру в плотно застегнутом кармане итальянца.
Эти двое друг друга стоили. За всю свою жизнь в корриде
я не видел более любопытной парочки импресарио.
Любовь и искусство
Лима связана с одним из самых удачных периодов в моей
карьере. Каждый день я выходил на арену с невероятным энтузиазмом. Я всегда считал, что тореро может понастоящему
увлечь публику только тогда, когда сам искренне увлечен своим искусством. Невозможно передать зрителю эмоции, которых сам не испытываешь.
Я думаю, что эмоции, заставляющие тореро выходить на
бой с предельным духовным напряжением, имеют тот же источник, ту же природу, что и любовь. Более того, мне кажется,

Как я покорил свою жену
Хотите узнать, как я покорил свою жену? Сам я узнал об
этом недавно, прочитав очень подробную статью в одном уважаемом североамериканском журнале. Прелестная история.
Судите сами.
В тот день на парад перед корридой я вышел, запахнувшись в шелковый, расшитый узорами плащ и держа большой
букет роз. Под звуки пасадобля я пересек арену во главе своей квадрильи и, словно какаянибудь куплетистка, с букетом в
руках, церемонно раскланялся с президентской ложей и направился туда, где сидела “Она”. В этом месте американский
журналист цветисто расписывает “Ее” красоту, за что я ему
искренне признателен. Затем он в ярких красках изображает,
как встрепенулись от любопытства тысячи зрителей, увидев,
что я направляюсь с букетом роз к этой красавице. Зардевшись, она приняла букет, который я подал ей учтивым жестом, выбрала одну, самую красную розу, поцеловала цветок и
вернула мне не менее церемонным жестом. Я воткнул розу в
петлицу (?) своего короткого жакета и, ощущая ее на своей
груди как самую бесценную награду, пошел, преисполненный
возросшей отваги, к зверю, который с отчаянным ревом поджидал меня, пока я рассыпался в любезностях и дифирамбах.
Извергая пену из пасти и огонь из глаз, страшный бык ринулся на меня. Я гордо выпятил грудь, и слюнявая морда бестии чуть не коснулась розы, которую даровала мне “Она”. Похоже, сей факт меня жутко разозлил, хотя почему именно,
точно сказать не могу. Знаю только, что я ужасно разозлился
и, будучи злым еще до того, принялся дразнить зверя, раз за

[161]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

что любовь и искусство имеют так много сходных черт, что,
будь я публицистом, а не тореро, рискнул бы изложить в общих
чертах сексуальную теорию искусств, по крайней мере, искусства тавромахии. Человек сражается с быком и вдохновляет
зрителей, человек влюбляется и любит за счет тайного и, по
моему мнению, единого источника духовной энергии. Когда
этот источник иссякает, любые усилия бесполезны. Воля здесь
не поможет. Нельзя заставить себя полюбить, как нельзя заставить себя быть тореро.
В Лиме я прожил один из самых ярких периодов своей
жизни. Я участвовал в девяти корридах, практически во всех
чередуясь с Фортуной, Чикито де Бегонья и Алькалареньо.
Все они завершились моим триумфом. Один лимский обозреватель написал, что я выхожу на арену так, словно хочу покорить женщину. Что ж, одну я действительно покорил: свою
жену.

[162]
ИЛ 9/2020

разом проводя розой по его морде, для чего при каждом пассе мне приходилось чуть ли не утыкаться в нее грудью.
Дойдя до этого места, янки в самых душераздирающих выражениях описали ужас толпы, завороженно ожидавшей трагедии с участием розы и быка — она надвигалась, ее все предвкушали. В конце концов, произошло нечто необъяснимое:
то ли фокус, то ли волшебство. Искусно орудуя рогами, бык
ловко подцепил красную розу, выхватил ее из петлицы моего
жакета и унес на кончике рога. Увидев эту сцену, моя будущая
жена упала в обморок, успев вскричать: “О ужас! Этот тореро
меня покорил!”
Так я покорил свою жену, если верить статье в американском журнале, а сомневаться в его солидности я не смею.
Правда, раньше я думал, что все произошло намного проще.
Судите сами...

19. В Венесуэле с Хуаном Висенте Гомесом1
И я увидел, как она взглянула
На меня, держа в руке цветок.

Документальная проза

Из популярной
в Ла Монтанье 2 песни

На самом деле история моей женитьбы гораздо проще и тривиальней, чем придумал американский журналист. Впервые я
увидел свою будущую жену после корриды: нас представили
друг другу в одном из гостеприимных светских салонов Лимы, потом мы немного пофлиртовали в театре и даже несколько раз разговаривали по телефону. Все это не выходило
за рамки банальности и не имело никакого отношения к матримониальным планам. Но настал день, когда кокетливое заигрывание неожиданно переросло во чтото более глубокое и
волнующее.
Что произошло? Да ничего, абсолютно ничего. Както утром я вышел из дома, остановился и вдруг увидел ее. Она шла
мне навстречу и улыбалась. “И я увидел, как она взглянула на
меня, держа в руке цветок”. В тот момент я почувствовал, что
я на вершине жизни, что мне спокойно и радостно на душе.
Никакого шока, смятения. Просто эта женщина была абсо-

1. Хуан Висенте Гомес (1857—1935) — военный и государственный деятель,
президент, военный диктатор Венесуэлы.
2. Ла Монтанья — горная часть Кантабрии.

Жители Трианы становятся антиподами
Я был влюблен и в круговерти приятных ухаживаний и побед на корридах не чувствовал, как бежит время, не помышлял о возвращении домой. Однако сезон заканчивался, и моя
квадрилья собралась в обратное путешествие. Мне же, наоборот, отъезд казался абсурдным, и настроение портилось всякий раз, когда мне напоминали, что он неизбежен. Испания
так далеко, почти на другом конце света! Однако мои бандерильеро, родившиеся в Триане, отнюдь не воспринимали ее
как край света, а трианцев — как антиподов, для них антиподами были жители Лимы. Мир выглядел таким только для меня: найдя в Лиме свою любовь, я считал этот город центром
вселенной, а своих земляков — обитателями вымышленной
страны, расположенной по другую сторону планеты.
Наконец, сезон корриды завершился, и нам не оставалось
ничего другого, как думать о возвращении. Кроме того, мы подписали контракт на несколько коррид в Венесуэле, а время поджимало. В связи с неизбежностью отъезда любовный вопрос
требовал срочного решения. Сначала я намеревался выкрасть
свою возлюбленную и, бросив все, удрать с ней на край света.
История с похищением и бегством верхом на коне пришлась

1. Эпизод жития апостола Павла.

[163]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

лютно моим человеком. Словно я искал ее по всему свету и
вот, наконец, нашел. Трудно анализировать подобные чувства. Влюбленные зачастую говорят о своей влюбленности лирично, в возвышенных тонах. Я могу лишь сказать, что, увидев в тот день свою будущую жену, ощутил в душе мир и
покой, как прозревший слепец или как тот неверующий, который нашел путь в Дамаск1. Спустя долгое время она призналась, что, встретив меня в тот день, испытала схожее, не поддающееся определению чувство. “Я бы не смогла объяснить,
что происходило в моей душе, — сказал она, — но помню, что
мне очень захотелось отдать тебе свою розу. Все же я не решилась. Это выглядело бы так нелепо!”
Как видите, в легенде, сочиненной североамериканским
журналистом, правдой оказалась только роза. Так всегда бывает с легендами. В них обычно есть доля истины размером
не больше скромного цветка, никем никому не подаренного,
цветка, призванного расцвести и увянуть в определенный
день, цветка, настолько наполненного смыслом, что каждый
нехитрый миг его существования становится для когото незабываемым. Все остальное — литературный вымысел.

[164]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

бы по душе североамериканскому журналисту, моему биографу,
но в Лиме коня у меня не было. И, поскольку его не было, пришлось жениться — такой выход показался мне самым разумным.
Однако мысль о самой свадьбе меня ужасала. Сколько я ни
старался, я просто не мог вообразить себя стоящим перед
священником в сюртуке. Инстинктивное, острое отвращение
к церемониям живет во мне с детства. Ненавижу свадьбы,
крестины, похороны и приемы. Но я узнал, что, пока буду в
Венесуэле, вместо меня сможет жениться доверенное лицо, и
такой выход показался мне идеальным. Так что я женился по
доверенности, избежав тем самым неприятной церемонии. Я
отсутствовал на своей свадьбе, на крестинах своих дочерей,
на всех торжествах, куда бы меня ни приглашали, и подозреваю, что буду отсутствовать на собственных похоронах.
“Ай, мой Пабило!”
Дорога в Венесуэлу, где нам предстояло принять участие в
двух корридах, пролегала через Панаму, и нашему импресарио
пришло в голову, что мы, Чикито де Бегонья и я, можем провести там одну корриду. В Панаме корриды проходят без пикадоров, и нам показалось, что пики понравятся панамцам своей
новизной. Пикадоры у нас были, оставалось найти лошадей.
В то время привратником на арене Панамы служил уроженец Кордовы, проживший в Панаме лет двадцать, ворчун и
моралист, как и подобает всякому истинному кордовцу.
— Дружище, что же вы делали здесь столько лет? — спросил я его в день нашего знакомства. Он не спеша повернул ко
мне голову и сказал:
— Двадцать лет учил приезжих испанцев, как не дать обмануть себя местному люду...
Потом сделал паузу и, сглотнув слюну, добавил:
— В результате все они обманули меня самого.
Чтобы не стать исключением, мы тоже обманули этого человека. Лошадей для пикадоров мы не нашли и попросили
привратника одолжить нам двух одров, на которых он подрабатывал, развозя по городу молоко, поскольку должность
привратника арены не приносила ему достаточных средств к
существованию. Сначала он отказался, сославшись на то, что
очень любит своих старых коняшек, но мы убедили его в полной безопасности нашей затеи. Пикадоры отлично знали
свое дело и пользовались пиками с крупными наконечниками, к тому же здешние быки были полукровками — одним словом, лошадям ничто не угрожало. Успокоенный кордовец
одолжил нашим пикадорам своих одров, предварительно забросав нас советами, как нам следует любой ценой защищать

Диктаторскотовод
В Венесуэле мы высадились в ПуэртоКабельо, где нас ждали машины, присланные одним из сыновей президента республики генерала Гомеса, чтобы доставить нас в его поместье
в Маракае, минуя ЛаГуайру и Каракас.
Поместье у генерала было огромное. На нескончаемых пастбищах выращивались тысячи голов скота: генерал поставлял
замороженное мясо крупнейшим североамериканским компаниям. Каждый день для отправки на экспорт от стада отделяли
десятки быков и помещали в отдельные загоны, в которых мы
могли сразиться с самыми боевыми. Генерал был в первую очередь помещиком, и заботы о собственном имении беспокоили
его гораздо больше государственных, поэтому он жил здесь
почти круглый той же самой жизнью, какой живет любой андалузский скотовод. Сыновья унаследовали страсть отца, и мы
ежедневно ездили с ними на пастбища отдавать распоряжения
пеонам и помогать им в работе. Группой по двадцатьтридцать
всадников мы скакали по бескрайним, диким пастбищам Венесуэлы, разыскивая скот, перегоняя его на другие пастбища.
Устраивали импровизированные корриды и возвращались к
вечеру, уставшие от борьбы, от необъятности окружающих
просторов, с разгоряченной кровью.
Благосклонность генерала
Хуан Висенте Гомес, богатейший помещик, генерал и президент Венесуэлы, вскоре проникся ко мне горячей симпатией. Любитель сельской жизни и страстный заводчик, он обожал следить за боем с быком. Он мог без устали смотреть на
корриду или скачки, затеянные мной и его сыновьями. Генерал почти никогда не ездил в столицу. Я тоже уезжал лишь по
субботам, чтобы в воскресенье выступить на арене и снова
вернуться к генеральскому семейству. В сельской резиденции
президента республики этикет не соблюдался. Старик ходил

[165]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

жизнь его любимцев. Одного старого конягу звали Пабило, и
его кордовец любил, как родное дитя.
Как известно, любая коррида непредсказуема, и, едва на
арену выскочил первый бык, у обоих коней оказались распороты животы. Один из них, как раз Пабило, от болевого шока ударился в отчаянный бег, какимто образом выскочил с
арены и, волоча за собой кишки, понесся по тем же улицам,
по которым обычно развозил молоко. Несчастный кордовец
готов был нас убить; он упал на землю и в отчаянии царапал
себе лицо, оплакивая страшную смерть своего любимца Пабило. Весь вечер он стонал: “Ай, мой Пабило!”

[166]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

по своему особняку в том же виде, в каком любой андалузский
помещик ходит по дому на своей ферме. Иногда из Каракаса
приезжали министры и чиновники высшего ранга для обсуждения государственных дел и заставали его на пастбище. Несмотря на свою зловещую славу, генерал казался обыкновенным помещиком, интересующимся только хозяйством и
скотом. Его радовали самые незатейливые вещи. В то время
ему как раз привезли из Соединенных Штатов парикмахерское кресло с никелированными приспособлениями и шарнирами, и он забавлялся им, как малое дитя новой игрушкой. Я
настолько понравился генералу, что он решил подарить мне
землю и тем самым удержать в Венесуэле. Я отказался. Позднее на этой земле обнаружили богатое месторождение нефти.
Но мне нужно было спешить в Панаму, чтобы встретиться, как мы договорились, со своей женой.
Я уехал в Гуайру и там сел на первый подвернувшийся корабль: он оказался испанским и шел в Панаму с заходом в ПуэртоРико и на Кубу.
Власти ПуэртоРико с гротескной скрупулезностью копировали все меры защиты от шпионажа, принятые в
США. Сначала нас продержали всю ночь взаперти в портовом бараке, видимо, для того чтобы довести до нужной кондиции. Потом к нам явились весьма солидного вида детективы и, пользуясь забавнейшими уловками, стали выуживать из
нас бог весть какие страшные военные тайны. Они перетряхнули весь наш багаж, страницу за страницей перелистали мои
книги, проверили каждый листок бумаги для скручиванья папирос. Потом раздели нас догола и потерли мочалками, чтобы выяснить, не перевозим ли мы тайное сообщение на коже.
Думаю, даже в генеральных штабах союзнических войск не
проявляли такой рьяной бдительности, какую продемонстрировали в охране своего острова эти флотские детективы.
Летать по свету
Наконец я прибыл в Панаму и несколько дней ждал жену,
добиравшуюся из Лимы. Все участники моей квадрильи вернулись к тому времени домой, при мне остался один только
Антоньито, и он чуть не рухнул в обморок, когда узнал, что
остается здесь в одиночестве дожидаться корабля в Испанию.
— Не уезжай, Хуан! — надрывно умолял он. — Я ж не смогу
вернуться, я ж здесь умру, я ж не увижу Испанию!
Дело было на улице Панамы, где стоит памятник Колумбу,
и Антоньито стал укорять дона Христофора:
— Открыл ты эту Америку на мою несчастную голову! Сидел бы себе тихонько дома, тупица ты эдакая!

20. “...и, поскольку быки не убивали ни
меня, ни Хоселито...”
Мы с женой уехали в БуэносАйрес, чтобы сбежать от всех,
раствориться в большом многонациональном городе, где наше
присутствие осталось бы незамеченным. Перспектива предстать на публике в роли тореромолодожена нисколько меня
не прельщала. Но нам не повезло. Не успели мы приехать из
порта в гостиницу, как встретили Гомеса Каррильо1.
— Как вы здесь оказались? — спросил он меня.

1. Энрике Гомес Каррильо (1873—1927) — гватемальский литературный
критик, писатель, журналист и дипломат.

[167]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

Отчаянье Антоньито было беспредельным. К тому времени он сумел свести дружбу с испанским консулом и совершенно всерьез спросил его:
— Сколько стоит забальзамировать труп и отправить его в
Испанию?
Изумленному консулу не оставалось ничего другого, как
сделать нужные расчеты и назвать Антоньито сумму. Мой помощник достал бумажник, отсчитал нужное количество купюр и протянул консулу со словами:
— Вот, возьмите, и поклянитесь всеми своими предками,
памятью своего отца и здоровьем вашей матушки, что, если я
здесь умру, меня забальзамируют и отправят в Испанию. Я не
хочу быть похоронен здесь, ни за что.
Консул не знал, что на это ответить. Тогда Антоньито извлек из кармана золотые часы:
— А еще поклянитесь, что отправите эти часы моей матери. И не позволяйте им остановиться! Они показывают севильское время, точно такое, как на часах Новой площади.
Бедный Антоньито! Мы оставили его в порту Панамы,
опухшим от слез. На свои сбережения он купил в Лиме два
бриллианта и упорно пытался подарить их моей жене в качестве свадебного подарка.
— Зачем они мне! — рыдал он. — Все равно живым мне отсюда не выбраться!
Оставшись одни, мы с женой спросили в портовой конторе, в какую страну отплывает ближайший корабль. В одно и
то же время отплывали два корабля: один в Китай, другой — в
Аргентину. Мы подбросили монетку и уже через три дня успешно добрались до БуэносАйреса.

[168]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

— Приехал в свадебное путешествие.
— Я тоже приехал жениться. Но не знаю, женюсь ли. Невеста, похоже, таких намерений не питает. Возможно, завтра
уеду, не женившись. Поглядим.
И он ушел, как всегда томный и элегантный.
Гомес Каррильо рассказал нескольким актерам из компании
Марии Герреро1, что я в БуэносАйресе, актеры рассказали журналистам, журналисты опубликовали мои портреты, нарисовали
шаржи, испанские культурные центры и общества избрали депутации и отправили их с поздравлениями в нашу гостиницу, так
что через тричетыре дня я был окружен друзьями и поклонниками так же плотно, как на площади ПуэртадельСоль. Наша попытка скрыться от всех потерпела фиаско.
Пришлось нам бежать из БуэносАйреса в НьюЙорк, где
нас никто не знал, где не было ни испанских комиков, ни аргентинских журналистов, которые могли бы выдать нас моим
обожающим корриду землякам.
“Ну и селедку привез себе Хуан!”
Я вернулся в Испанию осенью 1918 года. Публика несколько месяцев обсуждала мою женитьбу и долгое отсутствие. Надумав жениться, я не счел нужным искать благословения своих почитателей, никого не посвятил в предысторию своей
женитьбы и никому ничего не объяснил, считая это дело сугубо личным, несмотря на долг, налагаемый популярностью,
поэтому о моей женитьбе сложилось много легенд и домыслов, и своей скрытностью я добился эффекта, прямо противоположного тому, к которому стремился. Я хотел, чтобы
мою женитьбу никто не заметил, а в результате долгое время
во всей Испании никто не мог обсуждать ничего другого.
Поэтому, спустившись в Кадисе по трапу, мы с женой оказались в центре несметной толпы, напиравшей со всех сторон,
“чтобы посмотреть, какая у Хуана жена”. В Севилье, хотя мы
всячески прятались и моя жена тщательно старалась скрыться
от чужих глаз, любопытная публика буквально держала нас в
кольце, что же касается Трианы, то там назойливость людей
приобрела пугающий размах. Нам навстречу высыпали все матроны нашего квартала, жаждавшие удовлетворить свое любопытство и без обиняков высказать свое мнение о моей жене.
Почти все мои земляки остались разочарованы. Моя жена им
не понравилась. Оглядев ее с ног до головы, трианские стару-

1. Мария Ана де Хесус Герреро (1867—1928) — испанская актриса и театральный импресарио.

Бухгалтерия тореро
Женившись и окончательно переехав в Мадрид, я решил,
что пришла пора впервые в жизни подсчитать свои деньги. До
этого дня я блаженствовал в экономическом раю. Когда денег
у меня не водилось, сидел голодный, когда они стали появляться, стал тратить их свободно, и поскольку сначала денег у
меня было больше, чем воображения, то и беспокоиться было
не о чем. После каждого сезона мой помощник Антоньито
торжественно объявлял, что, несмотря на большие расходы, у
нас коечто осталось, и этот удивительный факт каждый раз
приводил меня в изумление и создавал иллюзию строгого контроля над ситуацией. Антоньито действительно вел учет
очень скрупулезно. В начале каждого сезона он покупал себе
приходнорасходную книгу и ежедневно, подробнейшим образом записывал все поступления и траты. Например: “17-е
число. Получено на ярмарке в Валенсии 30 000 песет; уплачено чистильщику обуви — 0.50”
В конце года я спрашивал у Антоньито: “Что там у нас с
деньгами?” Мой помощник приносил оставшуюся наличность
и свой замызганный гроссбух, в котором все было учтено. Я
брал деньги и барственным жестом рвал книгу, даже в нее не
заглянув, а Антоньито надувал щеки от заслуженной гордости.
Чувство ответственности
В 1919 году я вышел на арену в начале февраля после нескольких недель тренировок на пастбищах. Несмотря на про-

[169]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

хи отворачивались и уходили, недовольно ворча: “Ну и селедку привез себе Хуан!”.
Полторадва десятка лет назад в Испании в моде были толстухи. Национальный идеал женской красоты характеризовался “солидным весом”, и никто не понимал, по каким причинам
столь популярный тореро этим эталоном пренебрег. Сейчас,
через пятнадцать лет, когда все испанские женщины похожи
на мою жену, трудно себе представить, какое скандальное впечатление произвело на публику вопиющее несоответствие национальным канонам красоты этой иностранной сеньориты,
самоуправно вышедшей замуж за знаменитого тореро. Мы переехали в Мадрид, но и в столице нас донимало чужое любопытство. Однажды мы шли по площади ПуэртадельСоль, и
прохожие, заметив нас, столпились вокруг; буквально через
две минуты мы стояли в центре непроходимой людской массы,
уличное движение прервалось, пришли жандармы, и моя жена, сгорая от стыда, поклялась никогда больше не выходить из
дому вместе со мной.

[170]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

пущенные в том сезоне двенадцать коррид я принял участие в
ста девяти других и заколол двести тридцать четыре быка.
Я достиг вершины своей карьеры. Я был в отличной форме, сражался твердо и умело и впервые сумел сохранить стабильность на протяжении всего сезона. Мне приходилось выходить на арену по тричетыре раза в неделю, непрерывно
ездить по всей Испании, но, несмотря на чудовищные физические нагрузки, я чувствовал себя свежим и бодрым, с каждым днем все более уверенным в себе и в своих возможностях. Я получил всего несколько легких ранений. 1919 год
стал лучшим годом в моей карьере, самым интенсивным и самым доходным. И все же... В глубине души, в самом дальнем
ее закутке, этот год запомнился мне как самый тревожный,
связанный с самыми тяжелыми сомнениями и душевной подавленностью. Чтобы объяснить это вопиющее противоречие между видимостью и ощущениями я напомню о своем убеждении: коррида — это в первую очередь духовная практика,
а не спорт. Физических сил в ней недостаточно. Именно в
тот момент, когда я достиг вершины славы и максимальной
интенсивности выступлений — после ста девяти выходов за
сезон — я почувствовал смертельную апатию, полнейшее уныние и внутреннее отвращение к своему каждодневному делу.
Глядя, как носится бык, ведомый движениями мулеты, я чувствовал, что занимаюсь чемто совершенно идиотским, бессмысленным. У меня не было никакой цели. Быки вызывали
во мне такую же скуку, какую испытывает каменщик на стройке, клерк в адвокатской конторе, а чистильщик обуви — на
своем крыльце. Я начал терять энтузиазм.
По мере того как возрастало мое профессиональное мастерство, угасал внутренний жар, с которым я выходил на арену в первое время. Публика ничего не замечала. Все видели,
что я сражаюсь хорошо, смело, уверенно и полностью контролирую себя и зверя, за что мне восторженно аплодировали почти на всех корридах. Но прежний транс и душевное
преображение наступали теперь крайне редко. Думаю, что
тогда я пережил самый трудный этап в своей карьере. Вслед
за безбрежным энтузиазмом, за страстью и озарением первых лет, пришло понимание, что я должен сражаться хорошо, но не в лирическом порыве, а повинуясь ответственности и необходимости поддерживать свое доброе имя.
“...и, поскольку быки не убивали ни меня, ни Хоселито...”
Но в тавромахии публика ценит не столько труднодостижимое постоянство, сколько непредсказуемость героического
транса. Толпы людей уже достаточно долго видели меня на аре-

21. Хоселито
15 мая 1920 года Хоселито, Санчес Мехиас и я выступали на
мадридской корриде Мурубе. В тот день публика всячески выражала нам свое недовольство. Быки были маленькие, и зрители роптали еще до начала боя. Перед началом корриды мы

[171]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

не и устали именно от безупречности и уверенности, к которым
я стремился в своем искусстве. Такие же, а может быть, и более
тяжелые проблемы испытывал Хоселито. За время долгого соперничества мы оба достигли высокого мастерства, при котором у зрителей появилось ощущение, что подобная безошибочность и стабильность полностью избавляют нас от риска.
Мы с Хоселито стали настоящими друзьями. Мы выступали одновременно на сорокапятидесяти корридах в сезон, и
всегда какимто таинственным образом оказывались рядом в
поезде, в гостинице или плечом к плечу в минуту наивысшей
опасности боя. Хоселито на арене был самым надежным товарищем, и его капоте всегда первым взлетало тебе на помощь.
В тот сезон 1919 года, оставаясь вдвоем в купе, мы вели такие душевные, дружеские и теплые беседы, каких и представить себе не могли ни гальисты, ни бельмонтисты. Хоселито
откровенно рассказывал мне о своих печалях, о борьбе с публикой и даже о своих сердечных переживаниях. Он безнадежно влюбился в одну андалузскую сеньоритуаристократку, дочь
известного заводчика, который яростно воспротивился этой
любви. Непреодолимое препятствие впервые возникло на пути человека, привыкшего к постоянным триумфам, и ощущение бессилия перед непробиваемым упрямством закосневшего
в кастовых пережитках папаши, повергало его в тоску и сводило с ума.
Несчастная любовь добавилась к тяготам нашего ремесла.
Хоселито, как и меня, глубоко беспокоила необходимость постоянно блистать и поддерживать свое имя и славу, заработанные столь дорогой ценой.
Мы снова и снова, и в двадцатый, и в сотый раз собирали
полные арены, и, поскольку быки не убивали ни меня, ни Хоселито, то, как бы мы ни старались, зрители считали себя обманутыми. Мы так уверенно вели бои, что публике стало казаться,
будто ее обкрадывают.
Накануне трагедии в ТалавеределаРейна мы с Хоселито
выступали в Мадриде. В тот день произошло событие, которое
глубоко задело моего друга, совершенно выбив его из колеи...

[172]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

стояли на конном дворе, когда появилась компания разъяренных людей — они размахивали входными билетами и кричали:
— Воры! Мошенники!
На Хоселито эта агрессивная, злобная атака орущих во
всю глотку зрителей произвела тяжелейшее впечатление. Он
долго, понуро молчал, потом сказал:
— Слушай, Хуан, я уже давно хотел с тобой поговорить и
думаю, сейчас самое время. Публика на нас зла, и наступит
день, когда мы не сможем выходить на арену.
— И что с этим делать?
— Прекратить.
— Поддерживаю любое твое решение.
— Думаю, нам нужно надолго забыть о Мадриде. Публика с
каждым днем требует все большего, но мы не можем прыгнуть выше головы. Давай уйдем с мадридской арены, Хуан.
Пусть на ней выступают другие тореро. Нас здесь уже терпеть
не могут. Что скажешь?
— Если так пойдет и дальше, у нас просто не будет другого
выхода, — ответил я.
Хоселито задумчиво помолчал и печально добавил:
— Да, надо уходить. Это самый лучший выход.
Это были последние слова, которыми мы обменялись. На следующий день Хоселито должен был снова выйти на мадридскую
арену, но он разорвал контракт и уехал в ТалаверуделаРейна.
“Бык убил Хоселито”
В тот день у меня была коррида в Мадриде, но ее отменили,
и я остался дома играть в покер с друзьями. Близился вечер, когда зазвонил телефон. Ктото взял трубку и громко сказал:
— Говорят, в Талавере бык убил Хоселито.
— Будет тебе! Повесь трубку, — сказал я, не выпуская из рук
карт и не поднимая головы.
Мы продолжили игру. Вскоре прибежал запыхавшийся
Антоньито, мой помощник, и повторил:
— На телефонной станции говорят, что в Талавере бык
убил Хоселито.
— Вечно ты всякое вранье разносишь! — раздраженно осадил его я. В те времена к вечеру воскресенья частенько появлялись новости, не находившие потом подтверждения. С недавних пор воскресный день стал в газетах выходным, и
недостаток достоверных сведений о корриде ее поклонники
восполняли всяческими ложными слухами.
Через секунду вновь зазвонил телефон. На этот раз звонил
человек, достойный доверия, знакомый заводчик, он подтвердил страшную новость.

Совесть толпы
После смерти Хоселито публику охватили какието странные коллективные терзания. На трибунах царило странное
нервное напряжение. Публика боялась больше, чем сам тореро. Каждый раз, когда во время боя возникала опасная колада1
или бык начинал вести себя странно, матадора предупреждал
тысячеголосый тревожный выдох: “Ах!”. Казалось, что те же
1. Ситуация, при которой в результате ошибочных действий матадора бык
переключил свое внимание с капоте или мулеты на человека и собирается
его атаковать. Из такого положения матадор должен выбираться как
можно быстрее.

[173]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

— Это правда! Это правда! — в отчаянии твердил он на другом конце провода.
Карты посыпались у нас из рук, и несколько минут мы тупо
молчали, ничего не соображая. Мои друзья начали вставать и
уходить один за другим, не произнося ни звука. Я остался один
и, сидя на диване, бессмысленно смотрел на скатерть, на разбросанные по ней карты и фишки.
Всеми покинутый, я повторял и повторял эти слова, словно
молотком стучавшие в мозгу: “Бык убил Хоселито! Бык убил
Хоселито!”. Горечь в груди поднималась все выше, и когда
глотка уже не могла вместить подступавшую боль, я заплакал. Я
плакал так, как не плакал ни разу в жизни. От слез стало легче.
Но я заметил, что мои рыдания произвели на всех домашних катастрофическое впечатление. Видя, что я плачу, моя перепуганная жена тоже заплакала. Гдето в глубине дома рыдали
родственники и прислуга, и наступил момент такого отчаянья,
что мне показалось, будто оплакивают меня, а не Хоселито. Это
эгоистичное чувство придало мне сил. Я снова запер в душе тоску, в минуту слабости перелившуюся через край, и сухо и строго велел всем домашним взять себя в руки. Приближался час
ужина, и я с напускным безразличием сел за стол, велел жене составить мне компанию и попросил прислугу принести еду. Это
был чудовищный фарс. Помню, чтобы подать пример, я попытался пропихнуть себе в глотку лист салата, но он застрял в ней,
как сухой ковыль. Делая вид, что ем, я уткнулся в тарелку и не
смел поднять глаза на жену, отчаянно давившуюся слезами. Я
взглянул на нее только раз, но она смотрела на меня с таким
ужасом и болью, что я растерялся.
Через два дня я участвовал в мадридской корриде Альбаррана вместе с Варелито и Фортуной. Это был один из самых
больших триумфов в моей жизни. И это был день, когда в Севилью привезли тело Хоселито.

[174]
ИЛ 9/2020

люди, которые накануне трагедии в Талавере, злобно на нас
нападали, требуя, чтобы мы позволили себя убить или, по
крайней мере, покалечить, теперь винили себя в случившейся
беде, и угрызения совести заставляли их изо всех сил стараться, чтобы подобное не повторилось.
В сезоне 1920 года я выступал почти ежедневно. Был дважды ранен, один раз в Севилье и один раз в Барселоне, пропустил несколько недель, отчего тревога зрителей за жизнь
тореро стала еще заметней. Я закончил выступать в сентябре.
Изза гибели Хоселито на меня пала нагрузка бесчисленных
коррид, и я чувствовал невыносимую усталость. Люди на трибунах, столь рьяно спорившие о нашем соперничестве, даже
не подозревали, до какой степени мы с Хоселито дополняли
друг друга и как сильно друг в друге нуждались.
“Я никогда не перестану быть тореро”
Стали ходить слухи, что я ухожу из матадоров. На самом деле я никогда не собирался бросать свою профессию. Случалось так, что душевное состояние или внешние обстоятельства заставляли меня временно прекратить выступать, но,
каким бы серьезным ни был мой духовный кризис, как бы тяжело ни складывались обстоятельства, я никогда не собирался уходить из матадоров.
13 июля я с большим успехом выступил на мадридской
корриде “Ассоциации прессы” и в целом достиг поставленной задачи не ударить лицом в грязь до конца сезона, в течение которого, несмотря на полученное в Севилье ранение, заколол восемьдесят два быка.

Документальная проза

23. Мой талисман
Талисман утрачивает силу
В 1927 году на последней корриде в Барселоне бык нанес
мне тяжелую травму бедра. Меня отвезли в больницу, где я пролежал целый месяц. Этот месяц оказался одним из самых приятных в моей жизни. Терпеливый к физической боли, я чувствовал себя приятно умиротворенным, проводя день за днем в
постели, без всяких тревог и печалей. Я пришел к выводу, что
лежать в постели с серьезным ранением — самое приятное занятие в жизни. Но когда меня против воли выписали и выставили на улицу, моя семья уже приготовилась нанести тавромахии решающий удар. До этого мне удавалось внушать жене и
дочерям, что я заговорен от бычьих рогов. Но после тяжелой
раны, полученной в Барселоне, мой талисман — моя воля, по-

Иерархии
В обществе я неуклюж. Во мне живет какоето инстинктивное отвращение к условностям, превращающим человека в автомат, готовый в любой момент времени произносить именно
то, что нужно, и совершать все движения с точностью часового механизма.
На важных мероприятиях я всегда говорю чтонибудь неуместное.
Однажды после очень успешного боя, получив бычье ухо,
я был приглашен в королевскую ложу, где король приветливо
меня поздравил. Дело было в дни разгрома при Анвале1, а
мой брат Маноло в то время служил солдатом в Африке. Дон
Альфонсо2 поинтересовался его судьбой:
— Надеюсь, удача и успех его не оставят, — сказал он.
— Да, — ответил я, — глядишь, тоже получит ухо.
— Какое ухо? — спросил король довольно кисло.
— Ухо какогонибудь марроканца... Раз ваше величество
пожелали ему успеха... — смущенно пробормотал я, понимая,
что сказал бестактность.
Помимо своей неспособности говорить по каждому поводу
то, что нужно, и ненависти ко всему, что относится к церемониям и протоколу, у меня есть еще один тяжелейший изъян: я
так и не привык мириться с любыми социальными иерархиями, если они не соответствуют моему представлению о естественном порядке вещей. Я неизменно проявляю уважение к
старшим и не могу обращаться на “ты” к старику, даже если
это какойнибудь прохвост. То же самое происходит, когда
мне приходится иметь дело с мастером в какойто области, и
не важно, в какой. Я всегда обращаюсь на “вы” к строителю

1. Речь идет о сражении в Испанском Марокко между испанской армией
с одной стороны и нерегулярными частями из региона Риф с другой. 22
июля 1921 г., после пяти дней осады в Анвале, вся испанская пятитысячная
армия под предводительством генерала Сильвестре была атакована и уничтожена нерегулярными частями Рифа под руководством Абд альКрима.
2. Альфонсо XIII (1886—1941) — король Испании (1886—1931).

[175]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

тому что другого у меня не было, — утратил в их глазах свою эффективность. Теперь уже родные не верили в мою неуязвимость, и у меня не осталось моральных сил ее отстаивать.
Пришло время уходить.
Я уехал вместе с женой и дочерьми в Утреру и окончательно обосновался в “Ла Капитане”, пережив свой уход спокойно
и смиренно.

[176]
ИЛ 9/2020

или сапожнику, даже если они у меня на службе, а они совершенно спокойно могут обращаться ко мне на “ты”. На моих пастбищах работает множество пастухов, которые говорят мне
“ты”, но мне никогда и в голову не приходило им тыкать. Зато
меня очень раздражает обращение на “ты” некоторых других
персон. Однажды я присутствовал на сельском празднике, где
собралось множество аристократов и лично сам инфант Испании, и, когда я, уже сидя на лошади, ждал своей очереди в
родео, он подъехал ко мне верхом и завел разговор. Потом
достал портсигар и спросил:
— Парень, сигарету хочешь?
— Что ж, валяй, покурим, — ответил я ему в тон.
Он рванул поводья, развернулся и ускакал. Я понимал, что
совершаю бестактность, но ничего не мог с собой поделать.

Документальная проза

24. Тореро и окружающая обстановка
До 1933 года я спокойно жил в окружении родных, наслаждаясь достигнутым благополучием, и ни о чем не тревожился, если не считать инстинктивного страха потерять свое счастье, который в лучшие минуты жизни не покидает всякого
рассудительного и разумного человека.
Я полностью посвятил себя сельским увлечениям, полевым работам и уходу за скотом, развлекался сам и развлекал
друзей корридой с молодыми быками и обзавелся верховой
лошадью, чтобы, используя ее как предлог, принимать участие в конной корриде на тех благотворительных торжествах, куда меня приглашали, а после этого, уже спешившись,
закалывал быка.
Но в 1933 году счастью пришел конец. Тяжело заболела
жена, и в то же время общественнополитическая жизнь Испании стала все чаще меня раздражать и серьезно беспокоить. Все деньги, заработанные мной на корридах, я вложил в
землю и скот. Я стал так называемым “зажиточным землевладельцем”. Иными словами, одним из тех, против кого в стране разгоралась революция.
В таких непростых обстоятельствах болезнь жены вынудила меня покинуть усадьбу. Я уехал в Швейцарию, где в течение долгих месяцев оставался рядом с женой во время ее изнурительного лечения и опасных операций, которые ей
пришлось перенести для спасения жизни. В это время в Испании была провозглашена республика, и андалузские крестьяне простодушно решили, что настало время делить собственность. В мгновение ока я оказался на грани разорения.

1. 14 апреля 1931 г. в Испании была провозглашена республика. Король
Альфонсо XIII в собственном вагоне покинул Мадрид, подписав перед отъездом, во избежание гражданской войны, манифест, в котором признавал свои
ошибки и отказывался путем насилия утверждать свой авторитет, не заявляя,
однако, об отказе от трона и не изъявляя готовности к отречению от престола.
2. Бандолерос — так называли людей, не нашедших себе другого способа
заработка, кроме как грабить и обирать одиноких путников и прохожих. В
течение нескольких столетий в некоторых районах Андалусии нельзя было
пройти или проехать, чтобы не попасться в руки бандолерос.

