/
Автор: Кларк С.Р.Л.
Теги: биографические и подобные исследования религия религиоведение биографии филология литературная критика литературоведение
ISBN: 978-5-89647-210-0
Год: 2009
Текст
СЕРИЯ «РЕЛИГИОЗНЫЕ МЫСЛИТЕЛИ»
В серии публикуются труды
известнейших современных религиозных
философов, размышляющих о судьбах
христианства и христианской цивилизации.
В ней также публикуются современные
исследования философского
и богословского наследия российских
. и зарубежных ученых.
Stephen R. L. Clark
Templeton Foundation Press
PHlLADELPHl/AND LONDON
СЕРИЯ «РЕЛИГИОЗНЫЕ МЫСЛИТЕЛИ»
Стивен Р. Л. Кларк
Перевернутое
время:
Г. К. Честертон
и научная фантастика
БИБЛЕЙСКО-БОГОСЛОВСКИЙ ИНСТИТУТ
св. апостола Андрея
ББК 86.2
УДК 929
Книга издана при поддержке
John Templeton Foundation (USA)
Стивен Кларк. ПЕРЕВЕРНУТОЕ ВРЕМЯ: Г.К. Честертон
и научная фантастика (серия «Религиозные мы-
слители»). - М.: Библейско-богословский институт
св. апостола Андрея, 2009. - XIV + 257 с.
Стивен Кларк показывает отношение Честертона к
молодому тогда жанру научной фантастики, кроме
того, выявляет элементы этого жанра в его романах.
Особый интерес представляет заключительная часть
книги: автор предлагает трактовку злободневных для
Честертона и его современников проблем рубежа XIX-
XX веков с точки зрения будущего, представленного це-
лым веком научной фантастики, а также с точки зрения
альтернативного прошлого, воссозданного фэнтези.
Перевод: Любовь Сумм
Верстка: Татьяна Дурнова
Обложка: Дмитрий Купреев
Фотография на обложке: Hulton-Deutsch Collection/CORBIS
ISBN 978-5-89647-210-0
Все права защищены. Никакая часть данной книги не может
быть воспроизведена в какой бы то ни было форме, включая
размещение в сети Интернет, без письменного разрешения
владельца авторских прав.
© Stephen R. L. Clark, 2006
© Библейско-богословский институт
св. апостола Андрея, 2009
Ул. Иерусалимская, д. 3, Москва, 109316, Россия
standrews@standrews.ru, www.standrews.ru
Содержание
Предисловие...........................................viii
Введение...............................................х
Часть первая
Что стряслось с научной фантастикой?
Глава 1. Обвинение против научной фантастики...........1
Глава 2. В защиту научной фантастики...................8
Часть вторая
Тексты
Глава 3. Наполеон Ноттингхильский.....................28
Глава 4. Человек, который был Четвергом...............37
Глава 5. Шар и крест..................................42
Глава 6. Перелетный кабак.............................51
Глава 7. Восстание дистрибутистов.....................58
Глава 8. Возвращение Дон Кихота.......................61
Часть третья
Темы
Глава 9. Национализм и евреи..........................67
Глава 10. Женщины и мужчины...........................78
Глава 11. Средневековье, война, идеалы человечества...86
Глава 12. Дистрибутизм и анархия......................98
Глава 13. Дарвинизм — научный и социальный...........108
Глава 14. Животные и царь зверей.....................130
Глава 15. Добродетели земные и внеземные............149
Глава 16. Чудеса и религия..........................162
Заключение. Взгляд в прошлое........................176
Примечания..........................................189
Г. К. Честертон: библиография.......................239
Аннотированный указатель............................243
Памяти Н. Л. Трауберг, из чьих рук
мы все получили Честертона,
посвящает эту работу переводчик
Предисловие
В этой книге сошлись три интересных для меня темы: фанта-
стика, Честертон и философия. Ссылки на академическую фило-
софию я свел к минимуму, хотя все же старался обсудить не только
образы и афоризмы Честертона, но и его аргументы, а в чем-то и
поспорить с ним. Сам Честертон был блистательным философом
неакадемического склада (об этом мы еще поговорим) и вполне
мог получить признание в академических кругах. Ему предлагали
кафедру английской литературы в Бирмингемском университете,
но он предпочел остаться свободным журналистом и писателем1.
Его книга о Фоме Аквинском, которая до сих пор служит наилуч-
шим введением в мировоззрение этого мыслителя, была написана
практически без подготовительных исследований. Как известно,
продиктовав уже половину черновика, Честертон послал секретаря в
Лондон «за книгами», просмотрел научную литературу без особого
интереса и даже не сделал выписок2. Еще бы — ведь он успел про-
честь, осмыслить и запомнить множество текстов на разных языках.
У меня память устроена иначе3, так что я на протяжении долгих лет
собирал выписки и черпал вдохновение в книгах Честертона, читая
и перечитывая их. Требовалось также поместить суждения Честер-
тона в исторический контекст, выявить литературные параллели.
Некоторые имена, Уэллса или Уайльда, например, до сих пор не
нуждаются в комментариях, но какие ассоциации вызывают Уолтер
Лонг, инцидент на Доггер-Банке или некто Ф. Э. Смит*?
Его прозрения и даже иллюзии, пусть самые вызывающие и воз-
мутительные (умел он и возмущать, и бросать вызов) заслуживают
внимательного изучения, и даже когда Честертон выстраивает ар-
гументацию как профессиональный философ (а это бывает чаще,
чем кажется на первый взгляд), среди четких доводов искрятся
метафоры, пробуждающие воображение читателя. С годами
Об этих ассоциациях мы прочтем далее в книге. Здесь и ниже все подстранич-
ные примечания (они отмечены звездочками) сделаны переводчиком. Приме-
чания автора имеют в основном библиографический характер и так же, как в
оригинальном издании, вынесены в конец книги. - Прим, перев.
ix
Предисловие
жанр научной фантастики сделался более «книжным», о чем наш
автор мог бы пожалеть, но любовь к приключениям, к чудесному
и к поиску ответов на жгучие вопросы о «жизни, мире и обо всем
на свете» все так же одушевляет этот жанр, как у Честертона. И
философия сделалась более специальной, однако призвание ее
все то же: исследовать мир и мнения людей. А что касается мета-
физических или этических расхождений, получать удовольствие
от крепко сбитого сюжета или аргумента Честертон умел и в том
случае, когда отнюдь не разделял мировоззрение автора, как не
разделял он мировоззрение Омара Хайяма4.
О научной фантастике, Честертоне и философии я не раз уже
писал в различных статьях.* Досуг для завершения этой работы я
урывал от «солидной» работы, посвященной творчеству поздне-
античного философа Плотина. К Плотину Честертон проявляет
интерес лишь в своих поединках с настоятелем собора св. Павла
У. Р. Инджем (1860-1954), который много и со знанием дела писал
о Плотине — впрочем, негодование Честертона было вызвано
другими причинами, а не пристрастием Инджа к Плотину5. Од-
нако мировоззрение этих двух оппонентов, Инджа и Честертона,
оказалось гораздо более схожим, чем согласился бы признать
Честертон; не менее близки их методы работы: оба не соизволяли
перечитать и выправить свою рукопись! Что же касается моей
рукописи, мне, как обычно, помогали родные, друзья и коллеги,
в том числе Стрэтфорд Колдекот, Саймон Конвей Моррис, Энди
Сойер, Сэмюэл Кларк, Джулия Стэплтон, Панайота Вассилопулу
и в особенности Джилиан Кларк, моя жена.
"Orwell and the Anti-Realists" in Philosophy 67 (1992): 141-54; How to Live Forever:
Science Fiction and Philosophy (Routledge, 1995); "Alien Dreams — Kipling" in: Da-
vid Seed, ed. Philosophy and Technology (Cambridge University Press, 1995); «Sub-
stance: Chesterton's Abyss of Light" in Proceedings of the Aristotelian Society Supple-
mentary, vol. 95 (1995): 1-14; "How Chesterton Read History" in Inquiry 39 (1996):
343-58; "How and Why to Be Virtuous" in Personalist Forum 13 (1997): 143-60; "Psy-
chopathology and Alien Ethics" in: Edward James and Farah Mendlesohn, eds. The
Parlament of Dreams: Conferring on Babylon 5 (Reading: Science Fiction Foundation,
1998); "Conducta decente hacia los animales: un enfoque tradicional" in Teorema 18,
No. 3 (1999): 61-83; "The End of the Ages" in: David Seed, ed. Imagining Apocalypse:
Studies in Cultural Crisis (Macmillan/St. Martin's Press, 2000); "From Biosphere to
Technosphere" in Ends and Means 6 (2001): 3-21; "Deep Time", the Abbot Memorial
Lecture for 2001, in: George Ellis, ed. The Far Future Universe (Philadelphia: Temple-
ton Foundation Press, 2002); "Science, Chesterton and the Will of the Creator" in:
Martin Stone, ed. Reason, Faith and History: Essays for Paul Helm (Ashgate, 2006);
и "Science Fiction and Religion" in: David Seed, ed. Blackwell Companion to Science
Fiction (Blackwell, 2005).
Введение
Г. К. Честертон (1874-1936) более всего известен своими расска-
зами о патере Брауне, где на редкость осведомленный о темной
стороне жизни (и о многом другом) католический священник
выступает в роли детектива-любителя; стихотворениями, эпиграм-
мами, высмеивающими наиболее претенциозные высказывания
политиков, и, думается, своими путеводителями по мирам Фомы
Аквинского, Блейка, Чосера и Диккенса. Его заклятый друг и
пожизненный противник Бернард Шоу остроумно обозначил
Честертона как половину сказочного чудища Честербеллока1.
В пору войны строки из его «Лепанто» и Баллады о белом коне
вновь твердили наизусть в окопах и цитировали в передовицах
«Таймса». Он с гордостью называл себя журналистом, католи-
ческим апологетом и верным мужем, а его порой принимали за
империалиста, ханжу или пьяницу. Все три обвинения абсурдны,
как и оскорбительный приговор Джорджа Оруэлла: «Писатель
с заметным талантом, который свою восприимчивость и свою
интеллектуальную честность принес в жертву католической
пропаганде»2. Вернее было бы определить Честертона как ориги-
нального и серьезного философа (и таких немало найдется среди
мыслителей, не принадлежащих к академическому кругу или все
еще не признанных этим кругом), как демократа и поэта. Среди
наиболее существенных книг о Честертоне я назову: Ian Boyd The
Novels of G. K. Chesterton (1975); Margaret Canovan G. K. Chesterton:
Radical Populist (1977); J. D. Coates Chesterton and the Edwardian Cul-
tural Crisis (1984); Michael Coren Gilbert: The Man Who Was Chesterton
(1989); Ian Crowther Thinkers of Our Time: G. K. Chesterton (1991);
Christopher Hollis The Mind of Chesterton (1970); Stanley Jaki Chester-
ton: Seer of Science (1986); Hugh Kenner Paradox in Chesterton (1947);
Quentin Lauer G. K. Chesterton: Philosopher without Portfolio (1988) и
Joseph Pearce Wisdom and Innoncence (1996). Кеннер, Лауэр, Джеки,
Кэновен и Бойд в особенности отдают должное глубине мысли
Честертона и его ценным открытиям. Основными источниками
по его биографии остаются Автобиография (1936) и биография,
Введение
xi
написанная Мейзи Уорд (Maisie Ward, / Gilbert Keith Chesterton/,
London: Sheed&Ward, 1944).
Он также придумал множество увлекательных и сложных
сюжетов, вошедших в сокровищницу фантастики3. Собрание его
эссе и рассказов, изданное Мери Смит под названием Daylight and
Nightmare (New York: Dodd, Mead & Co, 1986), включает несколько
«фантазий», то есть притч, не притворяющихся наукообразными;
прологи к Наполеону Ноттингхилъскому и к роману Шар и крест
часто рассматриваются как своего рода научная фантастика.
Ни один из его романов нельзя отнести к научной фантастике в
точном смысле слова, поскольку в сюжете не используются «на-
учные» открытия или гипотезы, но в них мы нередко обнаружи-
ваем мотивы, которые ныне считаются едва ли не обязательными
для этого жанра. К тому же, именно такими книгами увлекаются
авторы научной фантастики, да и ее читатели.
В любой своей книге Честертон утверждает, что мы в состоянии
представить себе иной образ жизни и более разумный уклад, что
дела могли бы обстоять и не так, как «в реальности». С другой
стороны, он всегда восхищается человеческим родом, не забывая
присущих этому роду недостатков.
Да, все могло бы сложиться иначе. Говоря словами Честертона,
средневековые спекуляции на тему, каким бы мог стать мир, если б
Ева не отведала яблоко, кажутся ныне «старомодными»4, но для
христиан той эпохи речь шла «о праве и восторге выбора, и они
понимали, что праматерь могла поступить по-другому». «Величай-
ший из схоластов посвящал целые тома подробнейшему описанию
мира, в котором мы жили бы, если б Адам не вкусил яблоко; он рас-
суждал о королях, законах, детях, животных и планетах непадшего
мира. Столь явственно чувствовал он возможность другого выбора
для Адама, что обрел полноценное, стереоскопическое видение
другого мира, того мира, который после уже не мог состояться»5.
Изменились бы даже природные явления. «Дерево дает плод, ибо
оно — волшебное. Река бежит с гор — она заколдована. Солнце
светит — заколдовано и оно»6. Все, что кажется нам безусловно
реальным, возьмет вдруг и исчезнет. А то, к чему мы привыкли,
из скучного превратится в чудесное, если только мы совершим
кругосветное путешествие, чтобы увидеть все словно в первый раз7.
Человечество, «просто человечество», прекрасно: в этом с
Честертоном не соглашались основатели научной фантастики,
Уэллс и Стэплдон, для которых обычный человек не был ни вполне
Введение
xii
человеком, ни тем более чем-то достойным восхищения. В их тех-
нологическом будущем отводилось место для наиболее одаренных,
а большую часть своих современников (вместе с предками) эти
авторы приравнивали к животным. В духе Ницше человечество
рассматривалось как переходная стадия между обезьяной и сверх-
человеком8. Возможности прогресса Честертон не отрицал9, но, по
его мнению, потомки могут считаться «лучше» предков только
при условии, что они остаются людьми.
«Нельзя ожидать, что мы будем с уважением относиться к огром-
ному существу, если оно хоть как-то не соответствует нашим пред-
ставлениям. Ведь если оно не отвечает нашему представлению об
огромной величине, то мы даже не можем назвать его огромным...
Если Сверхчеловек более человечен, чем люди, то, очевидно,
они в конечном счете обожествят его, даже если для начала они
его убьют. Но ежели он всего лишь более сверхчеловечен, они,
наверное, будут к нему совершенно безучастны, как и к любому
другому бессмысленному чудищу....
Сверхчеловек, если он не добрый человек, просто большой
негодяй»10.
Его собственная концепция истории, отрицавшая неизбежность
«прогрессивных» превращений, позволила Честертону разглядеть
преимущества прошлого: «Главная задача истории — показать
нам, как человек бывает велик и прекрасен в обстоятельствах, со-
вершенно чуждых и даже противоположных нашим»11.
В изложении своего младшего брата Сесиля Гилберт иногда
выглядит более «махровым» реакционером, чем он был на самом
деле, зато Сесиль точно определяет «новую религию», против
которой борется Гилберт:
Все великие авторы /XIX/ века преисполнены идеей прогресса — верой в
то, что мир становится все лучше и лучше. Такие разные по своим взглядам
и темпераментам люди, как Шелли и Маколей, ни на миг не усомнились в
прогрессе. Поспособствовало этой вере и распространенное искажение
дарвиновской теории эволюции: биологическая гипотеза, предполагавшая
вероятность каких-то причин, под влиянием которых организмы приспоса-
бливаются к окружающей среде, у поэтов и ораторов превратилась в обе-
щание окончательного торжества добра над злом, хотя ни один ученый не
позволит себе использовать слова «добро» и «зло». Теннисон восторгался тем,
как человек «Стремится ввысь, от твари очищаясь/И гонит из души и тигра,
и мартышку» — пока неторопливый прогресс не уподобит всех и каждого
принцу-консорту! Итак, прогрессивный эволюционизм сделался религией, а
мистер Честертон возглавил борьбу против этой ереси в своем поколении12.
Введение
xiii
Большинство рассказов и эссе Честертона были написаны
впопыхах, для уплаты личных счетов и покрытия расходов по
унаследованному от брата журналу. В одном из эссе «во славу
эфемерности» он писал:
Хотя я не понимаю людей, которые серьезно относятся к литературе,
любить их я вполне готов. Из любви я советую им не совать нос в эту книжку,
собрание торопливых и сырых очерков на текущие, чтобы не сказать проле-
тающие мимо темы, причем опубликовать эти очерки мы решили именно в их
первоначальном, то есть необработанном виде. Написаны все они в последний
момент, сданы за минуту до крайнего срока, и, полагаю, человечество не
было бы потрясено до основания, если б я опоздал с каким-нибудь эссе и оно
вовсе не увидело бы света. Пусть они идут в мир и пусть их несовершенства
обрушатся на их голову — точнее, на мою. Слишком очевидны их изъяны, и
корректорский карандаш тут не спасет. Тут разве что динамит помог бы...
Когда я перечитываю эти заметки, больше всего меня раздражает, как
долго я добираюсь до цели: право же, досуга не хватило, чтобы думать и
писать побыстрее. Порой я трачу две-три страницы, чтобы передать мысль,
которую следовало бы сжать в эпиграмму, только вот времени для эпиграмм
и не нашлось'3.
Но даже «эфемерные» произведения такого живого и обшир-
ного ума представляют немалый интерес. Честертон постоянно
возвращается к одним и тем же проблемам, рассматривая их в
иных ракурсах.
Для моей работы наиболее важны романы Наполеон Ноттинг-
хильский (1906), Человек, который был Четвергом (1908), Шар и Крест
(1910), Перелетный кабак (1914), Человек, который слишком много знал
(1922), Охотничьи рассказы (1925) и Возвращение Дон Кихота (1927).
Баллада о белом коне, стихотворная повесть, и еще неко-
торые стихотворения также будут рассмотрены в этой книге. Нам
понадобятся Жив-человек (1912), некоторые рассказы (в том числе из
сборника Daylight and Nightmare), философские экскурсы в книгах
Еретики, Ортодоксия, Вечный человек, Краткая история Англии, Что
стряслось с миром?, Фома Аквинский, Контуры здравого смысла и ряд
эссе, в особенности из сборников Людская смесь и Пристрастие не
причуда. В настоящее время Ignatius Press переиздает полное собра-
ние сочинений Честертона, однако я с благодарностью пользовался
сайтом Американского Честертоновского общества (http://www.
chesterton.org) и сайтом Мартина Уорда (http://www. dur.ac.uk/
martin.ward/gck/books) в поисках малодоступных текстов. Не-
малую помощь оказал мне и онлайновый магазин http://dogbert.
abebooks.com. Все же порой мне приходится цитировать из вторых
Введение
xiv
рук, и, боюсь, иногда я вырываю слова Честертона из контекста. С
другой стороны, эти широко разошедшиеся цитаты, которые так
редко сверяют с его текстом, служат наилучшим доказательством
популярности и влияния Честертона. Иные его афоризмы пре-
вратились в пословицы, их приписывают анонимному автору или
коллективной мудрости человечества.
Хорхе Луис Борхес, Карел Чапек, Джон Кроули, Нил Гейман,
Мери Джентл, К. Э. Лафферти, К. С. Льюис, Джерри Пурнелл, Тим
Пауэрс, Терри Пратчетт, Дж. Р. Р. Толкин, Чарльз Уильямс, Джин
Вулф и Джон С. Райт признавали его влияние14 и радовались его
прозрениям. Найдутся «следы Честертона» и у таких авторов, как
Пол Андерсон, Альфред Бестер, Джеймс Блиш, Грегори Бенфорд,
С. Дж. Черри, Аврам Дэвидсон, Филипп К. Дик, Гордон Диксон,
Уильям Гибсон, Уолтер М. Миллер, Майкл Скотт Роэн, Роберт
Шекли, Кордвейнер Смит, Л. Нил Смит и у многих других. Но
главная моя задача — не эти следы обнаруживать и уж тем более
не изучать перечисленных авторов, но предложить вам прочесть
Честертона как писателя-фантаста, как автора, сочетавшего по-
пулярный жанр с серьезными размышлениями о мире и человеке.
Прежде всего нужно спросить себя, насколько абсурден такой
подход. Разве сам Честертон согласился бы на такую характеристи-
ку? Ведь он решительно возражал против утопических построений
Уэллса (хотя читал их с удовольствием). Как же можно превращать
Честертона в своего рода Уэллса?
Часть первая
Что СТРЯСЛОСЬ С НАУЧНОЙ ФАНТАСТИКОЙ?
Глава 1
О&ВЮРЕММЕ лфожкф КЯУЧКОЙ ФЯМЯТЯСЯТИКК
Род людской, а к нему относится немалая толика моих читателей, от
века привержен детским играм и вовек не оставит их, сердись не сердись те
немногие, кому почему-либо удалось повзрослеть. И есть у детей-человеков
излюбленная игра под названием «Завтра — небось не нынче»; шропширцы
из глубинки именуют ее «Натяни-пророку-нос». Игроки внимательно и по-
чтительно выслушивают умственную братию, в точности предуказывающую
общеобязательное будущее. Потом дожидаются, пока братия перемрет, и
хоронят их брата с почестями. А похоронивши, живут себе дальше как ни в
чем не бывало своей непредуказанной жизнью. Вот и все, но у рода людского
вкус непритязательный, нам и это забавно.
Подобное вступление к первому опубликованному ро-
ману Честертона, Наполеон Ноттингхилъский, могло бы
показаться решительным манифестом против футуро-
логических фантазий, то есть обычной манеры экстраполировать
современные обычаи в будущее. Для такого манифеста имелись
две причины: во-первых, Честертон хорошо знал, что любые
обычаи по природе своей преходящи, любая тенденция доходит
до своего логического предела и сменяется другой, чаще всего,
чем-то непредсказуемым; во-вторых, Честертон полагал, что
будущее, именно в силу своей непредсказуемости, оставляет про-
стор для воображения. «Я могу скроить будущее по своей узкой
мерке, но прошлое остается бурлящим и неукротимым, как все
человечество»1. Описывая будущее, автор пытается ускользнуть
от прошлого2 и все же не может исключить влияния прошлого
на придуманное будущее. Обсуждая труд Коббета, Честертон
писал: «Все окружавшие его реформаторы и революционеры с
Перевод В. Муравьева.
Часть I. Что стряслось с научной фантастикой?
2
энтузиазмом планировали будущее, но жили в прошлом. Пред-
сказанное ими будущее с точки зрения грамматики — будущее-
в-прошедшем»3. И снова: «Никто не может ничего напророчить
о будущем ни одного живого существа, разве что попытается
собственным воображением исправить прежние ошибки или
осуществить нынешние желания»4. Фантазии о будущем мало что
поведают нам о будущем и очень многое о том времени, когда они
были сочинены. Эту мысль уже сформулировал Уильям Гибсон в
сюжете, в котором начинают сбываться пророчества глянцевых
журналов 30-х годов5. В качестве примера непредсказуемости
будущего Честертон ссылался на спор Гексли с Гладстоном: «бу-
дущее оказалось бы для них большой неожиданностью»6. Гексли
высказал два утверждения: во-первых, он полагал, что никто
никогда не подвергнет сомнению ценности справедливости и
милосердия, во-вторых, он верил, что будущее избавится от суе-
верий, а в итоге «произошел бунт против христианской морали,
а мистицизм вернулся с триумфом — не только христианский
мистицизм, но и мистицизм безо всякого христианства, мисти-
цизм как таковой, с полнолуниями и полумесяцами, заклятиями
и талисманами»7. Не слишком точными оказались и догадки
Уэллса в Anticipations (1901): создание боевой авиации он пред-
сказал «вероятно, до 1950 года»8, а вскоре после 1904 надеялся
увидеть в широком употреблении «легкий, мощный двигатель,
относительно бесшумный, надежный в ходу, безвредный для чув-
ствительного обоняния и вполне подходящий для использования
на транспорте». Когда бы так!9
Мир никуда не продвигается — ни в том смысле, какой подразумевали бы-
лые оптимисты-прогрессисты, ни даже в том смысле, который подразумевали
былые реакционеры-пессимисты. Не выйдет из него ни Дивный Новый Мир,
с ужасом и отвращением описанный мистером Олдосом Хаксли, ни Новая
Утопия, с восторгом нарисованная мистером Гербертом Уэллсом. Мир таков,
каким видели его святые и пророки, он не становится ни лучше, ни хуже, он
качается и шатается, вот что он делает. Если предоставить мир самому себе,
он не изменится; усилиями подлинных реформаторов, обладающих истин-
ной философией и религией, он мог бы во многом стать лучше, возможно,
надолго стать лучше. Но и это улучшение не будет прогрессом, не будет
даже процессом — это лишь очередная мода, кратковременная, как и всякая
мода. Наша жизнь меньше всего похожа на лестницу и гораздо больше — на
детскую качалку10.
Поспорить с футуристами всегда приятно. Отвечая на их «Ма-
нифест», Честертон порадовался тому, что своими противниками
Глава 1. Обвинение против научной фантастики
3
ФУТУРИСТЬ1 на Равных основаниях считают либеральную политику
и христианскую мораль:
Приятно отметить, что при всех злосчастных раздорах между крестом и
колпаком свободы, мелкие мегаломаньяки вроде этих всегда объединяют их
в качестве объектов своей бессильной ненависти. Они (то бишь футуристы)
«прославляют войну — единственного санитара человечества — милитаризм,
патриотизм, разрушительный анархизм, прекрасные убийственные идеи, а так-
же презрение к женщинам». Они призывают «уничтожить музеи и библиотеки,
сражаться против морали, феминизма и всяческой утилитаристской трусости11.
Подобные фашизоидные фантазии редко проникают в бо-
лее позднюю фантастику, за исключением антиутопических
альтернативных историй, однако многие авторы, по-видимому,
разделяют убеждение Бернарда Шоу: «Все мы — эксперимент по
созданию бога» и полагают, что «бога не будет, если мы сами его
не породим»12. Беда с рукотворными богами, как напоминал Че-
стертон, заключается в том, что из них не выйдет Бога с большой
буквы. С тем же успехом сирота мог бы попытаться родить себе
папу с мамой — ради такой задачи нужно направить вспять ход
времени13. В противном случае рукотворный бог превращается в
тирана местного разлива14 и ему поклоняются лишь потому, что
слепо чтят силу, не спрашивая о ее источнике и цели.
С научной фантастикой Честертона разлучает и его склонность
искать прозаические объяснения. Если из запертого сейфа похитили
драгоценность, он позволит персонажам обсуд ить теории телекинеза
и пространственных дыр, но в ответе мы найдем ловкость рук или
магнит школьника15. Если человек бесследно исчезает, значит, он
скрылся по подземному ходу или упал в тайный колодец. Если в
роли убийцы выступает невидимка, то он невидим лишь, так сказать,
социально16. Честертон решительно отвергает использование в детек-
тивных сюжетах страшных тайных обществ, «ветвящихся по всей
земле из центра в Москве или Тибете». «Нечестно приглашать на
помощь шпионов с края земли, это все равно, что вызывать духов из
бездны, если духи не появлялись еще в прологе. Конечно, запас таких
вспомогательных персонажей неисчерпаем»17. Подобные сюжетные
ходы Честертон осуждает не как противоречащие вероятности—все
на свете возможно — но как нарушающие строгие пределы искус-
ства: «Всем известно, что в мире хватит шпионов и злобных духов для
убийства вполне здорового и крепкого викария, но драма детектива
состоит в том, чтобы покончить с викарием прилично и экономно,
соблюдя классические единства места и времени».
2 Перевернутое время
Часть I. Что стряслось с научной фантастикой?
4
Ему было близко викторианское «подлинное, детское изумле-
ние перед такими вещами, как паровой двигатель и телефон.
Именно детское — изобретения воспринимались как игрушки.
К несчастью, научные сказки со временем сделались слишком
научными и недостаточно сказочными»18. Честертон неодно-
кратно подмечал, что механизмы служат не для освобождения,
а для пущего угнетения, а потому не ждал ничего хорошего от
дальнейшего развития в этом направлении.
Готов признать, что многие вещи с помощью машин производятся успеш-
нее... Однако машины уже используются для производства огромного коли-
чества никому не нужных вещей. Машины используются для производства
новых машин, которые в свою очередь будут производить ненужные вещи.
Или же с помощью машин будут вместо хороших и нужных вещей произво-
дить вроде бы нужные, но скверно сделанные19.
Ему бы по душе пришлись хоббиты, которые «терпеть не мог-
ли... устройства сложнее кузнечных мехов, водяной мельницы и
прялки»20, хотя и железные дороги он любил21, а уж как уважал
уличные фонари! В его рассказах редко найдешь более сложное
приспособление, чем надутый горячим воздухом шар-цеппелин.
В его проблесках будущего лошадки все так же тянут неспешные
кэбы, а молоко можно купить на семейной ферме. «Бессловесная
прислуга Смайса», заводные куклы, которые «растапливают ка-
мин и подают вино или расписание поездов, куда проворнее, чем
любой слуга из плоти и крови», не связаны с детективным сюже-
том — напротив, подчеркивается, что автоматы не могли спасти
жизнь своего создателя22. В другой истории патер Браун осаживает
энтузиаста, восхваляющего детектор лжи: «Совершенной маши-
ной, хочешь — не хочешь, управляет несовершенная машина»
(то бишь человек) и потому, хотя солгать механизм не может, не
может он и сказать правду23. Когда Честертон изобретает летучий
яд, действующий в тот момент, когда вспыхивает пропитанная
зельем спичка, то использует свое изобретение для разговора о ме-
тафизике и английских манерах24. Теория Дарвина для него давно
вышедшая из моды гипотеза либо опасное социальное учение (об
этом ниже). Даже если персонажи Честертона высаживаются на
дальнем берегу или еще более дальней планете, сразу же выясня-
ется, что они просто не узнали привычную местность и, как всегда,
попали в родную Англию. Когда персонаж говорит о покорении
планет и звезд (об этом неоднократно заходит речь в сборнике
Глава 1. Обвинение против научной фантастики
5
«Поэты и безумцы»), то звезды именуются «неподвижными», ибо
так они выглядят с Земли (да и кончил этот персонаж безумием).
Для Честертона совершенно естественно предположение, будто
Господь каждое утро велит солнцу подняться вновь и каждый
вечер вызывает на «бис» Луну25. Все его истории разыгрываются
в привычных для человечества декорациях.
В Балладе о белом коне старый король Альфред предсказывает
возвращение «бессмертного язычника, печальней океана», того,
кто проповедует бессмысленную вселенную и неизбежность по-
ражения.
Страшные солнца стиснули нашу звезду,
Сорняки заглушили цвет,
Как мала и мила Земля
Под грозной громадой небес.
- Зелень злобная мха ползет
И под ней уж не виден мел26.
Под это описание порой подходит современная фантастика, к
примеру, будущее Олафа Стэплдона — постепенная и неуклонная
деградация нашего нынешнего мира: суть творчества Стэплдона
в невозможности реализовать наши идеалы и мечты. В подобных
эпосах можно отыскать и более оптимистические, даже честерто-
новские мотивы27, однако подражатели Стэплдона предпочитают
все более расширять пространство и время, все меньше смысла
находя в упованиях маленького человечка. А Честертон любил
этот мир и отвергал лживую бесконечность неограниченного
пространства и времени. Нельзя судить, «приятнее ли было бы
родиться на другой планете или же в обличии пса или слона»28.
Воображение Честертона вращается вокруг неподвижного по-
люса — порядка природы, времени и места, где ему довелось
родиться. «Нависшие башни высоких небес» дивны, однако даже
им он не позволит принизить наш дух.
Под глобальными иллюзиями космополиса, с его империями и агентством
Рейтер, скрыта подлинная жизнь людей, в центре которой — это дерево, этот
храм, собранный урожай или застольная песня. Неведомая, непонятая жизнь.
Из своего блистательного мещанства эта жизнь с насмешливой улыбкой взирает
на триумфально проносящуюся мимо цивилизацию автомобилей — пусть себе
обгоняет время, пожирает пространство, гонится за всем, ничего не замечая,
пусть мчится с ревом на завоевание галактик — все равно, и в той империи
солнце заговорит с акцентом кокни, и на звездах раскинутся предместья29.
2*
Часть I. Что стряслось с научной фантастикой?
6
С точки зрения Честертона, техника и наука не в силах из-
менить общественный порядок. Его персонажам порой удается
невозможное (съесть свою шляпу, поджечь Темзу, научить свиней
летать, мало ли что происходит в Охотничьих рассказах), однако
осуществляют они это не с помощью технических фокусов, а
строго придерживаясь смысла старинной поговорки. На закате
или на пустынном берегу человек может вдруг ощутить некую
«зловещую атмосферу», но это — субъективное чувство.
Впервые она заметила кое-что, неизбежно кажущееся западному глазу на
Востоке неестественностью естества, ненатуральностью натуры. Обрубленные
скучные ростки опунций — что общего они имели с цветущими английскими
ветвями, на которые словно присели легкие бабочки... Какой-то ил, какая-то
трясина; нет, не растительность, а плоские, нудные камни30.
Пейзаж чуждой страны? Нет, всего лишь отражение охватив-
шего героиню пессимизма (плюс к этому обычная для Честертона
«ботаническая» ошибка — опунцию он почему-то счел эндемиче-
ским растением Ближнего Востока). Разноцветные бутылочки в
витрине аптеки сулят чудеса, но однажды эти чудеса оказываются
скомпрометированы открытием: на самом деле аптека поставляет
запрещенную выпивку богатым клиентам (Перелетный кабак), а
в другом случае (в Наполеоне Ноттингхилъском) эти чудеса ярко
расцвечены фантазией Уэйна31. В обоих случаях наука химия
не имеет к сюжету ни малейшего отношения. Великолепные
павлиньи деревья, которые в «Деревьях гордыни» (1923) кажутся
чудовищами-птицеедами, действительно оказались смертоносны-
ми и ядовитыми, но что с того? Топор дровосека покончит с ними32.
В малоизвестном рассказе «Рай человекорыб» (1925)33 Честертон
рисует подводные селения, управляемые бизнесменом, который
поставляет в них кислород. Но это лишь сон, даже не видение, и
намек прозрачен: в ближайшем будущем мы окажемся во власти
анонимных дельцов, которые контролируют запасы воды.
В любой ситуации, к добру или худу, природа человека оста-
ется неизменной. «Мы уже вдоволь начитались страшилок и
сенсационных статей про седобородого профессора с безумными
очами, как будто идеалиста, на самом же деле — клинического
сумасшедшего, который изобретает лучи смерти или смерто-
носную взрывчатку или еще какое-нибудь орудие уничтожения,
столь ужасное, что все народы оцепенеют от страха и наконец-то
наступит — будет навязан — всеобщий мир»34. Но нет, говорит
Глава 1. Обвинение против научной фантастики
7
Честертон, подобные угрозы не могут устрашить человечество,
и более того — не должны его устрашить: «Хранить мир лишь из
страха перед смертоносными лучами профессоров или пытками
тиранов означало бы ежедневно умирать тысячью смертей и все
же не уберечься от смерти». В подобных «страшных сюжетах»
(которые он, как и все нормальные люди, читал с удовольствием)
Честертона возмущала клевета на человека и мироустройство.
Хотя Честертон не разделял мнение сектантов, почитающих от-
цом научной фантастики самого дьявола, возможно, сектанты не
были уж вовсе не правы. С тех пор мы стали свидетелями немысли-
мых злодейств и преступлений, которые начинались с утверждения
той или иной концепции будущего и отречения от прошлого —
«устаревшего», «проклятого» прошлого. Небольшая группка людей
претендовала на знания и власть, отводя остальным роль винтиков,
пушечного мяса или животных на бойне. Видели мы также, на что
способны люди, презирающие плоть, особенно если—не дай Бог! —
это презрение искренно и не сдерживается тщательным воспитанием
и образованием. Истинная религия не уходит от повседневности, она
упрочняет узы с обычным и будничным, а не стремится к сектантской
возвышенности и узости. Зачем нам Бог «где-то»? Он—рядом с нами.
Нельзя отвергать земную жизнь во имя надуманной духовности. У
Рэя Бредбери есть рассказ35, в котором священник убеждается, что к
греху способны лишь тела, а потому бестелесные марсианские души
невинны. Артур Кларк также предполагал36, что «чистый разум»,
освобожденный от материальных уз, сможет увидеть «все как есть».
Жанр «киберпанка», вошедший в моду с «Нейромантом» Гибсона
(Neuromancer, 1984), создает «виртуальную реальность» и смакует
свободу человека от того, что в подобных фантазиях пренебрежи-
тельно именуется «мясом»37. Авторы этих выдумок превыше всего
ставят «чистый разум» и приписывают верующим людям желание
превратиться в нечто подобное. Но это скорее навеянный опиумом
кошмар, нежели греза, и осуществляется это желание изощренной
технологией, а не смиренной молитвой. Верующие как-то больше
склонны молиться о том, чтобы «действовать справедливо, любить
дела милосердия и смиренномудренно ходить пред Богом»38. Ин-
терес к эзотерике и всему неестественному питается нашей горды-
ней39. В таких грехах Честертон, насколько мне известно, никогда
не обвинял Уэллса и всю жизнь оставался его искренним другом,
почитателем и противником в споре. К современной фантастике
он мог бы отнестись намного суровее.
Глава 2
(В злщмту йлучйой флйлглспмкй
Ивее же наш чрезвычайно здравомыслящий автор имеет
право считаться предтечей жанра научной фантастики
(в его времена предпочитали термин «научный роман»
или «философская притча»). Прежде всего обратим внимание
на странный и страшный вымысел, к которому проявляют такие
способности его персонажи. Далее этот вымысел получает про-
стое или, во всяком случае, прозаическое объяснение, причем
сам Честертон обнаруживает не меньшую, чем его противники и
персонажи, склонность к экстраполяциям и преувеличениям. И,
наконец, предвестия научной фантастики очевидны в стремлении
Честертона провидеть способы изменить наш мир. Все эти эле-
менты и поныне обнаруживаются в научной фантастике: авторы
создают фантастических существ, выдумывают события и сцены,
но долг велит им приводить естественные объяснения, даже если
эти объяснения окажутся не совсем научными. У Честертона прак-
тически отсутствуют инопланетные чудища и новаторские для его
времени изобретения (разве что мы зачтем ему павлиньи деревья,
роботов Смайса, воздушный шар в форме замка, летающую ма-
шину профессора Люцифера или отравленные спички), зато он
любит живописать чудеса и радуется, как ребенок, подыскивая
разгадку. «Где бы вы ни увидели людей, коими правит тайна, в этой
тайне заключено зло. Если дьявол внушает, что нечто слишком
ужасно для глаза — взгляните»1. Эту мысль он повторяет вновь и
вновь: «Если человек искренне верит, что его осенила идея, он по-
старается объяснить эту идею. Только шарлатан, у которого нет ни
идеи, ни озарения, попытается вывернуться: мол, его идея слишком
сложна, слишком утончена для объяснений»2. Особняком стоит
его пьеса «Колдун», в которой фокуснику пришлось изобретать
прозаическое объяснение своего сверхъестественного спектакля,
чтобы спасти от помешательства юного американизированного
ирландца3.
Главное чувство при этом — радость: чем прозаичнее, тем пре-
краснее. С помощью таких объяснений Честертон открывает нам
Глава 2. В защиту научной фантастики
9
глаза на дивную естественность и повседневность, где могут про-
исходить замечательные неожиданности. Если таинственный край
у пределов Земли окажется нашей родиной, что ж горевать? Это
больше, чем открытие — это откровение. Хилари Беллок сочинил
комедию ошибок (Тише, за нами следят), в этой пьесе действие про-
исходит в будущем, где для перемещения требуется некий редкий
элемент, и все же никаких чудес в этом будущем не отмечается.
Напротив, Беллок стремится показать, что даже существенные
социальные перемены (так, в его обществе лучшую и наиболее
компетентную часть парламентариев составляют женщины) все
же не уничтожат мошенничества и тайных сделок. Комедия вышла
у него смешной, однако не слишком радостной4. Зато Честертон
чудесен, а потому ближе к духу научной фантастики, чем с виду
более «научная» и «футуристическая» сатира Беллока.
Повседневную жизнь Честертон описывает как нечто непости-
жимое и полное неожиданностей. Еще в ранней юности, учась в
Школе Искусств (Slade School of Art)5, Честертон породил персо-
нажа, который будет появляться в его текстах вновь и вновь, кое-
чем (по крайней мере, своим «настроением») напоминая самого
Честертона.
Каждый кусочек зелени был живым, из земли торчали копья и пики фанта-
стических армий. Молчание оглушило меня гулом деловитого труда, пожирания
пищи, размножения... Я поднял глаза — и поспешил зажмуриться, словно от
удара. Высоко в пустом небе сверкало и струилось страшное пламя, которое
ослепляло, только что не выжигало мне глаза, едва я осмеливался их раскрыть.
Много лет я прожил под нависшей кометой Апокалипсиса, но никогда еще не
переживал этого чувства: люди едят и пьют, покупают и продают, женятся и
выходят замуж и над всеми висит в небе нечто, на что нельзя поднять взор.
Какое мужество надо иметь, чтобы жить!6
Персонаж, произносящий этот монолог, как и герой Жив-
Человек, может показаться нам человеком эксцентричным, в чем-то
похожим на тех лунатиков, которых с непревзойденным терпени-
ем описывает Оливер Сакс7. Этих героев не следует отождествлять
с Честертоном; скорее, это идеальные проекции определенных
аспектов и состояний его более «заурядной» человеческой при-
роды, и он готов был допустить, что не он, а эти персонажи ока-
жутся «нормальными» (не в лучшем из миров, но в более точной
перспективе). По крайней мере всем нам следовало бы замечать и
таким образом делать реальными в собственных глазах природные
явления, как они открываются несмыслящим и смыслящим очам.
Часть I. Что стряслось с научной фантастикой?
10
Сколько бы инопланетных миров мы ни навоображали, чуднее
нашего им не быть. Как правило, выдуманные чудеса и стран-
ности оказываются лишь более редкими и не бросающимися в
глаза вариациями уже существующего: «морская свинья или
четвероногая рыба, раздутая, со злобным глазом и сплошь по-
росшая водорослями, дух Гадары»8. Да, Честертон видел в этом
мире не только чудеса, но и чудищ. Борхес отмечал: «Близкое
он определяет с помощью далекого и даже жестокого; говоря о
своих глазах, называет их, как Иезекииль (1:22), «изумительный
кристалл», а описывая ночь, усугубляет древний ужас перед нею
(Апокалипсис 4:6) и называет ее «чудовище, исполненное глаз»9.
Устами Альфреда он громогласно осуждает тех, кто уничи-
жает наш мир, сравнивая его с пустышкой бесконечности, что не
мешает ему радоваться астрономическим открытиям:
Занятно было бы освоить коперникианскую фантазию и поэтику, вместо
«ранних восходов» прославлять «ранний оборот Земли» и с равным восторгом
или пренебрежением смотреть вниз на звезды и вверх на ромашки. И если
б нам когда-нибудь удалось заговорить этим языком, нас поджидало бы не-
мало существенных открытий и фантастических фактов, из которых челове-
чество построило бы новую мифологию. Взять, к примеру, Вордлоу Скотта,
чье подлинное (и вполне подсознательное) воображение представило мир с
точки зрения астрономов: «море — гора высотой в несколько миль»10. Это же
открытие Атлантиды, открытие подвижной прозрачной горы, на которой и в
которой вместо птиц гнездятся рыбы. Достаточно одного такого взгляда — и
мир обновится. Мы напишем новые стихи, прославляя атлетов, взбирающихся
на отвесную высь океана. Если мы научимся так воспринимать нашу планету, то
перенесемся в страну чудес; открывая свой собственный мир, мы обнаружим
неизведанные просторы. Сколько же всего удивительного забыл человек, и,
пожалуй, самый очевидный и самый печальный провал памяти заставил нас
забыть о том, что живем-то мы на звезде11.
В этом эссе Честертон удивляется равнодушию поэтов к со-
временным научным открытиям — вернее, к чудесным выводам
из этих открытий.
Какие потрясающие поэтические образы мы бы научились находить, если б
не прервалась традиция поэтизировать природу и наша фантазия продолжала
бы затейливую игру с планетами с той же непринужденностью, с какой не-
когда она жонглировала цветами. Мы пришли бы к планетарному патриотизму,
нацепив вместо кокарды зеленый лист и отплясывая под барабанный бой
океана. Мы торжествовали бы триумфами нашей звезды и выступали бы в ее
геральдических цветах на состязании сфер. Впрочем, время еще не ушло, ведь
сколько бы мы ни умножали знания, одна тайна, к счастью, всегда остается
сокрытой: нам не дано знать, начинается наш мир или уже заканчивается12.
Глава 2. В защиту научной фантастики
И
Природная поэзия и планетарный патриотизм не стали уделом
какого-либо направления научной фантастики, но, по крайней
мере, такие возможности нащупываются. В далеком будущем
Джина Вулфа «астрономическая речь» становится нормой: «Так
я и сидел, пока горы на Западе, взойдя, не скрыли солнце»13.
Насмешничая над футурологами, Честертон тем не менее
остро чувствовал движение времени: «Империи гибнут, производ-
ственные отношения меняются, пригородам не уцелеть»14. Роберт
Хайнлайн, один из «Большой тройки» авторов фантастики, мог
бы подписаться под этим мнением. Переиначивая устаревший
лозунг «Англия навсегда», он писал (в 1941 году):
Мы-то знаем: Англия не навсегда. Германия, Соединенные Штаты, бап-
тистская церковь, моногамия, демократическая партия, общепринятые табу,
превосходство белой расы — все минует, отлетают свое самолеты, отъездят
автомобили, и мы проводим последний из них. Всякий обычай, все техноло-
гии, институты, веры, социальные структуры, среди которых мы ныне живем,
изменятся или вовсе исчезнут, причем по большей части это произойдет и
происходит у нас на глазах15.
Хотя мы не в силах предсказать будущее, мы знаем, что оно при-
ближается. «Наблюдаем мы крупнейшую, паче прочих, свинью
с пометом ее и знаем несомненно, что силою Непостижимого и
Неизъяснимого Закона оная свинья раньше или позже превзой-
дет размерами слона», — пародировал Честертон иных ученых
мужей16. Оные мужи не разумеют, что свинья перестанет расти и
в урочный час помрет. Если же что-то или кто-то живет вечно, то,
вероятнее всего, благодаря многократным перерождениям (насчет
этой теории Честертон также имеет что сказать17). Напрашивается
вывод: наше нынешнее состояние, которое мы воспринимаем как
естественное, должно прекратиться. Честертон мог бы признать
справедливой насмешку Уэллса: «Тупые, ограниченные люди,
которых не сдвинуть с места, они знают одно: продолжать свое
неизменное существование, топать по плоской Земле под благо-
склонным присмотром Бога, есть, пить, спорить и петь всласть,
покуда не отойдут к вечному личному блаженству с Богом и
прочими благословенными душами»18. Да, он мог бы согласиться
с такой оценкой, вот только «простого человека» он уважал — в
отличие от мистера Уэллса19.
Честертон, как и все, занимался экстраполяциями в будущее.
Так, в складывавшейся бюрократической «санитарии» он пред-
видел орудие угнетения: «Если приниматься за пророчества, надо
Часть I. Что стряслось с научной фантастикой?
12
представить себе, как разрастаются мелочи и пустяки, как события
местного значения становятся универсальными, как многообеща-
ющее начало оборачивается окончательным торжеством, примулы
превосходят своими размерами подсолнухи, а воробьи выступают
горделиво наравне с фламинго»20.
Он призывает нас заняться теми самыми экстраполяциями, за
которые высмеивал футурологов! Кое-какие утопические надежды
питал и сам Честертон21, но большинство его романов и циклов
новелл скорее дистопичны: с помощью подкупленных ученых и
медиков или при их вялом попустительстве богачи продолжают
теснить мелких землевладельцев, частных торговцев и честных
мастеров, не говоря уж об эксцентричных мыслителях, прочь
из их ремесла, а то и прочь за пределы здорового общества, в
сумасшедший дом. В Утопии ростовщиков (1917) Честертон опи-
сал социальный строй капитализма — описал как раз в надежде
предотвратить исполнение пророчества22. Сам он не назвал бы этот
жанр научной фантастикой: в нем очень мало науки и, к его ужасу,
мало и фантастического. Однако мы вправе отнести антиутопию
и дистопию к подвиду научной фантастики. Одна из характерных
примет жанра — «диссидент», бродяга, индивидуалист, призван-
ный критиковать или даже ниспровергать дистопию.
Но ведь на Честертона поди угоди! Революция в утопии его
тоже не устраивает. «По большей части в утопиях происходит не
революция, а скучное ниспровержение — движение сверху вниз,
к упрощению». Он и сам как-то попытался (отчасти в шутку, от-
части и всерьез) набросать план утопии: «развитая цивилизация,
в которой каждый человек обретет сотни имен, чтобы каждый
друг знал особое его имя, цивилизация, где церемоний и ритуа-
лов станет больше, дабы прославить все виды дружбы и любви, и
ухажер обязан будет подняться на десяток ступеней близости, с
особым именем для каждой, прежде чем от «мисс Смит» доберется
до нежного и славного имени «Глория»23. С тех пор авторы утопий
что-то не слишком балуют нас описаниями подобных обычаев.
В стихах Честертона встречаются и сатирические экстраполя-
ции в будущее, например, в песни, прославляющей государствен-
ное воспитание младенцев:
Я помню маму и день нашей встречи,
Конечно, хоть мал я, запомню навечно,
На всякий случай: чтоб, ясли покинув
И вдруг ее встретив в трамвае, ей спину
Глава 2. В защиту научной фантастики
13
Скорей показать и работы ее не лишать:
Трудится, чью-то мошну набивая, и счастлива мать!