[177]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

Тореро и республика
События 14 апреля1 поначалу выглядели не так уж скверно.
В андалузских селениях началось всеобщее восстание крестьян,
посчитавших, что пробил долгожданный час социального и экономического равенства. Перепуганные богачи бежали из своих
имений, а торжествующие бедняки хозяйничали в деревнях, довольные тем, что могут делать что угодно, не боясь вмешательства жандармерии, и, напустив на себя важный вид экспроприаторов, растаскивать все, что плохо лежит. Конечно, грабя, они
отчасти руководствовались справедливостью. Показательный
случай произошел со мной.
Один из моих работников переходил площадь МайорделосЭрманос, ведя в поводу несколько моих коней, когда ему преградила путь компания революционеров, которым показалось уместным и полезным прибрать лошадок для
республики. Однако один из вожаков компании воспротивился молниеносной конфискации:
— Этих лошадей нужно вернуть хозяину, — сказал он. —
Это лошади Хуана Бельмонте, а к его деньгам мы должны относиться с уважением.
— Это почему?
— Потому что он их честно заработал. Революция направлена только против тех, кто нажился бесчестно.
Дело кончилось тем, что моего работника и лошадей отпустили с миром.
Но революционные настроения нарастали. 14 апреля справедливого раздела собственности не произошло, и борьба бедности с богатством перешла в более жесткую и острую стадию.
Усилилась ненависть к собственникам, кем бы они ни были,
лишь за то, что они собственники, и, поддерживаемые антикапиталистическими теориями, сельскую местность наводнили
шайки экспроприаторов, но на деле — заурядных грабителей,
деревенских воришек, прежде вынужденных таиться, а теперь с
важным видом нацепивших на себя личину вершителей социальной справедливости. Сельских воров и конокрадов в Андалусии всегда хватало, но никогда, даже в эпоху легендарного бандолеризма2, не было принято гордиться воровством. Теперь

[178]
ИЛ 9/2020

кража перестала быть преступлением, и никто не стеснялся
красть.
Один из моих арендаторов вызвал меня в суд по иску о пересмотре арендной платы. Он совершенно серьезно утверждал, что я должен брать с него меньше денег лишь на том основании, что, будучи тореро, легко скопил средства на
покупку имения, а еще потому, что полученную арендную плату трачу на свои развлечения в Швейцарии.
Все радикально изменилось. Те же самые люди, которые
при провозглашении республики не решились конфисковать
моих лошадей, потому что я их честно заработал, уже через
год пришли их отбирать без всяких теоретических заморочек.

Документальная проза

25. Теория тореадорского мастерства
Техника боя на пастбище
Истинная правда, и всякий это знает, что бык на открытом пастбище не агрессивен: обычно атакует только униженный бык, убежавший из стада после какойнибудь драки. Почти всегда атакуют недавно отелившиеся коровы, но обычно
на пастбище зверь не отвечает на вызов тореро.
Чтобы он принял вызов, нужно сначала его утомить и убедить в том, что напасть — единственный выход. Понятно, конечно, что измотать быка в чистом поле одному человеку практически невозможно, потому что любой человек устанет
быстрее быка. Для этого наша квадрилья применяла продуманный метод.
Когда, передвигаясь по пастбищу, бык встречает на своем
пути предполагаемого врага, он ограничивается тем, что, развернувшись, уходит в сторону своей родной территории. Мы
преграждали ему путь, растянувшись цепью вдоль линии поля, на которое, по нашему предположению, должен был устремиться зверь. То есть выстраивали нечто вроде живого заграждения на предполагаемом пути быка. Перед первым же
малолетним тореро бык отступал и, описывая полукруг, пытался обойти препятствие и продолжить свой путь. Но, вернувшись на прежний маршрут, обнаруживал второго тореро,
и снова уклонялся. За ним появлялся еще один тореро, и
еще — все, кто выстроился вдоль его родного поля. Самый
первый из мальчишек, заставивший быка свернуть с дороги,
едва достигнув своей цели, бросался бежать по диагонали и
успевал обогнать быка, так что когда животное наконец огибало последнего из них, то снова натыкалось на первого. Так
мы строили цепочку, позволявшую нам без особого утомле-

Вырождение корриды
Сегодня, тысячи лет спустя, мы все едим быков. Дикий
зверь побежден и подчинен.
Но мы говорим, конечно, не о том, чтобы ловить быков
себе на пропитание, а о том, чтобы, умело играя на их слепых
инстинктах, создавать эффектное, красивое зрелище. Но даже в этой области достигнуты такие превосходные результаты, что коррида интересует публику все меньше и меньше.
Путь к совершенству проходил через отдельные этапы. Возможно, одним из этапов был я. Сегодня тореро делает с быком все, что захочет. Если один тореро хватает быка за рог
после нескольких пассов, то другой тореро выходит следом и
хватает его за рога, еще не сделав ни единого пасса, когда
зверь, только выбежавший из загона, еще не растратил сил.
Позже появляется новый тореро и хватает быка за ухо, и, наконец, последний вцепляется ему в загривок. Осталось только вонзить в несчастное животное зубы и съесть его живьем.
Если так будет продолжаться, то бой с быками неизбежно
превратится в цирковое представление. Сохраняется красота зрелища, но драматизм, эмоции, благородная тревожность
беспощадного боя — все это утрачено. Поэтому зрелище приходит в упадок.
Техника тореро совершенствуется с каждым днем. Матадоры сражаются все лучше, подпускают быка все ближе, проявля-

[179]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

ния гонять быка по пастбищу и измотать его раньше, чем измотаемся мы сами.
Когда зверь, наконец, не выдерживал, раздражался и вступал
в бой, первый, подвергшийся его атаке, должен был обходиться
собственными силами и удерживать быка, уклоняясь от его рогов, пока не подбегут остальные и не начнется коррида. Если быка схватить определенным образом, он становится беспомощным, и тогда его легко завалить и держать, не прилагая особых
усилий. Затем мы вставали в круг и сражались с бедолагой до тех
пор, пока он не начинал пятиться, прекратив атаковать.
Мы довели технику охоты на быков до совершенства.
Однако не думаю, что мы изобрели чтото новое. Преследование зверя людьми, имевшими в своем распоряжении только
быстрые ноги, сильные руки да собственный разум, наверняка
практиковалось тысячи лет назад доисторическими охотниками, такими же босоногими и голыми, как мы, когда они гонялись за быками вдоль речных пастбищ, чтобы поймать животное и съесть. Такая техника примитивного боя практиковалась,
возможно, еще в Атлантиде.
Но тогда зверя ловили для того, чтобы съесть.

[180]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

ют все больше артистизма. Сегодня полно превосходных тореро. С любым из них можно составить дуэт асов наподобие тех
знаменитостей, что тридцатьсорок лет назад сводили публику
с ума. И тем не менее быки интересуют людей все меньше и
меньше.
Боевой бык
Боевые быки сегодня — продукт цивилизации, стандартизованная промышленная разработка, такая же, как парфюмерная продукция “Коти” или автомобили концерна “Форд”.
Быки штампуются такими и так, как желает публика. При помощи медленного и сложного процесса селекции, заводчики
научились удовлетворять вкусы зрителей, выпуская на арены
идеальных боевых быков. Похоже, что искусство их производства доведено сейчас до совершенства.
Это не значит, что современные боевые быки менее опасны,
сильны и храбры, чем те, что были прежде. Речь идет только об
улучшении их качеств с точки зрения требований корриды. Бык
не утратил своей силы. Он атакует так же мощно, как и полвека
назад. Те, кто с ностальгией вспоминают прежние корриды, когда бык оставлял лежать на арене шесть, а то и восемь лошадей
со вспоротым брюхом, забывают, что защитная попона, по счастью, оберегающая теперь бедных животных, не позволяет быку заваливать их с такой же легкостью, как прежде. Считается,
что быки стали слабее, поскольку, налетая на лошадь, не всегда
могут сбить ее с ног, но делото в том, что лошади падали вовсе
не оттого, что их атаковал бык, а от нанесенных в брюхо ран. В
прежние времена боевых быков кормили травой, а не зерном,
как теперь, поэтому в мае, когда приходилось с ними сражаться,
они были сильны и выносливы, но в остальное время года бедняги едва ноги таскали. Современный бычок, вскормленный
фуражным кормом, и в ноябре сильнее, чем майский бык тридцатилетней давности.
Породы, известные тем, что их представители плохо поддаются бою, понемногу исчезают, и не потому, что их избегают тореро, а потому, что публика тоже не желает видеть таких быков.
Публика хочет видеть быков, удобных для корриды. Поэтому предпочтительными считаются быкитрехлетки. Причина ясна. Они легче втягиваются в бой просто потому, что
их проще раззадорить. У быка, пока он не начинает стареть,
не до конца развернуты в стороны рога, и он не умеет поддевать ими жертву. У годовалого быка рога направлены вперед,
поэтому он наносит удары, атакуя в лоб. Позднее, после долгой жизни на пастбищах, после драк с соперниками, он вы-

учивается правильно драться и знает, что, поддевая врагов
направо и налево, защищается лучше, чем подчиняясь своему
благородному инстинкту, поэтому бык с развернувшимися в
стороны рогами ранит уже совсем подругому.
Однако старые, опытные быки не годятся для того боя,
который нравится публике.

[181]
ИЛ 9/2020

1. Хосе Дельгадо Герра (1754—1801) — знаменитый испанский тореро,
погибший на арене жестокой смертью. Его гибель изобразил в своем офорте “Трагическая смерть ПепеИльо на арене Мадрида” в серии “Тавромахия” Франсиско Гойя.

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

Будущее корриды
По моему мнению, есть только два пути: или публика и
впредь будет предпочитать зрелищную корриду, изящную,
точную и равноправную, или нужно вернуться назад и снова
накопить в быках все неудобные качества, вместо того чтобы
от них избавляться. Давайте начнем драться со старыми, норовистыми, непредсказуемыми и неуправляемыми быками.
Возможно, в этом случае в зрителях вновь вспыхнет былая
эмоциональность, но тогда — прощай современная тавромахия! Прощай изящество и очарование корриды! Давайте вернемся в те времена, когда с быком справлялись, как могли!
Я совсем не уверен, что современный почитатель корриды
получил бы удовольствие, наблюдая выступление ПепеИльо1.
Таково мое откровенное представление о сегодняшней ситуации. Публика будет диктовать свои вкусы, а тореро будут рисковать жизнью, чтобы заработать аплодисменты на установленных зрителями условиях. Так было всегда, так будет и впредь.

Хосефина Карабьяс
Эпилог
[182]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

Хуан Бельмонте считался и считается
самым удивительным из всех тореро.
Я не говорю, как принято говорить:
“самым великим во все времена”, потому что, с одной стороны, эти слова
банальны, а с другой — не корректны.
Профессиональная пешая коррида, такая, в которой участвовал Бельмонте и
которая проводится до сих пор, существовала не во “все времена”, а появилась сравнительно недавно: примерно
два века назад. И мне кажется маловероятным — учитывая нынешнее прохладное отношение к ней испанцев,
гораздо больше увлеченных футболом, — что она сможет продержаться
еще пару столетий.
Но, как бы ни сложилась судьба корриды, книга воспоминаний Хуана
Бельмонте будет жить, прежде всего потому, что это был не только удивительный матадор, но и удивительный человек.
— Хуан с детства казался белой вороной, — сказал мне однажды старый тореро из Малаги Пако Мадрид, хорошо знавший Бельмонте.
— Угадайте, что он таскал с собой помимо баулов с экипировкой, когда начал выступать? Еще один баул — с книгами! Он читал в поездах, на
постоялых дворах, в медпунктах и даже в тюрьмах, куда нас иногда сажали
бессердечные алькальды. Как только Хуан начал зарабатывать деньги, он
первым делом купил себе библиотеку и оборудовал ванную комнату. Ни
тряпки, ни побрякушки его никогда не интересовали.

Теперь оба они уже умерли. Мануэль Чавес Ногалес, будучи моложе Хуана
Бельмонте, умер, едва достигнув того возраста, который теперь принято
называть “зрелым”. Ему было сорок шесть лет. Он вырос в Севилье в узком,
буржуазном кругу, не чуждом литературным интересам. Еще мальчишкой
Чавес приехал покорять Мадрид и проявил такую решимость, смелость,
вдохновение и пыл, что сразу привлек к себе внимание.
Когда я познакомилась с Чавесом, он уже опубликовал свои прославленные репортажи из разных стран Европы, и, будучи еще совсем молодым
человеком, стал шеф-редактором газеты “Эральдо де Мадрид”. Чуть позже
1
дон Луис Монтьель доверил ему руководство крупной газетой “Аора”.
Молодой одаренный севилец сумел создать из газеты “Аора” современное периодическое издание, динамичное и толковое. Он решил привлечь к участию в ней Унамуно, Бароху, Рамиро де Маэсту и других литературных корифеев эпохи, и ему это удалось, но он также не забывал, что

1. Луис Монтьель (1884—1976) — испанский политик, предприниматель и
газетный магнат.

[183]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

Этот уникальный тореро согласился рассказать историю своей жизни
(только профессиональной, поскольку в личную жизнь, которую многие
артисты для рекламы выставляют напоказ, Бельмонте никого не допускал)
такому же уникальному журналисту, обладавшему редкой наблюдательностью, огромным талантом и, помимо всего прочего, точнейшим и виртуозным пером — так считали все, кому посчастливилось у него учиться.
Уроженец Севильи Мануэль Чавес Ногалес был равнодушен к корриде
и никогда не проявлял ни малейшего интереса ни к быкам, ни к тавромахии, но захотел написать биографию Бельмонте, потому что увлекся удивительной личностью этого человека. Позднее, после первых бесед с матадором, он понял: чтобы книга получилась такой, какой он ее задумал, ему
лучше уйти в тень главного героя. Пусть сам Бельмонте будет говорить, излагать события, вести повествование.
Без пера Мануэля Чавеса Ногалеса биография Хуана Бельмонте, оставаясь все той же, не вызывала бы такого интереса, особенно среди равнодушных к корриде читателей, не была бы переведена на английский язык
и не переиздавалась бы до сих пор как один из лучших образцов литературного стиля. Но нужно также признать, что только фигура такого масштаба, как Хуан Бельмонте, могла позволить Мануэлю Чавесу Ногалесу полностью раскрыть свой талант журналиста и писателя. Тот факт, что оба они
родом из Севильи — города, сильно повлиявшего на их личность, позволил
им лучше понять друг друга.
— Не знаю, какой получится книга, — услышала я как-то раз от Чавеса в то время, когда он “исповедовал” Бельмонте, — Но никто не отнимет
у нас с Хуаном удовольствия, которые мы испытываем от нашего общения.

[184]

Документальная проза

ИЛ 9/2020

газета — в первую очередь источник новостей, и уделял большим и малым
репортажам не меньше внимания, чем статьям знаменитостей.
Война резко оборвала его карьеру. Он покинул Мадрид еще до окончания 1936 года, и ему понадобилось всего несколько месяцев, чтобы снова
стать журналистом, но уже во Франции и для французов. Всего через несколько лет, когда он уже преуспел в Париже, другая война и немецкая оккупация вновь отняли у него все.
И вновь Мануэль Чавес Ногалес вынужден был бежать и в третий раз
начинать с нуля свою жизнь и карьеру. Он приступил к этому в Англии в
1940 году с той же страстью и решимостью, с какой завоевывал Мадрид, когда приехал из Севильи и обходил редакции газет, предлагая им свою яркую прозу и новые идеи.
Благодаря успеху своей книги о Хуане Бельмонте, к тому времени уже
переведенной на английский язык и опубликованной в Лондоне, он снова
встал на ноги, и газета “Ивнинг Ньюс” открыла ему свои двери. Началось
покорение Флит-стрит, о чем он давно мечтал. Но прошло несколько лет, и
он трагически умер от последствий хирургической операции, поначалу казавшейся пустяковой.
Одна из лучших книг Чавеса — и мы, его ученики, ждем, что она вот1
вот будет переиздана, — “Маэстро Хуан Мартинес, который там побывал” .
Речь в ней идет о революции и гражданской войне в России, описанных
супругами-танцовщиками фламенко, которых мировое лихо настигло как
раз в тот момент, когда они осуществили золотую мечту любого артиста той
эпохи — выступили перед царем и его придворными. После революции
2
маэстро Хуан Мартинес и его жена двадцать лет не могли уехать из России
и похоронили в ней своего сына. Мне кажется, никто не написал на эту
грандиозную тему такой трогательной, такой объективной и в то же время
такой захватывающей и увлекательной книги, как Чавес. Его огромный интерес к “русскому феномену”, как ничто иное повлиявшему на политическое и социальное будущее других народов, позволил ему упорядочить и
скрупулезно проанализировать огромное количество достоверной информации, взволнованных воспоминаний, одновременно трагических и комических, услышанных им за время долгих разговоров от маэстро Хуана Мартинеса — его соотечественника, случайно встреченного в Париже, где
журналист брал интервью у русских белоэмигрантов.
Еще один бесценный репортаж, “Вокруг Европы на самолете”, был первой публицистической книгой журналиста. В двадцатые годы облететь Европу на самолете было такой же рискованной затеей, как сейчас — отправиться в космос с мыса Кеннеди, и, безусловно, гораздо более хлопотной.
Регулярных линий тогда почти не существовало. Чавес пользовался слу-

1. Эта книга (журнальный вариант) опубликована в ИЛ (2017, № 11).
2. Автор ошибается: Мартинесы пробыли в России гораздо меньший срок:
в 1934 г. книга об их злоключениях уже была опубликована.

1. Старинная усадьба, первые упоминания о которой относятся к XV в.
2. Хиральда — четырехугольная башня, поднимающаяся над Севильским
кафедральным собором. Ее высота составляет около 98 м. Строилась с 1184 г.
(по проекту архитектора Ахмеда бен Бану) по 1198 г. Золотая башня — мавританская башня на набережной Гвадалквивира, сооруженная для защиты
гавани Севильи в 1220 г. Высота башни составляет 37 м.

[185]
ИЛ 9/2020

Мануэль Чавес Ногалес. Хуан Бельмонте, матадор

чайными самолетами, и очень редко они приземлялись там, где пилот запланировал при взлете.
Последний выдающийся репортаж Мануэля Чавеса Ногалеса в Испании — “Под знаком свастики и фасция ликторов” с подзаголовком “Муссолини и Гитлер, идолы нашего времени”.
Хуан Бельмонте был старше Чавеса Ногалеса, но пережил его на пятнадцать лет. Спустя двадцать лет после публикации книги, посвященной жизни Бельмонте, я поехала в Севилью, чтобы его увидеть. В течение нескольких дней мы подолгу разговаривали.
— Вы когда-нибудь думали, что станете самым лучшим тореро?
— Я вообще не был уверен, что хочу быть тореро. Я мечтал стать старшим пастухом. Скакать на лошади по пастбищам, перегонять животных...
Вот к чему меня тянуло.
— А почему вы не выбрали эту профессию?
—Такому оборванцу, как я, пролезть в ряды сельской аристократии —
старших пастухов! — не было никакой возможности. Заработав денег, я
смог бы купить себе стадо. Но стать старшим пастухом... — никогда.
— Откуда у вас эта тяга, ведь вы не из крестьянской семьи?
— Я думаю, это скорее не тяга, а атавистический инстинкт. Люди, все
люди, делятся на две большие группы: на пастухов и охотников, как Авель
и Каин. Приглядитесь к человеку, когда с ним знакомитесь, и очень скоро
обнаружите в нем характерные черты пастуха или охотника. Я родился
пастухом, хотя жизнь и профессия вынудили меня выдавать себя за охотника.
К тому времени, к 1954 году, Хуан Бельмонте уже довольно давно посвятил себя своему поместью и земле.
1
Основную часть времени он проводил в усадьбе “Гомес Карденья” , между Севильей и Хересом, но в полдень обычно появлялся в дружеской компании в заведении “Лос Коралес”, представлявшем собой нечто среднее
между кафе и андалузским рыбным ресторанчиком, находившимся в центральной части улицы Сьерпес. Мимо часто проходили иностранные туристы, и гиды обращали их внимание, точно так же, как на Хиральду и Золо2
тую башню , на этого странного сеньора. Хуан укрывался за огромными
темными очками и делал вид, что эти взгляды и комментарии не имеют к
нему отношения.
Люди, никогда не видевшие Бельмонте ни на арене, ни в жизни, ни за
что не узнали бы в этом подтянутом шестидесятилетнем человеке с изящными манерами, в шляпе с мягкими, опущенными полями и костюме ино-

[186]
ИЛ 9/2020

странца, обсуждавшем с другими сеньорами виды на урожай и состояние
пастбищ на ближайшие пятнадцать дней, всеобщего кумира по прозвищу
“Землетрясение”, которого старики Трианы помнили еще ребенком.
Почти каждое утро Хуан проводил в усадьбе “Гомес Карденья”. Он приезжал в Севилью ближе к половине первого и садился у двери “Лос Коралес”, чтобы поговорить, а точнее, послушать, что говорят другие. Там же, в
кафе, он встречался с людьми и заключал сделки, связанные с арендой пастбищ, продажей лишних животных и не требующие конфиденциальных
переговоров. В половине третьего он обычно уходил на обед и сиесту в
свою севильскую квартиру, расположенную в мансарде гостинцы “Кристина” — светлое, радостное место в центре города, с окнами в сад и видом
на Золотую башню. После сиесты он возвращался в усадьбу, где, укрывшись от городского шума, читал и обычно оставался ночевать. Во время
сбора урожая и других важных сельскохозяйственных работ Бельмонте
всегда находился в поле и наезжал в Севилью коротко и не каждый день.
Иногда он отправлялся за границу или в Мадрид. Его можно было
встретить в книжных магазинах, на корриде, на лекциях его друзей-интеллектуалов, изредка на свадьбе или на похоронах.
В те дни, наблюдая за невозмутимо спокойным Бельмонте, уже пребывавшим на пороге старости, через двадцать лет после того, как Чавес Ногалес рассказал о его жизни и подвигах, я особенно поразилась той нежности,
с которой он говорил о своем, заработанном тяжелым трудом поместье.
Земля да семилетний внук (Бельмонте пересказывал его смешные реплики и показывал фотографии, на которых мальчик сражался с теленком)
составляли самую большую радость его теперешней жизни.
Земля стала предметом его гордости, и ему нравилось описывать ее
тем, кто на ней не бывал: холмистый пейзаж, долина, синева, зелень и пурпур, волшебно окрасившие андалузские поля. Не склонный ни к оптимизму, ни к восхвалениям, Хуан буквально светился восторгом, когда говорил
об усадьбе “Гомес Карденья”. Однажды он сказал:
— Да! Это такое место, что можно умереть!..
Там он и умер весенним вечером восемь лет спустя, совершив поступок,
ошеломивший весь свет. Ближе к вечеру, в тот час, когда земля здесь особенно прекрасна, когда цвета и запахи дурманят голову, Хуан в последний
раз порадовал себя, объехав поместье верхом, в последний раз перегнал
стадо, в последний раз посмотрел на закат...

Литературный гид Карло Эмилио Гадда
Перевод с итальянского Геннадия Федорова

[187]
ИЛ 9/2020

Писатель, несоразмерный времени
Вступление Ксении Жолудевой

“Юморист”, “яростный пародист”, “барочный писатель”, “экспрессионист”,
“мизантроп” — этими и другими определениями Карло Эмилио Гадда
(1893—1973) как писатель и как человек был удостоен критиками, пытавшимися охарактеризовать его странный, порой трудный для восприятия
стиль: непривычный синтаксис, инверсии, обилие диалектизмов, иностранных, редких слов, неологизмов, грубых образов и прочих вольностей, создающих вязкую языковую субстанцию, сквозь которую, по мнению читателей-профессионалов, прорывается злоба, ирония, сарказм, словом,
нелюбовь автора к человеку. Со временем разобрались и оценили. В 60-х
Гадда признан одним из крупнейших итальянских писателей XX века. Ярлыки тем не менее пристали к его прозе прочно, хоть автор и протестовал
(“...я так пишу не из любви к барокко”, это “попытка найти свой стиль”, “не
стилизм, не вычурность, — это эксперимент...”). Его путь в литературу был
труден. Первый сборник рассказов вышел в 1931 году. За плечами к тому
времени — диплом инженера-электротехника, участие в Первой мировой,
плен, возвращение в родной Милан, произведения, изданные за свой счет
© Carlo Emilio Gadda, наследники, 1950—1972
© Геннадий Федоров. Перевод, 2020
© Ксения Жолудева. Вступление, 2020

[188]

Литературный гид Карло Эмилио Гадда

ИЛ 9/2020

малым тиражом и нераспроданные (“Мадонна философов”, “Замок Удине”
и др.), и на протяжении многих лет — утомительная работа инженером, оставить которую он сможет лишь в начале 40-х, чтобы посвятить себя лите1
ратуре и зарабатывать на жизнь журналистикой .
Вошедшие в настоящую подборку художественные произведения представляют Гадду в большей степени как тонкого юмориста и сатирика: рассказы — трагикомические зарисовки из жизни героев, оказавшихся в непривычных для них обстоятельствах, а также басни из “Первой книги
басен” — по сути прозаические эпиграммы, иронично названные автором
“баснями”, так как персонажами коротких сценок являются в основном животные. Басни Федра, Лафонтена и сатирическая эпиграмма Катулла и Марциала, по словам автора, помогали ему писать, являясь подсознательным
ориентиром. И все же, подчеркивает он, речь идет лишь о литературной
аналогии, которую можно найти и в коротких баснях Леонардо да Винчи,
прочитанных уже во время работы над текстами. “Смелый” венецианский
издатель Нери Поцца не отказал автору в публикации коммерчески неуспешных, но “ценных произведений”. Вышедшая в январе 1952 года книга
была плохо воспринята критикой. “Сырая книженция, переполненная свинством, особо направленным против Предаппио (родное местечко Муссоли2
ни), несколько непристойная работа. Только для взрослых мужчин” , —
цитирует отзывы Гадда в письме к миланскому писателю П. Г. Конти. Из ста
восьмидесяти шести басен сборника для настоящей публикации отобраны
тридцать три, несомненно, пристойных работы.
В эссе “Как я работаю” Гадда рассуждает о том, почему ему не удается
быть “‘уравновешенным’ писателем и тем более писателем соразмерным”
времени, будь то двадцатилетие фашистской диктатуры Котелка, Жабоподобного (Муссолини) или послевоенные десятилетия, по-прежнему требующие от художника “пророческой энергии” и воодушевляющих писаний. Стило скромного свидетеля эпохи, “мыслящего отщепенца” заточено
для других текстов... Разговор о писательстве продолжается и в интервью,
завершающем данную подборку.

Почтительный поклон3
Рассказ

З

АЖАТЫЙ между рядами кипарисов небольшой дом с зелеными жалюзи стоит не менее чем в четырехстах метрах от виллы Гвиди и в ста метрах от бульвара. С девяти

1. Подробный очерк о жизни и творчестве К. Э. Гадды см. в “ИЛ”, 2013, № 6.
2. Перевод Геннадия Федорова.
3. Из сборника “Расчетливые четания” (1963). (Здесь и далее в Литгиде, кроме
оговоренных случаев, — прим. перев.)

Людские языки, особенно женские, а также и гарсонские, то
есть языки мальцов из лавок, расположенных в нижней части
городка, и даже коекого из весьма серьезных персон болтали, что синьора Эстер занимается... то есть что она оказывает
гостеприимство своим знакомым, синьорам очень достойным (большей частью). Малолюдное место, говорили они,
всегда способствует гостеприимству. К каждому синьору, которого видели остановившимся у калитки одинокого дома в
ожидании щелчка электрического запора, к той самой калитке чуть погодя или загодя являлась сама синьора, равным образом достойная и замиравшая в такой же позе ожидания.
Что тоже заприметили мальчишки.
Другое мнение заключалось в том, что эти редкие визиты
мужчин и женщин не имели между собой никакой связи.
Женщины были старые подруги, или медсестры, или портнихи, или однокашницы колледжа давних времен, или молодые
особы, приходившие к синьоре Эстер за советом, где можно
обзавестись приданым по умеренной цене. Немногие солидные мужчины, тоже ее знакомые, совершенно вне подозрений: тот специалист по налогам, другой по свету, по газу —
нет, сюда, на верхотуру, газ еще не подвели, — или адвокат
Фарри, или врач, кроме того, какойнибудь гарсон, приносящий провизию из городка, или клянчащий милостыню бедняк. Дветри старые симпатии (тех еще времен), сегодня уже,

[189]
ИЛ 9/2020

Карло Эмилио Гадда. Почтительный поклон

до полуночи трамвай номер 13 проходит здесь один раз в час.
С той стороны реки видна лишь короткая линия освещенных
окошек, в темноте и малолюдности бульвара несущих знак все
еще бодрствующего, еще активного мира, окошки бегут вдоль
пугающей черноты, которую липы сгущают над высокой стеной. Сверху город, его перламутровые башни и фонари мостов
кажутся близкими и дружелюбными, и можно предположить,
что крик донесется до зубцов башен, опустится к столикам в кафетериях, к вкушающим мороженое людям. Но нет, в кафетериях не услышать никакого крика, возможно, и вылетевшего
из небольшого дома с зелеными жалюзи, стоящего метрах в
ста от темного бульвара. Даже вагоновожатый и кондуктор
трамвая номер 13 не могли бы услышать его, поскольку катящаяся по рельсам и подскакивающая на каждом стыке колымага создает такой оглушающий грохот, что вынуждает их переговариваться громкими голосами. А сразу по прошествии
трамвая снова наступает темнота, одни сверчки царят в ночи
на холмах. Ну а сверчки, поскольку близки к бесконечности, не
могут ни свидетельствовать, ни позвать людей, ни пойти в квестуру или к караульным с заявлением.

[190]

Литературный гид Карло Эмилио Гадда

ИЛ 9/2020

пожалуй, пенсионеры преклонных годов, которым, поговаривали, давняя подруга не решалась отказать в помощи в их
нелегком положении в эти новые страшные времена, “дружеская касса помощи”, как называли они ее со скорбной улыбкой в кручинные дни, чаще всего близкие к концу месяца.
Вот тогда кавалеру Барбетти и пришлось набраться мужества, как это бывает со всеми нами, он собрал золото и драгоценности своей любимой Ирмы, незабвенной спутницы жизни в течение тридцати трех лет (отошедшей ровно год
назад), ссыпал украшения в кулек, как карамельки из ревеня,
кулек сунул в карман, с должным пиететом однако. Обозрел
свое отражение в большом зеркале, развернулся, повел головой, пытаясь разглядеть себя... сбоку, поскольку увидеть себя
сзади не получалось, пригладил усы, сделал легкий приветственный поклон, полный достоинства и печали — возможно,
то была генеральная репетиция реверанса, что ему доведется
сделать синьоре Эстер. Вытащил из подставки для зонтиков
индийскую трость с красивой рукоятью слоновой кости в виде перевернутой туфельки. Натянул (боже, как ломит поясницу!) приличные туфли с лаковым верхом и окантовкой из замши цвета горлицы (каблуки которых уже почти сравнялись с
подошвами, а в двух поперечных трещинах над пальцами, если приглядеться, проглядывали носки). Желтые перчатки
имеются, несомненно. Полный комплект.
После серьезных расходов на лечение, похороны и памятник отрицательное сальдо бюджета не давало ему покоя, казалось, дьявол тащит и тащит его за волосы, и все вниз и вниз.
Так что в тот вечер пришлось набраться мужества, именно
так.
Он перешел стальной мост, который медленно покачивался под проходящими грузовиками; вечерняя река под мостом
всякий раз вызывала у него чувство растерянности, как если
бы ему грозило попасть в ее стремительные воды и оказаться
унесенным струями зеленоватосвинцового цвета. Кавалер перешел реку, и ему показалось, что он спасен. Взобрался в трамвай номер 13. Встреча в девять. Он даже не поел: пропал аппетит от одной мысли об этом визите. Листок с адресом. Он
перечел: бульвар Микеланджело, № 281, в ста шагах от остановки трамвая. Попросил кондуктора остановить вагон. В добрых намерениях синьоры Эстер Мальвецци (знакомый, который дал им знать друг о друге и изложил синьоре его дело)
не сомневался. И потом Мальвецци представил ее в лучшем
свете, можно сказать, дал гарантию ее субвенции. Сердце
синьоры, женское сердце, оно знает и чувствует. Понимает.

[191]
ИЛ 9/2020

Карло Эмилио Гадда. Почтительный поклон

Конечно... незнаемое. Но нужно учесть рекомендации! И потом... порядочного человека видно по обличью. Кавалер, государственная пенсия. Конечно, известно, что синьора Эстер...
Гарантии были бы нелишними. Конечно, конечно... О, Ирма
простит его. Никогда бы не подумал, что опустится так низко.
Когда трамвай остановился для него одного, последняя полоса света гасла на далеком горизонте, ласточки покинули синь
неба, рукокрылое на вилле Гвиди уже испещряло арки и башню своим слепым и тяжелым, бессмысленным лётом, точно
мышь с крылами.
Кипарисы внушали страх. Приличные туфли из лакированной кожи и замши скрипели по тропке. Носки, нетнет, их
не должно быть видно... сквозь трещины, синьора Эстер не
обратит на них внимания, ведь уже темно и ночь. Но из калитки выскочил бегущий как на соревнованиях юноша, он будто
стремился догнать трамвай, уже удалявшийся галопирующий
вагон. Парень не смотрел по сторонам, не замедлил шага, не
промолвил ни слова — стояла темень, — он пробежал как атлет, чиркнул мимоходом по рукаву кавалера, да, но лицо повернуто в другую сторону, в сторону исчезавшего за поворотом трамвая. Кавалер Барбетти сделал еще несколько шагов.
Калитка оставлена открытой, дверь дома тоже распахнута,
внутри горел свет, слабый ветхозаветный свет в прихожей.
Кавалер Барбетти со всей возможной вежливостью спросил:
“Можно? Можно войти?” Он ждал вопроса: “Кто там?” и был
готов ответить: “Друг!”. Но нет, никого. Непредвиденное одиночество, тишина и непредсказуемая неподвижность кипарисов ужасали его. Он ощупал рукой свое сокровище, свою “гарантию” в кармане пиджака. И куда это его занесло в такой
час? в такую темень?.. Он почувствовал, что его гарантия была
тем, что меньше всего может чтото гарантировать... в случае... она была еще более значительной, даже еще более веской, чем обычно, причиной для... Пугающие образы охватили
его... беззащитная старость... индийская трость... с ручкой из
слоновой кости... Он собрался с духом, не мог не сделать этого после такой поездки, преодолел две ступеньки, снял шляпу,
еще раз спросил: “Можно войти?”, вошел. По лестнице кубарем скатилась кошка, пулей пролетела прихожую, исчезла.
Кто знает, может немолодая синьора Эстер, как это бывает,
туговата на ухо... Или неважно чувствует себя? А молодой человек побежал за доктором?.. Но зачем тогда телефон?.. Кавалер поднялся на верхнюю площадку лестницы. Дверь одной
комнаты была приоткрыта, в комнате... горел свет. Кавалер
почувствовал, что золото и драгоценности его Ирмы нужно
заложить сегодня же, любой ценой... И тогда... Тогда он загля-

[192]

Литературный гид Карло Эмилио Гадда

ИЛ 9/2020

нул с поклоном, что час назад так хорошо удался ему перед
зеркалом. Шляпа в руке, желтые перчатки, индийская трость,
которую он держал за ручку из слоновой кости, за туфельку...
Этот поклон был самим благородством и почтительностью.
Кавалер Барбетти поднял голову.
Нечто страшное смотрело на него: с кровати пара жутких
глаз грозно испускала на него взгляд, какого кавалер Барбетти
никогда прежде не видел в жизни. Казалось, старуху вотвот
вырвет, ее огромный, черный язык вываливался изо рта, ему
показалось, что синьора Эстер сошла с ума, попала в лапы дьявола и по злой дьявольской воле, которая управляла ею изнутри, хотела унизить его, излить презрение на него, на его бедную Ирму, на их жертву... на их свадебные драгоценности. На
шее синьоры висел какойто обрывок... он не разобрал. Замахал руками, перчатками, шляпой, индийской тростью... отступил... Едва не каменея от ужаса, хотел бежать... как тот...
“Скрип, скрип” скрипели проклятые туфли при спуске по лестнице... “скрип, скрип, скрип”.
Через много месяцев полиции удалось установить и арестовать убийцу. Люди делали разного рода предположения и
плели об этом деле все что хотели. Обсасывали дело со всех
сторон. Даже то, — подумать только! — что синьора Эстер питала слабость к молодому человеку. Полицейские же — нет, с
самого начала нет, этито знают мир, нюхом чуют, всё же люди серьезные. Полиция составила себе мнение, что молодой
человек, должно быть, получал от старухи деньги в долг, даже, возможно, и без заклада, это точно, а также и некоторые
неосмотрительные признания, так что молодчик узнал или
угадал, что в тот вечер в девять синьора Эстер “должна была
принять клиента” (в нашем случае кавалера Барбетти) и, следовательно, в доме должны были быть деньги. Деньги! Два
зайца одним выстрелом: избавление от долгов и свежая монета без расписки.
На процессе кроме кавалера Барбетти, индийской трости
и лаковых туфель (на которых прокурор, в прошлом королевский, остановил свой взгляд и надолго задумался, поскольку
обувь издавала громкий скрип, откуда вытекал вывод, что
скрип мог разбудить синьору, хотя оказалось, что не разбудил), — кроме этого на процессе фигурировал и обрывок
шнурка, не больно ветхий, в любом случае “очень прочный на
разрыв”, как не преминула уточнить техническая экспертиза.
1948

Сорока-воровка1
Рассказ

1. Из сборника “Расчетливые четания” (1963).

[193]
ИЛ 9/2020

Карло Эмилио Гадда. Сорока-воровка

С

ИНЬОРЕ Кампанини нравились мыслящие молодые
люди, даже если их мысли вызывающе склонялись к сочинительству и, что еще хуже, к публикации стихов.
Она имела обыкновение из любопытства влюбляться во всех
понемногу: в богатых и бедных, светленьких и темненьких,
художников и поэтов, в синьоров и их слуг.
С другой стороны, живое и осмотрительное стремление “не
упустить свою выгоду” было всегда при ней, а испускать колкие
утверждения оборонительного или наступательного свойства
по наиболее ущербным авангардам любого спора ее побуждала
точность ума, умственная точность хорошего тактика.
Однако одна ее странная альтруистическая черта, несколько портившая картину осмотрительности, противоречила
предыдущему положению: иногда, чаще после какогонибудь
предметного разногласия, ей случалось терять контроль над
своими деньгами или ценностями. В некоторых случаях это
происходило даже с шубкой. То у нее пропадал билет в десять
тысяч лир, то забывалось в ванной жемчужное ожерелье, правда, потом она находила его на стеклянной полке над рукомойником. В ресторане “Ла Фраска” пытались украсть ее норковый гарнитур, но уже в болонской электричке его умыкнули
взаправду. Самые высокогонораристые врачи, созванные на
консультацию выразить по этому поводу свое мнение, а вместе
с тем и сочувствие, сказали, что она — шизофреничка; прочие,
отнюдь не врачи, заявили, что она — дура набитая, это были
свояки, пятеро братьев ее мужа, о котором из гордости она не
любила говорить как о состоявшемся покойнике.
Нет, дурой она не была. Для синьоры Кампанини вся жизнь
воплощалась в череде интригующих стратегических предприятий, беспрерывных: едва завершалось одно, как сразу же задумывалось другое. Сегодня это банка соуса, с тысячью ужимок
добытая у Фаготти на пять лир дешевле, чем у Несполы; завтра — Клементи, известный живописец, долженствующий задарма достать ей пузырек скипидара для удаления коекаких пятен на платье; послезавтра — вицепрезидент страховой
компании “Ассикурациони Дженерали”, пяток раз вызванный к
телефону по той причине, что садовнику синьоры Кампанини
причитаютсяде триста лир компенсации за производственную

[194]

Литературный гид Карло Эмилио Гадда

ИЛ 9/2020

травму, полученную при окучивании капусты. Овдовев, она поселилась в милой вилле на склоне холма, “несколько на периферии”. Стена, и сейчас отделяющая ее виллу от соседнего имения, была невысокой, скособоченной и не несла на своей
кромке бутылочные осколки, которыми обычно кичатся стены
более предусмотрительных коллегвладельцев, — коротко говоря, перескочить через нее в ту или иную сторону можно было
одним махом. Уже больше двух лет небольшая соседская вилла
оставалась запертой и не издавала ни звука — настоящее прибежище для привидений, подумав о которых, синьора от греха подальше касалась своего кораллового рожка. Она уже привыкла
к мыслям о привидениях и к вселяющим уверенность касаниям
рожка, когда одним прекрасным утром ставни строения распахнулись, заснувшие рукокрылые попадали с прогнивших планок
вниз, как дохлые мыши, окна засияли на солнце и открылись;
на миг в проеме мелькнуло лицо цветущей служанки, а немного
погодя вслед за ним — не менее симпатичная физиономия молодого человека, Лелло Читары. Это был черноволосый преподаватель гимназии тех еще времен с черными и очень живыми
глазами. Язычок цветущей служанки, уроженки СанФредиано,
поднял словесное завихрение, и вскоре синьора оказалась информированной обо всех заслуживающих внимания биографических данных нашего молодца. Иногда дыхание капризного
ветра располагало какойнибудь платок или легкий предмет
одеяния поэта на лаврах садика, затем следовал дробный топоток: являлась Нена, служанка, поспешно подбиравшая платок
или одежку; далее следовало благородное женское промедление: “дздздзз” звучало среди уже отцветших ирисов и еще не
пустивших бутоны георгинов, то же капризное дыхание мимолетно лохматило весенние лавры, а перед своим окончательным уходом не забывало и кипарисы.
Тогдато Лелло Читара и удостоился приглашения: взгляд
синьоры лучился улыбкой и подбадривал, явное волнение
сквозило в каждом любезном слове, как ее, так и его; никогда
прежде молодого человека не встречали с такой сердечной
симпатией, так что он не мог устоять перед гостеприимством
таких дивно мягких кресел. Даже стенка не могла быть преградой их взглядам, которым откровенно позавидовали бы
Пирам и Тисба1. О самой стенке и ее преграждающей способности разгорались несколько прихотливые фантазии живописцев и подруг.

1. Пирам и Тисба — молодые влюбленные, персонажи древневавилонской
легенды, жившие в соседствующих домах, разделенных стенкой.

[195]
ИЛ 9/2020

Карло Эмилио Гадда. Сорока-воровка

Лелло, родившемуся в горной деревушке, где гостеприимство с интеллектуальным уклоном в общении не столь привычно, как в расположенных на речных террасах селениях,
казалось, что обволакивающе ласковая приятность салона
Кампанини была неким предвестием славы и в то же время
ясных и четких идей, и, возможно, самого поэтического из
всех человеческих “влечений” — любви.
Вилла, в которой Лелло занимал две комнаты, волею решительного мэра превратилась в приют для бездомных кочевых
бродяг: сомнительных сожителей, ждущих получения студии
художников, поляков, безработного брадобрея, странных гекконоподобных субъектов в поисках норы или прибежища.
Нужно ли добавлять, что синьора Кампанини развернула для
Лелло милую пропагандистскую кампанию? Что иногда ее самолюбие тешил тот факт, что именно она продвигала его? Что постепенно она сколотила женскую клаку из самых искренних и
наиболее способствующих его поэтической фортуне особ?
Однажды, ожидая в саду Нену, дабы вернуть коекакие одежки поэта, ей случилось непроизвольно снять с руки и положить
на железный столик тот самый браслет, который уже дважды терялся и возвращался из двух разных туалетов двух разных гостиниц: на Лидо и в Рапалло. Ей сообщили о визите одного жуликоватого бадяжника, синьора Несполы, в глазах которого она по
разным причинам старалась выглядеть не слишком богатой и не
слишком изукрашенной бриллиантами. Обычно она уделяла
торговцу совсем немного времени и, как правило, противопоставляла скулежу этого типа простое отсутствие вызывающего
столько зависти блеска, коим алмазы, а тем более бриллианты
почти фонтанируют. В этот раз синьора сразу принялась доказывать свою правоту и даже в несколько повышенном тоне завела обвинительную речь, конца которой не было видно: по поводу давней истории с уступленными ей изпод полы колбасами,
которые, по ее мнению, производили недостаточный вкусовой
эффект. И таким образом в полемическом задоре совсем забыла
о браслете. Недолгое время спустя явился Лелло. Он успокоил
даму, снятое им напряжение сменилось умиротворенностью, к
его же выгоде, хотя синьоре юноша показался расстроенным и
нервным. Он и в самом деле был надломлен: один высоколитературный журнал отверг некие его стихи, а учреждение Национального Банка не торопилось погасить причитавшиеся ему,
бедняге, коекакие запозднившиеся выплаты в счет жалованья
“штатного” преподавателя гимназии.
Вдруг синьора Кампанини вспомнила о своей драгоценности:
— Браслет! Мой браслет!

[196]

Литературный гид Карло Эмилио Гадда

ИЛ 9/2020

Она вызвала служанок, взволнованно их допросила, прочесала сама и заставила их прочесать траву прежде всего под столиком, потом под гортензиями, потом между георгинами. Лелло тоже пришлось добрых минут двадцать порыться в земле
среди зарослей. Ничего. Бриллианты пропали. Встревоженный Лелло стал нервничать, потом покраснел, потом его стошнило... Так долго в наклонном положении сразу после еды, сказал он. Попросил разрешения откланяться. Тошнота.
Но синьора, уже вся в слезах, вновь принялась за прочесывание и поиски, и среди торчащих клинками ирисов тоже.
Это походило на поиск вшей. Бесполезно. Разразилась рыданиями. Оказалась без платка. Послала за ним. Да кто же мог
взять ее ценность? В ее собственном доме?
Может, сорока? Посмотрела вверх. Сороки не было, ни единой. Посмотрела на стену, на эту хилую стенку без бутылочных
осколков, которая одним своим видом дискредитировала сам
юридический смысл понятия частной собственности. Убогая
покосившаяся стенка отделяла ее владения от жилища Лелло.
Который одним скоком мог перемахнуть через нее. Языки неких ее подруг не могли не кинуться опровергать коекакой шепоток некоторых других подруг о том, что Лелло под покровом
ночи якобы перескакивалтаки через стенку. Умственная строгость синьоры Кампанини не могла удержаться от выдвижения
гипотезы, страшного сомнения. Лелло? “Житель гор”, которого она так великодушно приняла, приветила и поддержала?
Когда прибыла полиция, в джипе, расследование распространилось и на соседнюю виллу, и на ее “сомнительных” обитателей. Протестующий молодой поэт возмутился, расстроился и раскричался, хотя его упреки могли стоить ему
неприятностей со стороны тех господ. Остальные, оглушенные криками бродяги, ничего не понимали, как свалившиеся с
луны, каждый со своей. Брадобрей был в отъезде уже пару дней.
Лелло жестко призвали к спокойствию, он разнюнился. Браслета не было. И найти его не смогли. Поэтическое счастье Лелло закатилось, чтобы уже не восходить боле. Деликатным, осмелимся сказать, хрупким качествам его стихов был нужен
спуск на большую воду и начальный толчок: патронат, даже матронат, настоятельный и неусыпный. Матронатто был. Но поскольку логика только одна и непоколебима, она же подруга методы и мать гипотез (которые от нее же и берут таким образом
название логических), то ценнейший для поэта матронат ускользнул от него в самый нужный момент.
1949

Бар1
Рассказ

1. Из сборника “Расчетливые четания” (1963).
2. Рода СавойяДженова. (Прим. автора.)

[197]
ИЛ 9/2020

Карло Эмилио Гадда. Бар

Д

ИКИ и представить себе не могла, что женщина способна наградить “умыкнувшую мужа” соперницу чемто
иным, кроме револьверного выстрела. Ее романы, ее
колледж, ее пуританский университет, самое сердце подсказывали ей это. И вот теперь, поскольку папаша Родольфо
(свекр) представил ей миссис Вальянт, она должна нанести
ответный визит. Надо бы не забыть. Вроде бы в четверг.
Миссис Вальянт поселилась на вилле Граппа два года назад. Весь первый год с ней проживал и ее муж, крупный багровый мужчина с чуть навыкате глазами, похожими на серые
стекляшки, с вечно заплетающимся языком; несколько светлых волосков, и те взлохмаченные, торчали на его красном,
сверкающем (как солнце Италии) черепе. Летом он только и
делал, что потел с трубкой во рту. На берегу блаженного озера СанКарло чудесный сад под высокими тенистыми деревьями таил скорбную тайну. Тайна была известна всем, и все
знали ее имя. Тайну звали виски.
К миссис Вальянт папаша Родольфо питал особую симпатию, или пусть это будет признательность, ведь миссис Вальянт была близкой подругой синьоры Коллоретти, а синьора
Коллоретти — хоть и далеким, но все еще горящим в его сердце пламенем.
Так что в тот понедельник у папаши Родольфо, встречающего у зеленых ворот с золотыми герцогскими2 пиками подкативший по приозерной дороге экипаж миссис Вальянт,
дрогнуло сердце: от воспоминаний.
Папаша был покошачьи ловок: гимнастические брусья, на
которых он занимался еще мальчишкой, придали юную порывистость каждому его движению, каждому мускульному
усилию, он весь был как пружина и все еще воспламенялся
“от любого проявления красоты”. Завидев экипаж, он встрепенулся, снял шляпу и движением гимнаста склонился в галантном поклоне. Кучер Протти, волею обстоятельств кучер
в цилиндре, мягко придержал лошадь.
Папаша вскинул покрасневшее мясистое лицо, излучающее улыбку, несомненно, достойную новеллы Мопассана. С
большой сумкой блестящей кожи, латунную молнию которой

[198]

Литературный гид Карло Эмилио Гадда

ИЛ 9/2020

она стиснула обеими руками, с венцом из белых перьев, торчащих из шляпки, как у вождя краснокожих из головы, как
внуками окруженная выводком из семи такс, миссис Вальянт
сверкнула взором:
— Don’t you stop me! Не удерживайте меня! — приказала
она, блеск укротительницы мелькнул в глазах. И даже не добавила обращение, как того требуют правила хорошего тона. —
I must go to the corn doctor! Я должна ехать к мозольному оператору!
Тон речи жесткий, властный и пугающе носовой, настоятельный (и победный) тон пионеров Дикого Запада, как если
бы звук вылетал из носа, а не изо рта. Папаша Родольфо побледнел: своим английским он был обязан многочисленным
girls, девицам, с Пикадилли.
— I have two corns and two big bunions! — энергично воскликнула миссис Вальянт. — У меня два мозоля и два больших
волдыря!
— О... извините, мне искренне жаль... Oh well, excuse me,
I’m sorry!.. — сказал, скорее пробормотал огорошенный папаша Родольфо и остался с разинутым ртом и шляпой в руке, не
осмеливаясь водрузить ее на место.
Протти понял, что ему надлежит делать, прищелкнул языком, и старое ревматическое существо под сверкающей упряжью, не моргнув глазом, утомленно возобновило свои тягловые усилия и пошло рысью. Таксы не повели ухом.
Семь такс отзывались на имена семи президентов, то есть:
Грант, Бьюкенен, Тедди (Теодор Рузвельт), Эйб (Авраам
Линкольн), Джордж (Джордж Вашингтон), Вильсон — самый
тщедушный и Тафт — самый упитанный. Но запомнить по
именам всех семерых не удавалось никому и никогда. За чаем
на вилле Граппа папаша Родольфо постоянно их путал. И тогда лоб миссис Вальянт морщился от возмущения в знак чрезвычайного недовольства. Почти устрашающе. Что было видно по блеску в очах. В правилах хорошего тона, как
англосаксонских, так, впрочем, и всех остальных, считается,
что не запомнить имя представленного вам лица — непростительная невоспитанность.
На Диком Западе, в Колорадо, миссис побывала женой
горняка с медных копей. В тамошнем ЛиттлСтоуне, облаченная в сапоги и короткую юбку (в 1905 году), она подвизалась
директором столовой, шефповаром, снабженцем, экономистом, гардеробщиком, а “в свободное, так сказать, от основной работы время” — прачкой на три сотни горняков на шахте, где ее муж шаг за шагом, пособляя локтями, пробился
потихоньку в управляющие, а в дальнейшем стал и владель-

Итак, в четверг в пять Дики была на вилле Граппа. Кнопка из
полированной латуни. Дворецкий в белом пиджаке, поклон.
Первые две таксы (Эйб и Тедди) просеменили навстречу с
ума сходившей от песиков и любяще склонившейся приласкать их Дики, когда прозвучало:
— Don’t you touch my dogs! Не трогайте моих собак!
Угрожающий назальный голос произнес “дончу”. То была
миссис Вальянт в шляпке, утыканной торчащими белыми
перьями и с большой сумкой блестящей кожи в руках. Пауза.
Улыбка. Указка на диван:
— Sit down, please.
Смешавшись, Дики присела. “Куда меня занесло”, — подумала она. Завязалась беседа: осмотрительные фразы со стороны Дики — тихие увещевания, ответы миссис Вальянт — грохочущие магазинные жалюзи в час закрытия. Итальянский
лакей в белом пиджаке и белых нитяных перчатках занялся
чаем, поанглийски он говорил прекрасно. На пиджаке большие плоские золотые пуговицы, числом не больше четырех.
Да, прекрасный английский, Дики мягким голосом поздрави-

[199]
ИЛ 9/2020

Карло Эмилио Гадда. Бар

цем. Чем ее муж был на предприятии и в конторе, тем она с
половником, как со скипетром, в руке была в столовой. Коли
похлебка вставала в горле комом и шахтерам приходилось
глотать это варево через силу — после двухтрех матерных
слов, ее обычного заклинания, — Вельзевул во плоти и с трезубцем всегда оказывался рядом, готовый поддержать все ее
доводы. Против всех.
Но “ее” Джеймс, первый муж и самотужно выбившийся в
люди человек твердой закалки, окочурился совершенно внезапно. Потеряв интерес к Западу и сбагрив все медные акции
кузену, женщина подобрала себе другого муженька, уже на
Востоке. Капитана флота. Похоже, торгового. Второй муж,
мистер Джон, был тот самый, из первого года ее проживания
на вилле Граппа. Несколько раз он даже прогулялся вдоль
озера в цивильном платье, с трудом сохраняя равновесие как
на корабельном мостике в шторм и приветствуя всех подряд,
но никого не узнавая, посасывая... длинную как торпеда потухшую сигару или трубку, тоже потухшую. И постоянно потея. Обращенные к нему любезности он не улавливал. Потом
исчез. А вскоре вслед за ним — и синьора Коллоретти, близкая подруга миссис Вальянт и последний пламень папаши Родольфо, оставив последнего в замешательстве и в долгих патетичных воздыханиях. Было непохоже, чтобы миссис
Вальянт слишком уж встревожило такое странное совпадение событий.

[200]

Литературный гид Карло Эмилио Гадда

ИЛ 9/2020

ла миссис Вальянт с удачной, да еще в этих приозерных краях, находкой, слугой “who speaks English so well”.
Миссис Вальянт ракетой взвилась с дивана:
— How dare you? Да как вы смеете? — прямая в своей непримиримости и твердости, испепеляющая взглядом, она вскричала: — This is not your business! Это не ваше дело! — Схватив
свою сумку, она цепко держала ее за молнию, белые перья на
шляпке выглядели короной громоотводов. — I don’t like
people who take an interest in my family affairs! Я не терплю людей, сующих нос в мои семейные дела!
Бледная как провинившийся ребенок Дики встала, чтобы
откланяться.
— Well... — едва молвила она.
Но миссис Вальянт уже весело улыбалась и похлопывала
гостью по плечу:
— Oh, don’t be sorry! Не берите в голову! Sit down,
please... — приказала она.
Слуга не повел бровью, занятый чайником, чашками и салфетками, он походил на сокрушенно занятого своим внутренним миром святого с картины Брузасорчи1.
“Дабы понять характер миссис Вальянт”, Дики должна была бы уже знать... то, что она узнала позже: что на счет американки и ее слуги из Каннобио самые информированные люди
прохаживались с некоей ухмылочкой; что миссис Вальянт
всегда крутилась по дому и принимала гостей в шляпке, держа в руках бизоньей кожи сумку, где, похоже, хранила всю
подотчетность, лиры или доллары, что там у нее, или чековые книжки. Мысль носить даже в стенах дома шляпку с белыми перьями была обязана памяти мужа, первого, шахтера,
“всю жизнь горбатившегося, чтобы сделать из Минни (то
есть из нее самой) госпожу с Пятой авеню”.
Несколько случайно Дики спросила о муже, втором, еще
здравствующем. И получила оптимистичный и прямотаки
ошеломляющий ответ:
— He is in Paris with Mrs. Colloretti! Он в Париже с миссис
Коллоретти!
И злорадный блеск во взгляде.
И никаких револьверных выстрелов в миссис Коллоретти, близкую подругу. Миссис Вальянт держала мужа в Париже
и наказала ему не возвращаться. Не то — беда! Иначе — конец
содержанию. Он в Париже, в Париже и должен оставаться.

1. Доменико Брузасорчи (Брузасорци) (1516—1567) — итальянский художникманьерист из Вероны.

Она купила ему виллу в Пасси, рядом с домом, где умер Россини... “that great musician... who made the Norma, the Barbero,
the Trocadero... and other masterpieces of your opera... великий
музыкант, сочинивший “Норму”, “Цирюльника”, “Трокадеро” (или “Трубадура”?) и прочие шедевры оперы... итальянской”.
Должно быть, Беллини тоже умер в Париже, откуда и ляпсус. Что же касается “Трокадеро”, то Дики даже не знала, что
это такое.
— Так он живет с синьорой Коллоретти... — удивилась она.
— Разумеется, yes, of course... — ответила миссис Вальянт. — Let her take care of him! Почему не дать ей позаботиться о нем? — И на сей раз совсем не возмутилась тем, “что
ктото сует нос в ее семейные дела”.
Очевидно, ревностью тут и не пахло. (В тот день Дики
впервые узнала, что на свете существуют... неревнивые жены.) Миссис Коллоретти освободила женщину от пьяницымужа. И та не ревновала (наконецто Дики поняла это) к
любовнице своего мужапьянчужки, напротив, сделанное
миссис Коллоретти было великим благом: она убрала путавшегося под ногами алкоголика. А после его смерти, и это естественно и определенно, yes, sure, of course, вилла в Пасси
останется за миссис Коллоретти, ее доброй подругой, все уже
предусмотрено и узаконено.
— Grant come down! Грант, иди сюда! — в этом “сюда” сконцентрировалось все ее назальное дыхание. — Abe come here!
Авраам Линкольн, ко мне!
— Ах, вилла в Париже, как это прекрасно! — воскликнула
Дики зачарованным мечтательным голоском.
— О, дом со всеми мыслимыми удобствами!.. Where I had a
special bar made... в нем я устроила очень соблазнительный
бар, in form of a tun, в форме бочки, (разумеется, видимой изнутри), so that he can die dead drunk, так что теперь он может
умереть, упившись вусмерть.

[201]
ИЛ 9/2020

Карло Эмилио Гадда. Бар

1950

Из “Первой книги басен ”
[202]
ИЛ 9/2020

1
Каракулевому ягненку встретилась ломбардская дама, которая принялась разглядывать животное через лорнет.
1
— Федр, а Федр , — жалобно заблеял ягненок, — пришли
сюда своего волка!

2
Оказавшийся в обществе мудрого ворона, волк попросил обучить его латыни. Ворон отказался, и с тех пор волк использует свою ротовую полость только неправедным образом.

6
Одна зловещая тварь, которой удавалось изображать на полотне разве неких выкидышей, прорычала, что вангоговские
полотна нужно уничтожать как entartete Kunst, дегенератив2
ное искусство .
И как призывающее к действию усердных последователей.

21

Литературный гид Карло Эмилио Гадда

В пору Льва3 две горлицы приняли автора за Франциска Ассизского и с четырех утра принялись ворковать на его подоконнике.
И были настигнуты тупым весомым предметом.
Басенка клонит вот к чему: отличать святых от баснописцев — не горлиц это дело.

25
С течением лет достигшая своего девяностолетия вишня была срублена и распилена на доски. А полученные доски после
длительной выдержки оструганы. И в итоге стали этажеркой.

1. Федр (ок. 20 г. до н. э. — ок. 50 г.) — древнеримский переводчик Эзопа и
автор басен.
2. Этот термин нацисты применяли в отношении неугодных режиму произведений искусства.
3. В июле—августе, когда Солнце находится в созвездии Льва.

Теперь вишня присматривает за Гомером и Платоном, Горацием и Данте. Но если бы судьба дала ей один только шанс
переместиться во времени, то она снова вернулась бы на свой
холм бодаться с апрельским ветром.
Эта добрая басня добрейшего аббата Дзанеллы клонит вот
к чему: и людям, и деревьям свойственно оплакивать свою молодость.

[203]
ИЛ 9/2020

26
Автору не свойственно оплакивать свою молодость как несостоявшуюся.

35
Попугайбананоед увидел натюрморт одного прекрасного живописца, на самом деле содержащий банан, и клюнул его своим неслабым клювом, что было неизбежно. Банана бананоед
не поел, а полотно продырявил.
Эта банановая басня демонстрирует нам, что невежды не
ведают, что творят.

37
Быки говорили рабочим пчелам:
— Так вы же не себе медоносите, о пчелы.
Рабочие пчелы отвечали:
— Так и вы не себе землепашете, о быки1.

40

41
Увидев губы автора, святые слова бегут его. Увидев сердце автора, святые дела остаются.

42
Вкратце, братцы.
1. Ср.: Так вы не для себя мед собираете, пчелы, / Так вы не для себя плуг
тащите, волы... (Вергилий. Из четверостишия в доказательство своего
авторства).
2. Эгнатий! Чем гордишься? — бородой клином? / Оскалом челюстей, что
ты мочой моешь? (Катулл, XXXVII. Перевод. М. Амелина).

Карло Эмилио Гадда. Из “Первой книги басен”

У Эгнатия зубы как слоновая кость, и он скалит их при каждом случае. А чистит своей мочой. О том не даст соврать поэт Катулл2.

43

[204]
ИЛ 9/2020

Французский поэт Франсуа Вийон в своем Завете (“Завещании”) увековечил Архипиаду1 среди прочих женщин былых
времен, к коим относится и великолепный рефрен, введенный в каждое восьмистишие баллады о дамах прошлых времен:
“Но где же прошлогодний снег!” 2.
Сия басня говорит о том, что после блестящей работы святого Иеронима на памятные дела Алкивиада опустилась великая тьма.

45
Муниципалитет генуэзцев задрапировал устье реки Бизаньо
под толстым манто из бетона. Воспылав завистью, река Польчевера потребовала себе такое же.

48
Едва увидев адмирала Бэрда3, Южный полюс спросил его, как
поживает Северный. Эта басня говорит о том, что хоть и редко, но мы все же вспоминаем о наших братьях.

53
Жандармский фельдфебель встретил сорокуворовку и приказал ей остановиться. Похищенное удалось вернуть, поскольку сорока, пожалев беднягу, воздержалась от использования крыльев. Этот случай произошел вблизи Монпелье
(Плешивая гора).

Литературный гид Карло Эмилио Гадда

58
Пиковый Король обвинил Даму Червей в том, что при тасовке карт (или впоследствии) ее видели с Трефовым Валетом.
— Присматривайка лучше за рогами своего семейства, —
мило молвила ему дама.

1. Подобно многим современникам, Ф. Вийон называет Архипиадой древнегреческого государственного деятеля, оратора и полководца Алкивиада
(V в. до н. э.), которого средневековые историки приняли за женщину,
заодно исказив имя.
2. Перевод Н. Гумилева.
3. Ричард Ивлин Бэрд (1888—1957) — американский авиатор и полярный
исследователь, в 1929 г. первым в истории пролетел над Южным полюсом.

60
Южноамериканское солнце встретило поэта Кардуччи и великодушно приветствовало его:
— Ты один понял меня!
Эта басенка учит, что только в Южном полушарии — то
бишь там, где Патагония, — астрономия Кардуччи соответствует тому, что сотворил Господь1.

[205]
ИЛ 9/2020

61
Дремавший в музее динозавр уловил звук семенящих лапок
ящерицы, ловко перескакивающей с одной его косточки на
другую в досужем утреннем моционе, и сказал:
— Сегодня я, а завтра ты.
Эта басенка наводит на мысль, что живые из малых сих
любят взбираться вверх по побелевшим костям великих.

62
Проживавший в развалинах филин поджидал поэта, приходившего туда в воздыханиях. Наконец в опустившейся ночи
он услыхал долгие вздохи. А ближе к утру ему на глаза, порядком сонные, попался поэт, уходящий прочь. В обнимку с девушкой.

63

64
Бабочке встретилась резвая девчушка по имени Тереза. Она
подумала:
— Рождается мой поэт2.
1. Джозуэ Кардуччи (1835—1907), поэт и нобелевский лауреат 1906 г., в своей
песне “Парламент” допустил ошибку в расположении сторон света.
2. Детский стишок “Бабочка”, более известный как “Резвушка Тереза” (поймавшая и отпустившая пристыдившую ее бабочку), был опубликован
Луиджи Сайлером в 1865 г. и имел большой успех. О резвой девочке Терезе
сочиняли стихи для детей многие итальянские поэты XX века, в том числе
Трилусса (Салустри) и Серджо Тофано.

Карло Эмилио Гадда. Из “Первой книги басен”

Перо сказало плюмажу:
— Да на что горазд ты, фанфарон?
Плюмаж ответил:
— Заставить тебя писать мне хвалебные оды.

65

[206]

Бормотозавр думал, что глагол “бормотать” придумали специально, чтобы злить его.
Эта басенка учит, что злюки всегда слабые мыслители.

ИЛ 9/2020

68
Падающему яблоку подвернулся парик Исаака Ньютона.
Это к тому, что гравитация в полном согласии с веком
просвещения, яблок и париков оказала своему философу полезную услугу.

89
Один поросенок, придя на исходе лета в дубовую рощу, увидел у подножия могучего дуба гордо торчащий подосиновик,
крепкий и алый, и тогда, приблизив к этому непочтительному пурпуру свой двудырчатый пятак, буркнул ему под шляпку:
— Ято ищу трюфели.
Басенка уведомляет, что хороший практикующий критик
должен брать пример с этого поросенка.

100
Один тип сказал автору:
— Вы должны гордиться тем, что вносите свой вклад в литературу.
— Я очень горжусь, — отвечал автор, внося весомый вклад
в литературу.

104

Литературный гид Карло Эмилио Гадда

Один уринал, устав от оглушающего журчания, обратился к
поэту. Но это оказалось хуже, чем ночные отправления.

113
Однажды собравшийся неволить рыбу невод подхватила и
унесла прочь единая воля рыбьих масс.
Эту не совсем рыбацкую басенку рассказал Лионардо1.

1. Леонардо да Винчи. В переводе оставлено авторское написание имени —
через “и”.

118
Однажды кормилица взяла воспитанника под мышки по причине неизбежного испускания, в результате которого похожая на полноводный альпийский поток миссисипи преградила путь страннику.
— La nourrice a ds s’y joindre aussi. Видно, кормилица присоединилась к этому делу, — пробормотал странник себе под
нос.
Басенка говорит вот о чем: по капельке — дождик, по ручейку — морюшко.

[207]
ИЛ 9/2020

127
Итальянцы — деланые воздыхатели.

128
Итальянцы склонны бесконечно терзать нервы и струны мандолины.

164
С наступлением сумерек самка комара вновь ожила и принялась острить. Около четырех утра ее не стало, поскольку некий башмак превратил ее в пятно на стене.
Эта басенка метит в мелких остряков и шепчет каждому:
“Не суй свой нос, куда не следует”.

165

172
Караван терпеливо шагал по бесконечной тропе.
Эта басня повествует о верблюдах, арабах, мулах, альпийских стрелках и неизбежных болезнях ног.
1952

Карло Эмилио Гадда. Из “Первой книги басен”

Поданное на стол кровяное рагу сочилось кровью и спесью.

Как я работаю 1
[208]

Литературный гид Карло Эмилио Гадда

ИЛ 9/2020

Эссе

К

АК не работаю. Что приносит временами одинаковый
результат в коловращении неуловимого рискового духа, вызванного к жизни в большей степени невероятным, чем вероятным: затурканным детством и страданиями,
дисциплиной военщины и школы с их залежами мрака и неточностей, несущими свои стяги в никуда. Исповедь относительно профессиональных проблем, тревог или легковесностей воленсноленс ведет к ссылкам на биографию, к
описанию жизни духовной или физической, заклинивается
на гносеологии и этике (в моем случае значительно более бездарно и менее удачно, чем на других вещах), на мелкой и
фрагментарной поэтике, — параллельные потоки моей жизни и моей нежизни оставили их реликтом, дада, реликтом,
довольно странной безделицей на брегах изнуренного времени. Воздержусь от намеков, ведь я должен придерживаться
схемы. В ткачестве полотна жизни придется обойти терновник, колючки и самые зловещие тени. Не всякая боль, не всякое зло и ужас описуемы, а Валгалла еще ждет (пусть подождет!) добротного гипсового бюста. Не хочу разочаровывать
ее хранителей; так вперед! с той полудюжиной истин и парой
дюжин лжей, еще оставшихся в виде несъедобных крошек в
моем солдатском вещмешке человека пораженного.
Нет, зла не должно существовать для серьезных читателей и восхитительных читательниц. Значит, оно должно убраться, утаиться от кончиков пальцев наборщика, как лишенный покровов лохмач таится за тамариском на пляже в
Чинкуале от нагрянувших воспитанницсироток с восковыми
лицами монашек и в линялых чепцах.
Традиционный и извечно романтический образ писателятворца, придумщика и демиурга, который беспрепятственно высекает из себя дерзкое великолепие творчества и в вольной манере своего стиля раздает людям огонь, предлагая
критикам редкую возможность попрактиковаться в пикантном остроумии и давая им новый стимул поразмахивать всеми флагами отчизны и многобашенных ратуш, — этот образ
изначально порочен. Не менее порочен и другой, в который
должно угодливо облекаться пустым сказочникам, готовым
1. Из сборника “Странствия, смерть” (1952).

[209]
ИЛ 9/2020

Карло Эмилио Гадда. Как я работаю

удивлять ожидающий чуда люд и насыщать его глупостью под
звуки вожделенных слов — своих, а не наших, воистину своих
и уж вовсе не наших слов.
О нехватка! О избыток! О слова, слова и долженствование
рассыпать их щедрой рукой как курам, эти зерна крапленых
благоглупостей, желанных пуще любого лакомства, наподобие тех, что Колумб метал в виде бисера перед напуганными
затмением аборигенами Караиб, ожидая от них, благоговеющих, золотого песка и самородков, этих картофелин из золота.
Увы мне, я писатель неколумбовой манеры. Я не ищу кур
для метания перед ними бисера. И не жду самородков и золотых картофелин в ответ. У меня нет под рукой Караибов. И
они мне не нужны.
Физические, то есть физикоматематические, биофизические, психологические и недавние психиатрические теории
направили свой мощный поток против “я”, этого идола и указателя: мутные, широкие потоки нечистот, с божьего позволения, почти накрыли глупейшего истукана с головой. Они
неискупимо подпортили образфетиш этого “я” имманентного времени (своей истории), продолжающего сопротивляться, существовать и ликовать (в дни славы). Своя манера есть
у двадцатилетнего, а пятидесятилетний, он совсем иной писатель. Впрочем, меняется ведь и ход планет, мода, опыт, людская потребность в самовыражении.
Бодрствующая (когда недремлющая) и вечно подозрительная к мотивам и целям моя хорошо известная познавательная способность подсказывает отбросить этот ребячий
гипотипоз (о писателеуказателе), всей доброй и стойкой душой отказаться от надоевшего хлама не моего репертуара.
Каждый из нас представляется мне многоузлием, или
сплетением, или путлями физических и метафизических отношений. А всякое отношение неопределенно, оно держится
в равновесии в свойственном ему “поле” напряжением одного полюса. Которое, ясное дело, может менять свою интенсивность во времени, иногда и полярность, а может и вовсе
исчезнуть. Случается так, что и познавательный процесс, то
есть установление вышеназванных отношений, и сами импульсы, которые от этого высвобождаются и выливаются на
бумагу, бывают расстроены исторической (и гносеологической) системой среды, событиями, совершенно чуждыми
аналитическисинтетическому процессу создания текста, то
есть ткачества ткани его. Коротко говоря, факты, регистрируемые внешней биографией и, в более широком смысле, историографией “среды”, чудовищно рушат, иногда вплоть до

[210]

Литературный гид Карло Эмилио Гадда

ИЛ 9/2020

уничтожения, благородные соцветия внутренних сцепок,
обязанных врожденной трудовитости духа. Физические факты, толчки и рывки, раздраи чувств, прессования и насилия
“снаружи”, несправедливости и беспокойства, нанесенные
случаем, другими людьми, вынужденное следование обычаям, рациональные и иррациональные, эстетические и этические запреты со стороны не нашего мира, может, передавшиеся нам контактным путем, — они, как вы знаете, давят на
ум и душу так сильно, что выйти из этого шабаша неинфицированными нам не дано. Мне не дано утверждать. Натуральная чистота собственно нашего и наиболее верного
утверждения отвергается и марается еще в зародыше. Неизвестная, тяжелая, как из железа, рука припечатывает нашу
инфантильную руку, не имея на то оснований, направляет перо и ведет его к сдержанным и умеренным словам и строкам,
к почти спасительной лжи.
Моей ребячьей слабости противен ваш закон зрелых мужей о том, что писатель должен делать из себя героя, исповедника на углях собственной истины. Aprfs vous, messieurs,
je vous en prie. Пожалуйте, месье, после вас. Мне — горе, другим — радость! Они, эти люди, горят желанием иметь на алтаре своего святого, своего страдальца, чтобы дать Кастаньо1
возможность живописать того, кто, обнаженный и пригвожденный, освободит их от шкурного зверства, они хотят задействовать в этом деле и меня, именно меня, того, кто чует запах жареного за милю или предчувствует громымолнии в
свои устои. Aprfs vous, mes amis, после вас, друзья мои. Бешенство искусанного псами человека, плач по крови и павшим еще не стерся в годах. Плевки в 1919-м и брошенные мне
в лицо в 1940-м слова: “Будь я мужчиной, пошел бы добровольцем”. Отнюдь, в мои сорок семь я не пошел добровольцем на феерическую войну человека, изрекшего: “Если выступлю я, следуйте за мной”2. Я выступил и снова выступил
добровольцем в мои двадцать два — в июне 1915 года, затем в
мае 1916-го, и еще в июле 1917-го. Прочтите мои не самые
низменные тексты, если действительно хотите документального подтверждения, во что я не верю.
Критическое суждение, акт экспрессии, само по себе немыслимо как функциональное проявление еще не вышедшего из детского возраста “я”, — так горный источник мог бы на-

1. Имеется в виду флорентийский художник Андреа дель Кастаньо (1419—
1457).
2. Из речи Муссолини от 2 октября 1935 г.