А уж я как горжусь ее свободой
От забот обо мне: превозмог я природу24.
Не менее ужасна «Печальная история Джонса», которого при-
нуждают сначала спустить собаку с поводка, затем усыпить пса,
лающего в неположенное время, потом его лишают дворика при
доме, признав этот двор недостаточно безопасным, а потом отби-
рают и дом, ибо Джонс перестал делать упражнения на свежем
воздухе. Отбирают и все остальное — ноги, руки, а под конец и
голову — ибо всем этим Джонс разучился пользоваться:
Автор остров посещает —
От восторга восклицает.
Остров стар, но обновленья
Вызывают восхищенье:
Фу(н)та на три раз в полгода
Прибывает там свобода25.
Впрочем, не всегда экстраполировалась в будущее именно
бюрократия. Побывав в Америке, Честертон отметил, что в Чи-
каго «криминальный класс столь же просвещен, изобретателен и
технически оснащен, как правительство», и допустил возможность
разделения общества «на крупные организации, с аппаратом
управления и армией, подобно суверенной нации, так что уже
и не поймешь, где изначально законное правительство, а где —
установленная мятежом преступная диктатура»26.
Непрочь был Честертон обдумать и более отдаленные, а также
более симпатичные варианты будущего. Комментируя строфу
Блейка в «Прорицаниях невинности»: «Где златом чистейшей
пробы/украсят плуг, не станет злобы»27, Честертон пишет, что из
этого мог бы родиться «большой занимательный и символический
роман, подобный "Путешествиям Гулливера" или "Едгин"*»28. Тем
не менее главная задача футурологии — показать нам вероятное
и близкое будущее, чтобы мы сумели предотвратить его или хотя
бы успели к нему подготовиться29. Разрыв между тем моментом,
когда некое новшество впервые подается под видом научной
фантастики, и моментом, когда оно внедряется повсеместно,
опасно сократился. И что же получается? Пока это новшество
По-английски роман Сэмюэля Батлера называется Erewhon — перевертыш, и
выходит Nowhere или же «Нигде».
Часть I. Что стряслось с научной фантастикой?
14
не захватило мир, нет смысла как-то его сдерживать, когда же
оно распространится, все дружно признают, что бороться с ним
невозможно (выпустили джинна из бутылки). Вот о чем предупре-
ждает Честертон:
Разумнее было бы кричать до того, как вам причинят боль, потом уже
протестовать бесполезно, особенно если ущерб моральный, а не физический.
Народные массы попрекают за недостаток терпения, однако честный историк
подтвердит, что большинство тираний утвердилось именно потому, что у
людей чересчур поздно лопнуло терпение. Вот почему противиться тирании
следует прежде, чем она станет тиранией. И не благодушествуйте, не прячь-
тесь за отговорками: дескать, какая там тирания, пока что это одни слова,
«воздушные замки». Это не замок висит в воздухе, а дамоклов меч — отразите
его удар, пока он в воздухе, а не на шее30.
Он не призывает противиться всем новшествам без разбора,
однако советует внимательно присмотреться к новшествам, кото-
рые исходят от богатых и правящих классов, в особенности когда
чуть ли не одновременно пускаются в ход оба довода: во-первых,
это новшество невозможно, а во-вторых, оно уже неотменимо.
Давайте-ка заранее вообразим невозможное, чтобы оно в одно-
часье не сделалось неотменимым. Следите внимательно за рука-
ми фокусника и речью оратора, а то упустите из виду суть дела.
Таким талантом запутывать суть обладает Гиббс Какбытонибыло
из Перелетного кабака:
В начале он как нельзя лучше использовал один из гнуснейших приемов
нынешней газетной речи — опускал все важное и существенное, словно оно
подождет, и писал о самом неважном. Так, он говорил: «Что бы мы ни думали
об опытах над детьми из бедных семейств, все мы согласны, что поручать их
можно только хорошим врачам31.
Кстати, недостаток доверия к «прогрессу» свойственен и
другим авторам этого жанра, испытывающим ностальгию по
Средним векам и вассальной верности. Отнюдь не один только
Честертон подозревает, что развитие технологий скорее возродит
старые проблемы, нежели разрешит их. Утопические видения
Герберта Уэллса Дни кометы, Люди как боги, Современная утопия
еще допускают благоприятное преображение человечества32, но
почему-то лучше запомнились его пессимистические видения.
Возможно, запомнились они благодаря большему драматизму —
что интересного в вымышленной жизни абсолютно разумного
человека, обладающего неограниченной силой воображения да
Глава 2. В защиту научной фантастики
15
еще и возможностями воплотить свои мечты? Более оптимистич-
ный и предпочитаемый большинством авторов вариант: мы уж
как-нибудь побредем дальше, опираясь на моральные традиции,
а развитие науки и медицины будет нам скорее препятствием,
нежели подмогой. Потому что чем ближе человечество к само-
званному совершенству, тем ближе катастрофа:
В руках Майкла Фонтейна очутился большой, прозрачный и яркий, дра-
гоценный сосуд, Золотой Стеклянный Кубок. Кубок был сверхъестественно
прекрасен.
- Это мир! — пропел Майкл, погружая себя в транс. — Наша жизнь, наши
свершения. Не беда, что он мал, это — величайший из миров, ибо мы никогда
не позволим появиться большему. Не беда, что он испещрен темными пят-
нами: пятна — это мы, и если мы громко скажем, что мы — вовсе не пятна,
кто оспорит нас? Не беда, что он так хрупок, ведь мы будем осторожны и не
выпустим его из рук.
- Бросай'. — прогремел голос Мигеля Фуэнтеса.
... И Майкл Фонтейн выронил мир33.
Возможно, при написании этой сцены Лафферти вспоминал
опровержение самонадеянного и зацикленного на себе «боже-
ственного» безумия у Честертона:
Итак, вы — Создатель и Искупитель мира? Но как же мал этот мир! Как
тесны ваши небеса — даже ангелы там не больше бабочки. Грустно быть
богом, и богом неполноценным! Неужто нет ни жизни полнее, ни любви пре-
краснее, чем ваша, и всякая тварь должна возложить все надежды на вашу
слабую, болезненную жалость? Право же, вы были бы счастливее, если б
молот высшего Бога разбил ваш мирок, разбросав мишуру звезд, и оставил
бы вас на свободе, на Земле, где можно глядеть не только вниз, но и вверх34.
Отдавая предпочтение истории перед футурологией, Честер-
тон подчеркивал различия между «тогда» и «теперь»:
Назначение истории — расширять наш опыт и окрылять воображение...
Главная задача истории — показать нам, как человек бывает велик и прекрасен
в обстоятельствах, совершенно чуждых и даже противоположных нашим...
Если под маскарадным костюмом иного века вы не разглядите Человека — су-
щество свободное и божественное — то как разглядите вы его в нарядах иных
народов и племен? Если Темные Века так уж темны, надо полагать, и негры
черны снаружи и изнутри. Если мне позволено презирать халдеев, позвольте
уж мне заноситься и перед китайцами35.
Очень уж прогрессивны были многие современные ему истори-
ки, верившие в прогресс еще больше, чем викторианцы (не зря же
в Англии историков-прогрессистов окрестили «вигами»): прошлое
Часть I. Что стряслось с научной фантастикой?
16
в их глазах заведомо ниже настоящего. «Период Плантагенетов
характеризуется отсутствием мотоциклов и ничем более? Нельзя
ли отметить в нем также присутствие, причем таких вещей, каких
мы лишены, в частности, цехов и гильдий, огромных и славных
университетов, общего землепользования и общей, братской
веры»36. Следующее поколение скептиков усомнилось, не домыс-
ливаем ли мы историческое прошлое, как привыкли выдумывать
время доисторическое, и в самом ли деле нам известно о соборе
Парижской Богоматери так много, как предполагал Честертон. И
все же про Нотр-Дам Честертон (как и мы) знает больше, чем про
Стоунхедж; прав он и в том, что недостатком и воображения, и
исторического знания мы во многом обязаны прогрессистам. Вот
почему Честертон считает своим долгом напомнить читателям,
что на Mayflower в Америку перебрались не первые английские
колонисты и не борцы за утверждение религиозных свобод, а
люди, бежавшие от религиозной свободы37. Когда честный историк
берется рассказать нам подлинную повесть, он являет нам мир,
столь же отличный от нашего, как самое причудливое порождение
научной или ненаучной фантазии: «Прошлое — другая страна,
там все иначе»38.
Существует и другой подход: интеллектуальные реформато-
ры пытаются «полностью изменить голову человека, не трогая
шляпу»39, то есть дать людям новое мировоззрение, сохранив все
обычаи, за которые они бессознательно цепляются. В этом есть свой
смысл: обычай — король, и даже революционеры не замечают, до
какой степени обычай порабощает их40. Возможно, реформаторам
такого рода удастся сделать больше именно потому, что они не
пытаются радикально изменить все и сразу. И все же перемены в
голове неизбежно породят и другие перемены, которые застигнут
врасплох самих реформаторов. И точно так же нам не понять
прошлого, пока мы не сумеем проанализировать и отодвинуть в
сторону свои привычки.
Исторический факт может показаться удивительнее вымысла,
но еще удивительней — и возвышеннее — покажутся истории,
рассказанные об этом факте. Сколько вопиющих ошибок со-
держится в историях и биографиях Честертона, который вовсе
не заморачивался по этому поводу и не пытался их исправлять.
Не слишком похвально, зато на собственном опыте он наблюдал,
как человек искажает историю и из каких источников проис-
текают легенды.
Глава 2. В защиту научной фантастики
17
Ученый, ты в учении не властен
И робок в выводах: где дым, там нет огня.
Коль великаны спрятались по сказкам,
То их не существует для меня?...
Тогда о ком же говорит народ:
«Да он гиганта свалит одной левой!»
Что ж в память въелся нашу Камелот
И королевский двор, и королева?
Когда история тем сказкам не сродни,
Насаживая мифы на булавку,
Как мотыльков, утешься, отдохни,
Ведь мифом ты не станешь — брысь под лавку!41
Ему бы понравился такой рассказ Роберта Сильверберга: в
далеком будущем ученые мужи сзывают на суд героев прошлого
и мифы, в которые эти герои превратились. Позабавившись и по-
судачив, мудрецы изгоняют всех скопом, и героев, и мифы — и
тут же их планету захватывают пришельцы, которым хватило ума
сохранить в себе энергию воображения42.
Среди эфемерных эссе Честертона мы обнаруживаем от-
важную защиту «дешевого чтива», журнальчиков и сериалов,
выпускавшихся на радость мальчишкам и рабочим, любителям
приключений, героических подвигов и романтических ситуаций43.
Литература и беллетристика — вещи совершенно разные. Литература —
лишь роскошь; беллетристика — необходимость. Произведение искусства
может быть сколь угодно коротким, ибо все его достоинство — в кульминации.
Приключенческий роман может быть сколь угодно длинным — расставаться
с ним так же жалко, как с последним пенни или с последней спичкой. А по-
тому в той же мере, в какой современное высокое искусство в своих наиболее
изощренных опытах стремится к предельной краткости и импрессионизму,
«вульгарное» искусство в своих наиболее коммерческих проявлениях тяготеет
к сюжетной беспрерывности. Балладам о Робин Гуде не было конца, как нет
конца похождениям Дика Мертвой Головы или Девяти Мстителей. Бессмер-
тие — непременное условие существования этих персонажей44.
Более того — этот детский вымысел, эти дешевые комиксы
оказываются нравственнее и здоровее большей части высоколобой
литературы:
Если издателям и авторам «Дика Мертвой Головы» вдруг пришло бы на
ум нагрянуть в библиотеки и читальные залы, конфисковать книги, которые
мы пишем и читаем, и прочесть нам лекцию о том, как надо жить, что читать
и писать, нам бы это вряд ли понравилось. А между тем у них к тому гораздо
больше оснований, чем у нас, ибо они при всем своем идиотизме нормальны,
Часть I. Что стряслось с научной фантастикой?
18
а мы, привыкшие кичиться своим высоким интеллектом, безумны. В наше
время именно «высокая» литература, а никак не развлекательная откровенно
преступна и нагло развязна. В самом деле, на наших солидных письменных
столах лежат солидные издания, проповедующие распутство и пессимизм, от
которых содрогнулся бы всякий неискушенный читатель. Если бы неразборчи-
вый торговец осмелился выложить на свой грязный лоток книги, воспевающие
полигамию и самоубийство, его ничего не стоило бы привлечь к судебной
ответственности. Мы же открыто упиваемся такими книгами. С невиданным
доселе лицемерием мы честим уличных мальчишек за безнравственность, а
сами в важной беседе (с каким-нибудь сомнительным немецким профессором)
ставим под сомнение само понятие нравственности. Мы поносим дешевое
чтиво за то, что оно взывает к преступным инстинктам, а сами выдвигаем кон-
цепции инстинктивной преступности. Мы обвиняем (и совершенно напрасно)
развлекательную литературу в нечистоплотности и беспринципности, а сами
штудируем философов, возводящих беспринципность в жизненный принцип.
Мы сетуем на то, что комиксы учат молодежь хладнокровно убивать, а сами
прекраснодушно рассуждаем о бессмысленности бытия45.
Комиксы и дешевые детективы стали его второй любовью,
первой были волшебные сказки, научившие Честертона главной
истине: дела не обязательно должны обстоять так, как они обстоят,
«законы природы» не есть непреложная необходимость, подобно
законам логики и математики. «С точки зрения сказочной страны
разница огромна, и проверяется она воображением. Нельзя вооб-
разить, что два плюс один не равно трем, но легко вообразить на
дереве не фрукты, а золотые подсвечники или тигров, уцепивших-
ся хвостом за ветку»46. Конечно, рассуждая строго, непременность
формулы «два плюс один равно трем» проистекает не из нашей
фантазии, равно как вероятность тигроносного древа не доказы-
вается способностью Честертона вообразить это древо. Мы вынуж-
дены признавать реальность многих вещей, которых мы вовсе не
можем вообразить, а в допущениях нашей фантазии могут быть
и такие, в которых при ближайшем рассмотрении обнаружатся
внутренние противоречия. Но что правда, то правда: отказ от
воображения губителен, ибо исправить что-то в мире мы сможем
лишь тогда, когда поверим, что дела могут обстоять по-другому.
«Надо помнить, что (по крайней мере теоретически) город Афи-
ны могли и не построить, еврейский народ мог быть истреблен
в первой же схватке с жителями Ханаана, вся Европа стала бы
частью мусульманского мира или же единственной цивилизацией
на Земле оказалась бы китайская»47. Мы должны осознать это и не
твердить вместе с викторианцами, что история — «это рассказ со
счастливым концом, ибо заканчивается он — викторианцами»48
Глава 2. В защиту научной фантастики
19
(или, что еще смешнее, нами). Если мы слишком рано подведем
итоги, ближайшее будущее захватит нас врасплох.
Он грозился порой написать новую, альтернативную историю елизаветин-
ской и постренессансной эпохи: все можно изменить, если наделить Марию
Шотландскую достойным возлюбленным. Он перебирал кандидатуры: фран-
цузский дофин, Босуэлл — и пришел к выводу: «Ей следовало выйти замуж
за дона Хуана Австрийского. И что тогда? Совсем другая Испания, другая
Англия, другая Франция, сохранена средневековая иерархия и Бог остается
в средоточии мира, отвергнута ересь Возрождения, поместившего в центр
вселенной человека... Не обращайте внимания, я просто фантазирую, сочиняю
роман про то, как могло быть49.
Благодаря умению вообразить, как могло быть, мы способны
также представить себе, каким образом можно было бы осуще-
ствить нечто подобное сейчас или какие усилия понадобились для
того, чтобы все сложилось именно так, как сложилось.
Если бы Церковь не явилась в мир, Европа, наверное, была бы теперь по-
хожа на сегодняшнюю Азию... Пифагорейцы, как индуисты, толковали бы о
перевоплощении. Стоики, как конфуцианцы, учили бы разуму и добродетели.
Неоплатоники, как буддисты, размышляли бы о потусторонних истинах...
Просвещенные люди поклонялись бы Аполлону... Дионисийцы, как дервиши,
предавались бы диким пляскам. Наконец, очень многие верили бы в богов
только потому, что это — бесы, и приносили бы тайные жертвы Молоху...
Было бы много магии, главным образом черной50.
И опять же, «говоря строго», трудно допустить, чтобы все это
действительно могло произойти. Морис Бэринг устранил пара-
докс, предположив, что итог будет одним и тем же, независимо
от действий индивидуума. История — гроссмейстер, меняющий
тактику в зависимости от ходов противника и всегда выигры-
вающий51. Эта мысль использована психоисториком Айзеком
Азимовым в серии «Отцы-Основатели» (Foundation), подхватил
ее и Фриц Лайбер в фантазиях цикла Change War. Честертон с
этим, разумеется, не соглашался. При отсутствии расходящихся
троп, точек бифуркации (их иногда называют «Джонбар», Jonbar
points, следуя вымыслу Джека Уильямсона)52 история превраща-
ется в монотонный, неотвратимый процесс. Гораздо любопытнее
оптимистические построения Тойнби — что бы вышло, если бы
Филиппа Македонского не зарезали, если б Александр Македон-
ский поберег свое здоровье53. Не беда, что тщательная проработка
«альтернативных» событий и последствий заведомо тщетна, по-
скольку из альтернативного выбора Александра могла развиться
3 Перевернутое время
Часть I. Что стряслось с научной фантастикой?
20
не одна, а целый ряд возможных мировых историй — стоит только
допустить, что у Александра был-таки выбор. Как вычислить, что
произошло бы при иных исторических обстоятельствах? Ведь тогда
нужно допустить, что могло не существовать кого-то из существо-
вавших тогда людей, или существовал кто-то еще, нужно также
позволить этим персонажам всевозможные импровизации. В таком
случае, если бы Ричард И* сдержал слово, которое он дал восстав-
шим крестьянам, из этого еще не следует, что бароны в итоге не
одолели бы и его, и крестьян, а если б они проиграли, возможен и
другой вариант — например, в Англии сложилась бы абсолютная
монархия, на манер династии Бурбонов, и потребовалась бы кро-
вавая революция, чтобы ниспровергнуть тиранов. Однако никто
не лишал нас права перебирать варианты, выдумывать, мечтать.
Историю преподают так, чтобы каждый ученик усвоил: в судьбоносных
конфликтах прошлого неизменно побеждала правая сторона. Это общепри-
нятое мнение, а потому никто не помнит, как и почему принял такое мнение.
На самом деле другие возможности даже не рассматриваются. Скажите
собеседнику, что современная Англия была бы лучше, если бы Чарльз Эду-
ард** и якобиты не откатились от Дерби, а сумели бы захватить Лондон, и
он вас обсмеет, да еще и назовет ваше суждение «парадоксом». Но разве не
очевидно, что до тех пор, пока исход дела не был решен, по обе стороны
стояли отважные и дальновидные люди? Столь же очевидно, что Стюарты
низвергнуты, но не опровергнуты тем обстоятельством, что Кумберленд
сумел обойти шотландцев с фланга при Драммосси. Я даже не прошу, чтобы
кто-нибудь прислушался всерьез к потерпевшим поражение претендентам,
но хотя бы допустить мысль об их победе вы можете? Нет — то, что не со-
стоялось, но могло быть, вычеркнуто напрочь из воображения. Скажите
кому-нибудь, что современный мир был бы лучше, если б Наполеон устоял
и основал императорскую династию — вы буквально увидите, как человек
рывком пытается приспособить свой ум к новой идее. Нова не только идея —
нова сама идея иметь такие идеи. А ведь династия Наполеона спасла бы нас
от прусской реакции, сохранила бы равенство и просвещение, не вступая в
смертельную битву с религией, объединила бы европейцев и, быть может,
уберегла бы нас от коррумпированного парламентаризма и страшной реакции
на него — фашизма и большевизма. Но в наш свободомыслящий век разум не
настолько свободен, чтобы хоть представить себе такой вариант истории54.
Ричард II (правил 1377-1399) — старший внук Эдуарда III, стал королем в
10 лет. В 1381 году 14-летний король объявил себя вождем восставших крестьян
и обещал им справедливый суд. Правившие от его имени дядья отменили все
обещания. Ричарда сверг с престола его кузен и воспоследовала многолетняя
междоусобица — война Белой и Алой Розы
Чарльз Эдуард (1720-1788) — Молодой Претендент, представитель династии Стю-
артов. Опираясь на поддержку шотландцев, возглавил в 1745 году восстание про-
тив укрепившейся в Англии Ганноверской династии, но потерпел поражение.
Католики и законные монархи Стюарты пользовались симпатиями Честертона.
Глава 2. В защиту научной фантастики
21
Сокрушаясь о дряблости английских революционных песен,
Честертон полагал, что всему причиной глупая уверенность в
неизбежности победы:
Наши воинственные песни были плохи хотя бы тем, что им не хватало во-
инственности. Они даже не намекали на то, что кто-то может с кем-то бороться.
Они ожидали рассвета, не думая, что на рассвете их могут убить. «Кончилась
долгая ночь и занялась заря!» Да, все они были «Песнями перед рассветом»,
словно солнце, светящее на правых и неправых, не светит к тому же на побе-
дителей и побежденных. Наш мятежный поэт писал так, будто уж он победит
непременно. Другими словами, я понял, что социалисты смотрят на борьбу
точно так же, как империалисты, и нелюбовь моя к ним укрепилась. Я слышал
много возражений против классовой борьбы, но для меня лучшим из них было
то, что и защитники рабочих, и сторонники империй не сомневались в своей
победе. Я не фашист; но поход на Рим немало удивил их, по крайней мере —
придержав неизбежный триумф пролетариата, как задержали буры триумф
Великой Британии. Мне противны неизбежные победы, да я в них и не верю,
и не думаю, что даже самые пристойные решения общественных проблем, ска-
жем — такие, как у Морриса*, «придут непременно, как приходит утром заря»55.
Если победа гарантирована, с какой стати я буду за нее бо-
роться? Вот если будущее остается неопределенным, если оно
зависит от выбора — всенародного и индивидуального — тогда
мое решение воздержаться от битвы за то, чем я дорожу, может
иметь серьезные последствия. С другой стороны, отказываясь пред-
ставлять себе иные варианты прошлого, мы закрываем глаза и на
современные опасности. Когда в 1905 году нам удалось избежать
войны с Россией, «случайные встречные должны были бы обняться
на улице, ибо каждый был как человек, воскресший из мертвых.
Каждый мог пасть на войне, которая не разразилась»56. Но нет, все
тут же забыли, что могло произойти, и в итоге война — и гораздо
более страшная — все-таки грянула.
И даже приснившийся кошмар на пользу человеку:
Человек, этот столп мироздания, должен быть крепок и прям, и пусть во-
круг него деревья, животные, стихии и бесы гнутся, да хоть вьются голубым
дымом. Настоящая, взывающая к воображению литература всегда играет
на этом контрасте между причудливыми изгибами природы и неизменной
прямотой души. Не страшно заглядываться на уродство, покуда человек не
поклоняется ему, но есть слабые души, готовые пасть ниц перед скверной лишь
потому, что она так пакостна. Эти души надо намертво приковать к прекрас-
ному, чтоб не сбились с пути. Можно отважиться, вслед за Данте, подойти
Уильям Моррис (1834-1896) — английский писатель и художник, сочетал мечту
о социализме с мечтой о возрождении средневековых ремесел.
з*
Часть I. Что стряслось с научной фантастикой?
22
к краю глубочайшей расселины и глянуть вниз, в Ад — страшной ошибкой
будет смотреть на Ад снизу вверх. Вот почему я готов нынче ночью оседлать
Кошмар, «Ночную лошадь»*, которая призывно ржет, сливая свой голос с
ревом ветра и скрипом раскачивающихся дубов. Я поймаю ночную лошадку,
оседлаю ее и помчусь сквозь волнующийся воздух. Древние деревья и трава
полевая готовы сорваться со своих корней и лететь вслед за нами на Луну. И
моя лошадь — не та ли безумная влюбленная корова, которая прыгнула выше
Луны, та самая, что породила белорогого бычка — полумесяц? Мы унесемся
в безумную бездну, где нет ни верха, ни низа, в великие верх-тормашки неба.
Да, я решился — прокатился верхом на Кошмаре, Ночной лошади — но я не
позволю Кошмару оседлать меня57.
Фольклор Честертон в особенности ценил за извечную тему
сказок и легенд: бедные побивают богатых. Вот что он писал по
поводу «Фауста» в театре марионеток:
Ученый обрыскал все библиотеки в поисках формулы (почти забытой в
наше время), дающей власть над злыми духами. Наконец он нашел драгоцен-
ную книгу, открыл ее на нужной странице и отошел за какими-то магическими
аксессуарами. Тут вошел слуга, прочитал заклинание, и явились духи стихий.