[211]
ИЛ 9/2020

Карло Эмилио Гадда. Как я работаю

стаивать на независимости, не ведая о своем неизменном
спутнике — горе. Акт экспрессии — это результат, а точнее
симптом, той самой упомянутой выше поляризации, которая
возникает между “я”судией и подсудимым предметом; между
“я”, представляющим вещь, и вещью представленной. “Я” судящее не предшествует в логическом ожидании или в партеногенетической инкубации подсудимой, изложенной вещи.
“Я” имеет соответствующую форму потенциального орудия
суждения и проявляется только в самом суждении, как полярный элемент напряжения между “я” и вещью — другим элементом. Предмет судимый (представленный) — это прошение, это словно бы случайная просьба, в действительности
включенная в последовательность, множественность событий, которые он бесконечным образом соединяет в себе и получает от критического “я” и от “я”, представляющего неизбежный ответ. Так Пифия, дельфийская прорицательница,
отвечает (по привычке, но отвечает) обратившемуся к ней с
вопросом. Равным образом святой Антоний Падуанский отзывается на мольбы и просьбы о чудотворном вмешательстве. Красавец святой Антоний не оказывает милости тому, кто
не просит о ней, и это логично.
Выдвигающий суждение и вещь судимая, писатель и его
писание, рассказчик и рассказ стоят друг против друга как два
дуэлянта, из которых один считается припершим к стенке
(acculе au mur) другого. Судилище, представление,
Vorstellung (дуэль) не может состояться, что очевидно, без сосуществующих и сошедшихся двух участников.
Как “я” (тщеславию человеческого “я”) позволяется признавать себя самого лучшим дуэлянтом, пригвоздившим к стене и приведшим в отчаяние своего антагониста, то есть вещь
судимую, так и вещь судимая, наоборот, довольно часто пригвождает к стене писателя, критика. Она выталкивает его на
бесшабашное судилище, от которого нет спасения. Иногда
это судилище обязательное, а иногда — сомнительное. Однако и сомнительное бывает обязательным в комбинаторной
компоновке мира. Exemplum: великая неразбериха исторической феноменологии зачастую не пригвождает к стенке наиболее “удобные” суждения, расхожие фразы и даже вольную
или невольную ложь своего не очень рассудительного и
очень банального историографа.
“Я” как вещательсозидатель, видимое в своей твердости и
центрической неизменности, свойственными деревянной затычке, каковой оно и является в объятиях безрассудного и
инертного времени, призванное лить свет во тьму, как рефлектор — в опаску ночи, — для меня такое “я” — траченный молью

[212]

Литературный гид Карло Эмилио Гадда

ИЛ 9/2020

идол. Сей кукленыш птоломеева легковерия в любом случае не
имеет ничего общего с моей сущностью нищего, побитого, пропащего, “мыслящего отщепенца”. Вокруг меня, вокруг нас —
превратности смертоносных событий, страдания, неспешное
проматывание годов. Понятие “стремление” упраздняется в
этой вялости невозможностей. Океане глупостей.
Полагаю, я не достиг бы никакой писательской аутентичности, если бы изощренно расчетливо бросился — как опьяненный светом мотылек к лампе, — к противному берегу, к
противному условию, которое есть “я” ваготоническое или
же терпящее неудачу в результате принятого решения: изза
привнесенной в лживую историю поэтики. Большие надежды, пугающие разглагольствования провидцев. Писатель
улавливает тон, прочищает горло. Очень часто дело ограничивается лишь начальными вокализами, некоторой смелостью гортани, издающей определенные долгожданные звуки,
за которыми следует одобрение и награда.
Настоящий писатель противостоит агиографической традиции “нравоучительного” чекана, кроме того, ему чужды фанатизм и беззубое декадентство, однако, хоть у него и имеются зубы, все же он слаб или, по меньшей мере, хрупок.
“Осторожно! Хрупкий груз!” Это трепещущий, едва устойчивый к дуновению ветра огонек; один из тех цветков с пушистыми семянками (называемыми паппусами), шариками из
летучих хохолков, которые при дуновении улетают, оставляя
в руке один стебелек. Паппусы, не папани и не папы. Папы,
те, напротив, устойчивы к самым суровым порывам ветра.
Согласно вышеупомянутой традиции, писатель по примеру обычного, так сказать, нормального индивидуума, должен
бы перекрыть в себе избыток критической энергии и ясновидения. Возможно, избыток в некоторых случаях имеется. Ясновидение, а точнее словесное тумановидение, некоторых
разновидностей писателей приобщило людское идолопоклонство, которое ни на миг не может оставаться без идола,
без своего Приапа, к сотворению фигурки “пророка”. Имя нарицательное предсказателя, то есть пророка, имело широкое
распространение с 1840-х до 80-х и от тех годов до года тысяча девятьсот пятнадцатого. Более того, вплоть до 45-го, сорок
пятого! на этот раз до двадцать восьмого апреля1. Имя желаннейшее также и для того, кто должен был назвать им другого.
А отмеченные званием пророка продолжали гордиться наречением не меньше, чем грамотой кавалера ордена Короны

1. День смерти Бенито Муссолини.

1. Джузеппе Мадзини (1805—1872) — итальянский писатель и политик,
борец за освобождение Италии.
2. Eine Kugel kam geflogen — Gilt’s mir oder gilt es dir? Снова ядрышко
летитсвистит — Твою ль, мою ль головушку свинтит? (Нем.; из старинной
солдатской песни.) (Прим. автора.)

[213]
ИЛ 9/2020

Карло Эмилио Гадда. Как я работаю

Италии гордился честный служащий королевской почты, неудавшийся мадзинист1. И гордые, они брались за придание
ему законности в глазах общественности: насупившись и держась заправскими прорицателями, стало быть, освоившись в
звании, они вкупе с головными уборами натягивали на себя
непривычную, но пригодную для отправления предвидений
одежку. И старались как можно реже прибегать к услугам своих недовольных парикмахеров, да и то в общем лишь для поддержания в волнистом состоянии шевелюры и волосяных покровов на скулах, но никоим образом не для стрижки и
бритья. Племя поэтовпророков и писателейволосатиков отнюдь не иссякло с истечением девятнадцатого века, какое
там! Еще и сегодня улицы, кафетерии и академии украшают
привлекающие взор гривы и бороды, окладистые до такой
степени, что это заставляет думать, будто древнее определение “косматый” (гривастый) пришло в Италию из Галлии.
Верно одно: пиит девятнадцатого столетия никогда и ни при
каких обстоятельствах не осмелился бы выйти на публику с
бритой понемецки или стриженой поамерикански головой,
как того требую я от моего упрямящегося фигаро.
Пииту предписывалось орлиное парение над человеческим
убожеством, значительно реже — соколиный лет. Лебедемто
он был по праву и от рождения. Иногда величался и львом. Эти
же моральные, истинные или надуманные качества писателяльва отлаживались усердным биографизмом, в большинстве случаев столь самозабвенно слепым, что его рвению удавалось наделить льва якобы наличествующими в нем особой
прозорливостью, великодушием, твердостью и неукротимым
стремлением возложить на алтарь родины свою шкуру.
27-го числа каждого месяца он получал жалованье и был
приравнен к бойцу, чья жизнь — сплошная битва. Хотя было
неизвестно, против кого он сражался, — возможно, против
папы на словах, оставаясь в четырех стенах своего дома, ясное дело, не в стенах Папского государства; возможно, против какогонибудь сукиного сына, в свою очередь кропающего прозу приблизительно такого же пошиба, что и его
собственная, или стихи, не намного более напыщенные и дурацкие, чем его. Боец никогда не принимал участия в бою,
где посвистывают так называемые ядра2. Лишь ограничивал-

[214]

Литературный гид Карло Эмилио Гадда

ИЛ 9/2020

ся оспариванием кафедры у другого бойца, менее кафедрабильного, чем он сам, или защитой диссертации (с бесконечным презрением к недругу) на историческую, или философскую, или политическую, или моральную тему, которую
последующие исследования признавали беспочвенной, равно как и диссертацию оппонента.
Пророческая энергия прорывалась ежедневно пятисложниками или ямбами с возвеличиванием родины или проклятиями войнам, с пожеланиями окончательного захвата Триеста и поношениями королевского генералитета, по правде
говоря, не очень хорошо державшего бразды управления
войсками; с пожеланиями процветания и долголетия обожаемому Мадзини и скорейшей погибели старой развалине Чекко по прозвищу Беппо1.
За отдельными пророчествами, невосприимчивыми к опровержениям со стороны противоположных пророчеств,
следует целая цепь событий, которые сегодня дают нам возможность удивиться точности предвидения: за предсказаниями мира, нового светоча и дружбы между народами — смертоносные каннибальские войны, свирепая животная резня,
устроенная этими же народами, учитывая, что они были единодушны со своим вождем: Ein Volk, ein Reich, ein Fthrer.
Ты — это я, а я — это ты, как писано на кольце. Да, на внутренней стороне обручального кольца.
Иногда предсказатели пророчествовали посредством пророчеств сдвоенных и слегка dеcalеes, сдвинутых во времени (по
фазе) предсказаний событий, противоречащих одно другому и
одновременно невозможных, например, триумфа Вельзевула и
сразу же триумфа Святой Девы Марии. Не единожды слово
пророка называло или без обиняков предсказывало события
уже случившиеся, а иногда и вовсе игнорировало их. Так, ни
один пророк ни слова не сказал о событиях при Мадженте, ни
до, ни после. Генерал Клей и генерал Эспинас, пренебрегшие
наличием Навильо2, погибли при Мадженте (4 июня 1859),
приняв в живот по три безжалостных пули каждый. Мне хотелось бы когданибудь пережить эти события, изложив их в рассказике “Маджента”. Татата. При Сольферино 4000 (четыре
тысячи) человек отдали свои жизни в семи атаках за почти два

1. Чекко Беппо (уменьшит.ласкат. от Франческо Джузеппе) — итальянское
прозвище Франца Иосифа I (1830—1916), императора Австрийской империи и короля Богемии.
2. Навильо Гранде (Большой Канал), что на небольшом отрезке течет
параллельно реке Тичино, оказался неожиданным препятствием для 2го
корпуса, шедшего в атаку прямо от моста Боффалора. (Прим. автора.)

1. Главный герой комедии Плавта “Хвастливый воин”.
2. Карабинеров. (Прим. автора.)
3. Одно из многочисленных прозвищ Муссолини, придуманных автором.

[215]
ИЛ 9/2020

Карло Эмилио Гадда. Как я работаю

часа, и 900 (девятьсот) человек — на несколько километров
дальше, при СанМартино, пали в мгновение ока 24 июня.
Как видите, мой интерес к провидцам велик, я преклоняюсь
перед пророками, но работаю не как пророки, работаю как непророки. Я отработал и здесь, и там. Не премину повторять, где
именно.
Мистические курения мало или совсем не воспламеняют
меня, сказать точнее, вовсе не воспламеняют, так будет недвусмысленнее. На мой близорукий взгляд, они представляют собой попытку ухода от точных ноэтических, или практических,
задач, от определенных познавательных обязанностей. Для
меня “мистическая фуга” заключается в трепете наших предсердий, коим пользуются обманчивые призраки, которые,
словно одурманенные или околдованные, заменяют собой бесценную порцию пинков под зад, придержанную для нас добрым миром. Это ежели речь идет не о какойнибудь лживой мелодии, словесном наслаждении и сладостном наполнителе
ушных раковин, жадных до звуков; или о ярой пухлости и последующем “пепперепепепе” нашей хвастливой волынки и театральных позах, не выстраданных в глубинах правдивой души
и уж тем более не рожденных прагмой, то есть управляемых
деятельной волей.
“Дух побеждает материю!” — утверждал Пиргополиник1,
этот мистик. Чего не случилось в автофургоне слуг королевских2. Так подумал наш Пирго3, отдавая свой гений в чужие
руки, когда его на раздва пополицейски развернули прямо к
стенке. Пирго не произнес ни слова. Молниеносным решением, “достойным Наполеона”, он опорожнился всем лучшим
имевшимся в нем в неожиданно ставшее калоприемной емкостью спортивное трико, по свершении чего исполненный неожиданной вонью милосердный фургон умчал страдальца. В
этих обстоятельствах мистическая материя победила не только дух, но и желудок карабинеров.
Риторика добрых чувств, которая есть изысканная приправа, вызывающая слюнку во рту и ведущая перо по бумаге,
мне кажется не чем иным, как реликтом, пустой скорлупой
ложной истории, а то и вовсе несостоявшейся историей. Меня огорчает этот искусственный свет обязательной патетики,
эта третьеразрядная “beautе de l’ame”, “душевная красота”,
которая хотела бы возвести мою скромную дисциплину и мое

[216]

Литературный гид Карло Эмилио Гадда

ИЛ 9/2020

напрочь отсутствующее раскаяние до высот глупости. Этот
ложный маяк вместо спасения предлагает мне гибель, направляет меня в водоворот, в морские буруны, к цинизму, которого вовсе не было в программе. Впрочем, так случается со
многими. Это цинизм не душевный, а реакционный, он происходит от кризиса. В обычных обстоятельствах, в естественной окружающей среде дух писателя может проявить себя в
первородной чистоте, через свою работу ввериться собственной цели. В лукавых обстоятельствах, в развращенной среде
дух писателя охвачен единственной заботой — своим стило,
твердым стило реагировать на глупость. Избитая или нелепая фальшь некоторых регламентирующих идеограмм вынуждает меня попытаться изобразить на стенах пещер иные,
более адекватные сознанию письмена — такие, которые хотя
бы не покажутся ложью в самом зародыше. Но однажды и они
в свой черед покажутся ложными, когда все станет правдивым и настоящим в пору ясности, в сиянии славы.
Откуда равным образом вытекает то, что любезно и весьма щадяще вменяют мне как порок, который тем не менее
превосходит многие мои изъяны, — барокко. Прозрачная
хрупкость стильновистов отвергает барокко, даже не рассматривая его. Им, рожденным в апреле истории, возвысившимся на платоновских крыльях и всезнании, Амур является
во сне, он наг. Суровый движитель каждого сердцебиения, он
ошеломляет, принуждает страдать.
Амур крылатый. Амур зашоренный. Амур колчаноносный.
Имеющий стручок меж ног. И пару горошин, разумеется. Воспеватель Лоретты1 жалуется, что Амур не соблюдает правил
фейрплей: он вооружен, а ты нет, а посему он легко поражает тебя, ведь его стрела всегда летит, куда он волит.
Такая последовательность образов, конечно, не есть барокко, вовсе нет! и они, поэты, тем более не барочны. Да и
как могут они быть барочными, если они представители “нового сладостного стиля”? Противоречие терминологии, все
это видят, вон и дон Ферранте2 улыбается. Барокко — это Гадда. А они — чистое золото, червонное золото четырнадцатого
века. Они мечтают видеть во сне... женщину, а им снится пистоля, которая говорит им много доброго о... женщине, действительно так. И это доброе сопровождается комментариями.
Из них рождается хвала мадонне. Ее сравнивают с ангелицей.
Ангелица беспола. Таков, стало быть, и ангел. Вот на чем ос-

1. Франческо Петрарка.
2. Персонаж романа А. Мандзони “Обрученные”, эрудит, любитель наук.

1. Весьма правдоподобный сон, гипотипоз бессознательного. Мы живем в
присутствии женщины, но также и в присутствии препятствия, которое
порой нас от нее отделяет: соперник, или трагическая случайность, или
суровый обычай, или экономические резоны. Отсюда в мужчине и поэте
тревога, отчаянная жертвенность. Амур, жестокий менестрель, представитель закона, призван устанавливать запреты и ограничения, потому он действительно поверенный смерти. Не исключено, что Амур (в худшем случае)
является ангелом смерти. (Сдвоение символа, присущее двойственности
сновидений.) (Прим. автора.)

[217]
ИЛ 9/2020

Карло Эмилио Гадда. Как я работаю

новывается весь платонизм комментаторов и все плутовство
этого мошенника Купидона.
Убежало, скрежеща зубами и сквернословя, проклинаемое барокко, улетучилось, как демон с его пресловутой серой
от крестного знамения. Все, что осталось, — это изящество,
свежесть и персиковый цвет — афреско. Глупейшее.
Так что в моем рококо я иногда ловлю себя на мысли: “Может, вместо того чтобы мечтать о нем, говорящем множество
добрых вещей о ней, им лучше грезить о ней напрямую? Об
Амуркеженщине вместо Амурамужчины? Да, о мурке прекрасной, оххо!”1
По правде говоря, чувство имеет одно главное свойство:
оно не принуждаемо и непритворно — его нельзя изобразить,
если сердце пусто. Если кифара не моя, напрасно просить меня побренчать на ней, будь она хоть самого Аполлона. Я не
могу быть певцом Атрида, не зная никого из Атридов, ни Пелида, поглощающего макароны.
Более естественным для моего ремесла, чем умение лгать,
является неприятие некой направляющей прозорливости,
снисходительной к чудаковатым пародическим импульсам и в
то же время уполномоченной их гасить. Попавшее на перо
слово никогда не бывает девственным, даже если в вызывающей зуд нарциссической ипостаси (и в моменты самой пламенной глупости) писатель способен в процессе творчества
удерживать себя парящим в дуновениях первородной чистоты и представлять, как его слово, словно прозрачное стрекозье крылышко, опускается на бумагу с высот небесных, то есть
из незримой изначальности. С нашими словами стерпятся,
ведь они — достояние всех, они всепубличны, это слова, завещанные нам народами и учениями. Это народное средство,
которым мы более или менее умело полощем наши глотки,
выплевывая его в чужой рот, а потом все вместе — в вязкую
топь, как у Салгари — в миску из кокосовой скорлупы, куда
стоящие кружком кучерявые вожди племени чепчеп с золотыми кольцами в носу и тростниковыми повязками на бедрах отхаркивали содержимое своих ртов, а затем в знак особой чести предлагали миссионеру испить из нее.

[218]

Литературный гид Карло Эмилио Гадда

ИЛ 9/2020

Наши фразы, наши слова — это моментыпаузы (лестничных площадок передыха) познавательноэкспрессивного потока (или восхождения). Они живут столько, сколько живут:
десятилетие, пятидесятилетие, два столетия, восемь столетий. Они меняют значение вместе с обычаями, со сменой лунных фаз, с неторопливым или торопким ходом времени, и таким образом меняют свою ценность и весомость. Их
история — это безумная история человеков, она разъясняет
нам каждый из четырех, или двенадцати, или двадцати трех
оттенков, минимальных колебаний значений, — другими словами, весь семантический дифференциал. Чувство прекрасного, замысел или повествовательная форма побуждают нас
пародийно вновь пережить все двадцать три, каждое из двадцати трех по одному, или, напротив, во избежание пародийности и в угоду изобретательной воле придать каждому слову
новое значение, которое позже, уже на бумаге, окажется более или менее разумным и удачным.
Подобный произвол приводит порой к ужасным искажениям и недопустимым контаминациям. (Однако я работаю
осмотрительно: на одно слово у меня уходит час плюс время
бдения вплоть до сгорания большой свечи). Фразы и слова
изпод руки более опытного и тонко действующего писателя
сбрасывают свою пародийную тональность, выведенное на
бумаге под легкий скрип пера каждое из них освобождается
для принятия нового тона, отвратительного тембра. Слова
требуют себе новой миссии. Новое использование терзает
их, их облик деформируется, как это происходит с резинкой
при растяжении. Гораций в своей “Науке поэзии” указывает
на возможность и полезность такого применения уже известного слова; вербальная “судорога”, “спазматический припадок” может способствовать обновлению значений. Стихийное в устах народа, но благодаря той же стихийности
возрожденное, как когдато выверенновычурным барокко,
слово взяло флаг в руки, и вот — огонь в церкви, дьявол в монастыре, выбито дно сита1. Слово не имманентно тысячелетиям, это не дуб, а мох, это зуд тысячелетий.
Кроме прочего, я стараюсь избегать новшеств чисто нарциссических. В чем может помочь ирония, самоирония. Напряженный тон нарциссизма наводит тоску, если невольно
случается впасть в него вследствие эстетической или мораль-

1. Сита крускантов. (Прим. автора.) Имеются в виду члены Академии делла
Круска, сторонники чистоты итальянского языка.

1. Из “Божественной комедии” (“Чистилище”, XXXIII, 141) в переводе
М. Лозинского.
2. Светские, катехизиса — в широком смысле слова, ради синекдохи. (Прим.
автора.)

[219]
ИЛ 9/2020

Карло Эмилио Гадда. Как я работаю

ной заторможенности. Мы грешим по неосмотрительности.
“Узда искусства”1 управляет нами отнюдь не постоянно.
Я невероятно много отстрадал в жизни, мне не забыть
всех тех несправедливостей, что я претерпел со стороны
“преступных нарциссистов”, “криминальных павлинов”, как
я называю их на моем внутреннем языке. Отложим в сторону
тот факт, что в каждом человеке (в каждом мужчине) прячется павлин, проклятый павлин, но, если внимательно рассмотреть каждый инцидент, нельзя априорно отрицать существование и некоторого женского павлинничанья. Хотя
тщеславие не женщина, оно — мужчина.
Заряд нарциссизма в разумных пределах содержится и
время от времени проявляется практически в каждом из нас:
он готовит и вооружает нас для атаки, как для возвратнопоступательной любовной атаки, так и для иной, более скотской struggle for life, борьбы за жизнь. Следовательно, я должен с ужасом отметить, что заряд нарциссизма “существует и
действует во мне”, не осознающем этого; иногда его приписывают мне, как, например, когда мужчины, женщины и собаки
оборачиваются на меня на АвенидадеМайо изза накинутого
на плечи плаща, который я, так сказать, не умею носить.
Жизнь не обходится без проявлений нарциссизма. А уж мои
писания точно.
Мне пришлось создавать свою личность, если оная существует, из обрезков генетически нечистой традиции, кусков
дуба и сосны, германского или галльской, в жестком карцере
борромеевскотридентинского воспиталища, где светские
противоядия иногда оказывались не менее ядовитыми, чем
дисциплина катехизиса2. На Галльском тракте красными затерянными закатами Паданского края расцветали мои детские мечты.
Оказавшись добычей, увы! наставницженщин, я редко слышал баритональную речь в моем малоимущем детстве. Моя фиалковая застенчивость вызывала у этих слабоумных вакханок
слюнку и хищные позывы к вивисекции. Их подражательная
психика нуждалась в образце не меньше, чем их... женственность... в разумном утешении или же в... указчике, которого не
было. Был образец — властный глас традиции, разносимый натруженными диктовкой баритонами, пусть даже наименее вы-

[220]

Литературный гид Карло Эмилио Гадда

ИЛ 9/2020

дающимися и наименее усердными в следовании этому самому
их идиотскому диктату. Безапелляционный тон эпохи, а также
и людей, нос Святого1 сообщили педагогизму наставниц неизбывную категоричность тарифного списка. “El pol`ster el paga
dazzi!” — “Он цыпленок, но платит положенное!”
Помимо эпифонем дрессуры мне доставляли наслаждение
милосердные оттенки любой любезности и тонкой мысли.
Заблудившийся в своих детских мечтах, я сох от тоски, оставался позабытым Богом, неспособным переживать и понимать банальность ритуалов повседневности, противостоять
“злу тысячелетий”. При виде безвкусной архитектуры, курульной или плебейской, я вместе с моими надеждами бежал
к дубам и соснам. Отзывчивые дубы древних друидов, а сосны! чей ленивый шорох под горным ветром дарил сердцебиение. Сердцебиение любви. Мой дух — путаница отношений, узлом которых я был, узлом праведным несмотря ни на
что, — чувствовал, что я и мой древний человеческий род
произошли от высокого соснового народа, и верил, что счастья теперешних копошащихся людей одинаковы или сравнимы со счастьями диких зарослей, сосен, всех сосен, до сих
пор произрастающих на гостеприимной земле. Но святые деревья померкли, были срезаны, чтобы освободить землю,
дать место ставшим карликами людским потомкам. Послания, мрачные послания были теперь на немногих возвышенностях земных вместо древесного духа, поднимавшегося из
глубин, и еще манифесты и желтые листовки на стенах2.
“Пропаганда живет в своих посланиях, говорит за нас и продвигает себя самое”. И люд проглатывал брехню.

1. Карло Борромео — эпоним ломбардского увещевания, надзиратель за
Римским катехизисом. Его нос был “размером с руль торпедоносного катера”, он был больше носа “первого хорошего императора” Нервы.
Иконография во главе с Тинторетто единодушно отдает ему первенство.
(Прим. автора.)
2. Определенная нотка очарования некими старинными архитектурными
расположениями на местности, подтвержденная живописными полотнами, проистекает именно от полного отсутствия на стенах замков, домов и
домишек или крытых камышом землянок посланий, то есть пропаганды по
случаю. А наша жизнь и наши города, напротив, сплошь загажены мерзкими объявлениями. Задумайтесь, если сочтете нужным, о древней лаконичности нечастой эпиграфики и преторских досок, о брачных оглашениях у
входа в епархиальное заведение и сравните их с сегодняшней мерзостью.
Die Wand ist das Buch der Schande. Стена — это книга позора. Доведись
Коро или Джованбеллино [Джованни Беллини — Г. Ф.] работать сегодня,
они должны были бы среди своих дубов и замков писать кубическими литерами: “Рождественские Куличи от Ратты; Полоскания Биби; Голосуйте за
Таддео Минкьони!”. А в галерее Уффици на работе “Аллегория Чистилища” ты мог бы прочесть: “Очищающая водица прямо из Чистилища! Пейте и очищайтесь! Не пожалеете!”. (Прим. автора.)

[221]
ИЛ 9/2020

Карло Эмилио Гадда. Как я работаю

Временами в эти оставшиеся мне годы я даже ловлю себя
на том, что рассуждаю как... какаято из моих наставниц, не
скажу как истеричная женщина, — это недостижимый идеал,
по правде говоря. И эти моменты не самые плохие в моей
жизни, поверьте. В любом случае законы Менделя — действия
которых моя малополезная “приспособляемость к среде” не
может аннулировать, — утверждаются всей своей комбинаторной силой в гибридном определении характера варварского типа, что делает из меня (обезгрошенного) наследника
человеческой бесконечности, а из моего нищенского облачения — тунику, несущую все зло и множество заплат.
Я не есть и мне не удается быть нормальным работником,
“уравновешенным” писателем и тем более писателем соразмерным. Так называемый “нормальный человек” — это сгусток или клубок, неразбериха или сумбур неразгаданных (им
самим) неврозов, таким образом запутанных (enchevgtrеes),
так сопряженных, вставленных (embo{tеes) один в другой, дабы наконец слепиться в булыгу, в несокрушимый мозг; каменьмозг или каменьидол — это убедительный, лучший из
возможных доказывающий нормальность документ для предоставления присным тупицамоптимистам, поборникам
нормы, всех подтверждений и всех утешений, которых они
ищут, не упуская ни одного. Основная их мысль заключается
в том, что эта булыга, или нормальный мозг, есть элементарное кристаллическое образование, голова ангела кисти художникапрерафаэлита, тогда как, вероятнее всего, она является окаменевшим мужским яичком.
В действительности, разница между нормальным и ненормальным изложена ниже, и она единственна: нормальный
мозг не осознает и даже не подозревает о метафизичности
своих невротических или параневротических состояний, те
и другие таким чудесным образом входят одно в другое, что
набухают в виде клубня или луковицы; следовательно, он не
осознает и не может познать (глупейшего) содержания своих
неврозов; а его ребяческая уверенность дает ему иммунитет
от любой смертельно опасной неуверенности, от ухода от
действительности любого пошиба, от любого соблазна завязывания отношений с таинственным, с бесконечной неизвестностью, тогда как ненормальность иногда достигает достаточной ясности в анализе функций, причин, истоков,
первичных форм, развития, позднейшего склероза и исчезновения собственных неврозов с наступлением смерти.
Много лет назад в западанских краях мне довелось познакомиться и часто встречаться с одним синьором, храбрецом,
нормальным, весьма нормальным человеком, сельским жите-

[222]

Литературный гид Карло Эмилио Гадда

ИЛ 9/2020

лем, занесенным в мой дневник, как “нормальный производитель мочевой кислоты и к тому же нормальный собиратель
навязчивых идей”. В вильгельмовской Германии он сформировался в деловитого продавца и производителя. Любовь к
своему краю, к нелегкой трудовой деятельности на земле, к
Церере и Палес, охоте: очень дорогие ружья, из которых одно английское, одно немецкое и одно бельгийское, трехствольное; саранча на пшенице, засуха, град, апрельские заморозки; пара жаворонков в году, один зяблик;
насильственная реквизиция результатов труда: пшеницы, кукурузы (цены устанавливались законом, властями, к вящей
славе Жабоподобного1). “В ценные бумаги я не верю”. А в
Таона ди Ревеля2 верит. Не в золотые деньги, валюту прошлого, а в трудовые деньги, валюту будущего. По здравому расчету все покупают золотые цепочки и маренги и скоренько
закапывают их в землю или прячут в какихнибудь органических пустотах, самых потаенных. Он принимал биттер. Слово “биттер” ему очень нравилось. Еще больше ему нравился
сам процесс принятия биттера: гордый заказ напитка с оставлением чаевых бармену, оттопыриванием мизинца при поднятии рюмки и тому подобное. Его сыну выпало умереть восьмилетним. Эпидемия дифтерита, запозднившаяся доставка
сыворотки в главную клинику родного любимого города.
Мать мальчика умерла от психического недуга, вторая жена
одноразового вдовца умерла от тоски. Это тогда двухразовый
вдовец принялся курить сигареты “Фумаг” с золотым обрезом, пухлые и очень дорогие. Его нормальность нормально
выступала на его лице как редкая эктоплазма в имманентности серьезного, нормального, ровного времени, не возмущенного руганью, “нервными вспышками” и упреками. Сидя
в кресле, этот собранный человек в гетрах черепахового колера, пожалуй, даже выдал бы газетную алалию в честь большого Портрета, словно бы распалившись в припадке нормальности или вдруг встряхнувшись от истомы. Но это
стоило бы ему невероятных усилий, учитывая многолетнюю
заболоченность духа сего деятельного земледельца, да еще в
такихто гетрах. Он курил сигареты “Фумаг” с золотым ободком, пухлые. Обожествлял Пирго, его детей и старшую дочь,
которую привык называть “графиней”, будучи в том весьма
убежденным. В победе он был уверен. “Мы победим!” — вы-

1. Прозвище Муссолини, придуманное автором.
2. Паоло Игнацио Мария Таон ди Ревель (1888—1973) — министр финансов
(1935—1943) в правительстве Муссолини.

1949

[223]
ИЛ 9/2020

Карло Эмилио Гадда. Как я работаю

жег он себе на заднем фасаде, соперничая с почтовыми открытками. Когда мы попали в мешок, он изрек: “Мы победили!” Так же, как Адольф после Сталинграда. Он был нормален, типично нормален против меня, ненормального.
Горячо, поскольку это нормально, любил родину, обожаемую
родину, да. Поэтому и выучил наизусть восемнадцать фраз,
при декламации которых упирал на наиболее лжепатриотичные глупости. После еды клевал носом над победными сводками (альпийцы в Албании умирали голодной смертью). В половине второго его дух побеждал материю и закатывался в
постель; с половины второго до восемнадцати часов, закутавшись в одеяло, он почивал во славу родины и во здравие этой
рожи, Пирго, Энергичного Пафлагона.
Он выращивал спаржу. В своем огороде он добирался до
нее на глубину в восемнадцать сантиметров специальным инструментом с выступом, сделанным в виде гусиной шейки
или литеры Z, который заканчивался режущей вилкой. Эту
вилку он втыкал в землю, проворачивал ее вокруг корня и выдергивал его. При рывке наряженный в черепахового цвета
гетры человек заваливался назад вместе со своей железякой,
задирая ноги в черепаховых гамашах. Изъятие корнеплода у
земли приводило его в восторг. Под сельской внешностью
любителя георгики — принесены первые плоды Богине Добра, Майе, кастрированы все сосунки, жертвеннику уготовлены свиньи, приняты у гордой своей половозрелостью земли
ранние нежные стручки фасоли, — под внешностью землепользователя в прекрасной нормальности так хорошо сформированной души тайно действовал невроз многих тысячелетий, тот, что, возможно, поразил нашу душу еще на заре,
когда при первом морозе плейстоцена первобытно вставал
вонзить в будущее свои тридцать два зуба этот представитель
вида, в прошлом четырехрукий, ныне произведенный в двуногие, державшийся прямо под солнцем — человек, homo
sapiens! Перепепепе!
Невроз сей жесток, он побуждает нас увечить врага. Бедняжка спаржа оказалась объектом перемещения или
transfer’а. У нее белая горькая верхушка. Ее нахваливала моя
вызывающая скуку осмотрительная выдумка. Ее отвергала не
только Майя, но и свинья.

Гадда отвечает на вопросы
Моравиа 1
[224]

Литературный гид Карло Эмилио Гадда

ИЛ 9/2020

Интервью
Альберто Моравиа. Хорошо ли, когда писатель зарабатывает на жизнь своим пером? Или предпочтительно, чтобы он
занимался другой профессией и отдавал литературе лишь какоето время, незаинтересованный в добывании средств писательством?
Карло Эмилио Гадда. Поскольку публика и критика требуют наличия у писателя большого запаса идей и знаний, как
бы наличия в его мозговых клетках бесконечной Энциклопедии плюс солидного опыта пережитого (возможно, в лагере
военнопленных), плюс способностей практического и исполнительского характера в вождении автомобиля, теннисе, альпинизме, управлении парусником в бурном море, оказании
неотложной помощи при укусах ядовитых змей, игре в шахматы или в карты, в галопировании cocktails или посасывании long drinks, фото и киносъемках, гольфе, лаунтеннисе и
пингпонге, — как я полагаю, хорошо бы писателю в добрый
час освоить это искусство всезнания, общаться с философствующими геронтами и пятнадцатилетними дивами, так что
Платон и гетера Фрина не гнушались бы беседами с ним. Зарабатывать писательством, то есть влачить нищенское существование, подвизавшись еще на службе или в коммерции, —
значит переполнить чашу допустимых тягот и трудов.
А. М. Какова внутренняя диалектическая связь между твоим первым “миланским” периодом и последующим, уже не
миланским? Связь языковая, сентиментальная, содержательная?
К. Э. Г. Мое вынужденное жительство в энергичном, благородном и трудолюбивом городе, однажды уже стертом с лица земли “добрым” Барбароссой, как о нем в 1310 году вспоминал аббат из СанДзеноне, хорошо оплачиваемый
привратник дома Швабов, — вот откуда сердечное и сознательное сближение с моим народом и его разговорной речью, мало ортодоксальной с точки зрения ярых пуристов.

1. Опубликованное 17 декабря 1967 г. в газете “Коррьере делла Сера”
интервью в виде заранее сформулированных девяти письменных вопросов
и ответов на них.

1. Раффаэле Карроццари (1855—1918) — профессор латыни и греческого в
Лицее Парини, автор сборника стихов на латинском “Carmina selecta”
(1921); участвовал и побеждал (1894) в поэтических состязаниях.
2. Чертова курица знающе хвалит сосуд / смешное чудовище радует душу
твою (лат.).

[225]
ИЛ 9/2020

Гадда отвечает на вопросы Моравиа

Мой отец читал, и делал это неплохо, секстины Карло Порты, прежде чем мать впервые прочла мне Данте и предложила прочесть Мандзони. Обязательность миланского местопребывания была обусловлена бедностью, а кроме того,
сознательным выбором, исключавшим другие города в качестве места жительства, пусть и по стечению обстоятельств.
А. М. Оба твои романа “Катавасища” и “Познание страдания” — незаконченные. Какое значение в твоем творчестве
имеет эта фрагментарность или, точнее, отказ от завершенности?
К. Э. Г. Незавершенность, фрагментарность имеют обычные, возможно, достойные осуждения, хотя более вероятно,
фатальные причины. Прежде всего, это некая отчаянная попытка наверстать время, напрасно потраченное на нетворение и несоздание, включая также бесполезный труд и кару,
наложенную на меня образовательными структурами, не соответствующими моим естественным наклонностям, действующими против меня согласно строго обязательным правилам нездоровой жестокости наказания или правилам
притеснительного насилия над мыслительными способностями ученика. Между прочим, в 1904 году начальная школа в
коммуне Милана, все учителя и особо учитель, к которому я и
сейчас питаю глубокую сердечную признательность, были
превосходны.
Лицейские преподаватели тоже были весьма хороши, но
семейным институтом запрещался грех увлечения Вергилием
и Горацием. Вспоминаю мое непочтительное латинское двустишие, вышедшее укороченным на полслога, и сразу же поправленное выдающимся поэтом, моим учителем, как бы соревнующимся с Пасколи в Амстердаме1: Gallina Satanae
caliceque vendita perit / inridens monstris anima laeta tuis 2. Мой
добрый учитель заменил caliceque на atque calice. И тем поправил мой хромающий гекзаметр, но не богохульную непочтительность эпикурейскокуриного толка. Конечно, он понял и
простил.
Отказ от завершенности в полицейском романе, его
tra{nant, затягивание, ради достойных осуждения разглагольствований и некоторых словесных излишеств обязан
сознательному желанию завершить драматической апоко-

[226]

Литературный гид Карло Эмилио Гадда

ИЛ 9/2020

пой стремящееся к деформации повествование. В случае с
“Познанием” незавершенность вызвана лирическими, сердечными (пейзаж, звуки дня) или откровенно социальными
(бедняки) мотивами, противоречащими эстетическому и
структурному канону чистого повествовании, которого,
помоему, не существует, как не существует чистой стратегии.
А. М. Ты думаешь, что консерватизм и юмор всегда связаны между собой? Если да, то почему?
К. Э. Г. Как я понял ранее из нашей с тобой беседы, юмор,
основываясь на данности, на уже сформировавшемся эстетическом и моральном суждении (мнении), переходит к последующему суждению, которое может оказаться в ироничном и
моральном противоречии с уже устоявшимся и сконденсированным “консерватизмом”. Могу признать это, хотя считаю,
что казуистика humour, юмора, может включать в себя множество комбинаций; мне нужно время на обдумывание этого
вопроса.
А. М. Уже давно говорят о закате слова как средства выражения. Мы присутствуем при зарождении цивилизации образа, знака? Что ты думаешь об этом?
К. Э. Г. Твой вопрос ставит меня в тупик. Я гоню от себя
чувство неуверенности в будущем, моя черепная коробка принадлежит истекшему девятнадцатому веку, старому позитивизму святого Луи Пастера, как его назвал Бернард Шоу во
вступлении к “Святой Иоанне”.
А. М. Твой плюрилингвизм (диалектизмы, профессиональные жаргонизмы, книжные слова) выявляет твое неверие в язык культуры? Или выражает чувственность или языковое “исступление”, коекакие прецеденты которых уже
имеются в нашей литературе? Или, в конце концов, указывает на скрытую полемику с ограниченным монолингвизмом
руководящего класса?
К. Э. Г. Использование мной языковой смеси вытекает из
боязни потерять чтото из богатства или образной точности,
или экспрессивной мощи людей, говорящих на ней, или из
некоторых “региональных особенностей” их речи. В итальянском случае диалекты и простонародные выражения обогатились и забурели за века до такой степени, что стали непонятными на слух для чужаков в области или провинции, или
даже в коммуне. Но не это является веской причиной для обвинения меня в попытке слишком сильно желанной и дерзкой для моих сил. В итальянском вертепе “диалект” означает
закрытый, интимный, герметичный, почти шифрованный
говор народа. В греческом языке различали достойные и чис-

тые диалекты, по сути автономные языки, и ни один грек не
краснел за свой местный диалект и за свою благородную
речь.
А. М. Если между вербальным юмором (существует и невербальный юмор, например, у Свифта) и неврозом есть
связь, то какова она?
К. Э. Г. А что иное, кроме невроза, существует сегодня?
Невроз можно облегчить или вылечить восстановительным
или успокоительным сиропом, соответствующей диетой, теплым душем. Другой случай — психоз в приемном покое сумасшедшего дома; но сумасшедшие не всегда юмористы. Если
под неврозом ты подразумеваешь кратковременный уход от
сознательности, как бы потерю логики, fading, затемнение
разума, например, изза полемики, резкого раздражения, сарказма, защитной реакции или агрессии, обострившегося чувства несправедливости, то здесь я согласен с тобой. В таком
случае юмор заключается в акценте, произношении, структуре фразы, в тоне речи.
А. М. Ты считаешь, что научнотехническая революция
должна находить прямое отражение в литературе? Я говорю
не о научной фантастике, речь идет об отношении с реальностью, отношении художника с материей.
К. Э. Г. В беседе ты привел пример Эйнштейна, но какой
“литератор” может непосредственно отразить в своем опусе
содержимое его учения, и вообще найдется ли литератор, который сможет прочесть Эйнштейна? Нет, я не верю в прямое
отражение научнотехнической революции в уже, пожалуй,
невыносимой литературе. Для этого Зиждителю нужно было
бы вновь создать человека, но с мозгами робота. Я скорее поверю во влияние, оказанное на французское консульство Джузеппе Джоакино Белли строками из его сонета: “Из всех высоких в мире человеков папа Григорий — лучший образец”.
А. М. Можно ли заниматься литературной деятельностью
в Италии? Если нет, то что или кто виноват в этом?
К. Э. Г. Помоему, невозможно писать на единственном,
читабельном для всех итальянском языке. А вина здесь всех и
каждого — и пишущих, и читающих итальянцев. Каждый из
них, как рассеянный прохожий, наталкивается на то, что
встречает на пути. С другой стороны, трудно вообразимое поголовное “хорошее образование” в этом случае было бы эквивалентно единоличной тирании.

[227]
ИЛ 9/2020

Переперевод
[228]
ИЛ 9/2018

Ангелус Силезиус
Из “Херувимского
странника ”
Перевод с немецкого и вступление Никона Ковалева

Барочный лаконизм Ангелуса Силезиуса
“Херувимский странник” Ангелуса Силезиуса (1624—1677) — одно из выдающихся произведений немецкого литературного барокко. Сборник двустиший (встречаются и более крупные формы, вплоть до 28 строк, но преобладает именно эта) великого силезского мистика, протестанта,
обратившегося в католичество, ученика Якова Беме, поражает своей принципиальной парадоксальностью. В этой “богословской мистике, облеченной в лирическую форму” (Н. О. Гучинская) с простым изложением истин
Священного Писания соседствуют исключительно оригинальные мысли, по
своей дерзновенности граничащие с ересью. Иногда два соседних двустишия содержат прямо противоположные утверждения.
Главная тема “Странника” — отношения человека и Бога, глубоко личностное переживание божества созерцающим его и размышляющим о нем
христианином. Именно напряженное богоискательство Иоганнеса Шеффлера (имя поэта, данное ему при рождении), как представляется, поспособствовало популярности его творений в ХХ веке. Прозаические переводы отдельных двустиший включались Л. Н. Толстым в “Круг чтения” (в
частности, V.33 из настоящей подборки), Бердяев взял из Ангелуса Силезиуса эпиграф к своей работе “Смысл творчества”. Среди зарубежных
классиков поклонником поэта был Х. Л. Борхес, неоднократно цитировавший Шеффлера в своих эссе и новеллах. Представительный корпус текстов
“Херувимского странника” переводился в ХХ веке на русский дважды (до
этого лишь в XVIII веке выходил перевод избранного без указания имени
автора и переводчика): антропософом Н. Белоцветовым в 1920-е годы (не
полностью) и литературоведом Н. О. Гучинской в 1990-е. Оба этих перевода, при всем их остроумии в передаче отдельных двустиший и замечательной вступительной статье (Н. О. Гучинской), имеют существенный недостаток: они следуют не оригинальному тексту XVII века, а позднейшим
перепечаткам с модернизированной орфографией и пунктуацией.

© Никон Ковалев. Перевод, вступление, 2020

Барочная орфография зачастую несет в себе смысловую нагрузку. Так,
некоторые существительные не пишутся с большой буквы, как того требуют
нормы современного немецкого правописания (начавшие формироваться
как раз в барочную эпоху). Некоторые прилагательные или глаголы же, напротив, пишутся с большой буквы, что, по меткому выражению А. В. Михайлова, “означает не их субстантивацию, но их субстанциональность”, смысловую наполненность для поэта (см. двустишия II.233, VI.167). Слово Gott,
“Бог”, имеет три варианта написания. GOTT означает Бога Отца, GOtt — Бога
Сына, а просто Gott может означать богов языческих (ср. V.33). Это правило
не абсолютно и зачастую нарушается (например, в V.300), т.к. орфография
той эпохи еще не была устоявшейся, однако те случаи, когда оно соблюдается, нужно, по нашему мнению, сохранять и в переводе. Мы сохраняем авторское написание слова “Бог” с двумя большими буквами, а также производных от них там, где оно появляется у поэта. Другая характерная черта
оригинала — отсутствие запятых, которые заменены знаком “/” — также
оставлена без изменения в нашем переводе.
Для изданий и, соответственно, для переводов барочной лирики ХIX—
XX веков было характерно стремление унифицировать барочную орфографию, что зачастую наносит ущерб смысловой составляющей текста. Исключение из этого правила — переводы А. Прокопьева (“ИЛ”, 2006, № 2),
стремящиеся к воспроизведению всех зримых особенностей оригинального текста. К сожалению, в его весьма представительной журнальной подборке барочной поэзии Ангелус Силезиус не представлен, настоящие переводы призваны по возможности восполнить этот пробел.

[229]
ИЛ 9/2018

110. Искания твари
С начала всех начал / до самого конца /
Всегда взыскует тварь спокойствия Творца.
137. БОг никого не проклинает
На Бога что роптать? Ты проклял сам себя:
Он не хотел того / уверен в этом я.
180. Христианин есть храм и всё, что в нем есть
Так кто же я таков? Я храм и камень в нем /
Я должен Богу стать и жертвой и жрецом.
219. Простота
Так простота важна / что если оной нет /
Тогда и БОг — не БОг / не мудрость и не свет.

Ангелус Силезиус. Из “Херувимского странника”

Из первой книги

Из второй книги
[230]

143. Все в БОге Богово
Все в БОге БОгово: червяк из червяков /
Он так же важен / как и тысяча БОгов.

ИЛ 9/2018

153. Вечность
Что вечность есть? Она — не это и не то,
Ни чтото / ни ничто. Она — не знаю что.
172. Фениксом нужно стать
Хочу быть фениксом / хочу сгорать я в БОге /
Чтоб больше наши с ним не разошлись дороги.
183. Посреди видно все
Стань посреди / тогда ты мир увидишь весь /
И все что ни случись / на небесах и здесь.
233. Добродетель Живет в Любви
О добродетели скажу вам / не хитря:
Люби / увидишь ты / любовь есть жизнь твоя.

Из третьей книги
4. Вздох
На сене БОг лежал / когда был воплощен:
Ах / если б был я сам в то сено превращен!
58. Нужно сражаться
Лишь тот / кто небо сам себе завоевал /
Достоин / чтоб его Господь наш укрывал.
59. Любовь покоряет Бога
Чтоб Царство БОжье взять / не нужно и стараться:
Любовью осади: он должен будет сдаться.
215. Он был здесь / есть и грядет вновь /
как сказано в Апокалипсисе
Вначале был Отец / Сын — на земле сейчас /
А Дух Святой к Суду появится у нас.

Переперевод

228. Очи души
Два ока у души: во время зрит одно /
Другое в вечность лишь всегда устремлено.
234. Сильнейшая любовь — к душе
Я душу полюбил сильнейшею любовью:
Искуплена она божественною кровью.

Из четвертой книги
38. БОг — ничто и всё
БОг — это дух / огонь / и сущность Он и свет:
Всё это вместе — БОг? Ответ — и да и нет.

[231]
ИЛ 9/2018

128. Любящим мир
Душа для вечности была сотворена /
Не может обрести покоя здесь она —
Зачем же ты живешь / так этот мир любя?
Ведь преходящему ты отдаешь себя.
158. Великое таится в малом
Окружность в центре есть / а в семени скрыт плод.
Так в мире БОг сокрыт. Кто мудр / его найдет!

Из пятой книги
13. Земные блага — навоз
Земные блага суть навоз / а бедность — нива:
Где удобряют / там и урожай на диво.
15. Проклятие — в сути вещей
Кто проклят БОгом / тот / пусть будет хоть в раю /
Повсюду понесет и ад и скорбь свою.
17. Величайшее чудо
Есть чудо велико / нет больше потрясенья /
Чем то / когда узришь ты плоти воскресенье.

35. БОг может гораздо больше / чем немного
БОг может сделать все. Насмешник / будь готов /
Он может сотворить не БОга / а богов.
46. Ты — первый грешник
О / грешник / нечего на праотцев роптать /
Ведь кабы не они / ты первым мог бы стать.
56. БОг не причиняет боль тебе в твоем проклятии
Как не от солнца боль / коль взор отворотишь /
Так не от БОга скорбь / коль в бездну ты летишь.

Ангелус Силезиус. Из “Херувимского странника”

33. Когда БОг любит в нас гостить
Знай / очень любит БОг в тебе самом гостить /
Когда тебя там нет / он любит приходить.

67. Как далек путь на небеса
Христианин /страшись исчислить путь не так:
Весь путь на небеса — не более чем шаг.

[232]
ИЛ 9/2018

81. Чистому является Бог
Когда твоя душа зреть БОга возжелала /
Ты должен с сердцем быть чистейшим как зерцало.
224. Мертвому все мертво
О человек / умрешь / представишь ты тогда /
Что мир и твари все погибли навсегда.
273. Там / где нет БОжьих дел / нет Бога
Там / где нет БОжьих дел / нет БОга самого /
Пусть даже славят там и громче всех Его.
286. Простота должна быть шутливой
Ценю я простоту / что с шуткою дружна /
Иначе так она и зваться не должна
300. Кто воистину любит Бога
Кто Бога возлюбил / тот сам себя презрел.
Взгляни / насколько сам ты в этом преуспел.
326. Различное положение души
У грешника душа в спокойствии лежит /
Встает — в раскаянье / и в праведность бежит.

Из шестой книги
15. Сын носит имя отца
Скажи же наконец / как окрестил нас БОг?
Какое имя он дать сыну только мог?
Спроси. Ответишь “БОг” / тогда признать придется /
Что всякий человек так богом назовется.
62. Выбирай лучшее
Солдат / скорее в бой! Тебе же лучше / коль
После победы — мир / чем после мира — боль.
167. Кто воистину богат
Ты многим не владей. Богат взаправду тот /
Кто не грустит / когда богатство все уйдет.
202. Избегай трех вещей
Дитя / беги вина / жены и тьмы ночной:
Отправили они уж многих в мир иной.

NB

Николай Анастасьев
На черном кресте
Неотправленное письмо многим моим близким и просто
знакомым в Америке, которые, к сожалению, так и не
смогли объяснить мне смысл и причины того, что сейчас там происходит.
Дорогие друзья!
Написав о творчестве Уильяма Фолкнера две книги, изрядное число статей, предисловий, диссертационных глав,
комментариев и иных литературно-критических сочинений,
я счел тему для себя исчерпанной. Однако же безумие, охватившее летом нынешнего года
вашу родную, а мне, как я считал, неплохо знакомую и по литературной, и по жизненной
практике страну, поколебало
меня в этой уверенности. То
есть действительно ничего существенно нового о Фолкнерехудожнике сказать нечего, все,
что было, издержано в упомянутых публикациях; но странным образом в несколько ином
свете предстает Фолкнер — участник общественной жизни, каковым он становиться решительно не хотел, а когда из него
пытались сделать публичную
фигуру, всячески этим назойливым попыткам сопротивлялся.
И даже написал на эту тему эссе
“О частной жизни в Америке”,
к которому я еще вернусь.

© Николай Анастасьев, 2020

Насколько мне известно —
поправьте, если ошибаюсь, — в
неутихающей борьбе с монументами Rowan Oak — некогда
дом Фолкнера в Оксфорде,
штат Миссисипи, а ныне его
музей-мемориал, уцелел. А ведь
могли бы и поджечь, оснований для этого — в логике протеста, вернее, шабаша, — было
бы куда больше, чем в осквернении монументов Колумбу и
тем более Сервантесу. И у самого хозяина не чрезмерно отдаленные родичи (допустим, прадед, которого в здешних краях
долго с явным почтением именовали по смерти Старым Полковником) были рабовладельцами, и росли они с братом под
присмотром черной няньки, и
первый владелец, да собственно строитель дома Роберт Шигог, тоже был плантаторомконфедератом. Особняк этот,
выдержанный в колониальном
стиле, с белыми колоннами,
террасами и балкончиками по
всему периметру — словом, все,
как положено, — сохранился в
большом пожаре, спалившем в
1864 году половину городка.
Теперь, стало быть, самое время восстановить историческую
справедливость. А заодно сне-

[233]
ИЛ 9/2020

[234]

NB

ИЛ 9/2020

сти, допустим, еще один памятник — в окрестностях Гейдльберга, штат Миссури, — двум
сорванцам, чьи фигурки соткались в воображении Марка
Твена, а также изъять из всех
библиотек страны “Хижину дяди Тома”. А что, все в той же бесовской логике и это было бы
естественно, ведь запрещены
же к показу “Унесенные ветром”. Старый большой негр
Джим, бегущий от своей хозяйки мисс Уотсон на север, в свободные штаты, изображен в
“Приключениях Гекльберри
Финна” симпатичным недотепой и недоумком, гадающим на
волосяном шаре, сам же Гек
вроде как делает ему одолжение: “Да уж ладно. Обещал не
выдавать — и не выдам. Честное индейское, не выдам! Пускай все меня назовут подлым
аболиционистом, пускай презирают за это — наплевать”. А
уж о романе Гарриет БичерСтоу, той самой маленькой
женщины, из-за которой, по
словам Авраама Линкольна, началась такая большая война, и
говорить нечего: герой ее, как
мы помним, — существо забитое и покорное судьбе.
Но ладно, все это сюжеты
и персонажи былых времен,
но ведь когда уже закончилась
Гражданская война, унесшая
больше американских жизней,
чем все войны, в которых участвовала эта страна, вместе
взятые, на дворе ХХ век, и
Фолкнер, Фолкнер — всемирная величина, Фолкнер — потомственный южанин, мог как
будто переживать судьбу черной расы глубоко и сострадательно, мог бы писать о расовых конфликтах жестко и саморазоблачительно.

Так он как художник и писал, и вы это знаете не хуже
меня, так что извините за прописи. Ранние пасторали “Сарториса”, где царит полное расовое согласие и черные с белыми образуют одну семью,
быстро сменились шумом и
яростью, и уже в “Свете в августе” сказано устами одного из
персонажей: “Проклятие на
каждом белом ребенке, рожденном и еще не родившемся”.
Но об этом дальше, а пока, повторяю, о Фолкнере — общественнике и публицисте, на сей
раз не вполне и не всегда невольном.
В начале 30-х годов ньюйоркская “Хералд Трибюн”
опубликовала беседу с писателем под шапкой, вызывающей, мягко говоря, оторопь:
“Рабство, утверждает Фолкнер, было благоприятно для
черных”. В самой заметке
можно прочесть следующее:
“Мистер Фолкнер считает,
что в условиях рабства неграм
жилось бы лучше, чем сейчас.
С его точки зрения, “великодушная автократия” — это идеальное общественное устройство для негров, хотя он и признает, что теоретически такая
система вряд ли устойчива”.
В газетной врезке Фолкнера назвали “Достоевским американского Юга”, и впоследствии это определение войдет в
обиход, но тогда это был просто рекламный трюк: до будущей славы, пусть даже позади
уже остался роман “Шум и
ярость”, любимое, по собственным словам, “поражение”
автора и, возможно, действительно лучший роман всей
йокнапатофской саги, было далеко, да и времена для чтения

продукт воспоминаний о собственных горестях”.
Не знаю, как вам, друзья
мои и коллеги, а по мне так веет от этих, может быть, верных по существу, но не тронутых сострадательным чувством слов каким-то надмирным
холодом.
Много лет спустя, в конце
50-х, к Фолкнеру с просьбой о
вспомоществовании обратился его бывший служитель, а тогда активист Национальной
ассоциации в защиту прав
цветного населения Пол Поллард. Писатель в помощи отказал и, конечно, не потому что
пожалел денег. Просто, как
пишет он в ответе своему “старому другу”, представляемая
им организация действует, как
бы сказать, слишком энергично, организует акции протеста и т. д., а “люди вашей расы
должны заслужить... право на
свободу и равенство, которых
они взыскуют и которыми
должны обладать, выработав в
себе чувство ответственности
за бремя, каковыми они (свобода и равенство. — Н. А.) являются... Они должны быть
более ответственны, более честны, более нравственны, более трудолюбивы и образованны. Они сами, а не закон должны убедить белых сказать:
“Добро пожаловать, будьте
нам роднею”. Если негр не сделает этого путем самовоспитания и укрепления в себе чувства ответственности, нравственного совершенствования,
напряженность между нашими двумя расами будет только
усиливаться”.
Это уже не просто разговор
одного — маститого и значительного — литератора с дру-

[235]
ИЛ 9/2020

Николай Анастасьев. На черном кресте

книг, тем более таких сложных, стояли не самые благоприятные — страна стремительно погружалась в хаос Великой депрессии. Так или иначе, газетных строк не заметили, а если кто и прочел, то, возможно, решил, что это просто
небезобидная
эксцентрика
или, скажем, раздраженная реакция южанина на явно провокационные вопросы янки из
нелюбимого им Нью-Йорка
(пусть даже на какое-то время
его туда из родного Оксфорда
и занесло).
Будущее, однако же, показало, что нет, не эксцентрика
и не желание отмахнуться от
назойливого репортера.
Долгое время Фолкнер благоразумно воздерживался от
публичных высказываний на
расовую тему, хотя, как стало
видно из посмертно опубликованной переписки, взглядов
своих в частном общении не
скрывал, и прогрессивными,
да, честно говоря, и просто гуманными их не назовешь.
Прочитав в 1945 году автобиографию Ричарда Райта “Черный” — честный и немилосердный рассказ о детстве и отрочестве человека, родившегося
и выросшего там же, где и
Фолкнер, в Миссисипи и Теннесси, только с иной родословной и другим цветом кожи, — он отправил ему письмо,
где оценил по достоинству
уровень прозы, но при этом
словно бы попенял на то, что
автор слишком замкнут собою
и своей средой: “Полагаю, Вы
согласитесь, что хорошая,
долговечная литература есть
плод воображения, переживания и осознания страданий
Каждого, Любого, а не просто

[236]

NB

ИЛ 9/2020

гим, не столь маститым и значительным, в котором он делится мыслями о феноменологии творчества, не должного, в
его рассуждении, быть скованным обстоятельствами времени и места; это, называя вещи
своими именами, поучение, адресованное мудрым наставником доброму, но незрелому и
слишком нетерпеливому ученику. И нет в нем опять-таки
ни милосердия, ни чувства исторической вины, ни даже
обыкновенной горечи.
Но все это, повторяю, пока
дела домашние, может, и не
стоило делать их всеобщим
достоянием: переписка все же
частная, на публикацию изначально не рассчитанная. А может быть, напротив, стоило,
во всяком случае, ничего сенсационного или саморазоблачительного в этой переписке
нет, потому что нет и сколь-нибудь ощутимой границы между
обращением к urbi (под названием Оксфорд, штат Миссисипи) и обращением к orbi.
Это стало ясно, когда
Фолкнер, будучи увенчан нобелевскими лаврами, обрел
всемирную известность и —
закоренелый домосед, “фермер”, “простой деревенский
парень”, как он смолоду любил
представляться, — сделался путешественником и даже в какой-то степени гражданином
мира, к чьему слову прислушиваются люди разных каст и
стран.
В августе 1955 года Фолкнер, по просьбе Госдепартамента США, совершил кругосветное турне, в ходе которого остановился на некоторое
время в японском городке Нагано, где изо дня в день встре-

чался с профессурой местного
и других университетов, собравшейся на летний семинар, посвященный американской литературе. Впоследствии записи этих бесед (вместе
с текстами лекций, читанных
в колледже Кобе) составили
небольшой том — “Фолкнер в
Нагано”, изданный на следующий год в Токио. Задавали гостю в Нагано разные вопросы,
в том числе и касающиеся расовых отношений в США. От
темы он не уходил, отвечал
подробно и вдумчиво, и позиция его оставалась неизменной: многое упирается в экономику, белые фермеры на
Юге опасаются потерять дешевые руки, но не в одной экономике дело.
Вопрос. Как вы думаете, если бы (в Америке) существовало экономическое равенство,
могло бы это способствовать
преодолению расовых предрассудков?
Ответ. Как мне кажется, в
моей стране есть общее стремление избавиться от них, все
сходятся на том, что такое положение уже само по себе является недугом, а ни одна страна в мире не может жить с
внутренним недугом, каков бы
он ни был; и хотя есть люди —
их меньшинство, — чье благополучие держится на этом недуге, им все равно придется
примириться с тем фактом,
что народ не может продолжительное время жить с ним,
придется претерпеть операцию по избавлению от него,
от этой раковой опухоли. И во
благовременье она будет удалена. Но важно — мне хотелось бы думать, что это единственный действенный спо-

ма в Таскалусе и стала таким
образом первой не-белой студенткой в высших школах
Черного Пояса. Для этого ей
пришлось выдержать трехлетнюю судебную тяжбу, разрешившуюся вердиктом Верховного суда США, который, на
основании закона о совместном обучении, предписал университетским властям принять девушку на учебу. Но уже
через три дня толпа впавших в
неистовство горожан ворвалась на территорию студенческого городка, остановила машину, на которой декан факультета везла — во избежание
эксцессов — первокурсницу на
лекцию, и забросала дом ректора булыжниками. Запахло
судом Линча, пришлось вызывать полицию, и во избежание
худшего администрация предложила Оссерайн воздержаться на какое-то время от продолжения так и не начавшихся
занятий. Впоследствии дело
закончилось — на основании
какой-то бюрократической закорючки — исключением, но
это своя история, а нас сейчас
интересует реакция писателя
Уильяма Фолкнера. Он тогда
пребывал по издательским делам в Нью-Йорке, но, конечно, остро переживал происходившее в непосредственной
близости от его родного дома.
Буквально в несколько
дней он набросал “Письмо к
Северу”, заключительные призывные строки которого звучат так знакомо и по смыслу, и
по интонации:
“Остановитесь, остановитесь на минуту. Вы уже показали южанину, на что способны
и что сделаете в случае необходимости; так дайте же ему

[237]
ИЛ 9/2020

Николай Анастасьев. На черном кресте

соб борьбы с болезнью, — чтобы люди сохраняли спокойствие, я имею в виду людей, ставших жертвами несправедливости, более чем кому-либо им
следует проявлять терпение,
они должны быть терпеливы,
должны уметь ждать, вместо
того чтобы из страха предпринимать непоправимые шаги.
И так изо дня в день, из беседы в беседу: терпение... постепенность...
выдержка...
Иначе — бунты и кровь.
Собрание японских бесед
и лекций Фолкнера вызвало
интерес по преимуществу в литературной и университетской среде Америки, да и вызван он был иными мотивами,
к черно-белому расколу страны решительно никакого отношения не имевшими. Если
помните, со многими из вас,
моих адресатов, мы про это
толковали и на разных научных посиделках, и в домашней
обстановке.
Иное дело — интервью,
данное писателем вскоре после возвращения из мирового
турне домой Расселу Уоррену
Хау, нью-йоркскому корреспонденту лондонской “Санди
Таймс”, а три недели спустя
перепечатанное в несколько
иной версии в американском
“Рипортере”, — оно произвело
по обе стороны океана настоящий шок.
Предшествовали беседе и
стали поводом для нее следующие события.
3 февраля 1956 года двадцатисемилетняя Оссерайн Хуанита Люси, активистка упомянутого движения за гражданские права цветного населения Америки, переступила порог университета штата Алаба-

[238]

NB

ИЛ 9/2020

время, чтобы сделать вдох и
переварить обретенное знание”.
На это письмо откликнулся
из бирмингемской городской
тюрьмы доктор Мартин Лютер Кинг — до мирного марша
на Вашингтон и знаменитой
речи “I have a dream” оставалось семь лет:
“По правде говоря, мне никогда не приходилось участвовать в прямых действиях, которые были бы “своевременны” согласно расписанию тех,
кто не страдал безвинно от язв
сегрегации. Годами я слышу
одно и то же слово: ‘Ждите!’
Оно до боли знакомо каждому
негру. И почти всегда это слово ‘ждите’ означало ‘никогда’”.
Но это будет потом. А тогда
Фолкнер, отослав письмо в
еженедельник “Лайф” с его
почти 6-миллионым тиражом,
решил почему-то, что этого недостаточно, и дал помимо того
уже упомянутое интервью корреспонденту “Санди Таймс”.
Напечатано оно было 4 марта,
всего на день раньше журнальной публикации (красноречиво сопровождавшейся полосной фотографией Старого
Полковника, чья популярность в Оксфорде долго не уступала популярности правнука), и, повторяю, эффект произвело оглушительный. Удивляться нечему, ведь, взывая по
привычке к терпению и спокойствию, Фолкнер в ответ на
резонный вопрос журналиста,
не будет ли стратегия “медленного прогресса” означать утрату уже завоеванных позиций,
говорит следующее: “Не знаю.
Я стараюсь смотреть на вещи
в далекой перспективе. По-

верьте, я понимаю, что, если
существует меньшинство, лишенное из-за цвета кожи права на социальное равенство и
справедливость, — это плохо.
Но плохо и то, что американцам придется воевать с американцами. А именно это и случится, потому что белых южан
начинает охватывать дух 1860
года. Вполне может начаться
новая Гражданская война, и
южан снова побьют”.
Дальше — больше:
“Я не приемлю насильственной сегрегации, точно так
же, как я не приемлю насильственной интеграции. Если придется выбирать между правительством Соединенных Штатов и штатом Миссисипи, я
выберу Миссисипи. Сейчас
мои усилия как раз к тому и
сводятся, чтобы избежать необходимости такого выбора.
Но если дело дойдет войны, я
стану на сторону Миссисипи,
даже если это будет означать,
что придется выйти на улицу и
стрелять в негров... Я не устану повторять, что правда не на
стороне южан и что их позиция неприемлема, но если мне
придется сделать тот же самый выбор, перед каким встал
в свое время генерал Роберт
Ли, я его сделаю... У моего прадеда были рабы, и он знал, что
это дурно. И все же он вступил
в один из первых полков армии конфедератов (и не просто вступил, добавлю я от себя, но набрал этот полк на
свои деньги и возглавил его. —
Н. А.), защищая не свою этическую позицию, но родную
землю, на которую пришли завоеватели”.
Фолкнер хотел быть услышанным — и его услышали.

приехавшего из Чикаго навестить родичей и якобы как-то
не так посмотревшего на белую женщину.
Фолкнер отказался:
“Не думаю, что нам есть о
чем спорить. Мы оба заранее
согласны в том, что Ваша позиция морально и этически
справедлива. Если вам не ясно, что мои призывы к спокойствию и терпению продиктованы соображениями практической целесообразности,
мы оба лишь потратим время в
бесплодных прениях”.
Кажется, единодушный остракизм привел Фолкнера в немалую растерянность. Говорят, сначала он запил, а после
направил в “Рипортер” опровержение: неверно, мол, его
поняли, ни один здравомыслящий человек ни слов бы таких
сказать не мог, ни истолковать
их так, как они были истолкованы. Но тут взыграло профессиональное самолюбие интервьюера. Он, своим чередом, тут же откликнулся письмом в редакцию, где подтвердил верность расшифровки записанного под стенограмму
интервью, хотя и оговорил,
что как почитатель таланта
Фолкнера будет только рад, если наиболее резкие, отдающие духом “диксикратии” высказывания не вполне верно
отражают его мысль.
Впрочем, довольно.
Не для того же я листаю эссеистику Фолкнера, не для того перечитываю вместе с вами
самые двусмысленные, самые
неприятные ее страницы, чтобы разбередить старые раны:
ведь только что приведенные
рассуждения издавна любимого мною художника отзывают-

[239]
ИЛ 9/2020

Николай Анастасьев. На черном кресте

Возможно, он понимал, в
сколь уязвимое положение себя ставит, изъясняясь подобным образом, но вряд ли ожидал попасть под перекрестный
огонь.
С точки зрения земляковюжан, он высказался слишком
оговорочно и недостаточно
патриотично. К слову сказать,
когда два года спустя Фолкнер,
словно в продолжение “Письма к Северу”, написал “Письмо
к виргинцам”, встретило оно
еще более враждебное отношение, хотя, согласитесь, иные
его строки звучали совсем уж,
с точки зрения морали, сомнительно: “Быть может, негр еще
не дорос до того, чтобы стать
полноценным гражданином”.
Ну а реакция противоположной стороны была предсказуема. Двое ведущих писателей-негров, Ральф Эллисон,
уже завоевавший себе имя своим “Человеком-невидимкой”,
и Джеймс Болдуин, чья слава
оставалась пока в неотдаленном будущем, назвали нобелевского лауреата расистом.
Уильям Дюбуа, первый афро-американец (вернее, мулат,
и мать, и отец его были люди
смешанных кровей) — доктор
философии, выпускник Гарварда, один из виднейших деятелей движения за равноправие негров, сильных выражений себе не позволял, но вызвал Фолкнера на публичные
дебаты по вопросу о десегрегации школ и общественного
транспорта в Миссисипи. И
даже место предложил — перед зданием суда в Гринвуде,
где за несколько месяцев до
того были оправданы убийцылинчеватели 14-летнего подростка-негра Эммета Тилла,

[240]

NB

ИЛ 9/2020

ся той же болью, что, допустим, антисемитские выпады
Достоевского, Чехова и Розанова. Увы! Как всем нам известно, художественный талант или глубина философских прозрений не всегда подкрепляются безупречностью
моральной или гражданской
позиции. Достаточно вспомнить Гамсуна и Хайдеггера.
Но я не о том.
Уильям Фолкнер-публицист
словно бы, как ни страшно сказать, оправдывает — вопреки
желанию, разумеется, — или
предвидит нынешний массовый психоз и нынешний дурной театр с его сеансами коленопреклонения, позолотой
гробов и публичным побиванием себя камнями.
Уильям Фолкнер-художник
взывает к разуму, милосердию,
покою и обретению той высоты духа, на которой, по словам
святого апостола Павла, нет
ни эллина, ни иудея.
Можно, конечно — и это
было бы проще всего, — вспомнить сюжеты и эпизоды, в которых Фолкнер, а вернее его
персонажи, восстают против
традиций, заложниками которых сами и являются. Например, бессвязный диалог Айзека Маккаслина со своим дядей
из повести “Медведь”, этого
бесспорного шедевра, который иные современники сравнивали с “Моби-Диком”:
“— Они выстоят. Они лучше нас. Сильнее нас. Их пороки скопированы, собезьянничаны с белых или привиты белыми и рабством: безалаберность, нетрезвость, уклонение
от работы — не леность, а уклонение от того, что заставляет делать белых не для благо-

денствия рабов и не для облегчения их жизни, а для собственного обогащения...
и Маккаслин:
— Что ж, продолжай. Спанье с кем попало. Необузданность, неуравновешенность.
Неспособность различать между своим и чужим...
и он:
— Как же различишь, если
в течение двух сотен лет для
них вовсе не существовало
своего?
и Маккаслин:
— Ладно. Продолжай. А их
добродетели...
и он:
— Исконны, никем не привиты. Выносливость...
— Выносливы и мулы...
и он:
— ...сострадание,
терпимость и терпение, и верность,
и любовь к детям...
и Маккаслин:
— Чадолюбивы и собаки.
и он:
...безразлично, к своим или
чужим детям, черным или белым. И более того: не только
не привиты белыми эти добродетели, но и не переняты,
вопреки белым. Ибо врожденны, достались от свободных
праотцов, свободных задолго
до нас, да мы — никогда и не
1
были свободны” .
Или поражающий — особенно
по контрасту со здешними,
свойскими, обыденным чертами — своей библейской величавостью портрет старухи бог
знает скольких лет от роду, матери, бабушки и прабабушки
бог знает скольких детей, нянь1. Перевод О. Сороки.

1. Перевод О. Сороки.

бы сказать иначе: “Они не гнулись”.
Но все это пока по-прежнему черный крест, все это смута
межрасовых конфликтов, коих проклятье исторически тяготело над Уильямом Фолкнером, — ну, и напоминание о
том, что художник переживал
их и воплощал в слове куда более полно, насыщенно и трагически-мощно, нежели публицист, хотя имя у них одно и
то же.
Но меня-то интересует горизонт — а Фолкнер, как всякий значительный мастер, это
художник горизонта, — за которым черно-белые различия
утрачивают свою бесспорность, где и впрямь, как писал
он Ричарду Райту, судьбы людей предстают в их всеобщности. На фоне нынешнего американского кошмара эта постоянно убегающая вдаль и недостижимая черта проступает
особенно отчетливо.
О нет, не об утопии речь
идет, всеобщность — это не
столько благословение, сколько бремя, тяжесть которого испытывается каждым днем прожитой жизни. В мире, созданном Фолкнером, наиболее
пронзительно, по-моему, об
этом свидетельствует судьба
Джо Кристмаса — человека всеобщего уже по самому своему
происхождению: подкидыш,
полукровка, родившийся от
случайной связи белой и то ли
мексиканца, то ли черного, человек без имени, только с прозвищем — найден был в ночь
под Рождество на крыльце приюта: “Похож он был на бродягу
и вместе с тем не похож. Ботинки у него были пыльные,
брюки тоже в грязи. Но сшиты

[241]
ИЛ 9/2020

Николай Анастасьев. На черном кресте

ки отпрысков старинного аристократического семейства
Компсонов (“Шум и ярость”):
“Дилси встала на пороге,
подняв навстречу ненастью
морщинистое впалое лицо и
дрябло-сухую, светлую, как рыбье брюшко, ладонь, затем отпахнула накидку и осмотрела
перед платья.
Цвета царственного и закатного, оно поло падало с
плеч на увядшие груди, облегало живот и вновь обвисало,
слегка раздуваясь под нижними юбками, что с разгаром весны и тепла будут сбрасываться
слой за слоем. Дилси смолоду
была дородна, но ныне только
остов громоздился, дрябло
драпированный тощей кожей,
тугою разве лишь на животе,
почти отечном, как если бы
мышца и ткань были зримый
запас стойкости или бесстрашья духа, весь израсходованный за дни и годы, и один костяк остался неукротимо выситься руиной или вехой над
чревом глухим и дремот1
ным...”
А в “Послесловии” к роману, где автор в коротких словах рассказывает о судьбах
персонажей, как они — будто
это судьбы живых людей, да
такими они в сознании писателя и были — сложились уже за
горизонтом романного времени, о Дилси и ее соплеменниках сказано совсем лаконично:
“They endured”. На русский
это обычно переводят со словарной точностью: “Они терпели”. Но мне кажется — исходя из художественной логики
повествования, — вернее было

[242]

NB

ИЛ 9/2020

из приличной диагонали и отутюжены, а рубашка его, хоть и
грязная, была белой рубашкой;
на нем был галстук и соломенная шляпа, новая, с твердыми
полями, заломленная нагло и
зловеще над неподвижным лицом. Он не был похож на босяка, но бездомностью от него
так и веяло, словно не было у
него ни города, ни городка родного, ни улицы, ни камня, ни
1
клочка земли” .
Судьба Джо Кристмаса, как
мы с вами помним, аллегорически соотнесена с новозаветной
легендой, и многих это смущало, а то и шокировало: зачем, —
спрашивали автора, — вы связываете имя Христа с таким
дурным человеком, как Джо
Кристмас? А ведь он и впрямь
дурен — даже страдания, сделавшиеся его уделом с первых
мгновений пребывания на
этом свете, не оправдывают ни
измены, ни тем более убийства,
а за ним числится и то, и другое. Писатель терпеливо отвечал на вопросы в этом роде: “Я
думаю, трудно сказать про того
или другого человека, какой
он — дурной или хороший...
Что касается Кристмаса, то он
просто не знал, кто он. Он понимал, что никогда и не узнает,
и единственное спасение —
чтобы жить в мире с собою —
состояло в том, чтобы отвергнуть человечество, принять
удел изгоя. Он попытался сделать это, но ему не позволили,
люди не позволили. Я не считаю что он плохой человек, он
2
человек трагический” . А страдание Фолкнер всегда, следом

1. Перевод В. Голышева.
2. Перевод В. Голышева.