Он заставил их попотеть. Неумолимо, как насос, он вызывал и прогонял их,
и они носились от докторского дома к своему не упоминаемому в приличном
обществе жилищу, пока не сбились с ног. В этой сцене — вершина средневе-
кового духа: здравая мысль о том, что в смехе и радости все равны; великая
мысль о том, что шутка побеждает ад58.
В стране эльфов действуют не только законы логики, но и осо-
бые правила. «Ты будешь жить в золотом и изумрудном дворце,
если не скажешь "корова”»59. Эти правила кажутся бессмыслен-
ными и произвольными, однако это еще не дает нам права пре-
ступать их. Сказка привила Честертону уважение к традиции,
совершенно вышедшее из моды уже в его время: рациональный
подход предполагал, что повиноваться нужно лишь таким пред-
писаниям, чей смысл очевиден. Честертон вполне допускал, что не
правы не «замшелые консерваторы», а сторонники рациональных
объяснений. Пусть нас окружают правила, столь же причудливые,
как в стране эльфов, разве эти правила более удивительны, чем
сам факт, что мы и все вокруг — существуем?
Нас направили в страну эльфов на испытание, и условия, на которых мы
допущены к дивному зрелищу мироздания, лучше не оспаривать. Запреты
какие-то странные? Да, но милости еще удивительнее. Частная собственность,
ограждающая чьи-то яблони — да уж, пойди пойми, как это устроено. А как
Английское слово «кошмар» (Nightmare) раскладывается на «ночь» (night) и
«кобылица» (таге).
Глава 2. В защиту научной фантастики
23
устроены яблони, нам разве известно? Странно и дико, что я не в силах осушить
дюжину бутылок шампанского, но странно и дико само шампанское, если на то
пошло. Кто пригубил напиток эльфов, должен пить его по эльфийским законам60.
Разумно ли до такой степени полагаться на собственный раз-
ум, чтобы пренебречь мудростью предков? «Безусловная вера в
себя — чувство истерическое и суеверное, вроде веры в Джоанну
Сауткотт»61. А то и хуже: «Цивилизованным человеком, равно как
и религиозным человеком, я назову того, кто смирился со стран-
ным и пугающим фактом: существует еще кто-то помимо него
самого»62. Гордыню тех, кто с этим фактом не смирился, Честертон
именовал «пруссачеством».
Фольклор хранит душу живую и здравую в безумной и полной чудес
вселенной. Реализм предлагает нам рутинный, скучный мир, а душа чахнет и
бьется в истерике. Сюжет волшебной сказки: что станет здоровый человек
делать в безумном и прекрасном мире? Сюжет современного романа: что
станет безумец делать в скучном мире? Сказка являет нам космос, сошедший с
ума, и героя, который нормален; в современном романе герой успевает сойти
с ума еще до первой страницы пролога63.
И еще одно отличие сказок от «литературы» — сказки созданы
народом.
На какое-то время наш уголок Западной Европы увлекся так называемой
беллетристикой, мы стали описывать наши (или похожие на наши) жизни,
чтобы взглянуть на них со стороны. Мы называем это вымыслом, но вымысла
тут меньше, чем в старой литературе. Наши книги воспроизводят не только
жизнь, но и ее пределы, воссоздают не только жизнь, но и смерть. Но там,
где нас нет, — в любой стране, в любом столетии — творили с начала времен
другую, лучшую выдумку. Теперь ее зовут фольклором, народной словесно-
стью. Наши романы, описывающие людей как они есть, создает небольшая,
образованная часть общества. Та, другая литература повествует о людях,
которые больше, чем люди — о полубогах и героях, она так важна, что ее не
доверишь ученым. Создавать эти чудища может лишь народ, это — народное
ремесло, как дело пахаря или каменщика; те, кто заплетал плетни и рыл канавы,
создавали и божества. Люди не могли выбирать королей, но могли выбирать
богов. Беллетрист с исключительной ловкостью орудует в пределах повсед-
невности; желания сказочника просты, но они выводят его за эти пределы.
Роман или рассказ — это обычная жизнь с точки зрения необычного человека.
Сказка — это чудеса с точки зрения человека обычного64.
В особенности на Честертона повлияла одна сказка, почему-то
не упомянутая в «Ортодоксии». «Из всех прочитанных книг, даже
из повестей этого же самого автора, самой реальной и реалистич-
ной (в точном смысле слова, то есть наиболее близкой к жизни)»
Часть I. Что стряслось с научной фантастикой?
24
для него оставалась Принцесса и Гоблин Джорджа Макдональда65,
книга, в которой гоблины роют подземные ходы из погреба, а на
чердаке прячется фея-крестная.
Я читал эту книгу в детстве, и все это творилось на моих глазах в самом
обычном доме, похожем на тот дом, где жил я сам, ведь у нас тоже имелась
лестница, соединявшая подвал с чердаком. В этом отличие моей любимой
сказки от множества других, в этом отличие моей философии от всех про-
чих. Прогресс всегда казался мне подозрительным, даже в наилучшем своем
варианте — как путь и прогресс Паломника*, ведь концепция прогресса упу-
скает из виду, что все хорошее и все плохое ужасно близко к нам с самого
начала — особенно близко в начале пути, в начале жизни. И хотя как всякий
здравомыслящий человек я с интересом и почтением слежу за судьбой млад-
шего сына мельника, отправившегося на поиски счастья (подобный сюжет
использует и сам МакДональд в продолжении «Принцессы»), когда сюжет
вынуждает нас отправиться в далекую волшебную страну, то, уводя нас из
дома, он лишает нас чуда преображения: привычная лестница, заурядные
двери и окна уже не превращаются в детали магического мира.
Научная фантастика — жанр фантазийный, в нем царит
любовь к «жизни красочной, полной поэтичной занятности...
соединяющей странное с безопасным»66. Этот жанр возвышает
обычного человека, его отвагу, верность и воображение. Итак, у
фантастики немало общего с «обычной» сказкой. В обоих жанрах
нередко действуют бессмертные существа. «Художественная»
фантастика, та, которую высоколобые критики почти готовы
отнести к литературе, позволяет себе свести дело ко всеобщей
катастрофе или подлому предательству, но «обычная» фантастика
заканчивается победой и, как отмечал Честертон, заканчивается
открытым финалом, допускающим продолжение, ведь ее герои,
отнюдь не стремясь к «совершенству», тем не менее бессмертны.
До недавних пор фантастика оставалась также свободной от
«романтических переживаний», в ней действовали преимуще-
ственно мужчины, поскольку этот жанр развился из «литературы
для мальчиков», и женщины допускались в этот круг (как и у
Честертона) либо в качестве матерей, либо как прекрасные прин-
цессы где-то там, вдали — повод для приключений, а не личность
с собственными чувствами и переживаниями. Времена меняются,
и, как всегда, меняются неожиданно: появились великолепные об-
разцы научной фантастики, в том числе вполне соответствующие
старинным рецептам, однако написанные женщинами67. Но — ив
По-английски название поэмы Путь паломника звучит как Прогресс паломни-
ка — Pilgrim's Progress.
Глава 2. В защиту научной фантастики
25
этом Честертон согласен с Платоном — что-то должно оставаться
неизменным, чтобы задать контекст для всех перемен68.
Чтобы вымысел вдохновлял и просвещал, он должен учитывать
пределы правды и притворства:
Гораздо естественнее поверить в то, что за пределами нашего разума,
чем в то, что не переходит этих пределов, а просто противоречит ему. Если
вы скажете мне, что великого Гладстона в его смертный час преследовал
призрак Парнелла*, я предпочту быть агностиком и не скажу ни да, ни нет.
Но если вы будете уверять меня, что Гладстон на первом приеме у королевы
Виктории не снял шляпу, похлопал королеву по спине и предложил ей сигару,
я буду решительно возражать. Я не скажу, что это невозможно; я скажу, что
это невероятно69.
В научной фантастике мы также с готовностью примем самые
дикие и «неестественные» ситуации, лишь бы персонажи оста-
вались правдоподобными и вели себя как «нормальные люди».
Наверное, Честертон признал бы, что даже воздушный замок
соблюдает законы архитектуры70.
Истина и разум царят на самой далекой, самой пустынной звезде. По-
смотрите на звезды. Правда, они как алмазы и сапфиры? Так вот, представьте
себе любые растения и камни. Представьте алмазные леса с бриллиантовыми
листьями. Представьте, что луна — синяя, сплошной огромный сапфир. Но не
думайте, что все это хотя на йоту изменит закон разума и справедливости.
На опаловых равнинах, среди жемчужных утесов вы найдете все ту же за-
поведь: «Не укради»71.
К этой резкой отповеди моральному релятивизму мы еще вер-
немся. Пока что мы делаем вывод, что наш вымысел о будущем
должен оставаться в рамках морали, а то читатель утратит интерес
к нему. Оставаться в рамках морали — какими бы странными ни
казались нам эти рамки.
И, наконец, Нонсенс, «великое открытие XIX века», излюблен-
ное — как уверяет Честертон — взрослыми читателями.
Чарльз Стюарт Парнелл (1846-1891) возглавил борьбу за независимость Ир-
ландии (в форме гомруля, то есть самоуправления). Уильям Эварт Гладстон
(1809-1898), многократно занимавший пост премьер-министра Великобрита-
нии, довольно долго блокировался с Парнеллом, обещая ему соответствующее
законодательство по Ирландии в обмен на поддержку ирландских избирате-
лей, но в итоге предложил партии Парнелла выбирать между «человеком» и
«гомрулем». Партия предпочла гомруль, Парнелл, отстраненный от полити-
ки, ошельмованный в английской прессе (публиковались подложные письма,
превращавшие его в подстрекателя политических убийств), прошедший через
скандальный бракоразводный процесс, вскоре умер. Конечно, его призрак мог
побеспокоить Гладстона.
Часть I. Что стряслось с научной фантастикой?
26
Наш дурацкий мир надоел нам до такой степени, что понадобились бар-
маглоты и йонги-бонги. Но ребенку этот мир еще не прискучил, так что и в
книгах особой надобности нет. Обычный дядюшка пробуждает в малыше тот
же дикий поэтический восторг, что во взрослом человеке — Дин-Дон с бле-
стящим носом. Ребенок сразу разглядит смешное и странное, даже не наделяя
незнакомца блестящим носом. Ребенок, этот истинный философ (равного ему
еще не знал мир), считает любой нос на лице достаточно дивным и смешным72.
Может быть, насчет малышей Честертон прав, но и у детей до-
статочно рано пробуждается интерес к драконам и бармаглотам
с их пламенными очами. Причем драконы давно классифициро-
ваны, а бармаглот пробуждает воображение, ибо мы не знаем
и никогда не узнаем, что это за зверь такой. Нечто совершенно
особенное, «другое» и — по крайней мере, в этой сказке — такая
неожиданная опасность тоже была осилена.
Не стоит искать в сказках источник детских страхов или каких-то раз-
новидностей этих страхов: не сказка виновата в том, что ребенок узнал о
существовании чего-то дурного и уродливого, обо всем этом ребенок знал
изначально, ибо зло и уродство присутствуют в мире. Читая сказку, ребенок
не впервые сталкивается с чудищем, но впервые убеждается в том, что чуди-
ще можно одолеть. В младенческих снах только что пробудившемуся вооб-
ражению уже являлся дракон, но сказка привела в эти сны святого Георгия,
победителя драконов73.
И дракон, на радость детям, возрождается вновь и вновь, как
жутковатые механизмы Грегори Бенфорда (Against Infinity, 1983)
притихнут на время, но никогда не угомонятся. Нонсенс, это бли-
стательное напоминание о том, какими живыми и нескованными,
какими «невикторианскими» бывали подчас викторианцы, тоже
отчасти похож на фантастику. Вымышленные словечки, целые
языки, изобретаемые авторами нонсенса, так похожи на имена,
которые вовсе не являются именами74.
«Алиса в стране чудес» интеллектуальна до мозга костей, зато Эдвард
Лир ввел новый и небывалый элемент — поэзию, чувство. Льюису Кэрролу
требуется лишь логика, и потому переход не столь резок: для большинства
людей ум неотделим от остроумия. Но Лир вводит бессмысленные словечки
и бесформенных существ, полагаясь не на помпезный разум, а на романтику
ритма и резвость рифм:
В дальних странах, странах странных
Обитают в джунглях Джамбли.
Это не те страны, где обитает бармаглот. Кэррол, математически расчис-
лив, складывает мозаику новых, загадочных слов, но Эдвард Лир действует
отважнее и тоньше: он вкрапляет свой эльфийский диалект в самые простые
Глава 2. В защиту научной фантастики
27
и рациональные фразы, вынуждая нас сознаться, что значение этих слов не
так уж чуждо нам. Разве не кажутся нам прозрачными и вполне разумными
такие строки:
У Поббла Без Пальцев Ног
Были пальцы в былые года*.
Кэрролу подобная проза недоступна. Лир так хорошо владеет своим
материалом, что мы вроде бы понимаем, о чем он рассказывает, сочувству-
ем трудностям Поббла Без Пальцев ног и неплохо ориентируемся в стране
Джамблей75.
При всей любви к такого рода умышленной бессмыслице
сам Честертон в своих книгах старался раскрыть необычайность
обычных вещей и научить нас ничего не принимать как должное
и заведомое76. Поэтому в качестве декораций он предпочитает
знакомый или почти знакомый мир. Порой он поглядывал и в сто-
рону экзотических краев, Китай считал «единственной реальной
альтернативой христианству»77, не забывал и Японию. Однако Че-
стертон полагал, что наш интерес к Китаю проистекает не из под-
линных добродетелей китайского народа, «его стоицизма, чувства
чести, древних крестьянских культов», а просто из отдаленности.
«Все далекое кажется нам экстравагантным и романтичным, как
марсиане и лунный лик»78. Подобную романтику он приписывал
всем англичанам и находил ее уже в «безымянном детском стишке,
который рефреном вторит всей английской поэзии, в этой пре-
краснейшей из всех строк, написанных по-английски — «там, за
горами, вдали»79.
Перевод С. Я. Маршака.
Часть вторая
Тексты
Глава 3
‘Качгом.ох Ноптжтхклъсккй
Наполеон Ноттингхилъский был опубликован в 1904 году,
а действие романа перенесено на восемьдесят лет в
будущее — в 1984 год. Возможно, антиутопия Оруэлла
не случайно выпала на тот же год1. К тому времени, по замыслу
Честертона, человечеству (или, по крайней мере, англичанам)
удалось «натянуть пророкам нос», обойдя предсказания Герберта
Уэллса, Эдуарда Карпентера, Льва Толстого, Сесиля Родса и Сидней
Вебба. Вместо радикальных и однобоких преобразований общества
англичане постаралась восстановить «Лондон практически в его
прежнем виде» (то бишь 1904 года)2. Поскольку люди «утратили
веру в революции», никто не хотел рисковать, отваживаясь на рез-
кие перемены. Эго позволило отказаться и от крупных полицейских
сил, и от демократических выборов. «Англия стала деспотией, но
не наследственной. Какой-нибудь чиновник становился королем,
и никому не было дела ни как, ни кто именно. По сути дела, и не
монархом он становился, а генеральным секретарем».На самом деле
в этом честертоновском сюжете имеется тот самый изъян, который
он справедливо критиковал у других авторов: он обнаружил в ин-
теллектуальных тенденциях своего времени распространившееся
сомнение в силе разума, скептицизм, лишавший человека возмож-
ности искать что-то новое, — все продолжают жить по привычке,
без твердых убеждений в преимуществе тех или иных правил. При-
вычка становится королем. «Лондонцы и раныпе-то не любили ни во
что мешаться: как, мол, оно шло, так пусть и дальше идет; а теперь
и вовсе перестали — не вмешивались, да и только. Вчерашний день
прожили — ну, и нынче проживем, как вчера».
Повествование Честертона сосредотачивается на Лондоне,
однако этот грядущий Лондон представляет собой лишь анклав
Глава 3. Наполеон Ноттингхильский
29
«глобальной цивилизации», которая покорила и поглотила все
меньшие нации. Один из персонажей романа — бывший прези-
дент Никарагуа, проживающий эмигрантом в Лондоне и тоскую-
щий о невостребованной и забытой самобытности своего народа3.
Лидеры новой цивилизации образца 1984 года отменили историю:
покончено с идеологическими спорами и с иррациональным ува-
жением к каким-либо нациям, большим или малым. Одно лишь
важно — благополучие государства. Король Англии избирается
по ротационному списку, подобно членам суда присяжных, по-
скольку ни один человек не может наделать особых глупостей,
когда всего-то и требуется «проглядеть подложенные петиции
и подписать кой-какие воззвания». Идеальных систем не бывает,
но сложившаяся система, система, доказавшая свою пригодность,
должна быть сохранена.
Честертон вкладывает в уста своим «лидерам» слова, на первый
взгляд похожие на манифест самого автора. Государством буду-
щего будет управлять обычный человек, воплощенный «великий
демократический протест» против «преобладания аристократии
талантов» — таким протестом была, в глазах насмешливого и
мудрого Честертона, палата Лордов4. В отличие от большинства
своих известных современников (впрочем, и наших) Честертон был
подлинным демократом: он верил, что каждый должен иметь воз-
можность распоряжаться собой и что в совокупности народ более
разумен, чем любой отдельно взятый класс. Но в устах оратора
будущего эти слова оборачиваются подлогом. Короля избирают
из правящего класса, а значит, уже сложившийся общественный
строй не претерпит никаких изменений. Оставалась одна опас-
ность — король мог принять сторону народа. В более позднем ро-
мане, Возвращение Дон Кихота, настоящие хозяева Англии выбрали
короля, чтобы он оберегал их привилегии, а король-библиотекарь
попытался возродить средневековый закон. «Истоки деспотиз-
ма — демократия», говорит уже сам Честертон в Краткой истории
Англии5, ведь деспот через голову сильных и знатных обращается
к огромным массам простым людей. Зато великие и знатные, как
правило, стараются контролировать правителя, а если придется —
так и свергнут его. «Добродетель для знати ненавистна в короле»6.
В Краткой истории Честертон ненадолго дал волю воображению:
что могло бы произойти, если б Ричард II сдержал свое обещание
крестьянам. К несчастью, он не сдержал слово — или ему не по-
зволили. «С последним истинным Плантагенетом пала последняя
Часть II. Тексты
30
попытка монарха встать на сторону толпы против правящего
класса. С того дня — и по сей день, все больше и больше — народ
в Англии лишается прав, а правящий класс все правит и правит»7.
В первом из своих романов Честертон позволил королю
преуспеть, но лишь потому, что этого правителя не слишком
волнует успех. Жребий пал на Оберона Квина, молодого человека,
настолько равнодушного к своему классу и его обязанностям и
привилегиям, что он готов ко «всему этому» относиться с юмором.
Став королем, он распоряжается и прочие должности замещать
по жребию8, для собственного удовольствия превращает лондон-
ские районы в средневековые княжества с наспех придуманной
геральдикой и гордостью. На обвинения в легкомыслии он с
неожиданной глубиной отвечает:
Вы спрашиваете меня, как это мне все нипочем. А можете вы мне сказать
ради всего святого, в которое вы ни на грош не верите, что именно должно
мне быть дорого?
— Ты что ж, не признаешь общественных потребностей? — воскликнул
Баркер. — Да как это может быть, чтобы человек твоего ума не понимал, что
в общих интересах...
— Да как это может быть, чтобы вы не верили Заратустре? Вам что же,
Мамбо-Джамбо не указ? — почти вдохновенно возразил король. — Неужели
же человек вашего, так сказать, ума станет предъявлять мне прописи ран-
невикторианской этики? Убедил ли вас Герберт Спенсер — хоть кого-нибудь
он убедил? Убедил ли на один безумный миг самого себя, что индивиду, в
своих же интересах, надлежит проникнуться интересами общественными?...
Герберт Спенсер не воровал по той простой причине, по которой не носил в
носу кольца: он был английский джентльмен, у него были иные вкусы. Я тоже
английский джентльмен, и у меня тоже иные вкусы, нежели у него. Ему была
любезна философия. А мне любезно искусство9.
Смогут ли нынешние апологеты правительства и общественных
организаций подобрать лучший ответ? Если все мы — носители
«эгоистического гена», от природы неспособные к каким-либо
альтруистическим порывам (разве что окрашенным непотизмом
или иным своекорыстным интересом), то с какой стати мы ждем
соблюдения «общественных интересов» от наших чиновников?
Может, их нужно особым образом воспитывать, готовить с мало-
летства, как евнухов? К общественному дарвинизму я вернусь
позднее. Пока что разберемся с королем, любителем искусства —
то бишь веселого искусства розыгрышей. Его розыгрыш чересчур
всерьез воспримет Адам Уэйн, по воле такого же случая занявший
пост лорд-мэра Ноттинг-Хилла: Алам с мечом в руках преградит
Глава 3. Наполеон Ноттингхильский
31
путь бизнесменам, истинным правителям государства, когда те
решат захватить и разрушить переулок в его владениях. Невелика
эта земля, а все же...
— Достаточно велика, чтобы богатеи на нее зарились, — заметил Уэйн,
вскинув голову, — а беднота встала на ее защиту.
— Все достойные представители Ноттинг-Хилла, — вступил Бак, хрипло-
вато и презрительно, — на нашей стороне, все они против вас. У меня масса
друзей в Ноттинг-Хилле.
— В друзья вам годятся лишь те, кто продает за ваше золото чужой до-
машний очаг, — отвечал лорд-мэр Уэйн. — Да, у вас достойные друзья, и все
по сходной цене.
Хотя король желает удержать Уэйна при себе и всласть по-
веселиться, настоящие правители посылают в Ноттинг-Хилл от-
ряд — силой захватить Насосный переулок. Уэйн отбивает атаку,
укрепившись в водонапорной башне и пригрозив утопить всех.
Из этой схватки вырастает нечто гораздо более масштабное: в
противниках Уэйна разгорается столь же пламенный местный
патриотизм, как его любовь к Ноттинг-Хиллу.
И вы думаете, что у меня нет права драться за Ноттинг-Хилл, — это вы-то,
глава английского государства, которое только и делало, что воевало из-за
пустяков! Если поверить вашим богатым друзьям, будто ни Бога, ни богов
нет, будто над нами пустые небеса, так за что же тогда драться, как не за то
место на земле, где человек сперва побывал в Эдеме детства, а потом — со-
всем недолго — в райских кущах первой любви? Если нет более ни храмов, ни
Священного писания, то что же и свято, кроме собственной юности?10
Лондонские кварталы превращаются в королевства под вер-
ховной властью Ноттинг-Хилла, но со временем Ноттинг-Хилл
превращается в метрополию, отказывающую малым народам в
праве хранить их собственные традиции, и тогда власть Ноттинг-
Хилла, в свою очередь, ниспровергают. Оставшись вдвоем после
завершающей битвы, король и мэр осознают наконец, что их
вечное противоречие — «я над этим смеялся, ты это обожал» — со-
ставляет две половинки «человека обыкновенного», пред которым
гении должны «пасть ниц».
Хронология романа критики не выдерживает. Впервые король
случайно встречается с Адамом Уэйном — мальчишкой, который
размахивает деревянным мечом, обороняя свое царство. Через
десять лет Уэйн уже достаточно зрелый человек, чтобы занять
пост мэра Ноттинг-Хилла и ностальгически вспоминать о поре
первой любви. Еще двадцать лет — и он уже старик, дремлющий
Часть II. Тексты
32
у очага (хотя у него еще хватит сил на последнюю, проигранную
битву). Юрисдикция короля, очевидно, распространяется только
на Лондон, хотя номинально его избирают владыкой Англии (если
не всей «космополитической цивилизации»). Мораль еще более
причудлива, чем хронология: первую войну Уэйн выигрывает,
угрожая массовой катастрофой и собственноручно убивает вождя
героической армии, напавшей на Ноттинг-Хилл (причем вождь
этот был старым другом короля). Складывается впечатление, будто
Честертона вовсе не огорчало кровопролитие, сопутствующее
рождению малых наций, и к тому же он с какой-то наивностью
полагал, что подобные действия сойдут повстанцам с рук. Англи-
чане могли бы признать романтическое «самоопределение» (как в
комедии Илинга Паспорт Пимлико (1949), где другой лондонский
квартал объявляет о своей независимости или, на худой конец, о
лояльности Бургундии11 вместо Британии), но с кровавой револю-
цией вряд ли смирились бы, а уж убийство остается убийством,
пусть и произошло оно в пылу сражения. Отметим, что спустя
годы после публикации этого романа Альберт Шпеер проводил
параллели между возвышением Уэйна и возвышением Гитлера,
определив и то, и другое как «ужасающие последствия массового
психоза»12.