за Достоевским, считал единственной причиной сознания.
Но “Свет в августе” — слишком сложная постройка, чтобы разбирать ее в этом беглом — без глубины, без перспективы, говоря словами того же Фолкнера, — наброске.
Поэтому, завершая, я обращусь к другому его сочинению, куда более, уже по самому своему жанру, лаконичному
и в обширном литературном
наследии писателя едва ли не
проходному, во всяком случае,
особого внимания — ни читательского, ни академического — не привлекающему.
Это рассказ “Засушливый
сентябрь”, написанный незадолго до “Света в августе”, в
1931 году.
Соблазнительно было бы
свести его к сюжетному скелету: в очереди к парикмахеру со
смешным именем Пинкертон
кто-то сболтнул, со скуки должно быть, от делать нечего, будто Билл Мейз, негр из местных, фабричный сторож, то ли
обидел белую женщину, то ли
даже напал на нее. Скорее всего, ничего подобного не было,
просто перезрелой сорокалетней дамочке померещилось,
что кто-то плотоядно посмотрел на нее, в чем и пытается
убедить своих клиентов мирный парикмахер: Уилл — негр
хороший, свое место знает. Но
его никто не слушает. “В кровавых сентябрьских сумерках —
после шестидесяти двух дней
без дождя — он распространился, словно пожар в сухой траве:
слушок, анекдот, называй как
1
угодно” . Дальнейшее понятно:
1. Перевод О. Сороки.

Они проехали; пыль поглотила их; и отсветы, и звуки замерли. Пыль, поднятая ими,
еще немного повисела, но
вскоре вековечный прах поглотил и ее. Парикмахер выбрался на дорогу и, прихрамы1
вая, побрел к городу” .
Возникает эффект двойного видения, повседневность
втягивается в бездонную воронку вечности, и даже над насильником, утолившим здешний звериный инстинкт, нависает нездешний “темный мир...
под холодной луной и не сме2
жающими век звездами” .
Сюжет размыкается и прорастает в сторону вечных истин и императивов морали. В
фокус сразу попадает и до конца повествования остается в
нем не жертва и не преступники, а ни в чем не повинный —
но, оказывается, повинный —
добрый человечек. Почему?
Да потому, что таким чисто
композиционным усилием писатель закрепляет важнейшую
свою мысль: посторонних нет,
неучастие мнимо, все ответственны за все и за всех.
...Вакханалия в Америке
продолжается, и конца ей не
видно, и, кажется, протест
давно уже утратил связь со
своими истоками, и на глазах
происходит смена вех и лозунгов: уже не Black Lives Matter,
но America Doesn’t Matter или
даже Nothing Matters.
В эссе “О частной жизни
(Американская мечта: что с
ней произошло?)”, самом, как
мне кажется, пронзительном
и печальном из своих сочине-

1. Перевод Н. Евдокимовой.
2. Перевод Н. Евдокимовой.

[243]
ИЛ 9/2020

Николай Анастасьев. На черном кресте

люди, казалось бы, примерные, законопослушные граждане, сатанеют на глазах, рассаживаются по машинам, в одну
из них запихивают несчастного сторожа и...
Но в том-то и дело, что сюжет, сведенный к скелету,
этим отточием и обрывается,
ибо кровавый финал, хоть и
легко предсказуем, но не развернут, вообще не показан. И
выясняется, что не суд Линча
и вообще не расовая рознь занимают автора.
Парикмахер до конца старается остановить озверевших земляков, но ничего у него не получается, и, убедившись в тщете усилий, он выскакивает на ходу из машины,
дабы не стать участником или
даже просто свидетелем неправого дела.
“От толчка он покатился,
ломая одетые пылью стебли
бурьяна, и оказался в канаве.
Вокруг взметнулась пыль, и он
лежал, задыхаясь и давясь в потугах рвоты, среди отвратительного потрескивания иссохших стеблей, пока не промчался и не замер вдали рокот второй машины. Потом он встал и
пошел, прихрамывая, а дойдя
до большой дороги, повернул к
городу, ладонями отряхивая на
себе одежду. Луна поднялась выше, прорвалась наконец в чистую высь, выплыв из пыли, а через некоторое время и город замерцал над пыльной пеленой.
Парикмахер все шел, хромая.
Вскоре он услышал шум машин,
и в пыли за его спиной, разрастаясь, замерцали отсветы фар;
тогда он сошел с дороги, снова
припал к земле среди бурьяна и
переждал, пока машины проедут...

[244]

NB

ИЛ 9/2020

ний в этом жанре, Фолкнер,
настаивая на том, что лишь
книги писателя, но не его дом,
могут становиться достоянием
публики, пишет:
“Америке не нужны художники, потому что в Америке они
не в счет; художник занимает в
американской жизни не больше
места, чем работодатели штатных сотрудников еженедельных
иллюстрированных изданий занимают в частной жизни писателя из Миссисипи”.
И устало завершает: “Художник Америке, повторяю,
не нужен. Америка еще не нашла для него места — для него,
для человека, который занимается одними лишь проблемами
человеческого духа, вместо того чтобы употреблять свою известность на торговлю мылом
или сигаретами, или авторучками, или рекламу автомобилей, морских круизов и курортных отелей”.
Соглашаться не хочется, но
не мне, человеку, пусть и занимающемуся долгие десятилетия американской культурой и
историей, но все же стороннему, не мне спорить с художником, знающим и понимающим
свою страну, быть может — не
знаю, согласитесь ли вы со
мной, — глубже и точнее, чем
все его соотечественники и
предшественники, за вычетом
разве что Мелвилла, Марка
Твена, Генри Адамса и Скотта
Фицджеральда.
Спорить не могу, но вспоминаю некоторые соображения, высказанные еще одним
художником, принадлежащим,
по его самоощущению, к двум
культурам, но — уже по моему
ощущению — лучшие свои строки написавшим на русском.

Свою нобелевскую лекцию
Иосиф Бродский начинает
словами, едва ли не буквально
повторяющими Фолкнера:
“Для человека частного и
частность эту всю жизнь какой-либо общественной роли
предпочитавшего... оказаться
внезапно на этой трибуне —
большая неловкость и испытание”.
Далее эта драматическая
нота только нарастает и разрешается парадоксом: только поэт, это заведомо не общественное лицо, только искусство,
которое “если чему-то и учит...
то именно частности человеческого существования”, только они и могут спасти — если
не мир, как надеялись Достоевский и Мэтью Арнольд, то
отдельного человека.
Именно поэтому библиотека важнее государства, а самое
тяжкое преступление — это небрежение книгой, не-чтение
книг.
“За преступление это человек расплачивается всей своей
жизнью; если же преступление это совершает нация —
она платит за это своей историей”.
По-моему, час такой расплаты и пробил ныне в стране, где родился и умер Уильям
Фолкнер, где прожил вторую
половину своей жизни Иосиф
Броский и где живете вы.
И вот теза:
“Я полагаю, что для человека, начитавшегося Диккенса,
выстрелить в себе подобного
во имя какой бы то ни было
идеи затруднительнее, чем
для человека, Диккенса не читавшего”.
Долгие годы Америка если
и читала Фолкнера, то мало и

не особенно охотно, и пришел
он домой, как некогда Эдгар
По и любимый им Герман
Мелвилл, обратным (по отношению к маршруту парусника
“Майский цветок”) путем: через Европу, где был открыт
молодым тогда Сартром.
Его статья о “Шуме и ярости” дала импульс подлинному
знакомству, далее оно начало
углубляться, а с присуждением
Нобелевской премии — такого
рода свидетельства международного признания всегда греют патриотическое сердце
американца — пришла не только повсеместная известность,
но, можно даже сказать, осознание — при всей сложности
языка — родства, такого родства, которое стирает границы
между расами, классами и кланами. Мне случалось прово-

дить уроки (их громко именовали мастер-классами, хотя,
по правде говоря, какой из меня мастер) в разных, порой
вполне продвинутых, но порой совсем захудалых американских школах — на СевероВостоке и Юге, на Среднем Западе и Западе Дальнем, и имя
“писателя из Миссисипи” — в
отличие от многих иных, даже
самых громких имен — находило отклик везде. Не мне вам
это говорить.
Потом его, по-видимому,
подзабыли. И вот результат.
Что ж, пора возвращаться
в библиотеку, на худой конец — в Википедию.
В прекраснодушной вере в то,
что это произойдет,
остаюсь неизменно ваш,
Николай Анастасьев.

[245]
ИЛ 9/2020

Путешествия дилетанта
[246]
ИЛ 9/2020

Александр Кузнецов
Килиманджаро. Огненная
1
Земля. Нордкап
Килиманджаро
Дурак тот, кто не поднимался на
Фудзи ни разу, но дважды дурак
тот, кто поднимался дважды.

Японская поговорка

То есть, если ты за один раз не смог насладиться красотой
Фудзисан и тебе понадобился второй раз, ты не умный. Я не
согласен.
Я вот второй раз пошел на Кили и не жалею. Формальный
повод — десятилетний юбилей моего первого восхождения, а
истинный мотив — в другом. Восхождение на Килиманджаро
в 2007 году было для меня одним из самых трудных испытаний (и не только физических) на тот момент, и мне хотелось
понять, как это все будет сейчас.
Помимо эксперимента с выносливостью, еще хотелось
окинуть взглядом прошедшее десятилетие и “перевернуть
страницу” — и это получилось.
Зимой на праздновании шестидесятилетия брата я обмолвился, что собираюсь летом на Кили. Но брату до лета ждать
не хотелось, и он в январе решил сделать себе подарок на
юбилей: купил билет, улетел в Танзанию и дошел до Стеллы
(Stella point — 5732 метра). При том что его группу кормили
только овощами, акклиматизационного дня не было, и сам он
специально к восхождению на готовился.
Я же начал с того, чтобы подгадать начало экспедиции к
новолунию. Пил витамины, употреблял мелдоний, кормили
нас в походе роскошно — мясом, мы ходили на акклиматизационный день к подножью Мавензи — все как надо, но когда
я дополз до Стеллы, то понял, как “крут” мой Старший брат.

© Александр Кузнецов, 2020
1. Полная версия очерков размещена на сайте www.alexander-kuznetsov.ru

[247]
ИЛ 9/2020

Александр Кузнецов. Килиманджаро

Чтобы сильно не напрягаться, я решил перелет в Танзанию разбить на две части и сделать остановку на ночь в Амстердаме. Вечерний субботний город, толпы людей в “квартале красных фонарей” — не протолкнуться, запах марихуаны и
пиво рекой. Тюльпаны и велосипеды.
В отличие от поездки десятилетней давности, самолет из
Амстердама доставил меня прямо в аэропорт Килиманджаро.
Это действительно недалеко от горы и от поселка Моши, в
котором наша группа и переночевала.
На следующий день я разделил багаж на две части, один узелок (именно узелок) остается в отеле, поскольку не нужен на
восхождении, остальные вещи я завернул в клетчатую накидку
масаи, которую мне подарили как сувенир по прилете, и мы вошли в автобус, в котором уже сидело человек двенадцать черных хлопцев — наша свита. Тут надо пояснить: если идут два человека, то их сопровождает восемь человек местных, если
четыре, то сопровождающих — двенадцать, и так далее. Это
гид, его помощники, его носильщики, повар и его помощники,
его носильщики... Килиманджаро (гора и национальный парк)
кормит за год тысячи местных жителей.
Дватри часа ожидания, пока всё оформят, и — в путь по тропическому лесу. Как я проделал этот путь десять лет назад, в памяти не сохранилось. Сейчас мы спокойно поднялись на тысячу метров с привалом и фотографированием. В целом все
очень просто: остановки через каждый километр высоты:
1700 — Марангу, 2700 — Мандара, 3700 — Хоромбо, 4700 — Кибо.
Лес сам по себе очень хорош: немного загадочен, покрыт
испанским мхом, влажный и туманный. Четко проложенная
тропа, редкие обезьяны. Мандара, в которой я спал десять лет
назад в спальнике в мокрых штанах, чтобы их просушить, так
и осталась влажной. Помню, что мы спали наверху над столовой и мест свободных не было, а сейчас народу почти никого.
Вообще на тропе и на восхождении людей очень мало.
Ночью было очень холодно. Вода замерзла везде, даже в
кране. И вообще странно: в июле месяце спать в Африке
(практически на экваторе) в двух штанах, в шерстяных носках, в спальнике, в пуховике, в шапке и в перчатках.
В прошлый раз мы всей группой ходили (для акклиматизации) к Зибра рок — Полосатой скале, а в этот раз наша небольшая группа дошла до подножия горы Мавензи. Повар
наш был просто великолепен — готовил обильно и очень
вкусно. Только холодные картофельные чипсы были не
очень. К тому же повар испытывал большой интерес к политике: рассуждая о ситуации в России, он все время повторял
имя НаварраНаварра. Я не сразу понял, что это он про На-

[248]

Путешествия дилетанта

ИЛ 9/2020

вального. Как это все до Танзании докатилось, не знаю, но до
выборов у нас оставалось тогда чуть больше полугода.
Идешь по открытой и широкой долине, сначала кусты, трава и сенеции (правильнее дендросенеции), такие шершавые
растения с зелеными кустами на верхушках, которые все принимают за кактусы, потом каменистая пустыня, палящее солнце, но путь несложный — подъем только в конце, и то не крутой.
На закате народу значительно прибавилось. Хоть наш каменный сарай и не заполнился — все верхние кровати были
свободны, — на площадке сплошь стояли палатки. Я поболтал
перед сном с двумя американцами, они пришли снизу другой
тропой.
Мы разделились на две маленькие группы. Я хотел выйти
пораньше, а Серега, мой приятель, — попозже. “Зачем идти по
темноте? — говорил он. — Лучше, когда светло”. Он был прав —
обогнал меня на подъеме, а потом ждал полтора часа на вершине. А я совершил ошибку: надо было идти с основной массой
народа в полночь. Я же вышел в три часа ночи, и получилось
ни то ни се. Забегая вперед, скажу, что все равно пришлось идти в темноте: не утром, так вечером после заката.
Я шел с нашим основным гидом Ренга — хорошим спокойным парнем. У него отличное прозвище — Гуд везер, и это
прозвище оправдалось — с погодой нам повезло. Я решил не
брать альпенштоки, но на всякий случай дал их Ренга.
Все было как и десять лет назад: круг света от фонарика,
сыпучая тропа, привалы под скалой с горячим имбирным чаем. Темно, на небе звезды, я отслеживаю высоту по наручным
часам с альтиметром. 4900 — нормально, 5100 — нормально,
5200 — нормально. А потом накрыло.
Как обычно, навалилась слабость, сил не стало совсем. Почемуто мне казалось, что я смогу избежать этого состояния, но
не получилось — организм не обманешь. Было еще темно, но
все равно все заметили, как я побледнел. Попросил палку у Ренга. Потом, пройдя еще метров сто вверх, я отдал рюкзак с фотоаппаратом и линзами, и уже больше не забирал его обратно.
Алгоритм был тот же, до боли знакомый: пройти по тропке до
поворота, у поворота постараться отдохнуть. Я еле брел.
Солнце взошло, когда я был на середине склона до Гилманспойнт. Лучи нарисовали на востоке в небе красную птицу
с огромными крыльями, но снимать чтолибо даже на айфон не
было сил. Я видел, как нас догоняет вторая группа с Серегой.
Когда они обгоняли меня, Серега рассказал про своего другадесантника, который заблевал тут все на подъеме, но до вершины
дошел. Меня не тошнило — хотелось просто лечь и спать.

[249]
ИЛ 9/2020

Александр Кузнецов. Килиманджаро

Ближе к кратеру появились огромные валуны. Я помню, как
десять лет назад я наткнулся на них еще в темноте и как они меня тогда расстроили. Как ни странно, сейчас было легче, может быть, потому что было светло: я хорошо видел проходы
между камнями, когда кажется, что вот тут чуть более полого,
а тут можно не карабкаться, а пройти.
На подходе к Гилманспойнт я встретил первых возвращающихся с вершины. Обмен короткими восклицаниями о
том, что и так понятно: тяжело!
Места на Гилманспойнт оказалось очень мало, но всетаки можно было сесть и передохнуть. Мне стало лучше — я порозовел. “Ты дойдешь”, — сказал Ренга. “Да, — ответил я, — но
когда?” Я реально повеселел, хотя сил не прибавилось. “Давай, — сказал Ренга, — мы верим в тебя”.
Дальше подняться надо на 210 метров (всего на 210), а
пройти при этом километра два.
Тропинка извивалась по краю кратера так же, как и десять
лет назад. Внизу слева в самом кратере я увидел футбольное
поле, размеченное, видимо, камушками. Потом уже выяснил,
что за несколько месяцев до этого какието женщины, которые боролись то ли с насилием, то ли с эмансипацией, то ли
против материнства и детства, устроили показательный футбольный матч в кратере Килиманджаро.
Я встречал на тропе усталых, но приветливых людей, которые тебе улыбались или кивали. Встретил и двух американцев, с которыми беседовал вчера в лагере, у них из носа торчали пластиковые трубки: то ли они астматики, то ли просто
у них кислородные баллоны — непонятно.
На середине пути к Стелле тропинка обвалилась. Пришлось обходить скалу, нависшую над пропастью, слева. Там
надо немного карабкаться наверх по рыхлому снегу, но стоят
железные решеткиограждения. Это единственное новшество на маршруте.
Я шел очень медленно: так, сейчас десять шагов до того
камня, теперь постоять и еще десять шагов до того снежного
отрога, теперь до поворота тропинки... На каждой остановке
опираюсь на палку, пытаюсь стоя немного поспать. “Не спи,
не спи”, — гонит меня Ренга.
Вот и Стелла — высота 5732 метра. Молодец, братик. Уже
далеко после полудня. Серега ждет на вершине. Она уже видна и до нее относительно полого. Но полого, когда ты на
уровне моря, а почти на шести тысячах метров высоты это
“полого” отнимает у тебя все силы.
Наконец, завиднелась табличка “Ухуру пик”, но сил это не
прибавляет. Ясно только, что точно дойдешь.

[250]

Путешествия дилетанта

ИЛ 9/2020

На вершине пусто, каменисто и довольно мусорно: какието плакаты, бутылки.
Всё, цель достигнута, можно идти обратно. Сил на радость, правда, не осталось.
Идти вниз, конечно, легче, но все равно тяжело.
От Гилманс ты едешь вниз, как на лыжах, по сыпухе. Получалось не так ловко, как десять лет назад. Сильно болели ноги. Оказалось, несмотря на то что обувь была проверена в
предыдущих походах, я сбил ногти на ногах в кровь. Забегая
вперед, скажу, что потерял пять ногтей, два из них удалял хирург. Еще при спуске много пыли. Я забыл об этом и не надел
повязку на рот и нос.
В лагере Кибо почти никого. Проводники погрели супчик
и дали час на отдых. Я помню, как в 2007 году мы торопились,
чтобы освободить место вновь пришедшим. Сейчас все было
спокойно и без спешки. Вышли из лагеря в сторону Хоромбо
уже часов в пять вечера. Красиво темнело, дорога простая,
идешь спокойно.
Но ночь не обмануть: сэкономили утром три часа сна и
темноты — так темнота берет свое теперь.
Она опустилась, когда кончилась каменистая равнина и
начались кусты. Следующие часа три — полная сосредоточенность и страшное напряжение. Очень хорошо, что есть палки. Ты идешь в темноте и светишь себе под ноги налобным
тусклым фонариком. Под ногами крупные округлые камни и
ноги все время подворачиваются. Ты сконцентрирован на
этом круге света чуть впереди себя и думаешь только о том,
как правильно поставить ногу, которая еще к тому же сбита
до крови. Альпеншток очень помогает сохранять равновесие.
К Хоромбо мы подошли уже в десятом часу. Холодно. Есть
почти не хочется, но надо. Короткий ужин, горячий имбирный чай — и спать.
Утром, проснувшись, можно принять душ, но мне важнее
было просморкаться — вчерашняя пыль скопилась гдето в
носоглотке. После определенных усилий — прошу прощения
за “интимные” подробности — у меня из носа вылетел сгусток, который не пролезал в слив раковины. Пришлось выбросить его в унитаз (не в унитаз, конечно, а в дырку в полу).
Но жить стало значительно легче.
Потом спокойный спуск до Марангугейт с небольшими
привалами. Легкая непринужденная беседа о смысле жизни и
о механизме принятия решений.
Вот и ворота. Появилась мобильная связь и вайфай, к тебе приходят сообщения, которые застряли в сети и ждали,
пока ты будешь доступен.

Небольшая церемония прощания с нашей командой носильщиков. На все про все десять дней.
Пойду ли еще? Может быть...
Май, 2018

[251]
ИЛ 9/2020

Огненная Земля давно манила меня, как и город Усиуая — самый южный город Земли. Потому что — край.
У тех, кто там был, я спрашивал:
— Там есть чтонибудь?
— Неа, нет ничего. Музей и железная дорога каторжан.
— И что? Неинтересно?
— Почему? Интересно!
Скажу сразу — мне было интересно. “...Для географа все
представляет интерес. Уметь видеть — это наука”, — говорил
жюль-верновский Паганель.
Перелет в три приема: Москва—Рим, Рим—БуэносАйрес,
БуэносАйрес—Усиуая. Самый длинный — Рим—БуэносАйрес — 14 часов 10 минут. В БуэносАйресе были несколько часов. Я рассчитывал переехать в местный аэропорт, сдать вещи в камеру хранения, купить симкарту и поехать в город. Но
не тутто было.
Вопервых, в местном аэропорту нет камеры хранения и
вещи оставить негде. Вовторых, из всех компаний мобильной связи представлена только одна, и та не очень пригодилась: в Патагонии проблемы с сотовой связью в целом, а эта
компания была не самой распространенной, да и пополнять
счет оказалось непросто.
Кроме того, в этот день сломалось сразу несколько вещей:
самолет до Усиуая, отель в Усиуае и еще коечто внутри моего
организма. Самолет дали другой, но с задержкой в несколько
часов; отель сам предложил себе замену, а вот с организмом
пришлось договариваться. Даже пойти на следующий день в местную больничку и сделать укол. Сам по себе поход в муниципальную больницу в далеком поселке в испаноговорящей стране — уже приключение. Оказалось, что врачи понимают язык
жестов, и несколько общих слов оказываются достаточными.
Сам прием бесплатный — нужно только показать паспорт. А
еще порадовали бесплатные презервативы на регистратуре...
Усиуая — сам по себе городок небольшой. Узкие длинные улицы идут параллельно берегу, а короткие, уходящие в горку,
перпендикулярно ему.

Александр Кузнецов. Огненная Земля

Огненная Земля

[252]

Путешествия дилетанта

ИЛ 9/2020

Главная улица Усиуаи похожа на любую улицу туристического городка (Покхара, Квинстаун, АгуаКальенте...): много
небольших магазинов с походным снаряжением, маленькие
отели, простенькие ресторанчики. Из больших супермаркетов — “Carrefour” (понашему — “Перекресток”). Много туристов, конечно.
Главная достопримечательность — Национальный парк
Tierra del Fuego1. Парк довольно большой (расположен на десятках островов) и очень красивый (дикая природа, чистейшие
озера, живописные ледники). Дорог не очень много, несколько
мест для кемпингов, прогулочные тропы. В середину парка
приходит поезд, который когдато возил каторжан, а сейчас —
туристов. Первая моя ночевка в парке (одна из самых приятных) была недалеко от железной дороги. Я встал рано утром и
пошел фотографировать стадо диких лошадей. Я к ним подкрадывался, боялся спугнуть, но они не оченьто и боялись: живут
своей дикой жизнью и ни на кого не обращают внимания.
Я прошелся немного дальше по берегу, но там уже вышка,
видимо, пограничная полоса с Чили, камеры стоят, и ничего
особо интересного: камешки с ракушками. В небольшой роще по дороге на деревьях какието наросты, похожие на губку, но очень яркие. Плоды? Но какието подозрительные...
Я всем говорил, что лечу практически в Антарктиду, но это
не так. Мало того, что между Усиуаей и Антарктидой два пролива — Бигл, на котором стоит город, и пролив Дрейка, до которого несколько дней плыть, — но если посмотреть на координаты
на указателях улиц, то становится понятно, что Усиуая так же
далеко от Южного полюса, как Москва от Северного — те же 55
градусов широты: 55.7558°N — Москва и 54.8019°S — Усиуая. Москва даже ближе. Но везде на берегу надписи “Fin del Mundo” —
“Край света”.
В Усиуае обязательной является экскурсия на пароходе к
маяку. Поездка на несколько часов. На скалах у маяка и по дороге к нему живут котики. А также птицы, похожие на пингвинов, но они летают. А пингвинов нет как раз потому, что
тут лежбище котиков, а котики пингвинов жрут.
Потом проплыли мимо морских львов; все путаются: где
котики, а где львы. И те и другие “ходят” по суше на двух передних плавниках, в отличие от тюленей, которые ползают
на брюхе. Как выяснилось, котики к зиме набирают подкожный жир, а львы растят мех.

1. Огненная Земля (исп.).

[253]
ИЛ 9/2020

Александр Кузнецов. Огненная Земля

На небольшом островке расскажут, как здесь жили древние
индейцы. Как они от ветра укрывались и что ели: копали небольшую яму, где жарили рыбу и ракушки. Когда пришли белые, на этой земле было четыре племени (яганы, селькны, гауши и алакалуфы). Кто ловил рыбу (яганы), кто котиков, а кто
охотился на берегу. Индейцев было около десяти тысяч, но через пятьдесят лет, году в 1910-м, их осталось сто пятьдесят человек. Когото убили болезни, а когото поселенцы. Говорят, за
убитого аборигена давали целый фунт стерлингов. Ну, все как
обычно, в общем...
Туристические автобусы подъезжают в основном к краю
парка, где символически заканчивается Панамериканская дорога, начинающаяся на Аляске — всего семнадцать тысяч километров. Насколько я знаю, по ней, пересекая две Америки,
очень любят ездить байкеры.
Автобусов много. Я, конечно, встретил русских, и не просто русских, но и самого Дмитрия Крылова (ну вы знаете,
“Непутевые заметки” утром в выходной, перед “Пока все дома”). Дмитрий выглядит хорошо — так же, как в телевизоре. В
отличие, кстати, от многих других ведущих и артистов.
Я арендовал кампер (домик на колесах) и, хоть был уже вечер, тронулся в путь на север в сторону столицы. Проехал не
очень много — километров сто, — и спать захотелось. Кемпинга не нашел и остановился прямо на песчаной косе.
Сквозь сон я слышал какието голоса и музыку, но думал, что
ктото еще остановился рядом на ночлег. Под утро выяснилось, что это местные хулиганы с девицами приезжали на
джипах и пили чтото из банок на берегу. Когда около шести
утра мне чемто стукнули по домику, я решил оттуда уехать, а
впоследствии выбирал, на всякий случай, штатив побольше и
клал его рядом с кроватью.
Надо сказать, что спалось в машине очень хорошо. Правда, сны снились сумасшедшие. Говорят, удивительные сны
снятся космонавтам. Потому что они оторвались от ноосферы, от коллективного бессознательного, и ничто не мешает
их видениям. Патагония, конечно, не космос, но, видимо, отсутствие людей тоже сказывается.
Проехал еще километров сто и остановился прямо у дороги уже на берегу Атлантического океана и прямо в одежде
проспал еще часа три. Народу никого, только редкие машины, ветер дует жутко. Ветер и океан.
Потом я старался ночевать в кемпингах. Хоть на юге преступности нет (это вам не БуэносАйрес), но плотность населения — один человек на квадратный километр. А вдруг этот
один человек — плохой?

[254]

Путешествия дилетанта

ИЛ 9/2020

Дорога дальше идет по берегу Атлантического океана, то
приближаясь к нему, то отдаляясь. Следующий город —
РиоГранде, от него уже недалеко до границы с Чили.
Прохождение границы несложное: дают листок бумаги для
штампов, заполняешь декларацию, показываешь документы
на машину, и всё. Чилийцы приветливее аргентинцев и более
открытые — мне так показалось. И дороги у них лучше.
От границы до парома вообще ничего нет. Проезжаешь
только условно населенный пункт Cerro Sombrero (Шапкин
холм). Паром ходит часто, но легковушки берет через раз — не
возит их вместе с бензовозами и грузовиками, что правильно.
Плыть в этом месте недолго — другой берег виден.
На пароме, посреди пролива Магеллана, я встретил Новый год. Когда я поднял взгляд от часов, чтобы торжественно
сообщить про себя о наступлении 2019 года, я увидел монетку на прилавке закрытого буфета — монетку в десять чилийских песо. Это один рубль понашему. Я с радостью схватил
ее, решив, что это знак (к большим деньгам в новом году).
Далее мой путь лежал в город ПунтаАренас. До того, как
открыли Панамский канал, все корабли из Тихого океана в
Атлантический проходили тут, и город жил очень богато.
Красивые особняки, старинные здания и памятник Магеллану в центре города.
В ПунтаАренасе я оказался в новогодний вечер. Почти
все было закрыто: банки, конторы, магазины, даже продуктовые. Работало только несколько ресторанов. Ночевать я решил в кемпинге на окраине города. Тут меня ждал сюрприз. У
нас в новогоднюю ночь все дома или у друзей, а тут люди выехали на природу целыми семьями, с детьми и стариками. Так
что в кемпинге было многолюдно, шумно и весело. Я слегка
помылся в своем “теремке” и поел разведенный кипятком
супчик. И кусочек припасенной шоколадки. С Новым годом!
С Новым счастьем!
Следующий чилийский город — ПортоНаталис, до него
километров двести езды.
Мне нужно было закупить продукты. Продукты здесь такие
же, как и в Аргентине. Интересно, что нигде в магазинах нет пакетов. За кассой у выхода высится гора разноразмерных коробок от тех самых товаров, что привезли в магазин. Ты выбираешь себе коробки по размеру закупок, и это бесплатно. На
самом деле очень удобно, тем более если ты на машине. Я потом так все и складывал в коробки на полу в кузове: ничто не выпадает и не рассыпается при тряске (это лайфхак, как я понимаю). Из продуктов самый неожиданный и реально

[255]
ИЛ 9/2020

Александр Кузнецов. Огненная Земля

востребованный — вареная сгущенка. Продается везде в самых
разных упаковках. Я покупал ее в пластиковых банках.
Дальше, если смотреть по карте, вверх на север Чили дорог нет. Там вообще нежилая территория. Можно только с
воды подойти к берегу. Так что в любом случае ехать дальше
надо по Аргентине.
Опять пересекаешь границу. Народу на границе немного,
но примечательно, что у паспортного контроля встретились
русский (я), белорусы и украинцы, которые двигались в противоположном направлении. Все на чистом русском поздравили друг друга с Новым годом и пожелали хорошего путешествия. И никакой политики.
Следующая остановка — город ЭльКалафате, расположен
на южном берегу озера Архентино, в которое спускается ледник ПеритоМорено — кульминация поездки. Но в тот день
доехать до ЭльКалафате было не суждено. Вроде бы километров немного, но один кусок дороги номер 40 очень жесткий —
грунтовка с торчащими наружу валунами, как стиральная доска, — не разогнаться.
Стемнело полностью, когда до ЭльКалафате оставалось
километров тридцать. И главное, что припарковаться особенно негде: вдоль дороги с обеих сторон канава, а за ней забор. Редкие съезды сделаны только для въезда в ворота, которые блокировать ночью не хотелось.
Наконец нашел какуюто не то ферму, не то электростанцию и остановился у забора, съехав метров пятьдесят с дороги. Там и переночевал.
Городок ЭльКалафате небольшой, совершенно туристический, но там есть большой аэропорт, где садятся большие
самолеты. Многие прилетают сюда, чтобы посмотреть на это
чудо — ПеритоМорено.
На него действительно стоит посмотреть. Это единственный ледник сейчас, который растет быстрее, чем тает. Ледник назван в честь аргентинского исследователя Франциско
Морено, который сыграл большую роль в улаживании территориальных конфликтов между Чили и Аргентиной в конце
девятнадцатого века.
Льды образуются высоко в горах и сползают в озеро Архентино. В самом низу они перекрывают пролив между озером и рукавом БразоРико, но вода прорубает себе небольшую дырку. Получается такая арка, которая потихоньку
крошится. Периодически лед перекрывает протоку совсем,
но вода раз в двачетыре года своим напором рушит преграду,
и при этом происходит естественный взрыв.

[256]

Путешествия дилетанта

ИЛ 9/2020

Я, конечно, обрушения не застал, но звуки падения льда
слышатся постоянно. Причем внешне куски небольшие, но
шума создают много.
Парк открыт часов до пяти. Но во второй день, уезжая из
парка, я встретил какихто немцев, которые сидели у своих
домиков на колесах и никуда не собирались. Они объяснили,
что никто их не гонит и они тут ночуют. Около самого ледника есть два причала, там можно сесть на кораблик и минут сорок поплавать около ледяной стены. Стоит недорого.
Но панорама ледника сверху, конечно, лучше. Сделаны настилы в несколько ярусов, по которым все туристы перемещаются от одной смотровой площадки до другой. Всего дорожек километра четыре.
А около городка ЭльЧальтена скалолазы лазают по скалам.
Паркинга и кемпинга не было, поэтому я просто заехал в лес и
устроился на ночлег. Лес очень красив. Тропа долго бежит по
нему, а потом уходит в горы. Я остановился на горном маршруте, когда он угрожающе резко пополз вверх. Там, вверху, альпинисты лазают и ходят по леднику. Это уже “экстрим”.
По дороге в лесу я встретил дятла. Он довольно нагло стучал и не боялся меня. Позволил мне сделать несколько снимков и понаблюдать за его работой.
Это была последняя пешая вылазка за все путешествие.
Я ехал и думал о первых переселенцах из Европы. Великобритания, Испания и другие страны отправляли людей заселять эти унылые, безжизненные земли, обещая им райские
угодья. Люди приплывали на кораблях с надеждой, поверив в
сказки о манне небесной и молочных реках, купив билет в одну сторону на последние деньги, и оказывались на этой продуваемой неплодородной земле. One way ticket to the moon.
Попробуй тут выживи.
Дорога прямая, скучная, огорожена заборами. Тянется не
десятки, а сотни километров. Поскольку машина тяжелая,
сильный боковой ветер практически не мешает. Я выжимаю
140 км в час. Ничего не происходит. Вокруг бегают гуанаки,
коегде на проволочных заборах висят их останки. Видимо,
не смогли перепрыгнуть, зацепились, да так и остались умирать. Иногда быстро, как крыса, пробегает армадилла. К девяти вечера на сцене появляются зайцы. Они вылезают из укрытий и прыгают на дорогу. Все время боюсь их раздавить,
поскольку они прыгают прямо под колеса и в клубах пыли носятся тудасюда. Еще зайцы интересны коршунам, которые
летают вокруг.
Справа и слева — желтая пустыня. Единственное украшение — это небо, которое к вечеру меняет цвета.

[257]
ИЛ 9/2020

Александр Кузнецов. Огненная Земля

Вдруг на дороге машина с вывернутым передним колесом.
Молодой парень пытается чтото с ней сделать, в салоне две
девчонки. Парню уже помогает водительдальнобойщик. Я
предлагаю посильную помощь: подвезти когонибудь до населенного пункта. Сотовой связи давно уже нет.
Одна из девчонок говорит немного поанглийски. Просит
передать ее маме Алехандре, что она — София — застряла в дороге, но с ней все в порядке. Дает мне номер телефона. Когда
будет связь, я не знаю, но еду дальше с намерением позвонить
неизвестной мне Алехандре. Это единственное происшествие.
“В море всякий пустяк — событие” (“Дети капитана Гранта”).
Еду дальше, любуюсь закатом.
До ближайшего поселения Bajo Caracoles добрался уже в
темноте. На карте прямо город, а на самом деле несколько домов. Слава богу, есть бензин, а вот сотовой связи нет как нет.
Но местные звонят по “вотсапу”. Для меня это загадка: сотовый связи нигде нет, но “вотсап” (а значит, интернет) работает.
В уже закрытой кафешке трое: плюгавый паренек в толстых очках, крупная флегматичная женщина и еще одна помоложе. Играют в карты. Со мной не очень приветливы: какойто гринго чтото от них хочет. Нам помогает переводчик
в “андроиде” у паренька. Они понимают, что надо позвонить
Алехандре, чтобы предупредить о дочке, застрявшей за сто
километров отсюда. Правда, сразу не дозваниваются, но несколько песо за связь с меня берут.
Совсем недалеко — Пещера рук — Cueva de las Manos. Сама
пещера, безусловно, интересна, рисунки в ней сделаны 13000—
9500 лет назад: олени, люди, сценки охоты. Но самое интересное — это отпечатки рук. Их тут очень много — сотни или тысячи. Часть камней отвалилась, но много отпечатков еще
осталось на стенах. Они все разного цвета: желтые, зеленые,
черные, красные, какието нарисованы редкой глиной, которая есть только за сотни километров отсюда. Какието, судя по
всему, наносились с помощью тонкой кости, распыляли ею
краску, как трубочкой. В основном все правши, но есть и левши. Есть отпечатки с шестью пальцами.
Из картинок мне запомнилось изображение злого духа
Gualicho — Гуаличо. Он съедает души тех, кто не нашел дорогу к смерти. Надо об этом подумать.
Оказывается, таких пещер много, но расположены они на
частных землях, а эта — на государственной. Вообще, много
земель принадлежит частным лицам, в основном — европейцам, и это проблема.
Дальше многомного километров однообразной дороги.