Момент, когда родился сюжет Наполеона Ноттингхилъского (и
философия Честертона), точно обозначен:
Я убедился, что мои прогрессивные друзья — злейшие враги Ноттинг-
Хилла. Шоу, Уэллса и всех прочих интересовали лишь события мировых
масштабов. «Каждый день во всех отношениях все лучше и лучше», говорили
они, подразумевая: «все больше и больше»... В тот миг, уставившись с детским
восторгом на ряд маленьких магазинчиков в благородном обрамлении при-
земистого кабачка и смиренной церквушки, я понял, что восстаю не только
против плутократов, но и против идеалистов. В сравнительно чистой атмосфе-
ре той романтической деревушки я расслышал ясный голос трубы и обнажил
свой меч — меч, купленный в лавке древностей — во славу Ноттинг-Хилла!13
Роман принадлежит своей эпохе: пройдет всего лишь десять
лет, и тысячи юношей добровольцами уйдут на фронт защищать
свой народ и — как они это понимали — цивилизацию. Более
того, они еще и Бога благодарить будут за представившийся шанс.
Мировая война словно пробудила их всех от сна14. Честертону ка-
залось, что современный ему уклад Соединенного королевства уже
не вызывает в подданных патриотизма, готовности биться до самой
смерти. И все же в 1914 году англичане вступили в битву — быть
Глава 3. Наполеон Ноттингхильский
33
может, потому, что, подобно Честертону, многим казалось, будто
они защищают не просто отдельную страну, но цивилизацию, над
которой нависла угроза столь же реальная, какой для Рима был
Карфаген. «Это Молох смотрел с горы, Ваал топтал виноградни-
ки каменными ногами, голос Танит-Неведомой шептал о любви,
которая гнуснее ненависти»15.
Поймите: ненависть Британии (и не только Британии) к «прус-
сачеству» проистекала из того же источника, из которого в следую-
щем поколении родилось неумолимое сопротивление нацизму: и
пруссачество, и нацизм — это враг, Враг с большой буквы, и с ним
невозможны переговоры и компромиссы (хотя к тем, кого враг
обманул и увлек, после битвы подобает милосердие). Эта враждеб-
ность, признает Честертон, поначалу оставалась безотчетной, не-
сформулированной, а потому ее разъедало сомнение. Люди знали,
что биться надо, однако плохо понимали, почему и во имя чего.
После первой войны миновало десятилетие, и немало болтунов за-
говорило о напрасных жертвах и заблуждениях, которые привели
к конфликту — Честертон по-прежнему искал некий объединяю-
щий принцип. «Главная проблема современности — как удержать
людей в одной компании... Сердечное несогласие маскируется
дружеской легкостью в играх и развлечениях, но из игр и развле-
чений не выстроишь общества. Мыслимо ли в час беды призвать
миллионы в бой за Дерби* или хотя бы выдоить налогоплательщи-
ков ради Международного Чемпионата по Гольфу?»16 Если люди
не станут умирать за идею, эту идею невозможно отстоять в споре
с теми, чья вера упорнее, или даже с теми, чья мания страшнее. Но
если люди (мужи) готовы умирать и убивать за Ноттинг-Хилл, то
Ноттинг-Хилл превратится в общество, в общину, которая вправе
требовать от своих сочленов не только этой последней жертвы, но
и подчинения законам. Авторитет правительства проистекает из
служения святыне, в которой обретает свою суть и силы община.
Но если служение сменится обслуживанием и правительство по-
святит себя исключительно интересам господствующих классов,
для этих классов оно будет удобно, зато неприемлемо для всех
остальных. Святыни у поколения Уэйна не осталось, поэтому
они решили служить клочку земли, где прошло их детство и где
умирали их предки. Таким образом они отстаивают цивилизацию,
обеспечившую существование подобных малых наций. Порой
Дерби — скачки на главный приз сезона.
Часть II. Тексты
34
Наполеона обвиняют в «фашизме», ведь Уэйн верит, будто меч
освящает страну или дело:
Есть колдовской жезл, но он мало кому по руке, да и применять его можно
лишь изредка. Это могучее и опасное волшебство, особенно опасное для того,
кто осмелится пустить его в ход. Но то, что тронуто этим жезлом, никогда
более не станет по-прежнему обыденным; то, что им тронуто, озаряется
потусторонним отблеском. Стоит мне коснуться этим волшебным жезлом
трамвайных рельс и улиц Ноттинг-Хилла — и они станут навечно любимы и
сделаются навсегда страшны17.
Позднее Честертон опровергнет подобный подход, назвав его
«известным афоризмом немецкого философа»: «Вы говорите,
что славное дело оправдывает любую войну, а я говорю, что
славная война оправдывает любое дело»18. Уэйн рассуждает не
как империалист, а как патриот, его война была оборонитель-
ной, а не агрессивной. В глазах Муссолини философия Честер-
тона оказалась бы принципиально антифашистской: «Фашизм
почитает государство абсолютом, перед которым все группы и
индивидуумы относительны и рассматриваются лишь в своих
отношениях с Государством», — пишет Муссолини19. Нет ничего
более далекого от мировоззрения Честертона. Он готов был раз-
делить взгляды итальянских и испанских фашистов в той мере,
в какой и сам он был возмущен подавившей мир плутократией,
однако общую философию и практические дела фашизма он
отвергал:
В пользу фашизма могли бы прозвучать два слова, никогда не упоминаемые
в наших газетах: «тайный сговор». Против фашизма достаточно будет одного
слова, ныне вовсе забытого и вышедшего из употребления: «легитимность».
Что касается первого — фашизм справедливо обрушился на политиканов,
ибо их контракт с народом был подорван множеством тайных контрактов
с заговорщиками и бандитами. Что касается второго — фашизм никогда не
устоит, потому что основывается не на авторитете, а только на силе, то есть
на самом ничтожном, что есть в мире20.
Уэйн в Ноттинг-Хилле защищает то же самое, что за тысячу
лет до него Альфред защищал от данов: дома, надежды, воспоми-
нания бедняков — против разбойников, которые рвутся ограбить
и поработить всех. Но и Муссолини Честертон считал всего лишь
реакционером, который проповедует «власть силы, ничего не
поняв в силе власти»21. Итальянская оккупация Абиссинии возму-
щала его по той же причине, по какой она радовала большинство
«прогрессивных» интеллектуалов22.
Глава 3. Наполеон Ноттингхильский
35
Однако местный патриотизм не обеспечит даже местного мира
и мэра. Какую бы страну мы ни взялись защищать, это не только
наша страна, всегда найдутся другие люди с другими воспомина-
ниями, привязанными к тому же пейзажу. Теперь-то мы знаем, что
индуисты и мусульмане, спорящие за Айодхья, племена хопи и на-
вахо, не поделившие Файв Пикс, католики и протестанты, готовые
поубивать друг друга в закоулках Белфаста — все сражаются за
собственное видение Эдема23. А исход один, что в этих битвах, что в
романе Честертона—тьма. Если нам предложат выбор между этой
последней тьмой и скучным существованием без патриотического
энтузиазма, многие из нас предпочтут скуку. Иными словами, мы
предпочтем повседневность работы, дома, досуга. И если опасные
идеалисты бросят нам вызов, мы, пожалуй, будем сражаться за
дом и досуг, в конечном счете умрем — или разоримся, выпла-
чивая налоги — ради Дерби. Настроения у Честертона менялись,
в другой раз он мог выступить за эти повседневные и «скучные»
привязанности как за нечто более прекрасное и вечное, чем во-
инская слава или даже привязанность к тому или иному пейзажу
и принадлежность к тому или иному народу. Кэновен в своем ис-
следовании Честертона выделяет его популизм: «он всегда верил
в здравый смысл обычных тружеников, особенно крестьян /хотя
сам Честертон по своим вкусам был сугубым горожанином24/ и
с подозрением относился к имперским амбициям, плутократам,
бюрократам и интеллектуалам»25. Настала пора простым людям
осознать собственное величие. «Перестаньте обращаться с ними
как с детьми, и они перестанут вести себя как дети... Только детям
скармливают то, что считают полезным для них... Пусть отныне
все станут взрослыми. Давно пора.... Я верю в этих людей. Я был
одним из них, пока не рассвирепел. Обычный человек сделается
очень даже необычным, если его разбудить»26.
«Разбуженные» люди не рвутся воевать в затеянных плутокра-
тами войнах, зато они гораздо охотнее воюют за самих себя.
Мне Бонапарт не делал зла; помещик — тот был зол!
И все-таки с французом сражаться я пошел,
Чтоб не посмел никто спрямить — на севере ль, на юге —
Дорогу нашу, славный путь английского пьянчуги27.
В Наполеоне Ноттингхилъском Честертон прославляет оборо-
нительную войну: стоило Ноттинг-Хиллу вырасти в империю, и
Уэйн понимает, что обречен на поражение, потому что правда уже
4 Перевернутое время
Часть II. Тексты
36
не на его стороне28. Возможно, этой мыслью вдохновлялся Ганди:
прочитав Честертона, он пришел к выводу, что независимость
Индии нужно отстаивать индийскими методами29. Современные
Честертону умы, что Герберт Уэллс, что Редьярд Киплинг, охот-
но поддерживали империалистические войны, навязывавшие
«цивилизацию» Никарагуа или любой другой «неправильной»
стране. Но Честертон считал оправданными национальные, обо-
ронительные войны в защиту знакомого пейзажа, хотя, в итоге,
он допускал возможность (а может быть, и желательность) более
крупных объединений, которые отменили бы войны между лон-
донскими кварталами и европейскими странами. Империализм
не становился в его глазах менее скверным, «оттого что он распро-
страняется с помощью экономического давления или навязчивой
моды, а не оружием»30. А вот защита цивилизации оправдана.
«Уэллс — такой же пацифист, как и милитарист, но он допускает
только ту войну, которую я осуждаю... он защищает только то,
что мне противно, — оскорбление маленьких стран ради их нефти
или золота и презирает то, что я защищаю, — схватки цивилиза-
ций и религий, решающие нравственную судьбу мира»31. Дальше
в Автобиографии Честертон уточняет свою позицию: «Никакая
война не заслуживает оправдания, кроме войны оборонительной.
А оборонительная война, по самой своей природе и по определе-
нию, — это такая война, с которой человек возвращается избитый,
истекающий кровью и не способный похвалиться ничем, кроме
того, что ему удалось выжить»32.
Войны за прекращение войн и за распространение цивилиза-
ции — орудие тирании; войну против этой тирании мы ведем на-
смерть и полагаем успехом, что остались живы и еще не разбиты.
Глава 4
KOfflOtPblfi &ЫЛ ЧЕТВЕРТОМ
Человек, который был Четвергом (1908) относится к жанру
«кошмаров» и не представляет подлинных и обдуманных
представлений Честертона о человечестве, мире и Боге —
во всяком случае, так он сам утверждает в написанном спустя
несколько лет послесловии1. Именно этот роман Честертона по-
любился поклонникам научной фантастики: зыбкую двойствен-
ность мира он передает с силой, достойной Кафки2. Рамку сюжета
составляет спор между праздным поэтом и другими обитателями
Шафранного парка — спального пригорода Лондона. Такие при-
городы были хорошо знакомы Честертону, со своей будущей же-
ной он познакомился в Бедфорд-Парке, «лондонском пригороде,
который славился выразительной архитектурой и атмосферой
города-сада задолго до того, как все это вошло в моду»3. В этом
романе (что обычно для Честертона) появляется молодая женщина
с волосами цвета меди или бронзы — неподвижный полюс, вокруг
которого совершают свой безумный танец остальные персонажи.
Один поэт, Люциан Грегори, воспевает анархию и мятеж, другой,
Габриель Сайм, славит цивилизацию и порядок и дивную роман-
тику работающей по расписанию «подземки». Грегори сравнивает
дерево с фонарным столбом:
— Вот ваш драгоценный порядок — хилый, железный, безобразный фонарь,
а вот анархия — щедрая, живая, сверкающая зеленью и золотом. Фонарь бес-
плоден, дерево приносит плоды.
— Однако, — терпеливо сказал Сайм, — сейчас мы видим дерево при свете
фонаря. Можно ли увидеть фонарь при свете дерева?4
Поэт порядка подозревает в гимнах анархиста всего лишь
позу. Но нет: под маской анархиста скрывается революционер-
бомбист; Грегори вводит своего оппонента в штаб заговорщиков,
причем в тот самый вечер, когда предстоят выборы нового члена
тайного совета (их всего семеро, вместо партийных псевдонимов
им служат дни недели). Габриель Сайм, обещавший хранить тайну
анархистов (и в свою очередь получивший от Грегори обещание
4*
Часть II. Тексты
38
не разоблачать его), признается своему оппоненту, что сам он —
сотрудник тайной полиции, занимающейся искоренением распро-
странившегося в обществе нигилизма и анархизма. Габриель Сайм,
поэт порядка5, входит в тайный совет анархистов, возглавляемый
великаном Воскресенье. Отныне Сайм становится Четвергом.
Каждый из участников анархистского заговора соответствует
некоему стереотипу «мятежника». Понедельник, искатель и му-
ченик истины, секретарь общества; Вторник, бородатый поляк6;
Среда, французский дворянин, сошедший с круга; Пятница,
немолодой философ-нигилист; Суббота, утративший все чело-
веческое ученый — знакомый тип злодея у Честертона; а сам
Четверг — поэт вроде Суинберна7. Но после ряда комических и
трагических инцидентов каждый анархист оборачивается еще
одним полисменом в штатском, и «кошмар» завершается празд-
ничным пиром в загородном доме Воскресенья, причем Воскре-
сенье оказывается и главой анархистов, и главой полицейского
департамента, который и завербовал всех этих агентов борьбы
с анархизмом. На пиру единственный настоящий анархист, тот
самый поэт Грегори, с которого началась эта запутанная история,
набрасывается на анархистов-агентов с жестокими упреками:
хорошо им, благополучным, в безопасности! Сайм возражает: все
они прошли через страдание и страх, каждый думал, что оказался
один среди беспощадных врагов. В этом Сайм видит оправдание
заблуждениям и мукам этого мира: каждый сторонник нормаль-
ного мироустройства должен на своей шкуре узнать, что значит
быть мятежником, отщепенцем, гонимым. В Балладе о белом коне
король Альфред призывает:
Следуй за светом, что пляшет и скачет,
Следуй за гривой огня!
Восстал против сильной руки,
Тот, кто повергнут, кого пронзил гвоздь,
Последний, падший титан — Господь
Миру воскрес вопреки8.
Когда же все негодующе оборачиваются к Воскресенью—един-
ственному, кто не страдал вместе с ними, — Воскресенье объявляет
попросту, что он и есть Бог, и эта призрачная сцена растворяется
в рамочной новелле, в том споре двух поэтов, который, очевидно,
закончится браком — Сайм влюблен в рыжеволосую сестру ры-
жеволосого анархиста.
Глава 4. Человек, который был Четвергом
39
Что касается Воскресенья, двадцать лет спустя в интервью
Честертон сказал:
Он означает не Бога, но Природу. Огромный, шумный, полный жизни,
скачущий и танцующий на сотне ног, сверкающий заревом солнца и, на первый
взгляд, безразличный к нашим желаниям и страхам. В конце книги Воскресенье
вопрошает: «Можете ли пить из чаши, из которой я пью», то есть выходит, что
Воскресенье — Бог. Впервые в романе звучит глубокая нота: лицо Воскресенья
преображается, с Природы сорвана маска и под маской — Божий лик9.
Роман строится из странных, нелепых и необъяснимых сцен —
взять хотя бы события в пристойной французской глубинке, оби-
татели которой ни с того ни с сего примыкают к анархистскому
мятежу и бросаются в погоню за агентами правительства. По
своему мрачному потенциалу этот сюжетный ход не уступит таким
классическим «страшилкам», как Вторжение похитителей тел10.
За Саймом через весь Лондон гонится Пятница — гротескный
старикан, каким-то образом поспевающий за долговязым юнцом,
лихо запрыгивая в отходящий автобус. Сайм дерется на дуэли со
Средой. Заговорщики-агенты дружно преследуют Воскресенье,
а тот ускользает в кэбе, верхом на слоне и, наконец, взмывает на
воздушном шаре, оставляя за собой цепочку бессвязных, нелогич-
ных, как сон, записок. Да и весь роман — кошмар, страшный сон,
разворачивающийся из одной серьезной предпосылки: есть в за-
падной мысли направление или даже движение, стремящееся уни-
чтожить мир. Честертон, в юности переживший нигилистическое
отчаяние солипсизма, отнюдь не считал эту теорию безобидной
абстракцией — то была подлинная угроза, и Честертон привет-
ствовал страдание, жестко вразумляющее, напоминающее о том,
что мир — отнюдь не сон.
«Благодарение Богу за твердые камни и жестокие факты!
Благодарение Богу за тернии, преграды, долгие годы и пустые
дни! Теперь я знаю, что не я — сильнейший. Теперь я знаю, что
не все могу вызвать мыслью»11. Правда, человеку, который был
Четвергом, все это как раз и приснилось...
Две стороны этой истории следует рассмотреть по отдельности:
политическую и личную. Судя по замечаниям Честертона об от-
носительной ценности модной литературы и «дешевого чтива»,
он считал нигилизм реальной политической опасностью, какой
он и был на памяти современников. Если поэты, философы, чи-
новники, академики и богатые бездельники согласятся в том, что
Часть II. Тексты
40
общепринятых и подлинных ценностей не существует, с какой
стати обычным, живым и любящим жизнь людям трудиться и стра-
дать? Если общепринятая мораль — пустышка, что же остается?
Даже те, кого воодушевляла ненависть к угнетателям (в нашей
истории это Вторник), деградируют в убийц, разрушителей во
имя разрушения, как вышедший на свободу диссидент из Поэта и
безумца, который презирает решетки и стены, а потому отпускает
на волю канарейку — обрекая ее на погибель, разбивает аквариум
с золотыми рыбками, а под конец взрывает свой дом. Существуют
ли безумные диссиденты в реальности, не так уж важно; важнее
для Честертона показать, что произойдет с человеком, который
утратит веру в границы. Поклонение чистой воле обернется от-
рицанием воли:
Каждый поступок — неотменимый выбор, исключающий все прочие.
Когда вы берете себе жену, вы отказываетесь от всех остальных женщин;
точно так же, выбрав какой-то путь, вы отказываетесь от всех остальных.
Если вы станете английским королем, вы откажетесь от должности бидля
в Бромптоне; отправившись в Рим, вы пожертвуете сосредоточенной жиз-
нью в Уимблдоне... Анархист заклинает нас быть дерзкими творцами, не
думать ни о законах, ни о пределах, но искусство — это ограничение, суть
любой картины выявляется рамой... Можно освободить вещи от чуждых
или случайных, но не от природных свойств. Вы можете освободить тигра
из клетки, но не от полос12.
Что касается личной стороны дела, тут материализм и со-
липсизм «облобызаются». «Неужели вы не видите, что этот без-
жалостный свет срывает, как личину, и тайну нравственную,
ощущение святости жизни, отменяет уважение к старости и к
частной собственности? Любой прохожий для таких людей —
только организм» — так описывает Честертон позицию научного
материализма13.
И против солипсизма, воображающего все и всех лишь те-
нью своего сна, Честертон призывает на помощь силы здравого
смысла:14
1. Любой нормальный человек верит в реальность мира и
других людей, не принимая их за свой сон или галлюцинацию.
Нормальный человек не примется поджигать Лондон в уверен-
ности, что горничная вот-вот позовет его к завтраку. Разумеется,
я не могу доказать, что в данный конкретный момент я не сплю.
Вообще реальность всего, что вне меня, остается недоказанной и
недоказуемой15.
Глава 4. Человек, который был Четвергом
41
2. Всякий нормальный человек верит не только в реальность,
но и в ценность мира. Он принимает на себя ответственность —
интересоваться миром и жизнью. В его глазах не прав тот, кто
вздыхает: «Лично я на этот фарс не напрашивался, и меня от него
тошнит. Пусть этажом ниже пришили старушку — мне-то что, я
пошел спать». И опять же, наш долг пытаться исправить то, что не
нами придумано, остается недоказанным и недоказуемым.
3. Всякий нормальный человек признает цельность и непре-
рывность своего «я» или «эго». Мозговое вещество обновляется, и
вряд ли хоть одна клетка в нем осталась той же самой, что десять
лет тому назад. Но если десять лет тому назад я спас в бою жизнь
товарищу, мне есть чем гордиться, а если я бежал, позор все еще
не искуплен. Существование этого единого «я» также недоказано
и недоказуемо, более того: его существование оспаривается мно-
гими метафизиками.
4. И наконец, большинство нормальных людей верит (и все
нормальные люди ведут себя так, как если бы они верили) в воз-
можность выбора и в ответственность за свой выбор.
Таково его исповедание веры, и каждый пункт в этом перечне
он отстаивал как истину — именно как истину веры. «Рационали-
сты лишь прикидываются рационалистами. На самом деле мы все
верим в сказки и живем по сказочным законам... Одни держатся
недоказуемой догмы о бытии Бога, другие столь же недоказуемой
догмы о бытии ближнего»16. К противоположным соблазнам он
был более податлив. О финале «Сна в летнюю ночь» он говорит:
Один штрих придает этой пьесе непревзойденное величие. Тезей и его
свита удаляются с шумом и грохотом, финал полон юмора и мудрости и при-
водит все в порядок. Наступает тишина. Потом — тихая поступь маленьких
ножек и в окна опустевшего дома заглядывают эльфы, вопрошая: «А что,
если реальность — это мы, а они — лишь тени?» Если сыграть этот финал
по-настоящему, современный зритель будет трястись от страха и восторга,
возвращаясь проселком домой17.
Но даже если мы не выдумали этот мир, даже если мы обязаны
действовать в этом мире в соответствии с тем, что он предъявляет,
остается вероятность того, что не все обстоит так, как нам видится,
что вокруг нас действуют незримые силы — добрые или злые, кто
знает?
Глава 5
Ufjw Jf 'КРЕ.СЯГ
Первые главы книги Шар и крест (1930) знакомят нас с
профессором Л. (Люцифером) и монахом Михаилом,
которого профессор похитил из болгарской кельи и унес
в летающем аппарате собственного изобретения1 (впрочем, новиз-
на аппарата сводится к возможности зависать в воздухе). Какова
философия Люцифера? «Небо жестоко. Пространство страшнее
тигра или чумы. Надежды в нем не больше, чем в аду, и правды
тоже. Если для несчастного потомка обезьяны есть утешение и
упование, оно — на земле»2. Несколько мгновений спустя из тьмы
проступает собор Святого Павла, и Л. принимает ее за новую пла-
нету: «здесь не будет суеверий, здесь не будет богов, здесь человек
станет невинным и безжалостным, как полевой цветок». Все это
монаха Михаила мало трогает, и профессор высаживает—скорее,
выбрасывает — его на купол собора. Ухватившись за крест, монах
кое-как сползает вниз, и на земле его арестовывают как безумца
(еще бы, он утверждает, что прибыл на летающей машине!), за-
пирают в сумасшедший дом, и до финала романа он исчезает из
поля зрения.
Спорить с Люцифером можно по-разному. К примеру, ска-
зать, что «Небеса» вовсе не следует отождествлять с «космосом»
и уж тем более с верхними слоями атмосферы. Небеса — по ту
сторону неподвижных звезд, они не составляют часть знакомого
нам пространства.
Страна, из которой мы пришли, находится Там, Отец наш Там. Как до-
стичь нам этой страны, где путь спасения? Не дойти туда пешком, ибо ноги
могут нести нас из страны в страну здесь, в этом мире. Нет смысла садиться
в карету, всходить на борт корабля. Пусть кареты и корабли отправляются,
куда пожелают — закрой глаза и не смотри вслед. Закрой глаза, изменись вну-
три, пробудись для иного зрения. Этим зрением обладает каждый, немногие
умеют им пользоваться3.
Первые космонавты, доложившие на землю (очевидно, по при-
казу своих начальников), что небеса оказались пусты — ни Бога,
ни ангелов — кажутся нам глупцами. И все же этот спор имеет
Глава 5. Шар и крест
43
свои корни. В другом месте Честертон обсуждает концепцию не
просто пустых, но враждебных человеку небес и приписывает
ее влиянию Герберта Спенсера, философа, который в XIX веке
«распространял презренное учение, будто величина Солнечной
системы должна подавить духовные силы человека»4. По мнению
Честертона, «его дурное влияние отразилось даже на самых до-
стойных и талантливых фантастах, особенно это заметно в ранних
романах Уэллса. Многие моралисты преувеличивали земное зло.
Уэллс и его школа обнаружили зло в небесах. Мы поднимаем глаза
к звездам и ждем, что оттуда придет гибель»5.
Пессимизм, по мнению Честертона, был свойствен и предтече
научной фантастики, Эдгару По:
По дает нам почувствовать, что все, абсолютно все, разлагается, даже
мы сами: человеческие лица тают, словно от проказы; гниют стропила в до-
мах, серо-зеленая плесень — обширная, как бескрайний лес — высасывает
жизнь; мир отражается в застоялых прудах, в отравленных озерах, берегами
которых служат болота. Даже звезды нечисты — в глазах По, мириады миров
сотворены для червей!8
Следующее поколение авторов и любителей научной фан-
тастики может не признать справедливость такого обвинения.
Жанр породил не меньшее количество оптимистических сюжетов,
нежели пессимистических, более того, основной темой стала, по-
видимому, та, которую Честертон находил у Стивенсона:
Скучающим самоубийцам, чьи мозги были отравлены абсентом и атеиз-
мом, Стивенсон словно говорит (попивая пиво за соседним столиком): «Черт
вас возьми, герой грошового комикса — парень покрепче вас всех вместе
взятых. На пенни простой и цветной за два пенса — вот искусство, более до-
стойное живого человека, чем декаданс, которому вы присягали. Чем болтать
вместе с вами, лучше накладывать толстым слоем краску на фигурки пиратов
и адмиралов — вот потеха, вот борьба, вот жизнь! И если ни на что другое
не хватит сил, черт побери! — дайте мне комикс, и я с радостью примусь его
раскрашивать!9
Даже удачно для научной фантастики, что началась она с
дешевого чтива, что этот жанр продолжил традиции грошовых
страшилок — и романов Стивенсона. Пусть кое-кто еще распи-
сывает враждебные или попросту богомерзкие небеса, но гораздо
чаще звезды населяет какая-то понятная для нас форма жизни, или
же сами люди отважно колонизуют небеса. Наш шовинизм готов
обратить вселенную в городской ландшафт — а значит, каждый
Часть II. Тексты
44
астероид будет хранить воспоминания нашей юности, как фонарь
на углу. Поклонники внеземного разума уже сейчас пытаются
прочесть в расположении звезд какие-то схемы, предусматриваю-
щие место и для нас. Нетрудно вообразить торжество гуманных
идеалов — с гуманоидами или без гуманоидов во главе. И опять
же, эти благие мечты можно вывернуть наизнанку. Если небеса
уже заселены какими-то формами жизни, с какой стати эта форма
жизни должна соответствовать нашей? А если небеса пусты, сама
их пустынность враждебна человеку. Особенно часто обсуждается
эта вторая альтернатива: перед безбрежным простором космоса
самонадеянность человека сникает, словно перед безбрежным
океаном или непроходимыми джунглями. Как нам поддержать
в себе уверенность в огромной ценности человека, если космосу
«наплевать»? И хотя попытки населить небеса враждебными чело-
веку расами выглядят откровенным мифотворчеством, это лишь
олицетворение той второй, вполне разумной альтернативы. На
смену бессмысленным силам стихии в научной фантастике при-
ходит нечто более «вымышленное» и драматическое — например,
механический разум, истребляющий «заразу» биологической
жизни. Не все ли равно, случайным столкновением с кометой
будет уничтожен наш мир или холодно, равнодушно ликвидиро-
ван автоматом-«чистилыциком»?10 В любом случае «благородный
эксперимент» завершится поражением — по крайней мере, на
этой планете.
Прежние поколения имели меньше причин для страха. В конце
концов, на протяжении тысячелетий люди верили, что наш мир,
и даже весь космос — еще не все, и «победа» или «поражение» в
этом мире не являются окончательными.
Мне утешить, пожалуй, вас нечем:
Чем исполню желания ваши?
Разве что все темнеющим небом
Или моря поднявшимся валом...
Ночь укроет безжалостной тенью,
Сталь небес — словно смежились вежды.
Без причины возрадуйся: время
Нынче верить без всякой надежды11.
И под стальным куполом небес Честертон призывает «бодро
шагать во тьме». К тому же он не верил в пророчества Уэллса и
его школы.
Глава 5. Шар и крест
45
Итак, монах Михаил угодил в сумасшедший дом. Тем временем
два шотландца, Тернбулл и Макиэн, затевают дуэль. Трудно пред-
ставить себе двух человек, более различных по своим взглядам и
положению в обществе. Тернбулл, издатель «Атеиста», разместил
в витрине своего офиса (поблизости от собора святого Павла)
статью, в которой Макиэн усмотрел оскорбление Марии, матери
Иисуса. Молодой горец, незнакомый с городскими обычаями,
тут же разбивает окно, врывается в редакцию и бросает издателю
вызов. Тернбулл, такой же шотландец, готовый драться за свои
убеждения, счастлив видеть настоящего врага вместо ленивого
равнодушия публики, словно и не замечающей его нападок на
основы христианства. Он принимает вызов, и оба противника раз-
рабатывают план, чтобы ускользнуть от полицейского наблюдения
и довести свой поединок до конца. Им приходится скитаться и
скрываться; проведя долгое время вместе, два шотландца полу-
чают возможность лучше понять убеждения своего оппонента и
проникаются взаимным уважением, даже симпатией. В итоге их
также запирают в сумасшедший дом12 и наглядно предъявляют
следствия из их доктрины. Макиэну является видение иерархиче-
ского «средневекового» общества, Тернбуллу грезится кровавая
революция. В обеих антиутопиях бедняков третируют и убивают.
Доктор убедил всех, — продолжал сладким голосом вожатай Тернбул-
ла, — что с трущобами ничего не поделаешь. С его неотразимым афоризмом
согласились все. Три чеканные фразы: «Покончим с безработицей. Дадим
работу работникам. Не способных работать — уничтожим»13.
После того как Тернбулл и Макиэн отказываются признать в
этих кошмарах воплощение своих грез, их помещают в камеры (по
соседству с Михаилом) и пытаются сломить их волю другими спосо-
бами14. Профессор Л. твердо решил изолировать от общества и этих
двоих и всех, кто оказался причастен к их приключениям — любых
свидетелей, способных распространить соблазнительную весть о
том, что кто-то еще готов умереть за свою веру. Но два друга-врага
вырываются на свободу благодаря французскому республиканцу,
который объявил, что насилием Люцифера «общественный договор
аннулирован», и поджег сумасшедший дом. По-настоящему же
спасает всех святость монаха Михаила. Профессор улетает на своей
машине, подкупленные врачи — его подручные — погибают. Терн-
булл и Макиэн, по всей видимости, вступят в брак с женщинами,
с которыми успели познакомиться за время своего путешествия.
Часть II. Тексты
46
Богословские споры Тернбулла и Макиэна вполне заслуживают
внимательного прочтения, даже если они остались незавершенны-
ми (или как раз поэтому их в особенности нужно прочесть). Оба
способа обезличить и обесчеловечить человека — равнодушное
«ненасилие» Толстого или бесовское насилие ради насилия —
равно противны обоим оппонентам. Они верны своему слову и
превыше всего почитают истину. Тернбулла не столько возмущает
христианская вера, сколько неспособность христиан жить по своей
вере. В одном из эпизодов Тернбулл демаскирует себя и своего
противника, отказавшись принять причастие, — он полагает,
что, будучи атеистом, не вправе этого делать. Весь тщательно раз-
работанный план, обеспечивавший им, наконец-то, возможность
решить спор на дуэли, полетел к черту — из-за такого пустяка!
— Вы думаете, это кусок хлеба? — переспросила Мадлен.
— Я это знаю! — яростно ответил Тернбулл.
Она откинула голову и широко улыбнулась.
— Тогда почему вы боитесь его съесть? — спросила она15.
Основная тема книги, единство и противопоставление «шара»
(купола) и «креста», будет вновь и вновь возникать в творчестве
Честертона. По одну сторону — круг, колесо, «великий восточный
образ змеи, закусившей свой хвост»16, символ замкнутой вселен-
ной, доказательств, сводящихся к порочному кругу, историй и
судеб, которые только и способны, что бесконечно повторяться,
исчерпываясь в повторениях. По другую сторону—крест, он «про-
рывает круг, который — и все, и ничто... Христианство имеет дело
с весомой, вне нас существующей реальностью, с внешним, а не
только с вечным»17. Понятна приверженность Честертона кресту,
однако он не пренебрегает и достоинствами свода, круга и колеса.
Недостаточно «вырваться», отменить прочные основы, с которых
начинался разговор. «Эксцентричность» («выход из центра») и
парадокс ради парадокса не свойственны мысли Честертона, как
не присущи они реальности, всегда превосходящей и наш опыт,
и нашу веру.
«Мораль» этого приключения мы выведем позже. Покуда
что отметим обычные для Честертона мотивы: слишком удачное
переодевание, шпаги, автогонки, прибытие в чужую страну (в
нескольких милях от Маргейта). Чрезвычайно важен образ не-
добросовестного врача, который ставит диагноз и помещает в су-
масшедший дом тех, кого власти считают удобным изолировать от
Глава 5. Шар и крест
47
общества, замечательна экстраполяция — весь мир превращается
в сумасшедший дом. В Утопии ростовщиков Честертон напоминает,
что судебный приговор всегда ограничивается сроком, медицин-
ский же «диагноз» таких ограничений не знает и выносится за
подписью двух врачей18. Там же он предполагает, что в «сервиль-
ном государстве», где власти гарантируют всеобщую занятость
и благополучие в обмен на покорность, наказание «преступни-
кам» и недовольным станет физическим. Уморить работников
голодом — невыгодно, посадить в тюрьму, то есть пользоваться
принудительным трудом, опять-таки будет накладно. Наилучшим
наказанием в грядущем государстве станет пытка (но, разумеется,
сам термин употребляться не будет).
«В физическое наказание можно превратить многие правила и
упражнения, уже применяемые работодателями под видом гигие-
нических и воспитательных мероприятий... Пара гантелей, если
должным образом усложнить или затянуть упражнение, изнурит
жертву не хуже подвешивания на дыбе»19. В романе Шар и крест
Честертон проявил большую изобретательность. Заключенных
помещают в камеры «неправильной формы», где им решительно
нечем заняться. Святой подобное испытание выдержит, но обыч-
ный человек может соблазниться даже дурным делом, лишь бы
развеять скуку.
Хотя во времена Честертона медицинские злоупотребления
еще не зашли так далеко, хватало фактов, на основании которых
он мог предсказывать грядущее усиление медицинского режима,
хотя, вообще-то, сам возражал против экстраполяций. Считалось,
что врачи располагают достаточным опытом и знаниями, чтобы
выявить «безумие» (притом что сам этот диагноз оставался доста-
точно неопределенным). «Сумасшедших» и «слабоумных» полага-
лось изолировать для их собственного блага и общей безопасности.
Как известно, в тоталитарных государствах диссидентов нередко
признавали «сумасшедшими» и надолго запирали их в больницах.
Но и в не столь откровенно диктаторских режимах подкуп или
злоупотребление властью могут привести к таким же последстви-
ям. «Недавно родственники некоей молодой леди попытались за-
переть ее в сумасшедший дом, потому что она верит в Свободную
Любовь. Неслыханное злодейство удалось предотвратить»20. Но
и при жизни Честертона, и на протяжении многих лет после его
смерти «распущенную» барышню вполне могли отправить на
принудительное лечение21. К ужасу Честертона, подобные меры
Часть II. Тексты
48
поощряла и Церковь, хотя сам он главным образом изобличал
секулярное, дарвинистское государство:
Правительство нашей страны уже одобрило первый Закон Евгеники и
провело его через парламент под аплодисменты обеих партий. Этот Закон —
подготовительный, с точки зрения евгеники его можно было назвать нейтраль-
ным, однако даже этот закон невозможно отстаивать (и никто не пытался его
отстаивать) иначе, как исходя из теории евгеники. Я назову этот билль «Биллем
слабоумных»22 — так оно будет и короче, и правильнее. Попросту говоря,
предлагается запереть в сумасшедший дом людей, которых ни один врач не
признал бы сумасшедшими — довольно будет и того, что какой-нибудь врач
признает-таки их слабоумными. Если учесть, что любого человека его друзья и
родичи время от времени награждают эпитетом «слабоумный» (разве что сами
эти друзья и родичи на редкость малодушны), станет очевидно, что этот билль,
подобно раннехристианской общине (от которой он, однако, отличается в неко-
торых менее важных моментах), превращается в невод, уловляющий всех и вся.
И не рассчитывайте, что окончательная редакция билля предусмотрит более
четкую классификацию душевных недугов. До сих пор билль предлагал такие
определения, по сравнению с которыми расхожее «слабоумный» покажется
точным диагнозом. Как вам такой образчик идиотизма? «Речь идет о лицах,
хотя и способных при благоприятных обстоятельствах обеспечить себя» (а что,
кто-то способен обеспечить себя при неблагоприятных обстоятельствах?), но,
видите ли, «неспособны с должным благоразумием вести свои дела» (есть на
свете человек, которого бы соседи, знакомые или жена не упрекали в неумении
вести свои дела?) В качестве образчика нынешнего политического мышления
этот документ уже и не удивляет, несколько неожиданной кажется только за-
щита жестокого и насильственного акта с позиций евгеники. Авторы закона
и не скрывают (да что там, они этим похваляются): их закон воспрепятствует
всякому человеку, недостаточно умному или благоразумному с точки зрения
этих господ, обзавестись женой и детьми. Угрюмый бродяга, не умеющий по-
стоять за себя рабочий, крестьянин, чудаковатый, как любой, кто работает на
земле — с ними со всеми нужно обращаться как с кровожадными маньяками23.
Вместе с тем Честертон признавал и подлинную опасность ду-
шевных заболеваний, он считал определенно безумными некоторые
теории и взгляды и понимал, что есть больные люди, действительно
неспособные вести свои дела. Другое дело, что порой такие несчаст-
ные утрачивают все, кроме логики. «Сумасшедший всегда объясняет
явление исчерпывающе и достаточно логично; точнее, если его
объяснение и непоследовательно, оно, по крайней мере, неопро-
вержимо»24. В другом эссе Честертон предлагает альтернативу
циничному уравнению безумие = принадлежность к меньшинству:
Нормальные нормальны потому, что они составляют в своей совокупности
основу человечества. Безумные не есть меньшинство, ибо они не составляют
Глава 5. Шар и крест
49
даже малого единства. Человек, считающий себя человеком, убежден в том,
что и сосед его — человек. Но человек, вообразивший себя цыпленком, во-
все не пытается смотреть, как в окно, в своего ближнего, который объявил,
что он сделан из стекла. Человек, вообразивший себя Иисусом, не станет
спорить с тем, кто вообразил себя Рокфеллером, если они по какой-то случай-
ности встретятся. Но безумцы друг с другом не встречаются. Это, пожалуй,
единственное, чего им не дано. Они могут произносить речи, они могут
вдохновлять, они могут сражаться, они могут основывать религии, но они не
могут встретиться с такими же безумцами, как они. Маньяки не могут соста-
вить большинства прежде всего потому, что для начала они не в состоянии
образовать хотя бы меньшинство25.
Разновидностей безумцев на свете хватает, некоторые из них
появляются в рассказах Честертона; так, бывший бизнесмен в
Поэте и безумцах чересчур возбудим и может покуситься на
человекоубийство, однако его «когнитивные способности» не
нарушены. Сам он не смешивает свои фантазии с реальностью,
но порой поддается соблазну и пытается воплотить их в реаль-
ность26. Различие довольно тонкое: нарушены ли «когнитивные
способности» у человека, пытающегося на первом же свидании
изнасиловать новую знав омую в полной уверенности, что ей тоже
это нравится? Или он попросту дает волю своим желаниям и во-
площает в жизнь свои фантазии? В любом случае, задним числом
он подправит свои впечатления так, чтобы ничто не нарушало
приятной иллюзии: уж он дон Жуан так дон Жуан. Справедливо
ли считать это безумием — хотя и мысли, и дела такого человека
отчасти безумны?
Поскольку склонность к самообману и неумение обуздывать
себя не освобождают от ответственности, очевидно, в большинстве
случаев мы не видим в них симптомы «клинического» безумия. Как
правило, это временное состояние, и человека можно разубедить
или «пробудить». Больной человек (какой бы конкретный диагноз
ему ни ставили) обычно столь же мало может нести ответствен-
ность за свои поступки, как за свои сны. Это не его поступки. Су-
масшедший не ведает, что творит, или не может поступить иначе.
Соответственно, все здоровые люди несут ответственность за свои
поступки и даже нуждаются в такой ответственности ради спасе-
ния своей души. Избавить человека от ответственности значит из-
бавить его от души или от единого «Я» — останутся лишь капризно
сменяющие друг друга настроения и невнятные «чувства». Тогда
и влюбленность — кратковременное помешательство, заблужде-
ние на счет чьей-то привлекательности, преходящий каприз. Но
Часть II. Тексты
50
человек, дающий обет (или просто обещание), стремится утвер-
дить единство своей личности. На такого рода честности основаны
деяния «любителей нелепицы» в «Охотничьих рассказах» — но
об этом позже.
Эту теорию Честертон отстаивает в эссе «В защиту обетов»:
Человек, дающий обет, договаривается с самим собой; опасно то, что он
договора не выполнит. Теперь, в наши дни, это недоверие к себе возросло
во много раз. Мы не даем обета пересчитать листья не потому, что это глупо
(сколько мы делаем глупого!), а потому, что знаем: не досчитав и четвертой
сотни, мы махнем рукой и пойдем пить чай. Другими словами, каждый из
нас боится, что станет, как принято теперь говорить, «другим человеком».
Страшная сказка о человеке, непрестанно становящемся кем-то другим, —
самая суть, душа декаданса.
Кто жил не жизнь одну, а больше,
Не раз один умрет25.
Приводит она к тому невыносимому страху небытия, которым так муча-
ются декаденты и перед которым сама физическая боль кажется бодрящей.
Что может быть ужасней бесконечного лицедейства, когда нет даже самой
грязной, самой маленькой комнатки за сценой, где можно побыть самим собой?
Однако именно так живет эстет, декадент, поборник свободной любви. Он
непрестанно подвергается опасностям, которые ему не страшны, связывает
себя узами, с которыми не считается, бросает вызов врагам, которые ему не
страшны — и называет свободой эту глумливую власть упадочных времен26.
Более всего Честертон страшился такой «пластичности» души,
хотя некоторые его персонажи, в том числе бедняга Айвивуд (о нем
в следующей главе), к такому идеалу, по-видимому, стремились.
Герои Честертона держат свое слово — даже опрометчивое. Его
злодеи нарушают обещание — и губят самих себя. Так, Айвивуд
бесчестно подпоил своего оппонента, чтобы тот проспал парла-
ментское заседание, и этот поступок стал роковым для самого
лорда Айвивуда:
Филип Айвивуд приладил костыль и посмотрел на Дориана. Потом он
проковылял по комнате, оставив в ней спящего. Впрочем, оставил он не
только спящего, но и незажженную сигару, и свою честь, и Англию своих
предков — словом, все, что отличало дом над рекой от грязного кабака. Он
поднялся наверх и ушел через двадцать минут. То была его единственная речь
без тени красноречия. И с этого часа он стал фанатиком, чья пища — одно
лишь будущее27.
Глава 6
КЯЪЯК
В романе Перелетный кабак (1914) врагом Англии (и христиан-
ства) оказывается Турция, или же ислам, или же политиче-
ская партия, решившая запретить употребление алкоголя
(по крайней мере, среди бедных слоев населения). «Глобальная
предыстория» романа такова: великие державы (Германия и Ве-
ликобритания) уступили Грецию Османской империи; не помогла
и отвага самозванного царя Итаки, ирландского авантюриста,
который с детства был знаком с британским политиком лордом
Айвивудом1. Вернувшись после поражения домой, капитан Дэлрой
сталкивается с очередной несправедливостью: у его друга отби-
рают кабачок, поскольку по новым законам запрещено торговать
спиртным. Дэлрой и Хэмфри Кабатчик спасаются от полиции,
унося с собой бочонок рома и круг сыра. Они бродят по сельским
дорогам, споря с дураками и негодяями и ставя всем выпивку,
покуда английский народ не поднимается против парламента
и Айвивуда. Роман завершается сражением между народом и
турецкой армией, успевшей разместиться в имении Айвивуда.
Дэлрой убивает в поединке пашу, Айвивуд окончательно сходит
с ума и становится «сверхчеловеком».
Особое очарование книге придают песни, позднее опублико-
ванные в сборнике Wine, Water and Song, а также дивные дураки,
например, турецкий проповедник — наивный невежа, доказы-
вающий, будто паб «Бык» в своем восточном прошлом был «Кры-
латым быком», а «Голова сарацина» таит исповедание истинной
веры — «Глава наш сарацин»2; или пьяный журналист, превра-
щающий свой корреспонденции в чудеса вывернутой логики; или
поэт-вегетарианец, щадящий все живое, кроме своего шофера;
добавим к этой коллекции злобных землевладельцев и чересчур
деловых людей. В свете уже сложившегося будущего едва ли мы
можем воспринимать серьезно угрозу со стороны Оттоманской
империи и исламской ре-реконкисты: казалось бы, очевидно,
что угроза исходит со стороны Германии, что Турция приходит
в ничтожество, а высадиться на Британских островах не удастся
5 Перевернутое время
Часть II. Тексты
52
никому и никогда. Однако история — не такая уж простая штука.
В1914 году Оттоманская империя была еще и империей, и вполне
реальной угрозой, и властителям Британии приходилось идти на
компромиссы, чтобы не ссориться с ней. В1909 году «младотурки»
свергли султана Абдула Амида, палача Балкан (геноцид христиан
продолжался с 1860-х годов), однако Турция продолжала свою по-
литику — вплоть до резни армян в 1915 году3. В иной исторической
реальности, нежели та, что описана у Честертона, Балканская
Лига, Греция, Черногория и Сербия, сумела в 1913 году извлечь
некоторые преимущества из перемирия с Турцией (1913), но во-
енные действия не прекращались, а великие державы, похоже,
склонялись к тому, чтобы предпочесть какую-никакую империю
хаосу нарождавшихся малых наций. Европа бросила христианские
общины на произвол судьбы — если не знать этого, невозможно
понять ярость, бушующую в одном из самых известных — и самых
остроумных — стихотворений Честертона:
В тех странах, где чтили имя Христа — Ф. И. Смит!
В странах малых, разоренных — Смит, о Смит!
Там, где турок всех терзает,
Турок тори благословляет,
Благословляет Диззи-придурка*,
Который отдал Европу туркам!
Разве жаль нам родных и друзей —
Пусть зарежет их турок скорей!
Примирим христиан в Уэльсе,
И будем сидеть на месте4.
Но Перелетный кабак — фантазия, и тут рассуждения о полити-
ческой вероятности турецкой экспансии не к месту. Турция лишь
символизирует восстание ислама, а ислам был в глазах Честертона
главным противником христианства. Но не только противник —
еще и альтернатива. Посмеиваясь (в общем-то, беззлобно) над
турецким проповедником, Честертон напоминает нам и о том,
что многое в Западной цивилизации позаимствовано у ислама.
Мусульманские страны процветали и строили цивилизацию в ту
пору, когда Европа только-только оправлялась от варварского
нашествия и падения империи. Арабские пираты захватывали в
рабство моряков и жителей прибрежных деревень5. Да, была пора,
когда Ислам был почти что Сатаной.
Имеется в виду, конечно, Дизраэли.
Глава 6. Перелетный кабак
53
Что значит страх перед исламом, который населил наши песни дикими
образами сарацинов, победивших Норвегию и Шотландию? Почему обита-
телей дальнего Запада, скажем, короля Иоанна (если я не путаю), обвиняли в
тайном мусульманстве, как обвиняют в тайном безбожии?... Потому что сотни
людей уже поверили в победу ислама. Они поверили, что Аверроэс разумнее
Ансельма, что сарацинская культура хотя бы внешне выше, лучше нашей6.
В последнее время литература, отвернувшись от исламофобской
традиции, предложила иной сценарий: ислам, в особенности суфизм,
был основным цивилизующим фактором до нашествия монголов, а
роль злодея в истории играл белый человек7. Но Честертон был убеж-
ден в том, что цивилизация ислама—дурная и ложная: деспотическое
правление, угнетение женщин, застывшая, самодовольная мораль.
Кто при Мудром Соломоне
В небе место заслужил8.
Честертон отождествлял ислам с фатализмом, тем самым
смертным грехом, который он видел и в кальвинизме9, а также
приписывал данам в другой победной песне — в Балладе о белом
коне. Младший из данов поет о радостях власти, но «мудрейший»
дан напоминает о неизбежном предательстве и гибели:
Вечно что-то из виду упустишь...
Вроде все: благодать снизошла,
Но мешает какая-то мелочь:
Помнишь, боги забыли омелу —
И бесшумно стрела пролетела,
Снежным вихрем сожгла стрела10.
Другой дан вспоминает восторги чистого, всеразрушающего
гнева, но заключительное слово предоставлено Гутруму, и тот
Словно петлю закручивал песню:
Славно топь обращал в болото, Выжигая до неба замки,
Превращаешь все в ад... Да кто ты?
Я — король величайший в мире,
Мире сем, что смешал я с прахом,
Ибо что превыше, чем власть
Наделять смертью щедро и всласть?
Жизнь — мгновенье: забылся и в пасть
Смерти падаешь ты со страхом11.
Конечно, языческий фатализм не чета тому цивилизованному,
теистическому фатализму, который Честертон прозревал в исламе
5*
Часть II. Тексты
54
и в кальвинизме. Но сходство их заключается в отказе от личной
свободы и всякой подлинной новизны. По его мнению, такая вера
удобна богатым, поскольку утверждает, будто все обстоит так, как
должно, и не оставляет надежд на перемены. Сердце Честертона
было отдано той «беспричинной радости», о которой мы уже
говорили выше12.