[258]

Путешествия дилетанта

ИЛ 9/2020

До мыса Томбо с пингвинами в тот день доехать не удалось. Заночевал у какойто бензоколонки. Опять ветер сбивает с ног и раскачивает кабинку. Еще и гроза началась.
Зато у пингвинов утром практически никого не было. Только какието мотоциклисты меня обогнали. И в кассе не было кассира. Служащий вышел, сказал: потом заплатите. Идите смотрите пингвинов, не кормить и руками не трогать. Я удивился, как
это — “руками трогать”? Они что, дураки? Выяснилось, что да.
Для посетителей сделаны помосты, но пингвины везде, и на
помостах тоже. Они не боятся ничего и никого.
Это Магеллановы пингвины, они приплывают сюда на нерест, то есть несут яйца и высиживают их здесь. Гнезда у них,
как правило, в земле под кустами. Пингвинчики вылупляются с
черным пухом, пух потом слезает, а под ним жесткая шкура как
из пластика. Здесь пингвинчики учатся нырять и купаться, а также ловить рыбу, а потом вся стая снимается с места и уплывает.
Все вытоптано, загажено, и стоит жуткий ор. Каждый пингвин считает своим долгом вытянуться на лапах вверх, разинуть
пасть и заорать.
Вообще пингвин — птица наглая. Я, конечно, пнул пару раз
тех, кто развалился на дороге. Вместо того чтобы испуганно убежать, пингвин смотрел на меня с недоумением и недовольством.
И даже пытался укусить. Хорошо, что они небольшие — сантиметров пятьдесят.
Еще одна ночевка в кемпинге на берегу реки гдето между
БаияБланкой и ЭльПлато. ЭльПлато — это уже пригород БуэносАйреса. Много кемпингов и зон отдыха, но все какоето
неприглядное.
Итак, я проехал шесть провинций: ТьерраделФуэго, СантаКрус, Чубут, РиоНегро, ЛаПампу — и БуэносАйрес. Патагония — название условное (иногда туда включают Огненную
Землю), заканчивается она гдето у РиоНегро.
Что меня удивило, так это расход бензина: по всей Патагонии у меня выходило пятьсот — пятьсот пятьдесят километров
на одном баке, а ближе к БуэносАйресу я проехал почти семьсот пятьдесят километров. Я не думаю, что бензин стал лучше, — видимо, эти двести километров съедал ветер — машине
приходилось не просто ехать, а преодолевать его сопротивление. Вот бензин и тратился.
Теперь у меня были почти сутки на БуэносАйрес. Я вышел
бодрячком из отеля с фотоаппаратом наперевес и пошел в
сторону набережной. На первом же перекрестке в оживленном центре ко мне подошла прилично одетая женщина и
спросила:

— Извините, вы иностранец?
— Да.
— Я вам советую спрятать ваш фотоаппарат.
— А что такое?
— Вы первый раз в городе? Лучше спрячьте.
Я не поверил. Но потом, уже около ЛаБоке, ко мне подошел какойто мужик и просто сказал: “Убери”. И я подумал: а
если несколько человек, а если с ножом, например? А я еще
фотографии Патагонии не скинул на компьютер, жалко будет... Стал, в общем, снимать айфоном — он у меня старенький. Но понятно, что с преступностью тут все нормально.
Это был четверг. А четверг в БуэносАйресе — особенный. В
этот день, как я понял, каждую неделю проходят демонстрации. Что “демонстрируют”, за что борются — не очень понятно. То ли за социалистическую революцию — кругом полно
красных флагов, то ли против тирании — в 1976 году, когда к
власти пришла военная хунта, пропало около тридцати тысяч человек, и правда об этом до сих пор не раскрыта. Но на
улицах очень много демонстрантов в одеждах разного цвета
и покроя — одежда, видимо, говорит о принадлежности к тому или иному движению. Все организовано очень хорошо:
кто за кем идет, на какую улицу сворачивает. Сразу видно: мероприятие регулярное и отработанное.
Город на самом деле красивый и не похож на Латинскую
Америку. Немного похож на Париж, — видимо, изза бульваров и домов с мансардами.

[259]
ИЛ 9/2020

Январь, 2019

Первый раз Норвегию я увидел в 2003 году. Мы с друзьями
были в командировке в Германии, оттуда перебрались на машине в Копенгаген, затем на роскошном пароме — в Осло.
Машина плыла с нами в трюме. А потом из Осло мы ехали до
Бергена десять часов. Расстояние всего четыреста километров, но узкие дороги, где две машины не могут разойтись, не
располагают к скорости.
Дом, забронированный нами, был большой и удобный. Из
окна чердака можно было увидеть море — узкую полоску воды
вдалеке. По приезде мы немедленно пошли поесть в ближайший ресторан. В ресторане впали в изумление от цен и больше туда не ходили. Купили на бензоколонке мешок картошки,
потом пошли в лес и набрали кучу грибов. У нас была лодка,

Александр Кузнецов. Нордкап

Нордкап

[260]

Путешествия дилетанта

ИЛ 9/2020

и мы нарвали с прибрежных скал много мидий — вкусных и
толстых. Апофеозом стала рыбиналосось, купленная на рыбном заводе за сто двадцать рублей.
На соседнем острове был небольшой завод, куда каждое
утро рыбаки сгружали свой улов. Вернее, не сгружали, а улов
засасывался из трюма широкой трубой. Потом рыбу разделывали и быстро замораживали, а нам отдали одну большую рыбину, килограммов на пять, еще не замороженную, в пенопластовой крышке, наполненной льдом.
Чего только мы не готовили из этой рыбы: стейки и жарили, и суп варили из головыхвоста, и на мангале запекали. Так
и не съели всю до конца.
Путешествие в Норвегию в 2016 году я спланировал не
очень правильно. Самая быстрая и прямая дорога на Нордкап ведет из Осло через Швецию и Финляндию. И я думал,
что смогу доехать до Нордкапа за сутки. Нет, не получилось,
пришлось заночевать в Швеции, и второй раз — уже в Финляндии на границе с Норвегией.
Светило бледное солнце, но в целом уже было здорово холодно.
В Финляндии мне запомнилась харчевня у дороги уже за
Полярным кругом. Она чуть не закрылась в тот момент, когда
я подъехал к ней, поскольку время в Финляндии оказалось на
час больше, чем в Швеции. Но там удалось раздобыть кипятку и поесть какуюто оленину с брусникой. Готовила и подавала характерная финская пара — простые крестьяне, неулыбчивые, но приветливые.
Народу на дороге мало. В основном едут экскурсионные автобусы с немцами. Пейзаж тоже однообразный: вода, лес, камни и грибы вдоль дороги. Их столько и они такие, что грибы
ты видишь из окна машины на скорости сто километров в час.
Чем дальше на север, тем ниже деревца и больше желтого
цвета. Уже на границе с Норвегией попадаются северные
олени и лисы. Лисы очень наглые: жрут чтото по помойкам,
а когда подъезжаешь, не убегают и даже огрызаются. И крупные такие, как большие собаки.
Когда поворачиваешь на север по дороге Е6 от города Алта, деревьев уже совсем нет. Сам NordKapp находится на острове, на который ведет семикилометровый туннель.
Городок на Нордкапе, в котором можно остановиться, называется Honnigsvaag. Он небольшой и, естественно, рыбацкий. Было как раз воскресенье и народ сидел в ресторанчиках и барах. Имелись пьяные; пьяные, но не агрессивные.
Сам мыс Нордкап — это трехсотметровая скала, выступающая в океан. И больше ничего. Покупаете билет на въезд на

Я все старался двигаться на юг, пробираясь по туннелям и
взбираясь на паромы, но не мог проехать мимо Лофотенских
островов. Чтото в них есть особенное. Солнце там постоянно
сменяется дождем, люди к этому так привыкли, что даже не закрываются от дождя зонтами или шапками. Красок немного,
но они чистые и яркие. В гостинице лежат каталоги по Северной Норвегии на русском языке. Там же я увидел объявление
про галерею художника Скотта Тое. Мне стало интересно.
Я успел — приехал за десять минут до закрытия галереи.
Это было в последний день лета — 31 августа, и она закрывалась до июня следующего года. Галереей служил двухэтажный
сарай, пристроенный к дому, и он был закрыт. Я постучал, и
какаято женщина — как оказалось, жена Тое и тоже художница, — открыла дверь, взяла у меня сколькото крон, а потом,
узнав, что я русский, позвала хозяина.
Скотт Тое оказался любопытным субъектом. Он норвежец американского происхождения (или американец — нор-

[261]
ИЛ 9/2020

Александр Кузнецов. Нордкап

двадцать четыре часа — стоит столько же, как переночевать в
мотеле. На самом мысу кафешка, магазинчик, маленький панорамный кинозал с кино на двадцать минут. На улице стоит
глобус, ориентированный на север, и мемориал “Дети Земли”
с детскими рисунками. И ветер. Ветер такой, что срывал с меня не кепку с козырьком (козырек всегда как парус), а вязаную шапку. Такой же по силе я помню только на французских
островах на верхушке маяка, тогда чуть очки с носа не сорвало. Все края обрыва, конечно же, огорожены, и люди ходят
под острым углом к земле и держатся за перила.
Всё, отметились, и теперь можно ехать на юг, но уже длинной дорогой по норвежскому побережью.
Дорога по берегу резко отличается от широкой магистрали. У вас есть два пути: либо выписывать загогулины вокруг
фьордов, накручивая десятки лишних километров, либо
ждать паром, чтобы он перевез вас коротким прямым путем.
По дороге в Тромсё паромов несколько, на верхушках
скал над фьордами лежит снег, и природа уже растеряла все
свои летние краски.
Город Тромсё мне понравился. Порт полон яхт; разноцветные здания; несколько исторических улиц с сохраненными
(или восстановленными) деревянными домами, в которых расположились стильные магазинчики и парикмахерские. Шопингцентры, закусочные (я поел в азиатской), банки и туннели. И не просто туннели, а целая сеть дорог под землей. Просто
Страна Подземных Рудокопов какаято. А на одном из зданий в
морском порту написано: “Я бы обнял тебя, но я просто текст”.

[262]
ИЛ 9/2020

вежского), ненавидит Америку и обожает СССР. В восьмидесятых он сделал мост из танков — символ разоружения — и послал фотографию этого моста Горбачеву в знак дружбы и
примирения. И — представить только! — Горбачев к нему
приехал, гостил у него, удивлялся туннелям и природе, а потом пригласил Скотта в Москву. И Скотт приехал и даже выступал в тогдашнем Верховном Совете.
Мы сидели пили чай, ели конфеты и говорили о жизни, о перестройке, о сбитых самолетах, о СМИ и пропаганде и, конечно, о том, как изменилась наша страна и Москва в частности.
Очень позитивный человек, живет в этой деревне и рисует в
свое удовольствие. Оформил школу на острове, делает открытки, календари. Затеял орган из пластиковых труб, который будет звучать от ветра на улице. У них с женой много проектов:
они помогают африканским детям, он отправил свою картинку
и кусок веревки на космическую орбиту со своим другом космонавтом тоже норвежскоамериканского происхождения.
Уезжая, я спросил Скотта, как ему живется тут полярной
ночью? Он ответил: отлично! Не такто уж и темно. Все время есть свет и пишется очень хорошо.
Может, это и есть счастье?
С Лофотенов самый долгий паром — часа два с половиной —
перевез машину в Бодё. В заливе есть пара островов, мимо которых мы прошли без остановки, и есть бурлящий водоворот,
вызванный приливами (Сальстраумен); я, впрочем, водоворота не видел.
Самым крупным населенным пунктом по дороге на юг был
город Тронхейм. После недели за полярным кругом этот город воспринимается уже как южный. Большой, с крепостью
на горе, университетом и огромным прекрасным собором.
По дороге в Осло ты словно возвращаешься в лето. Светит
солнце, поют птицы. Мне повезло: навигатор показал объездную дорогу — живописную и пустынную. Недалеко от Осло — в
двухстах километрах — есть очень симпатичные места.
Норвежцы доброжелательны, даже паспорт ни разу нигде
показать не попросили. На полу в аэропорту есть надпись, по
кругу идут слова: И В ЧУЖИХ СТРАНАХ ТОТ ЖЕ МИР.
Както очень уж она легла мне на душу в связи с этим путешествием. Кто придумал, кто написал — не знаю.
Из Норвегии я привез шапку с Нордкапа, шурупчик, который нашел на пристани в Тромсё (я собираю скобяные изделия), воспоминания, мысли и фотографии... А что еще везти?
Август—сентябрь, 2016

Письма из-за рубежа

Ирина Дубровская
Родина Казимира
1
В усадьбе Лакон восемь лет никто не жил. Когда я зашел впервые в дом, он был тих и мрачен, темные шторы задернуты
и духи скорби пировали в каждом углу. Весь второй этаж был
равномерно запылен, на чердаке лежала сброшенная шкура
змеи.
Дом этот стоял одиноко на
горе и нижним ярусом был прикреплен к скале. Когда? Да когда угодно, по примитивной
кладке было трудно судить. До
покорения Галлии, после покорения Галлии?.. Я дотронулся
до влажных от грунтовых вод
камней его основания и получил обжигающий ледяной привет из подземного мира.
Следующий этаж был обустроен позднее, тут уже прослеживалась общая архитектурная традиция Средних веков — мощные дверные проемы из тесаного известняка,
глубокая ниша камина. Окна
невысокой башни выходили
строго на восток, из небольшого окна ее хорошо была
видна вся долина и одновременно противоположные горы, что наводило на мысль о
первоначальном стратегическосигнальном назначении

© Ирина Дубровская, 2020

этого строения. А последний
этаж с глухой северной стеной
был возведен уже в начале
XVIII века, о чем говорила
конструкция двухстворчатых
флорентийских окон.
Огромное дерево грецкого
ореха, словно распятие, распластало свои ветви над полукруглым двориком, и глубокий, древний колодец питал
его корни.
Лакон я купил сразу, хотя
мог бы купить замок Ларок за
те же деньги, но он показался
мне похожим на тюрьму. “Нет,
не буду я королем Ларока, буду
графом де Лакон”, — решил я. В
детстве на вопрос моей мамы,
кем я хочу быть на школьном
маскараде, я всегда отвечал одно и то же: “Хочу быть пещерным человеком”. Лакон поокситански и означало — “пещера” (la cauna). Но также “пустота” и “потерянная часть” (если
речь шла о рукописи).
Я недавно приехал из
Французской Гвианы, где изрядно одичал и решил больше
не возвращаться в большой город, а поселиться в этой самой
безлюдной части Франции.
Сразу было заметно, что
мои новые угодья за восемь лет
отсутствия хозяев превратились совершенно в джунгли, и
ежевика, опутав всё вокруг, уже
простирала в дом свои живые
хваталки. Вырубая ее вместе с
кустами терна, я размышлял о

[263]
ИЛ 9/2020

[264]
ИЛ 9/2020

прежних обитателях Лакона,
забравшихся в эту заоблачную
глушь.
Настоящим, хотя и предпоследним хозяином был Казимир, чье необычное имя я уловил из разговора Роже, симпатичного человека из деревушки
Пьерфиш, что была в трех километрах от моей усадьбы. Он
представил меня своей жене,
вышедшей на порог: “Это Тьери, он живет теперь в доме Казимира”.
— А кто это — Казимир? —
спросил я.
— Это Казимир Бланкар, он
прожил в Лаконе всю жизнь.
Мама родила его под деревом, — сказал Роже и обещал в
следующий раз показать, под
каким.
С того дня я начал постоянно думать о Казимире. Старался угадать, под каким именно
деревом крутого склона мать
Казимира не донесла младенца до дома. Представлял себе,
как над облаками под небом
Лангедока закричал новорожденный в начале того ужасного XX века.

Письма из-за рубежа

2
До меня тут был Жильбер, парижский хиппи, лет десять он
прожил в доме Казимира и
слегка перестроил его внутри
по своему разумению бродяги:
он пытался утеплить его плитами прессованной стекловаты,
защищаясь от трамонтаны. У
входа в дом поражала воображение солярная установка. Систему скудного освещения двигали какието рычаги и ржавые
велосипедные цепи, прикрепленные к старой вывеске магазина “Hyit a‘ Huit” (такие я ви-

дел только в Гвиане, во Франции эта сеть давно уже вышла в
тираж). Цепи, скрипя, ползли
сами по кругу в солнечную погоду, и в этом было чтото от
эпохи Леонардо да Винчи. Свет
солнца оживлял 12-вольтовый
приемник, настроенный на радиостанцию “France Сulture”,
которая уже четыре недели бастовала, и поэтому повторялась
одна и та же передача.
Кроме приемника от Жильбера осталось две книги — учебник арабского языка и “Энергия ветра”, а также множество
навигационных карт побережья Атлантики и Средиземноморья от Испании, Португалии
до Марокко и Сенегала с пометками простым карандашом, испещренных цифирью и разными значками. Часами я разглядывал эти карты, читая диковинные названия, и представлял этого авантюриста за штурвалом у Cabo de S.Vicente. Напоминал корабль и недостроенный Жильбером флигель с окном в крыше. Чуть позже в совершенно заплетенном колючками саду (по мере их вырубания) мною было обнаружено
длинное, перевернутое вверх
дном каноэ, уже изрядно вросшее в землю. По характеру хипповый капитан был, видимо,
порывистым и холерическим,
так как все его великолепные
технические затеи имели оттенок незавершенности, и собранный со всей округи материал — железки всех возможных
конфигураций, древние плуги,
косилки, части от трактора —
явно не успевал пойти на изготовление то ли вечного двигателя, то ли Ноева Ковчега. Чуть
ли не вся гора была опутана
шлангами, в непроходимых за-

1. Свобода, равенство, братство
(фр).
2. Английская поговорка, имеется
в виду общепринятый минимальный комфорт (завтрак, обед,
ужин и теплый туалет).
3. Человек человеку волк (лат.).

альном средневековье? Разве
что даму сердца, но, увы, Мишель покинула меня в Кайенне с учителем английского.
Но все же я не был одинок,
со мною был мой молодой и
храбрый пес Урс, я звал его Урсито, потому что он был маловат для своего имени Урс (медведь), которое я ему дал, когда
он был щенком, похожим на
медвежонка.
Кроме остатков утеплителя, сваленных горой у дома,
пристройки из горбыля, монстраветряка, поваленного телефонного столба да еще той самой лодкиканоэ от Жильбера,
представителя идеи французского коммунизма, на земле Лакона не осталось следов — был
и сплыл... а вот следы Казимира
я чувствовал повсюду. Это были следы человека, пронесшего
на плечах несколько эпох, но
прошедшего по жизни легко,
как по воздуху. Он был хозяин,
а мы с Жильбером — пришлые,
мы здесь только искали убежища и спасения.
Я, конечно, ждал привидения еще в самую первую ночь,
и чтото действительно ходило по стенам и шуршало по углам. Но было совсем не страшно, несмотря на вой ветра и
тьму кромешную, а наоборот,
очень даже уютно. Стены выглядели крепостью не только
от ненастья, но и от всякого
зла, огонь очага не затухал, а
спальный мешок казался родным, как пуховое одеяло в детстве. Проснулся я на рассвете
от странного чувства, что за
мною наблюдают. Так и было.
На потолке, у балки, висел,
распластавшись, странный
зверек с пушитым хвостом и
кошачьей мордочкой. Он с лю-

[265]
ИЛ 9/2020

Ирина Дубровская. Родина Казимира

кутках устроены резервуары
для сбора воды, собирал он эту
воду как полоумный. Почему?
Зачем? Водой и так был полон
довольно глубокий каменный
средневековый колодец.
По
поводу
забастовки
“France Culture” я не горевал,
особого стимула для прослушивания новостей по радио у меня
не было — я повидал первый
мир, второй и третий и не был
очарован ни одним. Наше отечественное libertе, еgalitе, fra1
ternitе я тоже воспринимал
скептически. Какое может быть
равенство, если мы от природы
не одинаковы, разве что равенство перед смертью... и ни для
кого не секрет, что нашей страной правит горстка очень богатых людей, а уж свободу мы сами охотно отдадим за “three
squares and a warm place to
2
shit” . Про братство вы сами
знаетe — homo homini lupus
3
est . В свете вышеизложенного
все новости казались мне лживыми, этим свое нелюбопытство к миру я отчасти извинял. Ни
одно из виденных мною общественных устройств мне не подходило, и я не знал, как пробиваться сквозь рамки довольно
жестких правил и условностей.
Решил взять таймаут, пока хватало гвианских денег.
Итак, свет был днем от
солнца, вечером — от свечи,
вода — из колодца. Пещера,
огонь да вода — что еще надо
бедному кабальеро в индустри-

[266]

бопытством смотрел на меня
немигающими, блестящими
как звезды глазками.
— Это ты, Казимир? — спросил я.

ИЛ 9/2020

Письма из-за рубежа

3
Гостиная Лакона была просторна, как рыцарский зал для пиров, балки потолка подпирали
стволы дикой черешни, одно
окно, заложенное камнями,
было превращено в стенной
шкаф, но зато из трех других
открывался вид на горы и долины, и, глядя в даль, можно
было простоять остаток жизни, не заскучав ни на минуту.
Любя природу, раньше я не
предполагал, что красота —
это зрелище не для слабонервных, а ведь не зря считалось,
что отшельники выбирали себе одиночество в лесах и пустынях как путь высшей сложности. Чтото совершенно чуждое человеческой сущности
открывается, когда ты оказываешься лицом к лицу со стихией, и попробуй поживи с
этим. Утренние туманы, а на
самом деле облака, ходившие
над долиной, и тени от них,
меняющие свои очертания,
потрясали мое естество до
полной оторопи, и я замирал с
какимто тяжелым сердцем и
забывал, зачем шел.
Миновало около месяца. Из
внешнего мира в горы не долетали никакие новости, ни плохие, ни хорошие, и только восходы и закаты говорили о том,
что время идет. Но я всегда любил пространство — открытое,
а время — настоящее! И здесь я
праздновал и то и другое.
Казимир прожил тут всю
свою долгую жизнь. Всю.

Сперва с матерью и слабоумным братом, потом только с
братом, потом в полном одиночестве. И имя его было не
Казимир, на его гробовом камне высекли другое — Жозеф,
записанное в метрике, а Казимиром его звала мать, та, что
родила его под деревом.
Я всюду чувствовал следы
Казимира, хотя вещей его в доме совсем не осталось. Жильбер от коммунистической ненависти ко всякому старью выбросил их, пытаясь, видимо, на
свой вкус переделать эту средневековую фортецию и модернизировать ее для нового, светлого будущего. Все же в саду
мне удалось найти среди резиновых старых покрышек и прочего хлама древнюю железную
кровать с коваными витыми боковинами. Я очистил ее от
ржавчины, постелил матрас, и
она стала моим ложем и местом
мечтаний у огня. На стену я повесил “Птицу Феникс” — деревянный рельеф, который купил когдато на парижской барахолке и всегда возил с собой.
Редко появлялись прохожие на дороге у Лакона, и я
приставал к каждому с вопросом: “А вы знали Казимира?”
— Я был подростком, умудрился повредить два колеса угнанной машины, — рассказывал мне пожилой, солидный
господин, обладатель дорогого велосипеда с электромотором. — Казимир мне помог их
починить. Пока он возился, я
заглянул в дом. Все было как в
Средние века, на столе спокойно сидела огромная крыса.
— Мы были молодые, только поселились в Пьерфиш и,
проходя мимо Лакона, увидели Казимира. Он сидел на кры-

4
Дни летели, и я их не считал.
Мне не было скучно. Я слушал,
как у ручья под горой хрюкали
кабаны, наблюдал, как лани бежали по холмам и зайцы по полям. Я был совсем один. По совершенно непроезжей дороге
никто и не проезжал, и только
необходимость купить еду да
любовь к краеведению заставляла меня иногда спускаться с
горы в поселок.
Эту землю вольков римляне
переименовали в Segodunum
Rutenorum гдето во II веке нашей эры, но кельтские менгиры
торчат тут и поныне на фермерских участках. Потом уже, при
императоре Констанции пришли вестготы, для усмирения
постоянно бунтующих галлов,
да так и остались тут, в Нарбонии, смешавшись постепенно с
ними. Пасли овец, сеяли рожь,
делали сыр. Сам Карл Великий
его с удовольствием едал.

Я давно увлекся историей и
с той поры беллетристика постепенно стала казаться мне
пресной. Хотя порой “серьезная” литература и захватывает, но это ее стремление “нести миссию”, все эти назидания, поучения и моралите меня только смешат. А историю
Франции я полюбил как увлекательный роман, который
можно читатьперечитывать
всю жизнь. Она необъятна, наполнена драмами, трагедиями,
преступлениями. Предки моих
родных соотечественников
жили не скучно — пахали и сеяли, корчевали леса, дрались с
соседями, впадали в экстаз перед распятым Богом, в тяжелой броне скакали за моря за
золотом и прахом святых, не
мылись годами, вместо Гроба
Господня принесли в Европу
чуму, от которой чуть все не
вымерли, трижды выгоняли
евреев (предварительно ограбив), трижды приглашали обратно, подарили миру банковскую систему и слово “ломбард”, делили наследство, обирали даже лепрозории, прилюдно сдирали кожу с живых
любовников принцесс, колесовали свидетелей, жгли ведьм,
сочиняли жуткие баллады и
сказки, брутально учили друг
друга любить Бога и, не ведая
слова “геноцид”, вырезали тысячами соплеменников. Обезглавив наконец своих королей, они подчинились им же,
но под другим флагом, положили в неведомых землях России свою последнюю армию и,
шлифуя манеры, литературу и
гастрономию, к началу XX века прослыли гедонистами.
Это был мрачный поселок — Ларок, я бы сказал да-

[267]
ИЛ 9/2020

Ирина Дубровская. Родина Казимира

ше, засмеялся, увидев нас, помахал рукой. А на следующий
день он принес нам корзину с
овощами, — рассказывал Роже
из Пьерфиш.
— Разве вы не пьете воду из
своего колодца? — спросила
меня прохожая старушка у
родника, увидев, как я набираю в бутылку родниковой воды. — Казимир пользовался колодцем, там хорошая вода.
Постепенно Казимир стал
моим ежедневным собеседником. Отбив от лиан и колючих
зарослей древние яблони, посаженные им неведомо когда,
я говорил: “Ты доволен, Казимир?” Собирая грецкие орехи,
нападавшие за ночь под деревом, я благодарил Казимира.

[268]

Письма из-за рубежа

ИЛ 9/2020

же — торжественно мрачный
и древний, как фундамент капища “La Roque”. Маленькая
площадь вокруг платана, некрасивый монумент Свободы
в виде женской статуи, спархивающей с постамента, словно перепуганная курица с насеста, с надписью “1914—1918”
и перечнем имен молодых
мужчин, павших в Первой мировой.
Под лай стаи собак я проник в храм, он не был заперт.
Даже не подметен! В потолке
дыра, солнечный луч падал на
пыльный готический алтарь,
изъеденный жучком, на Бога
нашего, Иисусамладенца, выглядывавшего изпод завалов
рухнувших скамеек, и на взрослого Иисуса на ажурном кресте, просто лежащего в полный рост на полу. Я вышел, огляделся, обошел вокруг: снаружи храм был щедро усыпан голубиным пометом и перьями,
на двери висела выцветшая записка “ключ в доме напротив”.
Кругом была пустота и безлюдие. Дома на продажу...
Крепкие дома из камней реки
Дурду, которая совершенно
бесплатно из столетия в столетие доставляет их с гор строителям в неограниченном количестве. Сама река — быстрая,
мутноватая, местами довольно
широкая — испокон веков катит воду свою в Средиземное
море, оставляя на отмели могучие останки вековых деревьев. По величию моста, выстроенного над ней в XI столетии,
по каменной кладке стен и домов можно было судить о величии Франции в прошлом, ибо
рабский труд с главной католической молитвой на устах,
“чтобы все оставалось так, как

есть”, приносил видимый результат.

5
Горный климат в окрестностях Лакона был суров. Все явления природы показывали
свой характер здесь без оглядки, иногда являя по семь ненастий за сутки, как в старинной
французской сказке, что мама
читала мне в детстве. Дом мой
в длинные дождливые дни пах
мокрым псом, но я был счастлив и спокоен. Лежа на кровати у горящего очага Казимира,
я читал стихи.
Ar em al freg temps vengut
quel gels el neus e la fainga
el aucellet estan mut,
c’us de chanter non s’afrainga;
e son sec li ram pels plais
que flors ni foilla no.i nais
1
ni rossignols non i crida .

Мне виделось сквозь эти
строки, как стоит на мосту через горную реку окситанская
трубариза, мечтательно глядя
сверху на серые спины крупных форелей, плывущих стайкой против течения.
Когдато давно жителей
этого края называли “добрые
люди”. Они верили, что свет и
тьма неразлучны, из профессий предпочитали ткачество,
просыпались с восходом, называя cолнце “ткачом света”. Я
1. Стихи Азалаис де Поркайрагас —
женщинытрубадура, XII в., писала на провансальском языке.
Перевод автора: “Ну вот и наступили холода, / вода в ведре замерзла, снег покрыл долину, /
темно с утра и у порога грязь, / все
птицы онемели, кроме той, / что
для тебя поет”.

ходить в церкви, и доходы папы сократились, а в то же время безземельные младшие дети
феодалов из французских провинций, жертвы майората, слонялись при оружии, злые и голодные. Палестина далеко, а
земли богатого графства Тулузы тут, под боком.

[269]
ИЛ 9/2020

Рим! Держи ответ,
Не жди себе прощенья.
Каждый твой совет —
Лишь беса наущенье,
Для тебя всех бед
Желаю ночь и день я.
Братьев христиан
Двух соседних стран
Нудит твой обман
Сражаться в исступленье,
1
Теша басурман .

Сильно похолодало. Тремя
железными ночами ударила
глубокая осень. Я не покидал
Лакон больше недели.

6
В воскресенье я наконец слез
со своей горы вниз, в Ларок,
чтобы купить хлеба и посмотреть, куда навсегда спустилось
тело Казимира.
Маленькое кладбище в Лароке собирало веками за свои
каменные стены всех отживших. Пока я шел по унылому
поселку, заметил синюю бумажку с объявлением, расклеенную повсюду на столбах и
каменных заборах. Машинально приостановился на последней улочке и, прочтя ее, в приступе хохота еле добрел до во-

1. Гильем Фигейра, поэттрубадур,
XII в. Перевод с провансальского
Валентины Дынник.

Ирина Дубровская. Родина Казимира

тоже ежедневно с нетерпением ждал восхода и пил свой утренний кофе, глядя в окно.
Я вычитал, что земли, к которым относился и мой Лакон,
принадлежали в те времена
Раймунду Роже Тренкавелю,
убитому по приказу Симона де
Монфора во время крестового
похода против катаров. Тренкавель
покровительствовал
“добрым людям”. Единственным критерием катаров для
распознания истинных христиан была притча о деревьях, которые познаются по их плодам.
Меня восхитила своей ясной
новизной эта стараяпрестарая
мудрость, и в то же время удивило, как же этого никто не замечает в спорах о том, что есть
добро и зло. Почему верят словам, а не делам? “И разве мир,
распинающий своих пророков,
не во власти зла? — говорили
они. — И разве не Дьявол хозяин этого мира и церковь ему
служит?” И это тоже выглядело
правдоподобно, тем более что
даже папа Сильвестр сам проговорился на смертном одре, что
всю жизнь ему помогал суккуб.
Многие жители Лангедока считали катаров добрыми христианами, которые имеют “большую силу спасать души”. Дело
дошло до того, что в XII веке
окситанская знать и простолюдины перестали молиться Кресту, полагая ерундой поклоняться орудию пытки. Эта здравая мысль показалась мне тоже
великолепной, но тут же я подумал, что мама моя, католичка,
навряд ли бы ее одобрила.
Конечно, я не верил ни в какие идейные причины ни одной из войн, а только в денежный интерес. И тут было не
иначе — прихожане перестали

[270]

Письма из-за рубежа

ИЛ 9/2020

рот кладбища. У ворот я корчился еще минуты две, пытаясь прийти в себя и поискать
могилу Казимира в благостном настроении, соответствующем месту. Могилу я не нашел. Словно ураган и тут пронесся над старыми камнями:
семейные захоронения были
перекопаны, мелкого размера
распятые Иисусы лежали прямо на земле, среднего — были
приставлены к камням, а крупного — прислонены к каменной
стене, надписей вообще никаких не было. Новые захоронения были более или менее в
порядке, но все сплошь заставлены “микимаусами” (так я называл пошловатые статуэткисувениры) от посетителей.
Сеньоры, буржуа и пейзане лежали под камнями среди вереска и хризантем, строго приосанясь или улыбаясь с фаянсовых портретов.
Я читал их странные имена — семья Рок из Планет, Видаль, Новель... Нет, Казимира
Бланкара я среди них не нашел
и, выйдя за ограду, снова стал
смеяться как полоумный. Вот
что было написано на столбе, а
там было написано... нет, не могу... ну, в общем, там все жители
поселка любезно приглашались
в субботу на праздник общины,
где они получат в подарок от мэрии электрошокеры для стимуляции сердца, и все желающие
смогут на себе их опробовать.
Праздник обещал быть интересным, но я на него не пошел.
Вернувшись к Казимиру в Лакон, я спросил его, молился ли
он Кресту или же просто читал молитву горного пастуха,
погибшего когдато на костре
инквизиции:

“Отче Святый, Боже правый добрых духов, Ты, который никогда не лгал, не обманывал, не ошибался и не сомневался из страха смерти в мире
чужого бога (ибо мы не от мира, и мир не для нас), дай нам
познать то, что ты знаешь, и
полюбить то, что ты любишь...
(Предатели фарисеи, стоящие
у врат Царствия, вы отталкиваете тех, кто хотел бы войти,
а вы этого не хотите)... Вот почему молятся Отцу Святому добрых духов, Имеющему власть
спасать души, и Который делает так, что для добрых духов
земля дает зерно и цветы, и Который ради добрых дает жить
злым, и позволяет им войти в
1
мир добрых...”

7
Альби, столица катарской ереси, была от меня не очень далеко, всего какихнибудь полтора часа езды, и я решил съездить туда. В свете моих новых
познаний “мрачные и темные
Средние века”, где непрерывно велись религиозные диспуты, читались античные философы, состязались трубадуры,
не выглядели такими уж темными, как “эпоха Возрождения”, озаряемая кострами инквизиции, где инакомыслие
было приравнено к государственному преступлению.
Собор в Альби был великолепен!
Несмотря на то, что выстроен он был с таким грандиозным размахом, как символ

1. Молитва Жана Маури, пастуха
из региона Арьеж, задержанного
Инквизицией Арагона в 1323 г.

В Лакон я поднялся уже затемно
и зажег свечку. Полная луна выползла изза горы, и мне в секунду стали понятны все чувства,
которые испытывали древние
галлы, глядя на это зрелище.
Правда, на фоне ее вдруг медленно закрутился жильберовский ветряк, словно гигантский
рекламный знак “Мерседес”, так
что я вздрогнул и вернулся в реальность. Но все равно зрелище
лунного диска повергло меня в
такой восторг, что я пошел и открыл бутылку вина.
Я пил и наблюдал из окна,
как ночное светило набирало
высоту, становясь меньше, но

ярче. Вдруг Урсито стал рычать и лаять у двери, и я, взяв
на всякий случай свой мачете,
открыл ее и вышел во двор. В
ярком лунном свете стояла невысокая фигурка человека.
— Доброй ночи, я увидел
свет у вас и решил подойти.
Очень странно было увидеть прохожего в это время, да
и в моем безлюдии любое появление человека удивило бы меня не на шутку, а уж ночное тем
более...
— Я иду от Пьерфиш в Ларок, — сказал незнакомец. —
Сегодня полная луна, дорогу
видно хорошо. Тут давно никто не живет, но я увидел, что
свет горит. Я увидел свет и решил подойти, — повторил он.
Урсито, обычно не очень
дружелюбный к незнакомым,
стал вилять хвостом и с любопытством обнюхивать ботинки
человека. Поэтому я сказал
позднему гостю: “Не хотите ли
зайти?”
— Спасибо большое, с удовольствием.
Он перешагнул через порог и протянул мне руку.
Я пригласил его к столу.
Он тщательно вытер свои ботинки, довольно старомодные
на вид, о коврик у двери и снял
шапку. В свете свечи он оказался седым человеком, невысоким, худощавым. Пожалуй,
он был стариком, но не дряхлым, легким в движениях.
Светлосерые глаза были веселыми и слегка прищуренными
под седыми бровями.
— Стаканчик вина? — спросил я
— Спасибо, с радостью! —
ответил он.
У меня осталось от ужина
немного хлеба, сыра и вареное

[271]
ИЛ 9/2020

Ирина Дубровская. Родина Казимира

триумфа папы римского над катарами, дышалось в нем легко.
Любительский хор пел старинную каталонскую песню, слонялись туристы. Изумительные
фрески “Страшного Суда” украшали стены собора, и, рассматривая их, я думал, что ничто не
исчезает бесследно. Гонимые
люди прятались в горных лесах, вольные живописцы оставляли свои чувства в живописи
католических соборов. А какая
еще есть форма для осмысления такой бури и едва не случившейся ломки мировоззренческого уклада? Я читал чувства и мысли художника собора,
и они были свободны и правдивы. “Истинное искусство от Бога, поэтому иным оно быть и не
может”, — думал я.
Возвращался я к себе в Лакон другой, дальней, дорогой —
через горы. Узкой полосой она
петляла среди густых лесов.
Пилигримские тропы Компостелы вели в сторону Испании,
всюду у перекрестков на железных крестах корчился Спаситель.

[272]
ИЛ 9/2020

яйцо, я положил все это перед
незнакомцем, вдруг он голоден.
Взгляд незнакомца остановился на моей “Птице Феникс”.
— А ведь я держал курей
(именно так, “курей”), — произнес гость. — Вот что я вам
скажу, молодой человек: одна
птица кладет в год четыреста
тридцать яиц. Я посчитал. Разве это не великое чудо?
Я не знал, что ему ответить.
— Вы знали Казимира? —
спросил я.
— Да, знал.
Я молча ждал продолжения, но он задумался.
— Он любил Лакон, а вон
там, на склоне, — он указал рукой кудато в сторону ветряка, — он картофель сажал. Там
хорошее, светлое место, молодой человек.

Мы распили бутылочку, и я
постелил моему гостю постель
на кровати Казимира, а сам отправился во флигель Жильбера, взяв спальный мешок.
Я проснулся утром и, как
обычно, сразу пошел ставить
чайник, чтобы приготовить
кофе своему гостю и себе. Но
постель его была пуста. Он тихо исчез ранним утром, наверное, не хотел меня беспокоить. Я вышел на улицу. Туман
покрывал всю долину под моей горой и напоминал паруса
корабля. Я встал, прислонившись спиной к стволу грецкого ореха.
Ночь синечерными клоками уползала за горизонт, на
остроконечном камне ограды
сидел ястреб.