Еще одной чертой ислама Честертон считал отсутствие частных
привязанностей: крестовые походы он называл битвой между людь-
ми, стремившимися к святому месту, и людьми, не понимавшими,
почему то или иное место должно быть особенно свято13. Если бы
ислам одолел христианство, пришел бы конец не только мечтам о
свободе, но и привязанности человека к своему месту. Возникла бы
«великая космополитическая цивилизация» — а этого он боялся
пуще всего. Отсюда проистекает и его спор с Гербертом Уэллсом,
который, как многие другие идеологи, мечтал о достижении мира
внутри единой цивилизации. Нет, писал Честертон, «если пре-
кратится спор между народами, на смену ему придет спор между
утопиями», между принципиально разными моделями космоса и
соответствующими представлениями о всеобщем счастье14.
Позднейшие авторы научной фантастики имели в качестве
образца иные исторические модели пугающего тоталитарного бу-
дущего — в частности, коммунизм. Эта религия также отличается
столь нелюбимой Честертоном приметой: она отрицает метафи-
зическую свободу человека, а значит, и политические свободы. На
практике этот строй лишь усугубляет тот разрыв между правящим
классом и массами, который в теории собирался преодолеть. Мир
превратится в тюрьму — об этом сказано уже в эпилоге Шара и
креста — если не вмешаются святые и если человек не откажется
соблюдать нарушенный «общественный договор». Со времен
Эсхила и Геродота угнетение рифмуется с востоком — уже греки
противопоставляли эллинский закон восточному деспотизму.
Греки были несправедливы к Персии, Честертон придирался
к исламу. У мусульман есть свои святые места, и вера отнюдь не
исключает личной ответственности человека. Между аврами-
ческими религиями есть серьезные расхождения, однако есть и
серьезные поводы для сближения. Как ни парадоксально, столь
дорогой сердцу Честертона культ Марии, матери Иисуса, ско-
рее поддержали бы мусульмане, чем сограждане-протестанты15.
Но кое-что Честертон понял в исламе верно: его рационализм и
снятие националистических разделений. Даже пан-арабское дви-
Глава 6. Перелетный кабак
55
жение оказывается не в полном согласии с Кораном, хотя Коран
создан арабами. Что же касается отношений между полами (и
того, какими виделись эти отношения Честертону), этот вопрос
я затрону позже.
Перелетный кабак завершается революцией: народ Англии
осознал лицемерие своих господ и восстал против них. Продви-
гаемый лордом Айвивудом сухой закон не тревожил богачей и их
клевретов. План, рассчитанный на оздоровление жизни людей, в
итоге обогатил тех, кто и без того был богат16. Призыв к «простой
жизни» оборачивается просто гордыней. Честертон терпеть не
мог «филантропию», пособницу угнетателей:
За то, что вы заснули так вовремя в собранье,
Решившем накануне драть зубы беднякам
И стричь их всех в трущобах совсем не в наказанье,
А чтоб помочь бедняжкам, чтоб им жилось, как нам,
Когда еще тот милый любезный доктор Майер
Сочувственно калякал о неком меньшинстве,
А вы с улыбкой спали на креслах «Бидермайер» —
Гореть за то в аду вам на медленном огне17.
Филантропы якобы заботились о всеобщем благе, но не о жизни
тех людей, которым пытались покровительствовать:
Недавно врачи и другие лица, которым закон разрешил распоряжаться
более оборванными собратьями, постановили стричь всех девочек. Конечно, я
имею в виду девочек бедных. Много нездоровых обычаев бытует среди богатых
девочек, но не скоро, очень не скоро доберутся до них врачи. Постановление
объяснили так: поскольку бедным приходится жить в немыслимой тесноте и
грязи, им нельзя отпускать волосы, чтобы не завелись вши. Итак, волосы запре-
тили. Почему-то никому не пришло в голову запретить (и уничтожить) вшей18.
Чистая ярость Честертона сосредоточена на судьбе одного ре-
бенка: «Золотисто-рыжую девочку (которая только что прошла
мимо моего окна) нельзя уродовать, мучить, огорчать; нельзя
стричь как каторжанку». «Мать вправе приказать ей, чтобы она
подвязала волосы, но император Вселенной не смеет приказать,
чтобы она постриглась. Она — человек, образ Божий. Нагромож-
дения общественной жизни развалятся, сгинут; устои общества
рухнут; но волос с ее головы не должен упасть»19.
«Гуманность» оказывает неожиданный эффект на уголовное
право. Мы уже говорили, что слово «наказание» устраняется, зато
приговор становится бессрочным20.
Часть II. Тексты
56
Никто и не думает утверждать, что любящая мать отсталого ребенка
заслуживает страшнейшего наказания. Никто не скажет, что любовь к соб-
ственному ребенку — тяжкое преступление, требующее сурового возмездия.
Но бесконечно легко доказать, что это нужно для пользы общества. Так, вы-
черкнув осуждение, мы способствуем тирании21.
Трудно сказать, в какой мере сохранился бы столь оптимистиче-
ский взгляд на «простого человека», довелись Честертону пожить
какое-то время среди трудящихся. Теоретически он знал, что бед-
няки тоже бьют своих жен и бедные женщины, чьим терпением и
великодушием он так неумеренно восхищался, достаточно часто
бросают детей без присмотра или обращаются с ними жестоко.
В Жив-Человек близкий автору персонаж предлагает установить
полную автономию отдельных семей, и уж тем более общин: «Было
бы лучше, если бы каждый отец имел право убивать своего сына,
как в Древнем Риме; это было бы несравненно лучше, ведь тогда
не было бы никаких убийств»22. Увы, отцы порой убивают сыновей,
и тут уж Честертон потребовал остановить их. Однако ненависть
Честертона к правящим классам вполне понятна: эти люди, не за-
думываясь особо, освободили себя от всякой ответственности перед
некоей высшей властью, а потому превратились в язычников,
более опасных, чем дикарь с топором. Айвивуд чист душой — и
душевно болен. Но те, кто поддерживает его политику, возвра-
щает Грецию в лоно турецкой империи и пытается регулировать
жизнь бедняков, делают это хитро и лицемерно, чтобы набить
карманы. Капиталисты и коммунисты едины в своем недоверии
к беднякам. Против этого Честертон боролся даже не потому, что
с бедняками обращались «жестоко», — кто знает, может быть, в
чем-то рабство и благоприятно, скажем, если «личная мораль
хозяина распространяется на кабаки», но рабство, даже самое
комфортное, губительно23.
Правящий класс, проповедующий западный империализм, уже обескров-
лен восточной мистикой и космополитизмом. Дама из общества пыталась
навязать индусам свои политические воззрения, а вместо этого приняла их
религию. Сперва у этих народов отняли землю, теперь пытаются влезть на их
небеса. Тот самый циник-империалист, который хочет, чтобы турки признали
европейскую науку, сам уже принял турецкую философию и полностью раз-
деляет представления турок о деспотии власти и судьбы. Замечательные при-
меры всего этого мы находим в биографии Родса. Как положено империалисту,
автор биографии несколько обескуражен тем, что в Африке все еще водится
столько африканцев. Он изображает отчаянную борьбу Родса с дикарями на
юге, Китченера на севере — перед лицом турок, арабов и суданцев — и в за-
Глава 6. Перелетный кабак
57
вершении цитирует Сесиля Родса: «Все это необходимо изменить, и я готов
стать орудием судьбы». Безусловно подлинное высказывание Сесиля Родса — и
столь подлинная восточная идея.
Лучшее в западной философии, веру в духовную свободу и опасности
души, веру в неопределенное, а потому романтическое будущее, где все может
состояться — эту сугубо западную философию Сесиль Родс не мог экспанси-
ровать на восток, ибо (как он сам заявляет) в эту идею он не верит. Выходец
с Востока /Дизраэли/ возложил на голову королевы Виктории новую корону
и сделал королеву императрицей. Этот человек не понимал, что король выше
императора. Восток склонен к титулам пышным и расплывчатым, он делает
своих правителей братьями солнца и луны и желает халифу жить вечно. Но
король Англии (по крайней мере, в пору настоящих королей) носил не поэти-
ческий, а христианский титул. Народ принадлежал ему, но и он принадлежал
своему народу. Он был не только завоевателем и владыкой, но и отцом (по-
рой — плохим отцом). Священные узы привязывают нас к определенному месту,
они имеют свои границы, вот почему империалистам пошиба Сесиля Родса
понадобился султан. Восточная магия денег, роскоши, против которой никто
не ропщет, восточное государство с покоренными провинциями и нацией
избранных во главе. Сесиль Родс24 и сам во многом похож на султана, взять
хотя бы его страсть к бриллиантам и презрение к женщинам25.
Короче говоря, если Честертон и не опасался реального
вторжения турок в Британию, он был убежден, что правящие
классы, воплощенные в его персонаже Айвивуде, готовят духов-
ное вторжение. Так и Уэллсу не требовались реальные марсиане,
достаточно было уверенности в том, что распространяется новое
мировоззрение, которое уничтожит понятие национальной чести,
лишит человека всяких желаний, кроме чисто материальных,
уничтожит индивидуальную волю. В финале романа Star Begot-
ten герой, сражавшийся с «марсианами», вдруг понимает, что он
сам — марсианин26. К счастью, герои Честертона убеждаются в
том, что сами они здоровы.
Глава 7
Революция продолжается в двух циклах рассказов: Человек,
который слишком много знал (1922) и Охотничьи рассказы
(1925). В первом сборнике меланхоличный Хорн Фишер,
состоящий в родстве со всеми знатными семействами Британии1,
поневоле обнаруживает скрытые интриги, убийства, грабежи и
скандалы. Номинальные правители государства давно попали в
руки дельцов, выведавших их секреты и финансирующих их ком-
пании и кампании. Под видимостью партийных споров скрывается
застывшая олигархия2. Изредка и эти люди поступают честно —
убив шантажиста или отважившись на вооруженную борьбу с
оккупантами. В финальной битве Фишер погибает, отстаивая
новое крестьянское государство, которое зародилось в западных
графствах и стремительно распространяется по всему острову.
Крестьянское государство, как мы узнаем из второго сборника
рассказов, тоже было выстроено искусственно: некий американ-
ский бизнесмен, поначалу проталкивавший закон против мелких
землевладельцев, чтобы устранить любую конкуренцию, образу-
мился и примкнул к программе дистрибутистов, то есть к поли-
тической платформе самого Честертона3. Американец разделил
приобретенные им земли между арендаторами, предоставив им
право свободного владения и не навязывая свои правила, не пре-
вращаясь во всемогущего «сквайра». Эта программа завоевывает
страну — отчасти потому, что герои Охотничьих рассказов всегда
подтверждают свои слова делом4 и завоевали всеобщее доверие,
отчасти же благодаря изобретательности и стратегическому гению
одного из них — того, кто первым привлек внимание публики,
«строя воздушные замки». Тот миг, когда первый замок — соб-
ственно, огромный воздушный шар — пролетел над Британией,
откликнулся в 50-е годы в фантазии Джеймса Блиша: там целые
города воспарили с помощью антигравитаторов, «спиндиззи»5.
Утопия Честертона, выстроенная в финале Охотничьих рассказов,
лишает государство всех прерогатив, кроме права и обязанности
вести оборонительную войну. Но главное — большой бизнес
Глава 7. Восстание дистрибутистов
59
лишается всякой возможности менять законы страны для соб-
ственной выгоды.
К политической философии Честертона мы еще вернемся.
Пока я хотел бы отметить, что современная критика справа не
всегда справедлива к Честертону6 и, по-видимому, неверно пони-
мает его. Он действительно предлагал национализацию больших
состояний и земельных угодий7, однако вовсе не хотел, чтобы
государство законодательно препятствовало честному обогаще-
нию. «Собственность» сохраняется, а потому граждане вправе
законным образом накапливать ее и пользоваться ею. Но государ-
ство не должно более выступать на стороне нескольких крупных
капиталистов. Честертон полагал, что как только крупный бизнес
и ростовщики прекратят контролировать государство, мелкие
землевладельцы и ремесленники заживут нормально. Осуществив
свою революцию, Честертон собирался вводить лишь те законы,
которые воспретят отдельным лицам действовать против общего
блага и блага отдельных людей.
Победа дистрибутизма в его рассказах осуществляется искус-
ственным путем, но не более искусственным, чем основание иде-
ального государства у Платона. Платон полагал, что справедли-
вость будет установлена тогда, когда философы станут царями или
цари философами, и даже в какой-то момент понадеялся, что на
этот подвиг окажутся способны сиракузские тираны. У Честертона
американскому предпринимателю напомнили о его собственной
вере и привязанностях, и этого оказалось достаточно, чтобы он
признал право других людей на собственную жизнь и любовь.
Сначала миллионер «купил здешние земли и думал обустроить
образцовое поместье, где всех бреют под машинку и выпускают
по воскресеньям в свой собственный садик, только не на газон».
Но один из членов Лиги посоветовал ему дарить по-настоящему,
а не обставлять свой подарок условиями. «Почему бы вам не при-
бавить доброты к вашим добрым делам? Почему не пустить свои
деньги на то, чтобы стало больше свободных, а не рабов? Почему
не отдать арендаторам их земли?»8 Правительство решило предот-
вратить крестьянскую революцию, национализировав всю землю
(и сделав крупных землевладельцев чиновниками, управляющими
теми самыми поместьями, которые они передали государству). В
фантазии Честертона лигисты берут верх. По-другому обстоит
дело в цикле Человек, который слишком много знал. Правительство,
насквозь продажное правительство, в последний час вспоминает о
Часть II. Те кеты
60
чести и дает бой той «великой космополитической цивилизации»,
которая в первом из «страшных снов» угрожала еще не Англии,
но Никарагуа.
Допускал ли Честертон хоть на миг вероятность политической
победы дистрибутизма? Этого мы не знаем. В создании партии
он принимал активное участие, выступал от ее имени. У этого
движения есть продолжатели, в особенности «Джефферсоновская
аграрная партия», которая активно цитирует Честертона в защиту
своего дела9. Хоббиты Толкина, по-видимому, живут по законам
дистрибутизма, соблюдая «закон свободной воли, который они
считают и наиболее древним, и наиболее справедливым»10, но при
этом пользуются защитой людей, ничего им не давая взамен11.
Даже концепция «демократии собственников», пусть осуществля-
ется она неверно и неуклюже, напоминает нам простое учение
Честертона.
Я принадлежу к числу людей, которые мечтают исцелить централизацию —
с помощью децентрализации. Говорят, что это парадокс. Нечто сказочное,
прямо-таки из страны эльфов, чудится людям в простом утверждении: когда
чересчур много денег скопится в руках немногих людей, наступает пора
вернуть богатства всем. Социалисты предпочли бы доверить достояние еще
меньшему количеству людей, а именно, политикам, которые (ведь мы-то
знаем) всегда распоряжаются казенными суммами в интересах большинства12.
С Киплингом у Честертона были серьезные разногласия (глав-
ным образом расходились они в своих взглядах на империю)13,
но в чем-то эти двое сходились: Киплинг тоже населял будущее
мелкими землевладельцами и частными предпринимателями, а
на долю властей отводил заботы о почте и общественном транс-
порте14. Киплинг точно так же не допускал вмешательства в част-
ную жизнь, возмущался безответственностью властей. Он также
идеализировал (или, по крайней мере, поэтизировал) простого
человека и говорил от его имени. Другое дело, что он не понимал,
как опасны могут стать любые союзы «знатоков своего дела», будь
то купцы, солдаты, журналисты или политики. Честертон отдал
свое сердце не профессионалам, а тем, «кто пока что молчит»15,
и просто семье. Оба они полагали необходимым бороться против
Пруссии и пруссачества, на этой войне Киплинг потерял любимого
сына, Честертон — брата. Правящий класс, к возмущению обоих
писателей, грел руки на этой войне.
Глава 8
ФоН TtyXOHtA
В романе Возвращение Дон Кихота (1925) скучающие за горо-
дом бонвиваны, повинуясь капризу молоденькой хозяйки
усадьбы, ставят средневековый спектакль в соответствующих
эпохе костюмах. Сюжет, конечно же, возвращение доброго короля.
Скромный библиотекарь Майкл Херн, до тех пор интересовав-
шийся исключительно хеттами, привлекается к участию в пьесе в
качестве актера, а затем и в качестве консультанта. Он погружается
в изучение европейского средневековья, его энтузиазм вдыхает
новую жизнь в драму и охватывает многих людей, так что премьер-
министр (тот же самый, что и в Охотничьих рассказах?), который как
раз подыскивает противоядие против растущего лейбористского
движения, решает ухватиться за новую моду. Страну быстро преоб-
разуют на псевдосредневековый лад, библиотекаря назначают коро-
лем и поручают ему восстановить средневековый порядок и судить
предводителя рабочих Джона Брейнтри. Но к ужасу власть имущих
«король» выносит приговор в пользу профсоюзов. Во-первых, по
старинным цеховым правилам, «ремеслом должны ведать те, кто
им владеет»1. Во-вторых, хотя средневековье признавало частную
собственность, «существовали законы против тех, кто отдавал деньги
в рост или придерживал товары, чтобы повысить цену»2. Трое маг-
натов, посадивших Майкла на трон, устраняя конкуренцию, довели
настоящего мастера до нищеты и отчаяния. «Такие преступления
карались позорным столбом и даже виселицей»; магнаты завладели
инструментами и материалами своего ремесла бесчестным путем,
а потом эта собственность аннулируется. Наконец, фальшивыми
оказываются и притязания капиталистов на знатность:
Чрезвычайно малая часть нынешней знати может быть названа знатью в
феодальном смысле слова. Те, кто действительно принадлежит к знати, бедны,
неприметны и не относятся даже к так называемому среднему классу. В трех
графствах, вверенных мне, аристократы не имеют ни малейшего права на знат-
ность... Поместья они приобрели недавно, и такими способами, которые плохо
согласуются с нравственностью, не говоря уж о рыцарстве. Мелкие дельцы и
крючкотворы помогали им скупать выморочные и заложенные земли3.
Часть II. Тексты
62
Этот мотив у Честертона встречается часто: аристократ оказы-
вается мошенником, вымогателем, юристом-крючкотвором или
ростовщиком, который лишь недавно приобрел поместье4. К тому
же и более давние семьи приобрели свои имения грабежом, в осо-
бенности при Генрихе VIII, который раздавал церковные земли5.
Но важнее для Честертона тот факт, что нынешние аристократы,
независимо от их происхождения, перестали быть защитниками
народа и пекутся лишь о своей выгоде. Вероятно, в этом он не
был справедлив: многие представители земельной аристократии
считали для себя обязательным общественное служение в каче-
стве членов парламента или наместников колоний6. И не все они
оказались в цепких лапах ростовщиков.
В этом романе Херн произносит окончательный приговор —
другое дело, что правящие классы не смирились с ним. Херн
покидает сцену и трон (так происходило и в пьесе, из-за которой
все началось), и его преемником становится бесчестный Джулиан
Арчер — политик второго разбора, а заодно автор исторических
романов.
И все же торжество правящих классов нельзя считать оконча-
тельным. Херн в сопровождении более честного аристократа —
Дугласа Мэррела — носится по стране в кэбе, успевая повсюду де-
лать добрые дела. «Херн понемногу убеждался, что общественную
пользу приносит лишь частная борьба»7. Наследница поместья
отдала (или вернула) усадьбу монастырю, а себе возвратила ис-
конную фамилию «Смит». Старый мастер, спасенный Дугласом
Мэррелом от сумасшедшего дома, остался на свободе и, вероятно,
вновь создает дивные краски, ненужные большому бизнесу. Глав-
ное — правящий класс не смог сохранить личную честь и корпо-
ративное достоинство и после такого разоблачения обречен на
ничтожество. И, разумеется, все три героя этой истории — Херн,
Мэррел и Брейнтри — женятся на своих избранницах.
История, в особенности история Европы, вовсе не соответствует
концепции «вигов», права и свободы не распространяются со вре-
менем на все большее количество людей и, по мнению Честертона,
люди средневековья жили в более свободном обществе, нежели его
современники. Честертона попрекали за романтизацию средне-
вековья: дескать, он влюблен в созданный им же самим образ
средневековой Европы и закрывает глаза на ужасы той эпохи. Рас-
хожее мнение расписывает древность самыми черными красками:
непролазная грязь, суеверия, рабство и пытки. Неужели Честертон
Глава 8. Возвращение Дон Кихота
63
не видит превосходства современной медицины над медициной
XIII века?! (Судя по рассказу о попытке лечить слепоту святого
Франциска прижиганием8, с изъянами средневековой медицины
Честертон был вполне знаком). Если бы средневековый монарх
вернулся в нынешнюю Англию, он застал бы существенные пере-
мены: «он увидит, что страна его изменилась... Нет крепостных,
нет вассалов; даже крестьяне смеют смотреть ему в лицо»9. «При-
тащите дыбу или испанский сапог, а там и разложите костер» —
вот и выйдет средневековье10.
Несправедливость—двойная несправедливость—такого упре-
ка бросается в глаза. Во-первых, два только что процитированных
«антисредневековых» высказывания сам Честертон вкладывает в
уста профсоюзного вождя Брейнтри. И сам он писал: «Хорошо
знаком и с мрачной стороной средневековой культуры и с еще
более мрачной ее защитой... она верила в существование дьявола
и защищалась от него инквизицией»11. А во-вторых, те пороки, что
ныне приписываются европейскому средневековью и осуждаются
от имени дивного нового мира, куда более свойственны XX веку
и великим атеистическим империям12. Именно в просвещенный
век, напоминает Честертон, оттачиваются орудия пытки и сред-
ства угнетения13.
Возвращение Дон Кихота—это конфликт между двумя принци-
пиально разными моделями средневековья: одна романтизирует (и
тем самым оправдывает) тирана, другая пытается перенести семе-
на средневековья на новую почву и прорастить прекрасные цветы.
Йан Бойд справедливо усматривает здесь и предостережение тем
из дистрибутистов, последователей Честертона, кто слишком
увлекся средневековым антуражем14, однако не следует думать,
будто Честертон переменил свои взгляды между 1914 годом, когда
был начат этот роман, и 1927, когда роман был опубликован. Он
всегда осознавал опасности «реставрации»15. Уже в 1902 году он
называл попытку Уильяма Морриса воспроизвести костюмы и
ремесла средневековья «ретроградным, подражательным движе-
нием. .. маскарадом на историческую тему»16. Сам он восхищался
средневековьем отнюдь не безоговорочно. «В гом и загадка. Эти
века — не одна эпоха, а две. Мы долго читаем о людях, годных
разве что для каменного века, и вдруг встречаем таких, словно
попали в век золотой или в самую современную из мыслимых
утопий»17. Конечно, это справедливо в отношении большинства,
если не всех, эпох и людей18. «Средневековое общество не было
Часть II. Тексты
64
целью пути... Оно было только началом пути к этой цели... но
оно погибло преждевременно»19.
Почему это общество погибло преждевременно? В 1917 году в
Краткой истории Честертон предположил, что упадок начался с
Черной Смерти и провала крестовых походов. В1920 он повторил
эту мысль: утрата Иерусалима повлекла за собой всеобщее разо-
чарование20. К 1932 году он, уже приняв католичество, добавил к
списку «травм» еще одну: Авиньонское пленение, в результате
которого папы превратились в орудие французской политики21.
Ослабли узы, соединявшие христианский мир, начались феодаль-
ные распри. Если понимать крестовые походы как защиту «духа
места», воплощенного божества, искусства, против «великана-
людоеда, явившегося из пустыни и не умевшего любить какое-то
место», если видеть в них борьбу «между человеком, который
хотел обрести Иерусалим, и человеком, который не понимал, кому
и зачем этот Иерусалим понадобился»22, то не удивительно, что
люди, не сумевшие сохранить Иерусалим, превратили в святыни
местные алтари и те места, которые они любили. «Град святой
был простому человеку ближе, чем Вестминстер и тем более
Раннимед*»23. Но когда пропала надежда на Град Святой, карты
перечертили так, что Палестина вовсе исчезла с них. Христианство
лишилось центра — обоих центров, Иерусалима и Рима. Вид папы
в оковах и проигравшего войну императора не способствовал
укреплению высшего авторитета. Поставгустиновские пессимисты
всегда умели находить доказательства того, что людям доверять
нельзя, и в особенности нельзя полагаться на человеческий разум.
Вынужден был Честертон признать и крах рыцарского идеа-
ла — вооруженные банды, сражавшиеся за землю и добычу и
оставлявшие за собой выжженную землю, покончили с этим идеа-
лом. «Рыцарство всегда боролось с искаженным образом самого
себя»24. Но хотя конец средневековья объясняется этими крупными
историческими сдвигами, чаще Честертон отыскивает конкретное
и частное предательство или же винит во всем человеческую при-
роду, склонность легко сдаваться и менять свои убеждения. «Исто-
рия — это не великолепные здания, обрушившиеся в руины... Это
виллы, недостроенные обанкротившимися владельцами»25.