БиблиофИЛ

Среди книг

[273]
ИЛ 9/2020

с Натальей Луньковой

Ге рои и сю же ты но вой
бол гар ской про зы

С кем ассоциируется у современного читателя болгарская
литература? Какие имена
вспоминаются?
Возможно,
Димитра Димова, автора романа “Табак”. Ктото упомянет
Павла Вежинова и его знаменитую повесть “Барьер”, по
которой снят фильм с Иннокентием Смоктуновским в
главной роли.
Лакуна в переводной болгарской литературе стала ощутимой в постсоциалистический период — после 1989 года,
что вполне объяснимо с политической и экономической
точки зрения. Но не с литературной: с современной болгарской словесностью российский читатель практически не
знаком.
Наиболее ощутимой попыткой заполнить этот пробел стала серия “Новый болгарский
роман”, издаваемая по инициативе ВГБИЛ им. М. И. Рудомино, Министерства культуры
Болгарии и представляющего
его Болгарского культурного
института в Москве. С 2012 года
в рамках проекта, автором и
многолетним редактором которого является Ирина Мельни-

кова, опубликовано 11 книг, в
которые вошли 15 произведений наиболее ярких болгарских
прозаиков нового времени.
При отборе романов учитывались литературные премии,
признание у болгарской читательской аудитории и экспертные мнения ведущих российских болгаристов МГУ имени
М. В. Ломоносова и Института
славяноведения РАН.
Говоря о специфике серии
“Новый болгарский роман”, необходимо отметить разнообразие тем. Среди переводов можно найти книги на любой вкус:
это произведения историкоприключенческие (“Странный рыцарь Священной книги”
Антона Дончева, 2014), детективные (“Нобелевский лауреат”
Елены Алексиевой, 2017), социальнопсихологические (роман
“Разруха” Владимира Зарева
(2015) — писателя, которого
критики называют “болгарским
Бальзаком”). “Возрастной ценз”
также отсутствует: в серии опубликован как роман “Безумие”
(2016) молодого, но уже снискавшего славу Калина Терзийского, так и трилогия “Двадцатый век. Изгнанники” (включа-

[274]

БиблиофИЛ

ИЛ 9/2020

ет “Пятикнижие Исааково”,
“Вдали от Толедо” и “Прощай,
Шанхай!”) знаменитого писателя, режиссера и сценариста, обладателя многих международных премий Анжела Вагенштайна. Поклонников постмодернизма не оставят равнодушными “Олени” Светлозара Игова (2014), “Матери” Теодоры
Димовой (2012), дилогия Эмилии Дворяновой “Концерт для
слова” и “У входа в море” (2016),
и прежде всего — “Естественный роман” Георги Господинова (2012), одного из самых успешных и переводимых в Европе современных болгарских писателей. Что же касается последних вышедших в серии
произведений, то это роман
“Заброшенный в природу” Милена Рускова (2018) и “Детские
истории взрослого человека”
Виктора Паскова (2018).
Милен Русков (р. 1966) известен в Болгарии благодаря
своим романам “Карманная энциклопедия мистерий” (2004),
“Возвышение” (2011), “Чамкория” (2017). Увы, не представляется возможным перевести
на русский язык, пожалуй, самый интересный из них —
“Возвышение” — в силу уникального постмодернистского
стиля писателя, к тому же рассказ ведется на одном из диалектов болгарского языка периода национального Возрождения (конец XVIII — последняя треть XIX века).
Переведенный Наталией
Нанкиновой роман “Заброшенный в природу” — увлекательная и ироничная история,
рассказанная от лица вымышленного персонажа, Гимараеша да Сильвы, прибавившего
“дворянскую приставку ‘да’”,

“потому что она придает имени благородный оттенок, заставляет людей более внимательно прислушиваться” к его
словам. Гимараеш поступил в
ученики к доктору из Севильи,
чье имя заимствовано у реального исторического лица —
Николаса Монардеса (1493—
1588), известного изучением
коки — кокаинового куста. В
романе Рускова доктор практикует с помощью табака и лечит им любые болезни.
Табак “станет самым знаменитым растением в мире, намного более известным, чем
помидоры и перец <...>. Он будет с триумфом шествовать по
миру”, — убежден средневековый врачеватель, и его слова
сейчас нельзя не воспринять с
горькой иронией. Забавные
истории об исцелении табаком от паразитов, дурного запаха изо рта, болей в суставах
и целого комплекса иных недугов перемежаются с размышлениями героя о сути человеческой жизни, о роли и месте
человека в мире, о его взаимоотношениях с природой. В
предисловии к роману сам автор, объясняя свой замысел,
признается, что истинным его
героем является природа, и речь
в нем идет о том, сколь неопределимо и неопределенно восприятие ее человеком, сколь многообразны их отношения друг с другом: отношения тела и души —
тела, которое не более чем сочетание созданных природой органов, и духа (творения Бога?;
или вновь — природы?), уживающихся в самом человеке. Увенчается ли успехом идея применения табака как Herba panacea
и не окажется ли у него побочных действий, научится ли Ги-

мараеш всем тонкостям врачебного ремесла у своего именитого учителя? Ответы на
эти вопросы — в тексте занимательного романа болгарского писателя.
Книга Виктора Паскова
(1949—2009) “Детские истории взрослого человека”
включает в себя впервые опубликованную на русском языке
повесть 1986 года “Незрелые
убийства” (перевод Антонины
Тверицкой) и уже знакомую
российскому читателю “Балладу о Георге Хениге” (1987, пе1
ревод Майи Тарасовой) .
Главный герой “Незрелых
убийств” — пятилетний вундеркинд Александр, “гадкий мальчишка”, в жестокости которого виноват не столько он сам,
сколько люди, его окружающие. В этой постмодернистской истории, стилизованной
под дневник, нелегко найти
границу между явью и сном,
правдой и вымыслом.
Второе произведение Паскова, включенное в данное издание — “Баллада о Георге Хениге”, — совсем другое. Добрая и светлая история о чехе,
прибывшем в начале ушедшего века в Болгарию, где ему суждено было основать школу
болгарских скрипичных мастеров, передать секреты трудного мастерства своим ученикам, чтобы в конце жизни оказаться отвергнутым и забытым ими и лишь по счастливой случайности обрести в лице юного Виктора, сегодняшнего расказчика, — родную ду1. На русском языке эта повесть
впервые была напечатана в 11-м
номере журнала “Иностранная
литература” за 1989 г.

шу. Рассказчик перебирает
старые письма и вспоминает
свое детство, когда он, ему
еще не было пяти лет, впервые познакомился с мастером:
Георг Хениг сидел на высоком
стуле перед верстаком и лобзиком вырезал нижнюю деку
скрипки, зажатую деревянными струбцинками. Необыкновенно занятные острые ножи,
полукруглые стамесочки, блестящие напильнички и другие
незнакомые инструменты были разложены на верстаке. Повсюду на стенах висели разной
величины формы для скрипок и
альтов, в углу стоял отливавший желтым светом толстый
добродушный контрабас — в два
раза выше меня. Над диваном
слева от верстака висели несколько икон и лампадка.
Окошки были закрыты пестрыми веселыми занавесками.
Пахло лаком, скипидаром и деревом. Я вдыхал эти совершенно незнакомые запахи с большим удовольствием. Полумрак,
как в пещере гномов, не гнетущий, а таинственный и уютный. И сам Георг Хениг походил
на гнома.
Зачем герой возвращается
в прошлое? Только изза того,
что нашел письма, когдато написанные старым чехом из дома престарелых, и хочет поведать нам его историю? Отнюдь. Рассказчик признается:
Скорее это рассказ обо мне. Потому что я почти забыл, кто
же я, в сущности, такой...
Обратимся к ключевому,
на мой взгляд, фрагменту монолога Георга Хенига, в котором переводчице М. Тарасовой блестяще удалось не только донести смысл, но и показать языковые особенности

[275]
ИЛ 9/2020

[276]

БиблиофИЛ

ИЛ 9/2020

речи героя: Ремесло больше сами велики мастер. Ремесло сами
велики на свете, и мастер счастливи, когда работает... Ничего, что не имеет деньги, что
один, стари, больной, голодни.
Работает для себя! <...> Мастер
забил, как надо любить свое ремесло. Клиент забил, как любить скрипку.
Последняя скрипка, которую делает Георг Хениг, пред-

назначена Богу — и рассказчик
верит, что там, на небесах,
старый мастер научит того,
кто наспех сотворил этот мир
за шесть дней и допустил столько грубых ошибок, играть на
виоле д’аморе.
Безжалостная реалистичность и невероятная романтика — не в их ли сочетании отличительная черта сегодняшнего болгарского романа?

Информация к размышлению
Non-fiction

[277]
ИЛ 9/2020

с Алексеем Михеевым

Случилось так, что перевод
очередной книги социофилософа Александра фон Шёнбурга Искусство стильной беседы (перев. с нем. Е. Зись. — М.:
Текст, 2020. — 286 с.) к моменту его выхода успел некоторым

образом устареть. Книга эта в
свойственном автору ироничном стиле повествует о том,
что называется “Smalltalk” (и не
только в английском — оригинальное немецкое название
этой книги выглядит именно
так), то есть о легкой, ни к чему
не обязывающей светской беседе. Однако 2020 год неожидан-

но принес нам ситуацию полной смены социальных координат — пандемия коронавируса
практически свела на нет любые формы социального общения “офлайн”, в результате чего главный посыл книги потерял (надо надеяться, что лишь
временно) актуальность. Действительно, вести непринужденную беседу на отвлеченные
темы в ЗУМе было бы както
странно, — впрочем, в других
сетевых форматах (социальных сетях) уже давно естественным образом складываются
некие свои нормативы корректной коммуникации. Однако в данный момент (текст обзора пишется в июне) чтение
книги Шёнбурга всетаки сопровождается ощущением легкой ностальгии по совсем недавним временам.
Основной принцип успешности легкого светского общения — это его поверхностность и несерьезность. Если
вы попытаетесь начать пафосный разговор на какиелибо
фундаментальные темы, это
будет воспринято как неуместное нарушение неписаных
правил. Рекомендуется также
занимать скорее пассивную
позицию (больше слушать,
чем говорить) и избегать рассказов о себе. Это своего рода
социальные поддавки: вы делаете партнеру удобную пода-

[278]

БиблиофИЛ

ИЛ 9/2020

чу, чтобы дать ему возможность наилучшим образом
проявить себя; он же, в свою
очередь, не атакует, а возвращает возможность ответной
атаки вам — и подобный взаимоуважительный пингпонг
складывается в итоге в одобряемый светскими правилами
разговор, в котором собеседники посредством взаимных
уступок демонстрируют внешне не афишируемый личностный потенциал.
Важную роль здесь играет,
безусловно, уже сложившаяся
репутационная установка: грубо говоря, тот, о ком заведомо
известно, что он умен, может
позволить себе любую банальность и даже глупость. Возможный комический эффект этого
описал Ежи Косинский в повести Being There (в переводе
Ильи Кормильцева — “Садовник”: “ИЛ”, 1997, №10), где умственно неполноценного главного героя в результате недоразумения воспринимают как уважаемую персону, оценивая его
прямолинейные и малосодержательные фразы как наполненные скрытым смыслом метафоры.
Безусловно, при чтении
этой книги нужно делать некоторую поправку на то, что речь
идет о западном (и прежде всего немецком) обществе. Шёнбург делит рекомендуемые “несерьезные” темы на три группы. Первая — это темы “общие”:
гендерная проблема, еда, футбол,
интернет, капитализм, криминальные истории, отели класса
люкс, современное искусство, знаменитости, социальная справедливость, анекдоты. Вторая —
темы “шутливые”: знать, буддизм, успех, французы, частица

Бога, гомосексуализм, охота,
скачки, секс, время, цыгане. Третья — “хлороморфные” (успокоительные): американская внешняя политика, апокалипсис,
культурный отдел “Фанкфуртер альгемайне цайтунг”, телесериалы, Гельмут Шмидт, собаки, Нью-Йорк, Квентин Тарантино, лыжи, налоговая мораль,
будущее. Ясно, что подобный
рекомендательный набор у нас
выглядел бы несколько иначе
(и было бы интересно описать,
как именно). Но любопытно
при этом, что автор, в полном
соответствии с манифестируемой установкой на заниженную самооценку, слегка лукавит, описывая подобные темы
как “несерьезные”: на самом деле по каждой из них он предлагает вполне содержательный,
информационно насыщенный
аналитический очерк.
Хотя “будущее” Шёнбург
оценивает здесь как тему “успокоительную”, при серьезном
подходе ее, безусловно, можно
считать скорее “вызывающей
беспокойство”. Так, “самоизоляционная” весна этого года сопровождалась мерами по “социальному мониторингу”, которые были обусловлены необходимостью сдерживания пандемии, но в которых многие увидели черты тоталитарных антиутопий, знакомых нам по литературе ХХ века (Оруэлл, Замятин, Хаксли). Некоторые алармисты заговорили даже о возможном чипировании, имеющем целью прямой контроль за
каждым человеком и даже непосредственное манипулирование
его сознанием и поведением.
Впрочем, если это и будущее, то всетаки, вероятно, не
самое ближайшее. А вот разно-

образные вопросы, связанные
с темой “искусственного интеллекта”, становятся все более и
более актуальными уже сейчас.
И главной здесь представляется проблема нового качественного скачка в моделировании
сугубо человеческого, то есть в
основе своей интуитивного и
не полностью детерминированного способа мышления. До
сих пор искусственный интеллект оказывался способен превзойти интеллект естественный, только если речь шла о
быстрой обработке гигантских
объемов информации, что на
практике было реализовано в
1997 году, когда чемпион мира
по шахматам Гарри Каспаров
проиграл матч шахматной программе Deep Blue, способной
мгновенно перебирать миллионы вариантов продолжения
партии. А вот в таких играх, как
покер, где более важное (а порой и решающее) значение
имеют сугубо психологические
моменты (рефлексия по поводу
стратегии противника, возможность блефа при плохой
комбинации карт), человек, казалось бы, должен оставаться
заведомо сильнее.
Однако и это уже не так.
Программы, разработанные
для виртуальных покерных казино, стали добиваться таких
успехов, что владельцы этих
онлайнзаведений начали запрещать участие в игре искусственным ботам, — в том случае, конечно, когда их удается
распознать. Об этом, а также о
специфике и практике других
азартных игр (основанных как
на чистой случайности, как рулетка, или на случайности, подкрепленной тщательной ана-

литикой, как в спортивных тотализаторах) можно узнать из
книги Адама Кучарски Идеальная ставка (перев. с англ. Наталии Бураковой. — М.: Синдбад, 2019. — 304 с.). Впрочем,
хотя подзаголовок ее гласит,
что В азартных играх на смену
удаче приходит научный подход, вряд ли именно такой подход может послужить источником практических рекоменда-

ций для стремящегося к выигрышу человека.
Ну а если вернуться к теме
непринужденной светской беседы, то можно сказать, что
здесь искусственный интеллект как раз достиг блестящих
успехов — ведь идеальным: внимательным, корректным и при
этом глубоко информированным партнером может служить
сетевой голосовой помощник — Siri или Алиса всегда поддержат начатый вами разговор
простотаки на любую тему.

[279]
ИЛ 9/2020

[280]
ИЛ 9/2020

Книги вразнос.
Что у нас переводят. И как
Экспресс-рецензии Даши Сиротинской

БиблиофИЛ

Мэтт Хейг Собственность
мистера Кейва / Перевод с
английского Дарьи Ивановской. — М.: Livebook, 2020
Среди книг тоже бывают свои
“маленькие люди”. И это, как
ни странно, не всегда книги
собственно о маленьких людях. Просто такие книги сами
по себе — незаметные, незамысловатые, не особенно выразительные существа, и литература, странствующая по миру в
поисках новых открытий, не
глядя наступает на них, как на
поросшие мхом камни, которыми выложена тропинка. Рядом с великими смельчаками,
безрассудными новаторами —
именитыми, увешанными медалями Памятниками Литературы — они почти незаметны.
В этомто и есть их смысл: в
них спрятаны, законсервированы простейшие сюжеты,
простейшие размышления и
переживания, которые лежат
в основе всего остального.
Именно поэтому такие книги — предсказуемые, даже банальные, чуть ли не скучные —
всегда трогают нас больше,
чем мы рассчитываем. Вспомните, какой эффект произвел
в читающем мире серенький,
невзрачный роман “Стоунер”!
Нет ничего проще, чем пересказать сюжет истории,
придуманной Мэттом Хейгом.

Мистер Кейв теряет жену и
сына и принимается сломя голову защищать взрослеющую
дочку от всего на свете — потому что, и в самом деле, буквально что угодно может испортить и даже вовсе уничтожить это нереальное, “эльфийское” существо, до недавнего времени жившее в мире
классической музыки, антикварных игрушек и аристократических увлечений вроде
верховой езды. Отец хочет
знать о дочери все — куда она
пошла, с кем и о чем говорила — и не замечает, как начинает сходить с ума. Наш герой с
прозрачной фамилией прямо
говорит, что сидит в платоновской пещере и пытается
разгадать значение теней на
стене. Пытаясь описать собственное состояние, рассказчик
поднимается до неожиданных, пронзительных высот исповедальности, и в конечном
счете невыдуманная тоска его
болезненных и путаных раздумий о любви заставляет нас закрыть глаза на то, что роман в
целом — очередной унылый
шалаш из трех палочек, падающий при первом порыве ветра. Забудьте про пошлое противопоставление антикварного магазина и реального мира,
про дешевую напиханность
текста всяческими Брамсами,
Микеланджело и Китсами,
про неумелое месиво из мис-

тики и сумасшествия — лучше
наслаждайтесь враками и помутненным сознанием недостоверного рассказчика. В этой
наглухо закупоренной книжке
нет ни единой щелочки, куда
мог бы просочиться свежий
воздух объективности. И это,
помоему, очень здорово.
О любви можно рассказать
выверенно и замысловато, а
можно — на одном выдохе, как
будто вдруг помутилось в голове и не осталось сил молчать.
Как ни крути, а второму повествователю мы всегда будем
верить больше — потому что
именно он говорит от нашего
имени.

Бен Элтон Кризис самоопределения / Перевод с английского Шаши Мартыновой. —
М.: Фантомпресс, 2020
Рядом с романом о вечных и
отчасти даже избитых вопросах у нас появляется нечто
полностью ему противоположное: эдакий 500-страничный памфлет, страшилище,
слепленное целиком и полностью из всяких “актуальных
проблем”. Слепили его таким
специально — чтобы мы со стороны взглянули на современное общество, в котором люди
всерьез часами и годами поливают друг друга грязью изза
обуви в форме козлиных ног
или феминных суффиксов, и
ужаснулись. Общество, где все
настолько помешались на собственной уникальности, непонятости и травмированности,
в которых, разумеется, кроется тайна всех наших неудач, —
бедным романтикам с их дутыми романтическими героями

и не снилось. У нас теперь каждый заделался романтическим героем и, занырнув поглубже в воротникстойку,
ждет, когда его непостижимую инопланетность оценят
по достоинству. Но сами подумайте: пока всеми повосхищаешься — до самого конца света
придется корячиться. Как видно, Бена Элтона перспектива
такого непосильного труда,
как и многих, ужаснула, и он
попытался изобразить этот
мир как можно абсурднее и,
самое главное, никого не забыть — ни феминисток, ни
патриархалов, ни миллениалов, ни ЛГБТ, ни экоактивистов, ни консерваторов, ни либералов, ни, ни, ни... И некоторые вот критики даже считают, что получилось очень
смешно.
Все это намотано на криминальную интригу, но, когда
из каждой розетки визжит какаянибудь “острая тема”, читателю становится не до погружения в сюжет. От бенгальского треска и блеска “острых
тем” сначала начинает рябить
в глазах, а в конце концов делается невыносимо скучно.
Пожалуй, в точности, как это
происходит и в реальном мире, предупреждение которому
так старался выдать наш стремительнейший Бен Элтон в
этой книге. Удивительно даже, как это в романе не освещена тема пандемии, неужели
трудно было поднажать и копнуть на пару месяцев вперед?
Впрочем, свой доморощенный апокалипсис там тоже
имеется (в качестве поучения), и, если вы соберете силы
в кулак и до него дочитаете —
настоящий конец света вам бу-

[281]
ИЛ 9/2020

[282]
ИЛ 9/2020

дет, вероятнее всего, нипочем.
В общемто, книжка, конечно, ерундовая. Это даже не художественная литература, а такая не первого разбора журналистика — тот самый случай,
когда под внешней актуальностью искать нечего. Но ведь с
точки зрения истории литературы такие однодневки не менее интересны, особенно в силу своей мимолетности: сегодня они есть, а завтра их уже
ищисвищи. Но самое любопытное в данном случае — наблюдать за переводчицей Шаши Мартыновой, мастерством
которой мы так восхищались,
когда читали Джеймса Стивенза. Как тут не вспомнить резонный обычай сравнивать переводчиков с актерами! Проза
высочайшего уровня, граничащая с поэзией, — в этом амплуа
Мартынова поражает наше воображение. Когда же она пытается перевоплотиться в героя
современного романа и современных реалий — обезьянопо-

добного типа с квадратной челюстью, изъясняющегося при
помощи жаргона и мата (и еще
время от времени такого
страшного мата, что посреди
строки вместо слов встопорщиваются многоточия) — тут
она выглядит — во всяком случае, поначалу, — чертовски неубедительно. То ввернет какоенибудь словцо, которому
уже двести лет в обед. То с замиранием сердца бросится на
аллитерацию — и вот в затхлом
воздухе сериального полицейского участка расцветает какаянибудь “година негодований”. За которой сразу же начинает поспешно и виновато
стрекотать десятикратное “херня, блин”. Столько нервов с
этими словами на “б” и на “х”,
что не хватает времени спокойно перечесть свой текст и
убрать очевидные шероховатости. Но потом, конечно, переводчица втягивается — и разыгрывает эту (не побоимся
слова) драму XXI века на все ее
маловыразительные голоса.

Авторы номера
Дан Пагис

[1930—1986]. Поэт и
критик, исследователь
средневековой еврейской литературы.

Автор научных монографий Светская поэзия и поэтика Моше ибн Эзры и его современников [1971],
Новаторство и традиции в светской поэзии на иврите: Испания и Италия [1976] и др., сборников
стихов Солнечные часы [1959], Поздний досуг
[1964], Метаморфозы [1970], Мозг [1975], Двенадцать ликов смарагда [1981], Последние стихи
[1987, издан посмертно]. В ИЛ опубликованы его
стихи [2007, № 5; 2019, № 5; 2020, № 5].
Публикуемые стихи взяты из книги Коль ѓа-ширим [Иерусалим: Ѓоцаа ѓа кибуц Ѓа меухад вемосад Бялик, 2009].

Никита
Львович
Быстров

В ИЛ публикуется впервые.

Анна Адамович

Автор двух поэтических сборников Нутро [W”tpia,
2016] и Animalia [2019].
Публикуемые стихи взяты из сборников Нутро
[W”tpia. „оd І : Kwadratura, 2016] и Animalia
[Stronie Ѕl ”skie: Biuro Literackie, 2019].

[р.1966]. Переводчик с
иврита, кандидат философских наук, доцент
Уральского Федерального университета.
Anna Adamowicz
Польская поэтесса, по
образованию медик.
Лауреат литературной
премии Гдыня-2017.

Владимир
Борисович
Окунь

Переведенные им стихотворения включены в сборники Поэтический мир прерафаэлитов [А. Теннисон, Д. Г. Россетти, К. Россетти, У. Моррис, А. Ч. Суинберн, Э. Даусон], Милош по-русски. В его переводах опубликованы рассказы польских писателей
Л. Липского, А. Стасюка, А. Титкова, проза Е. Стемповского, Ю. Виттлина. В ИЛ напечатаны его переводы стихов У. Морриса [2013, № 5], Т. Ружевича
[2014, № 6], Р. Брука [2014, № 8], А. Пивковской,
Г. Квятковского [2015, № 6], В. Шимборской [2016,
№ 8], И. ФеткевичПашек [2020, № 6], микроромана Л. Липского Петрусь [2015, № 10], рассказа [2018,
№ 5] и стихов [2019, № 5] А. Аугустыняк.

Шарль
Левински

Автор романов Мельнитц [Melnitz, 2006], Герон
[Gerron, 2011; рус. перев. Т. Набатниковой, 2011], Кастелау [Kastelau, 2014], Андерсен [Andersen, 2016; рус.
перев. Т. Набатниковой, 2016], Воля народа [Der Wille
des Volkes, 2018; рус. перев. Т. Набатниковой, 2018],
Заика [Der Stotterer, 2019] и др.; мюзикла Готтхельф
[Gotthelf — Das Musical, 2011]; пьес Добрый доктор Гильотин [Der gute Doktor Guilliotin, 1992], Отчизна, сладкая
отчизна [Heimat, Sweet Heimat, 2006], Самый обычный
еврей [Ein ganz gewnhnlicher Jude, 2009] и др.

[р. 1955]. Переводчик с
английского и польского языков. Лауреат конкурса на лучший перевод поэзии прерафаэлитов, Ч. Милоша [2011],
Т. Ружевича [2013].

Charles Lewinsky
[р. 1946]. Швейцарский
писатель, драматург,
сценарист. Лауреат премии Prix Walo [1995],
Швейцарской [2011] и
Немецкой [2014] книжных премий и др.

[283]
ИЛ 9/2020

Перевод рассказов выполнен по изданию Кастелау
[Kastelau. Mtnchen: Nagel & Kimche im
Carl Hanser Verlag, 2014].

[284]
ИЛ 9/2020

Михаил
Львович
Рудницкий
[р. 1945]. Литературный критик и переводчик с немецкого. Кандидат филологических
наук. Лауреат премий
Инолит [1996], имени
Жуковского [2002], премии за лучший перевод
немецкой литературы
[2014], Мастер [2014].

Джойс Кэрол
Оутс
Joyce Carol Oates
Американский прозаик,
поэтесса, драматург, критик. Лауреат Национальной книжной премии [1970], литературной премии ПЕН/Маламуд [1996], премии
Фемина [2005] и др. Обладатель медали США
Гуманист года [2007].

Мануэль Чавес
Ногалес
Manuel Chaves
Nogales
[1897—1944]. Испанский журналист и писатель. С 1936 г. жил в
эмиграции.

Хосефина
Карабьяс
Josefina Carabias
[1908—1980]. Испанская
журналистка и писательница. Первая в Испании

Автор книги Перед лицом правды [1987]. В его переводах издавались произведения Э. Т. А Гофмана,
Ф. Кафки, Г. Гессе, Э. Канетти, Й. Рота, Э. М. Ремарка, В. Беньямина, Б. Брехта, Г. Бёлля, Г. Грасса,
Т. Бернхарда, П. Хандке, К. Вольф, М. Мушна и др.
Неоднократно публиковался в ИЛ.

Автор многих романов, в том числе Их жизни
[Them, 1969], Черная вода [Black Water, 1992],
Блондинка [Blonde, 2000], рассказов, стихов и документальной прозы. На русском языке вышел ее
роман Сад радостей земных [1993], сборник рассказов Ангел света [1987] и др. В ИЛ напечатана
ее статья Самые плохие критики [2015, № 12] и
рассказ Приют в Крэйгмилнаре [2018, № 8].
Публикуемый рассказ Наваждение [The Haunting]
взят из сборника Большая книга лучших новых ужасов, т. 15 [The Mammoth Book of Best New Horror, vol.
15. Philadelphia: Running Press, 2004].
Автор одной из лучших книг о корриде — Хуан
Бельмонте, матадор [Juan Belmonte, matador de toros: su vida y sus haza…as, 1935], а также книг о русской революции Через Европу на самолете. Мелкий буржуа в красной России [La vuelta a Europa en
aviоn. Un peque…o burguеs en la Rusia roja, 1929] и
Влюбленная большевичка. Любовь в красной России
[La bolchevique enamorada. El amor en la Rusia roja,
1930], книги очерков о белой эмиграции во
Франции Что осталось от империи царей [Lo que
ha quedado del imperio de los zares, 1931] и др. В ИЛ
опубликованы фрагменты книги Маэстро Хуан
Мартинес, который там побывал [2017, № 11].
Перевод публикуемого текста выполнен по изданию Хуан Бельмонте, матадор [Juan Belmonte,
matador de toros: su vida y sus haza…as. Madrid:
Estampa, 1935].
Автор книг Карлота мексиканская [Carlota de
Mеxico, 1944], Мигель де Сервантес, автор самой
известной книги [Miguel de Cervantes, el autor del
mаs famoso de los libros, 1952], Хроники Республики.
От оптимизма 1931 года до кануна трагедии
1936 года [Crоnicas de la Repwblica. Del optimismo de

женщина-журналист,
писавшая о политике.
Лауреат премии имени
Лука де Тена [1951]. В
2018 году Конгресс депутатов учредил премию
имени Хосефины Карабьяс, которой награждаются испанские журналисты-международники.

1931 a las vysperas de la tragedia de 1936, 1997] и
др., многих статей и эссе.
Публикуемый текст взят из книги М. Чавеса
Ногалеса Хуан Бельмонте, матадор [Juan Belmonte, matador de toros: su vida y sus haza…as. Madrid: Estampa, 1935].

Карло Эмилио
Гадда

Автор романов Такая грязная катавасища на виа
Мерулана [Quer pasticciaccio brutto de via Merulana,
1957], Познание страдания [La cognizione del
dolore, 1963], Механика [La meccanica, 1970], памфлета Эрос и Приап [Eros e Priapo, 1967], сборников рассказов Мадонна философов [La madonna
dei filosofi, 1931], Замок Удине [Il castello di Udine,
1934], Новеллы из объятого пламенем герцогства
[Novelle dal ducato in fiamme, 1953], Расчетливые
четания [Accoppiamenti giudiziosi, 1963] и др.,
cборников эссе Чудеса Италии [Le meraviglie
d’Italia, 1939], Годы [Gli anni, 1943], Скитания,
смерть [I viaggi la morte, 1958] и др., философской
работы Миланские размышления [Meditazione
milanese, посмертно 1974].
Переведенные произведения взяты из сборников разных лет.

Carlo Emilio
Gadda
[1893—1973]. Итальянский писатель.

Ксения
Анатольевна
Жолудева
Переводчик с итальянского и французского
языков, редактор.

Ангелус
Силезиус
Angelus Silesius
[наст. имя Иоганнес
Шеффлер]
[Johannes Scheffler]
[1624—1677]. Немецкий
поэтмистик, один из
крупнейших лириков
эпохи барокко.

Никон
Игоревич
Ковалев
[р. 1990]. Переводчик с
немецкого и французского языков.

В ее переводе печатались рассказы Джорджо
Фалько и Лучаны Литтиццетто.
В ИЛ в ее переводе напечатаны рецензии А. Дебенедетти, Д. Больоло, К. Горлье на романы Набокова [2017, № 6], Очерки из книги “Красная
Россия” К. Дюдана [2017, № 11].
Автор сборника 205 гимнов Святая душевная радость, или Духовные пастушеские песни влюбленной в своего Христа Психеи [Heilige Seelenlust, oder
geistliche Hirtenlieder der in ihren Jesum verliebten
Psyche, 1657]. Вершина его творчества — сборник
Херувимский странник [Cherubinischer Wandersmann, 1674], состоящий преимущественно из
двустиший религиозной тематики.
Перевод выполнен по изданию Херувимский
странник [Stuttgart, 1995].
В его переводе печатались романы Л. Перуца, а
также стихи Г. Бенна, И. Голля, Л. Арагона,
М. Жакоба, Р. Шара и др. Публиковался в журналах Новый мир, Вопросы литературы. В ИЛ опубликованы его переводы стихотворений А. Янечека [2018, № 8].

[285]
ИЛ 9/2020

Николай
Аркадьевич
Анастасьев

[286]
ИЛ 9/2020

[р. 1940]. Критик и литературовед, доктор филологических наук, профессор МГУ. Специалист по американской
литературе ХХ века.

Александр
Юрьевич
Кузнецов

Автор книг Фолкнер: Очерк творчества [1976],
Творчество Эрнеста Хемингуэя [1981], Владелец
Йокнапатофы [1991], Феномен Набокова [1992],
Владимир Набоков. Одинокий Король [2002],
Мухтар Ауэзов: Трагедия триумфатора [2006],
Абай: Тяжесть полета [2008], Зазеркалье. Книга
об Америке и ее литературе [2011], Американский
акцент [2015].
В ИЛ публикуется впервые.

[р. 1960]. Фотограф, путешественник, по профессии инженер-математик.

Ирина
Дубровская
Художник, музыкант.

Наталья
Александровна
Лунькова
Литературовед, переводчик с болгарского,
младший научный сотрудник Института славяноведения РАН.

Алексей
Васильевич
Михеев
[р. 1953]. Прозаик, переводчик с польского, литературный обозреватель,
лингвист. Член Литературной академии [жюри
премии Большая книга].
Лауреат премий Человек
книги [2004], имени А. М.
Зверева [2010], журнала
Октябрь [2010], австралийского фестиваля русскоязычной литературы
Антиподы [2010].

Дарья
Дмитриевна
Сиротинская
Филолог, переводчик.

Автор сборника рассказов Пятистенок [2019],
участник многочисленных выставок. В собрании
Государственной Третьяковской галереи в отделе Новейших течений экспонируется ее работа,
пишет тексты для группы Ersatzmusika. В ИЛ публикуется впервые.
Автор статей о болгарской литературе: Проблема
виртуальности в романе *.log Райны Марковой
[Славяноведение, 2015, № 6], Ритм прозы (о синтаксисе рассказов С. Стратиева 1990-х годов)
[Славяноведение, 2016, № 4], Поэтика пространства в цикле рассказов “Одинокие ветряные мельницы” С. Стратиева [Славянский альманах, 2019,
№ 1–2] и др.
Автор книг Meaning and Categorization [1996; в соавторстве], А. и Б. сидели на трубе: Перевод с советского [2002], Чтение по буквам. Роман-альбом
[2012], Словарь Россия/Russia. Для туристов и не
только [2018].
В его переводе с польского напечатана пьеса
С. Мрожека Портной [Суфлер, 1995, № 4] и повесть Г. ХерлингаГрудзинского Белая ночь любви
[ИЛ, 2000, № 8], а также неоднократно публиковались его статьи. Постоянный ведущий рубрики ИЛ Информация к размышлению.

В ее переводе опубликован роман Германа Мелвилла Марди и путешествие туда [2020], а также
сопроводительные тексты для выставки Лейденской коллекции в ГМИИ имени А. С. Пушкина
[2018]. В ИЛ в ее переводе опубликованы очерки

К. Джейми и А. Боннета и интервью с ними
[2018, № 10], отрывки из романа Германа Мелвилла Марди и путешествие туда [2019, № 7],
рассказы Д. Кольера [2020, № 7]. Постоянная ведущая рубрики Книги вразнос. Что у нас переводят. И как.

Пе ре во дчи ки

Ми ра Ха раз

В ИЛ публикуется впервые.

Переводчик с английского.
Студентка отделения художественного перевода Литературного института имени А. М. Горького.

Оль га Ку ла ги на
Переводчик с английского и
испанского языков, по образованию математик. Лауреат
премии Инолит [2017].

Ген на дий
Ни ко лае вич
Фе до ров
[р. 1946]. Переводчик с
итальянского языка.

Переводила тексты в области финансов и информационных технологий. В ее переводе опубликованы три рассказа Д. Безмозгиса Наташа, Хоински, Новое надгробие на
старую могилу. В ИЛ в ее переводе опубликованы рассказы Н. Олгрена [2016, № 1], романы Х. Ибаргуэнгойтиа
Мертвые девушки [2016, № 2] и Два преступления [2019,
№ 9], А. Неумана Барилоче [2016, № 4], Благотворительные обеды [2016, № 10] и Война [2017, № 4] Э. Росеро,
фрагменты книги М. Чавеса Ногалеса Маэстро Хуан Мартинес, который там побывал [2017, № 11], повесть
А. Мангеля Возвращение [2018, № 10], фрагменты книги
К. Ландероса Я, Елена Гарро [2019, № 6].
В его переводе опубликован роман М. Сольдати Америка,
первая любовь. В ИЛ в его переводе напечатан роман
К. Малапарте Шкура [2005, № 5] и его рассказы [2017,
№ 1], рассказы К. Э. Гадды [2013, № 6], рассказы К. Бойто [2014, № 3].

[287]
ИЛ 9/2020

Подписаться на журнал можно во всех отделениях связи.
Индекс 72261 — на год, 70394 — полугодие.
Льготная подписка оформляется в редакции
(понедельник, вторник, среда, четверг
с 13.00 до 17.30).

Журнал выходит
один раз в месяц.

В оформлении обложки
использован фрагмент
афиши корриды. Валенсия
[1943].

Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.
Старший корректор,
секретарьреферент
Ксения Жолудева.
Компьютерный набор
Надежда Родина.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.

Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.
Менеджер по правам
Мильда Соколова.

Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
125315, г. Москва, Ленинградский просп., д. 68,
стр. 24 (фактический, почтовый); м. “Аэропорт”.
Телефон: (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru

Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в книжном магазине “Фаланстер” (ул. Тверская, д. 17);
в киоске “Лингвистика” (ВГБИЛ им. М. И. Рудомино,
Николоямская ул., д. 1);
в Санкт-Петербурге:
в книжном магазине "Все свободны" (ул. Некрасова,
д. 23);
в книжном магазине “Книжные мастерские” (Каменноостровский пр., д. 10; наб. реки Фонтанки, д. 15);
в киоске “Книжные мастерские” (наб. реки Фонтанки,
д. 49А, 3-й этаж, новая сцена Александринского
театра);
в книжном магазине “Подписные издания” (Литейный
просп., д.57);
в интернет-магазине “Лабиринт”
(http://www.labirint.ru)

Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Наш блог:
http://obzor-inolit.livejournal.com

Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.

Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77-63040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
20.08.20
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.-изд. л. 24.
Заказ № 6288.
Тираж 1950 экз.

Отпечатано в
ОАО “Можайский
полиграфический комбинат”.
143200, г. Можайск,
ул. Мира, 93.
Сайт: www.oaompk.ru
Тел.: (495) 745-84-28;
(49638) 20-685.
Присланные рукописи не
возвращаются и не
рецензируются.