Дон Кихот — это и сатира на политическое пристрастие к ло-
зунгам, и вполне серьезный разбор одного из вариантов утопии В
В Раннимеде король Иоанн подписал Великую Хартию.
Глава 8. Возвращение Дон Кихота
65
или политического ревизионизма. Лорд Иден, премьер-министр,
в этой книге, как и в Охотничьих рассказах, проявляет редкую изо-
бретательность и изворотливость, но его ловит на слове человек,
принявший шутку всерьез — точно также Уэйн обращает в нечто
серьезное развлечение короля Оберона. Удачливые политики, вро-
де Джулиана Арчера, воспринимают всерьез только собственную
карьеру. И все-таки утопия остается утопией, и в том числе в этой
книге сказано и о кратковечности утопий:
— Почему развеялись наши рыцарские выдумки? Почему рухнул наш
круглый стол? Потому что мы начали не с начала. Мы не поняли, на чем он
стоит. Мы не подумали о том, ради чего, ради Кого все это делалось... Но
если мы хотим, чтобы рыцарство снова расцвело, надо найти его корень, хотя
он зарос шипами богословия. Надо иначе смотреть на свободную волю, на
суд, на смерть, на спасение26.
К этим мыслям о том, ради чего — ради Кого — мы непременно
вернемся. Здесь нам достаточно понять, что Честертон, как всегда,
осуществляет реакционную революцию. В Вечном человеке он пи-
сал: вера в «первобытный коммунизм» «интересна лишь одним:
даже самые смелые замыслы будущего нуждаются в авторитете
прошлого, и революционер просто вынужден стать реакционе-
ром. Занятная параллель — так называемый феминизм. Вопреки
лженаучным сплетням об умыкании женщин все больше говорят
о том, что в первобытности правили именно женщины, видимо,
пещерные дамы с дубинками»27. Честертон прекрасно понимал, в
чем тут соль, и не думал, будто можно (или нужно) возродить его
любимую эпоху во всех подробностях. Наше будущее впереди, а
не позади28. «Вот почему большинство людей вздыхает о прошлом,
и единственный край, где люди в каком-то смысле надеются на
будущее, это мир церкви Христовой»29. Даже симпатизирующий
Честертону автор заметки в Энциклопедии научной фантастики
утверждает, что «его первый роман, Наполеон Ноттингхилъский
(1904), в пику Уэллсу задает ностальгически-средневековый, в
духе «Старой веселой Англии», тон большинства его научно-
фантастических романов, где в разных аспектах прославляется Ан-
глия его мечты. Вместо аргументов о желательности или изъянах
такого рода реставрации выстраивается ряд утопий, хотя зачастую
«средневековый идеал» лишь подразумевается, но не прописы-
вается30. Вернуться в средневековье и сам Честертон не желал, но
он усердно учился на опыте прошлого и призывал нас учиться,
Часть II. Тексты
66
а также различать те развилки, где мы могли выбрать иной путь,
да не выбрали. «Скажем попросту: Бастилия — творение чело-
веческих рук, стало быть, человеку под силу ее разрушить»31.
Капиталистический строй также создан человеком и может быть
отменен человеком: «Увидим ли мы Новый Иерусалим в наших
полях — неведомо, но воочию мы узрим, как падет Вавилон»32.
В одном из стихотворении Честертона — я отношу его к луч-
шим его творениям, хотя оно мало известно, — воспет марш вос-
ставших на Лондон. Один только вопрос остается открытым: что
за мятеж это будет?
Видал я этих королей,
Королей купи-продай,
Их Лондон стоит на дешевом хлебе,
Дешевой лжи, читай.
И раз золотом ложь мостит мостовую, клочья бумажные
— почти алмазные: в них
Бес-ценность посулов, которыми вымощен путь в ад, а не в рай.
Эти грошовые хлебцы рассыплются прахом, прахом рассыплются хлебцы,
Смеясь над скупцом, тем, кто торгует зерном, не посеяв зерна.
И уже стоят при дверях тысячи, сотни тысяч лиц изможденных.
Небо над Лондоном — громом и молнией: мы обнаружим врага33.
Часть третья
Темы
Глава 9
%‘Е<В<РЕ%
Вобщем-то, формулу «эти века — не одна эпоха, а две»1
можно применить к чему угодно. Скажем, в текстах самого
Честертона мы всегда надеемся обрести здравый смысл и
ясность, и все его знакомые (включая вечных оппонентов, Уэллса
и Шоу, а также образованных и интеллигентных евреев) знали его
как скромного, щедрого, совестливого человека, славного собесед-
ника и доброго друга. Но сатирик и фанатик, эти «два полушария
пахаря» и всякого нормального человека2, плохо уживались в нем.
Потрясенный гибелью брата и сам только что оправившийся от
чуть ли не смертельной болезни, он написал открытое письмо
Руфусу Айзексу, брату Годфри Айзекса:
Я обращаюсь к Вам с открытым письмом, поскольку речь идет о предмете,
представляющем общественный интерес; частным письмом я вряд ли стал
бы вас тревожить и уж тем более не стал бы обсуждать тот частный вопрос,
который более всего занимает меня в данный момент. Но в последние дни
печальной насмешкой судьбы завершилась та дуэль по делу Маркони, в кото-
рой Вы и я играли роль секундантов. Все, что могло быть личного и частного в
этом поединке, завершилось гибелью Сесиля Честертона на передовой, куда
он отправился добровольцем, и чуть ли не в тот же день суд, который однаж-
ды высказался в пользу Годфри Айзекса, наконец-то осудил его. И все же,
поверьте, пишу я не по частному вопросу и, как ни странно, пишу без личной
вражды. Напротив, в нынешних трагедиях есть нечто, способствующее про-
яснению и почти сверхъестественному укреплению ума; думаю, пишу я отчасти
и потому, что не надеюсь в будущем вновь обрести подобное великодушие.
Искать у Вас сочувствия было бы нелепо, но я искренне предлагаю Вам свое
сочувствие. Вы гораздо несчастнее меня: Ваш брат еще жив3.
Предысторией этого письма послужило «дело Маркони»: чле-
ны Британского правительства предоставили компании Маркони
важный государственный контракт в обмен на долю в акциях.
6 Перевернутое время
Часть III . Темы
68
Махинацию осуществил Годфри Айзекс, об этом писали и другие
журналисты, не только Сесиль Честертон, но статья Сесиля оказа-
лась особенно агрессивной, и в 1913 году Айзекс привлек его к суду
по обвинению в клевете. Он выиграл это дело, однако в 1918 году
в другом подобном случае Годфри Айзекс был найден виновным.
Руфус Айзекс, ставший затем лордом Ридингом, не был обвинен в
коррупции, но его излишняя привязанность к родным и друзьям
бросалась в глаза. В тот момент, когда было написано это письмо,
лорд Ридинг вместе с Ллойд-Джорджем собирался на мирную кон-
ференцию в Париж. Честертон опасался, что на переговорах пре-
дадут интересы Польши и оставят Пруссию во главе «Германий».
Он был уверен, что Айзекс служит «еврейскому интернационалу»,
а не той стране, которая назначила его верховным судьей.
Неужто мы проиграем войну, в которой уже победили? Но только пора-
жением я могу считать отказ полностью удовлетворить законные притязания
Польши. Кто усомнится в том, что этим справедливым притязаниям проти-
вится еврейский интернационал? Кто усомнится в том, что Вы окажетесь на
стороне еврейского интернационала?... Если Вы и другие, достойнейшие Вас
евреи, проявят мудрость, то не отмахнутся как от антисемитских нападок от
последней попытки найти общий язык с еврейством. Я сочувствую Вам гораздо
больше, чем посочувствую Вам вскоре, в грядущие темные дни. Ни в коем
случае ни я, ни тот намного лучший меня человек, чье дело я унаследовал, не
желали подобной катастрофы для Вас и иже с Вами. Я вовсе не желаю, чтобы
Вас постигло страшное воздаяние. Иди с миром, Даниил, сын Исаака — но иди!4
В обратной перспективе письмо это кажется провидческим, во
всяком случае, мороз по коже от него подирает. В нашу эпоху все
в этом тексте неприемлемо. «Антисемитизм» так прочно связан
с безумным и безудержным насилием, что биографу Честертона
Корену хватило вопросительного знака после фразы «умеренный
антисемит», чтобы показать, насколько эта идея нелепа и ужасна5.
В многом Корен прав, и он сумел честно и в целом убедительно
разобрать этот болезненный для честертонианцев вопрос. Однако
в одном пункте он решительно заблуждается, а именно, когда
пишет: «Гилберт считал возможным сочетать расовую ненависть с
разумными отношениями». Да нет же, Честертон постоянно изде-
вался и над теорией, и над практикой поборников расовой чистоты:
Сколько капель крови древних англов и саксов (знать бы еще, кто это
такие) осталось в наших жилах, смешавшись с британскими, римскими, гер-
манскими, датскими, норманскими и пикардийскими генами — пусть про это
думают одуревшие антикварии. А уж на какую долю этой и без того разбав-
Глава 9. Национализм и евреи
69
ленной «английской» крови могут претендовать американцы, рожденные из
вавилонского смешения шведов, евреев, немцев, ирландцев и итальянцев со
все новыми добавками — это уже предмет интереса разве что для безумцев6.
Честертон не признавал родового проклятия, не считал возмож-
ным, чтобы человек был осужден за своих предков. «Нация — да,
существует, но не имеет никакого отношения к расе»7.14 все же
он делал исключение для еврейской нации. В 1911 году он вы-
сказал в разговоре предположение, будто евреи способны питать
патриотизм только к своей «расе»8. А в 1920 году писал: «Изъян
патриотизма и веры, основанных на единстве крови, заключается
в том, что приходится поклоняться человеку, составной части этой
веры или расы: индивидуум превращается в свой собственный
идеал, даже идол. Этому суеверию фатально поддались германцы,
роковым оно станет и для англосаксов, если англичане и американ-
цы откажутся от своих славных наций и пожелают объединиться
под этим обветшалым названием»9. Очевидно, роковой считал
он эту склонность и для евреев. В более «разумные» моменты Че-
стертон признавал, что, «как и в любом человеческом сообществе,
у евреев тоже бедняки милы, богачи омерзительны»10. 14 все же
его отношение к евреям в целом проистекало из убеждения, что
их родовой и семейный патриотизм не позволяет им полностью
соблюсти верность народу, среди которого они живут, именем
которого хотят называться. Пусть евреи носят особые одежды,
как в средние века11, чтобы их с первого взгляда можно было от-
личить от «настоящих» соотечественников! Модный портретист
Сарджент, писал он, «придает своим заказчикам черты достойных
граждан Англии и Америки, а потому его картины — прямое под-
стрекательство к погрому»12. В романе Жив-Человек он подобрал
еще одно извинение «жестокостям, которые творились в русских
деревнях и средневековых городах», — достаточно взглянуть на
Мозеса Гулда, который «бесцеремонно посмеивался с бесстыд-
ным рационализмом другой расы»13. Отдавал ли он себе отчет в
том, что такое погром, готов ли бы признать, что евреев изо дня в
день подвергали таким же точно преследованиям, как христиан
в Оттоманской империи? Поди знай. На словах он решительно
выступал против погромов и особо оговорил, что Мозес Гулд «на
свой лад славный парень, к родным он добрее и заботливее, чем
нынешние эстеты, он прост и последователен в своих привязан-
ностях, абсолютно здоровое существо и столь же достоверный
персонаж». Но разве эти оговорки извиняют автора?
6*
Часть III. Те мы
70
Совершенно очевидно, что человек, находивший прекрасной
повесть Аббатисы в Кентерберийских рассказах Чосера, то есть вы-
думку о ритуальном умерщвлении евреями ребенка, ту самую
выдумку, которая раз за разом служила предлогом для массовой
резни14, — этот человек явно не вполне отдавал себе отчет в том,
что происходит вокруг него.
Ветхозаветные пророки непрестанно предостерегали против служения
идолам, тесно связанного с детоубийством. Вполне возможно, что такое от-
падение от Бога повторялось позже в истории Израиля; конечно, ритуальные
убийства могли совершать не правоверные иудеи, а только одинокие и безза-
конные бесопоклонники. Люди чувствовали, что злые силы особенно опасны
детям, потому так и любили в средние века легенду о мученике-младенце. Чосер
только рассказал по-своему английское предание, когда представил самую
гнусную ведьму в виде чужой женщины, которая, притаившись за изгородью,
слушает, как маленький святой поет на улице, словно ручеек бежит по камню15.
Хотя Честертон и говорит, что подобное преступление не могли
совершить правоверные иудеи, а только отпавшие и «беззаконные»
в глазах своих же сородичей, очень жаль, что он хотя бы в такой
мере признает вероятность «ритуальных жертвоприношений»,
объединяя при этом «семитов», то есть евреев, и древних фини-
кийцев16, как раз и практиковавших детоубийства. Этот обычай
действительно был зафиксирован в Палестине и Карфагене, но Бог
Авраама — о чем и пишет Честертон — категорически запретил
его17.14 еще одна, самая страшная ошибка (или передергивание?):
древние жертвоприношения первенцев Молоху никак не связаны
с мифом о «крови младенца», ведь евреев обвиняли в ритуальном
убийстве христианских детей, а не своих собственных.
Поскольку возглавляемый Сесилем Честертоном New Witness
оказался чересчур податливым на антисемитскую пропаганду,
имеет смысл сопоставить рассуждения Сесиля и Гилберта (весьма
в этом вопросе похожие, надо сказать).
Евреям присущ крайний национализм, пренебрегающий национальными
границами Европы. К патриотизму европейских наций еврейский национализм
относится равнодушно или враждебно, он пытается подорвать или размыть
этот патриотизм. Одно из проявлений подобной тенденции — космополити-
ческий капитализм. Другое, более приятное с моральной точки зрения, но
не менее опасное для сохранения национального самосознания, особенно в
странах вроде Америки — космополитические революционные идеи18.
Можно задать вопрос, следует ли непременно отстаивать
свой некосмополитический национализм против размывающего
Глава 9. Национализм и евреи
71
влияния космополитизма, но это уже другой вопрос, и на него оба
брата с уверенностью ответили бы утвердительно.
Не следует забывать и важный для Честертона принцип: «Мы
вправе считать смешным нечто чуждое нам или непривычное,
но мы не вправе считать что-то дурным лишь потому, что нам
это показалось забавным»19. (Добавим: или потому, что нас это
раздражает). В глазах англичанина и европейца вообще манеры
американцев могут выглядеть странными и даже противными
(разумеется, справедливо и обратное). Самый разумный член
клуба «Охотничьих рассказов» кротко укоряет своих товарищей,
вздумавших насмехаться над заезжим американским миллионе-
ром (этот миллионер в итоге обратится и посодействует возрож-
дению английского крестьянства):
Вы смеетесь над американцем, потому что он — нормальный американец,
хороший гражданин, член своего племени. Он носит в носу кольцо, как носят
его все вокруг... А что, у вас в носу нет кольца?... Неужто вы думаете, что у
каждого из вас национальность не торчит на лице столь же очевидно, как торчит
нос? Неужто вы думаете, что над вами, завзятыми англичанами, не посмеются
американцы? Хороший англичанин тем и хорош, что до смерти смешон. И чем
вы лучше — как англичанин — тем смешнее. Над кольцами в носах смеются те,
кто их не носят; принадлежность к той или иной нации смешна тем, кто сам ни
к какому народу не принадлежит. Но уж лучше носить в носу кольцо, чем об-
ратиться в бездумного космополита и назло бабушке самому себе нос отрезать...
Оутс, уж, наверное, честный человек, добрый муж и отец, потому что от него
за версту несет Средним Западом — куда лучше нью-йоркского модника, изо-
бражающего из себя в Англии джентльмена, а во Флоренции эстета20.
На первый взгляд кажется, что более всего Честертона раз-
дражает в евреях их слишком выраженный национальный тип. С
другой стороны, оказавшись в рассеянии среди других народов
(что, по мнению Честертона, еврейских патриотов никак не может
устраивать21), евреи зачастую мимикрируют, принимают «мест-
ную окраску», скрывая под ней свои истинные привязанности и
лояльности. Не раз Честертону указывали, что евреи отважно и
верно сражались в Мировой войне — немецкие на стороне немцев,
английские — вместе с англичанами. Можно было бы спросить и
пожестче: а как насчет католиков, которых британцы постоянно
обвиняли в лояльности к чужеземному правителю?22 Наверное, Че-
стертон бы сказал, что католическая Церковь поощряет всяческие
местные, национальные связи внутри христианского единства, а
«еврейский национализм» — это иная, конкурирующая нация.
«Когда еврей во Франции или Англии называет себя патриотом,
Часть III. Те мы
72
он имеет в виду, что стал хорошим гражданином, а еще вернее —
хорошим эмигрантом»23.
Можно было бы объяснить антисемитизм Честертона именно
этим: евреи остаются в Европе чужаками и — хуже того — под
маской лояльности к приютившим их странам скрывают совер-
шенно иные привязанности. Однако сам Честертон отмечает, что
подобной враждебности не навлекают на себя армяне и цыгане,
которые тоже рассеялись по миру и во многих странах обзавелись
родней (правда, армяне и цыгане также становятся жертвой на-
силия и резни)24. «Жить в хорошем месте и не жить его жизнью —
вот настоящая вульгарность, я бы даже сказал — мерзость. Найдя
себе место по душе и осев в нем, нужно сделаться его частью, или
останешься бродягой, а то и проходимцем», — пишет Честертон25,
тут же делая оговорку: это не касается евреев. «Еврей — особый
случай. Он блуждает по свету, но его я не назову проходимцем. Ев-
рей — человек в высшей степени культурный и цивилизованный,
и он оказался в сложной ситуации: и мир, и его собственный народ
не могут решить, вправе ли он жить иной жизнью, прекратив свои
странствия». Итак, не «чуждость» евреев, не отказ полностью рас-
твориться в народе, среди которого они живут, ставил Честертон
им в вину. Он также понимал, что уже складываются государ-
ства, основанные вовсе не на национальном и кровном родстве,
не имеющие единого национального стиля: так, Америка живет
верою, в отличие от европейских наций, где даже анархист — это
французский, или английский, или иной «национально выра-
женный» анархист26. Может, и поэтому он подмешивает евреев
в «плавильный котел» Америки, хотя не включает их в перечень
предков англичан.
Слишком много в его повестях «плохих» евреев, по большей
части германских, а в начале века появляются и «плохие» евреи
из России. Среди самых прекрасных и памятных стихотворений
Честертона попадаются строки, и поныне причиняющие боль.
Пусть вслух он отрекался от антисемитизма, пусть сам он блестяще
громил расовые теории, в особенности тевтонский расизм, опасно
распространившийся перед первой Войной27, самому себе Честер-
тон позволял нестерпимое ханжество — хотя, наверное, ни один
грешник не должен называть «непростительной» податливость
собрата-грешника «мерзкому соблазну всеобщей подлости»28.
Принципиально отвергая расизм, он с легкостью перенимал расисг-
скую повадку. Столь же «непростительным» следовало бы назвать
Глава 9. Национализм и евреи
73
и его манеру поминать «ниггеров» (пренебрежительный оттенок
был у этого словца всегда), наглухо забывая о том, что африкан-
ская кровь также примешала к американской — и английской!
Более того, отцу Брауну доверено разоблачить архизлодея с «умом
европейца и вкусами каннибала»29. 14 хотя отец Браун выражал
вполне естественную любовь к «коричневым людям»30, на черных
эта любовь не распространялась. Честертон возмущался Англо-
Бурской войной, однако заступался он за буров, но не за банту31.
Все это «нормально» для его эпохи, а после встречи с папой Пием
Честертон обнаружил в себе этот предрассудок и покаялся в нем32.
В этих, недопустимых на наш просвещенный взгляд предрассудках
Уэллс, например, был виновнее Честертона33. Однако Честертона
труднее извинить именно потому, что он принадлежал к братству,
превозмогшему ограниченные пределы своего времени и места —
он знал, как опровергать подобные узкие предрассудки. Конечно,
написанное им не сравнится с подспудным национализмом суще-
ственного направления фантастики XX века — Норман Спинрад
блестяще высмеял это направление в романе The Iron Dream, «ро-
мантике меча и жезла», которую он приписал лично Адольфу
Гитлеру: в альтернативной истории фюрер так и не стал фюрером,
поскольку нашел своим страстям и комплексам отдушину, сочи-
няя грошовую фантастику. Присмотримся к такому серьезному и
сдержанному автору, как Роберт Хайнлайн (1907-88). Хайнлайну
удается соблюсти пристойную антирасистскую позицию даже в
романах, довольно-таки фашистских по системе образов: к при-
меру, под конец милитаристской повести Star ship Troopers (1959)
выясняется, что крутой герой-повествователь — филиппинец, и
у себя дома он говорит на тагалоге34. С другой стороны, даже в
таких мрачных историях, как Farnham's Freehold, где описывается
будущее после ядерной войны, черные и белые не только меняют-
ся местами, но «чернокожие» вдобавок оказываются жестокими
угнетателями, вот уж действительно — каннибалами35. Вообще-то
Честертона противостояние белой и черной расы заботило мало,
он думал о другом. Даже из сюжета о черном архизлодее следует
несколько неожиданная д ля нас мораль: зря протестантская Англия
с предубеждением относится к итальянцам.
Научная фантастика не вовсе чужда расизму. Иные авторы соз-
дают различные виды разумных существ, способности и склонности
которых зависят от генетики. Когда стало неполиткорректным
предполагать некие заведомо данные черты евреев, японцев, не-
Часть III. Темы
74
гров или «англосаксов», появились пришельцы, столь же заведомо
обреченные быть «своими» или «чужими». Весьма часто с евреев
рисуют «чужаков», которые принимают облик людей, чтобы по-
селиться среди них. Иногда это мутанты (лысые телепаты Генри
Каттнера, цикл Mutant, 1954, ср. также А. Е. Van Vogt Sian, 1953),
чаще — инопланетные разведчики. Их изобретательность, матема-
тические способности, умение мимикрировать не всегда направле-
ны во зло, однако человек оказывается слабее «пришельцев», если
только не придумает какую-нибудь машину, чтобы сравняться с
ними. В Америке 1950-х годов эти сюжеты могли быть навеяны и
страхом перед коммунизмом, однако я полагаю, что страх перед
коммунизмом чаще выражался в сюжетах о некоей инфекции,
превращающей обычных граждан во врагов. Наследственные,
генетически обусловленные враги, высшие существа, прячущиеся
среди нас под маской, — это иной образ. А почему евреев ненави-
дели пуще армян и цыган, догадаться нетрудно: армяне и цыгане
комплекса неполноценности почти ни в ком не пробуждают.
Отношение Честертона к евреям во многом обусловлено
иррациональной антипатией, которая обострилась в результате
разговоров с Сесилем и Беллоком, а тем более после суда над Се-
силем, однако мы должны быть достаточно честны и мужественны,
чтобы увидеть и другую сторону медали. В свое время ненавидели
англичан, а теперь ненавидят американцев, и это опять же пред-
рассудок, дурные эмоции, порожденные избытком национального
чувства, завистью, а то и потребностью создать образ врага. Но,
кроме иррационального предрассудка, существует ведь и исто-
рическая реальность. Честертон совершенно справедливо писал:
«Молодые люди империи... как правило, никогда не слыхивали
о мнении другой стороны, например о том, что сказал бы на сей
счет ирландец, или индиец, или, например, канадский француз; и
вина родителей и газет, что этих молодых людей вдруг шарахает от
глупого британизма к столь же глупому большевизму»36. По этой
же причине «говорить только о еврейских жертвах и никогда о
жертвах евреях попросту глупо, все равно как мы бы требовали по-
мощи для изгнанных французских аристократов или разоренных
ирландских помещиков, знать не желая о тех неприятностях, кото-
рые они причинили французским или ирландским крестьянам»37.
Шейлок, пишет он, «честный человек, честно веривший в ростов-
щичество»38. Можно сказать, что Шейлока презирают, как чудака,
но нельзя забывать, что это богатый чужак, который считает себя
Глава 9. Национализм и евреи
75
вправе драть с язычников три шкуры. Трактовку указа Эдуарда I,
изгнавшего евреев из Англии «за ростовщичество»39, Корен имел
все основания окрестить «избирательной историографией»40, но
у Рота в истории английских евреев той эпохи мы прочтем при-
мерно то же самое41. У евреев были все основания для тревоги и
негодования, однако приходится признать, что основания были
и у других. Вполне достойные люди верили в существование ев-
рейского интернационала, заговора плутократов, не связанных
лояльностью к приютившей их стране.
Проживи Честертон более долгую жизнь, он увидел бы, как
быстро наступило разочарование в Британской империи. Молодые
англичане заговорили об изъянах и грехах Британской империи
точно теми же словами, какими их школьные учителя рассуждали
о грехах Испанской империи. «Мы, англичане, почему-то осужда-
ем европейцев и защищаем их противников, которых Суинберн
назвал безгрешными, хотя их грехи просто вопиют к небесам»42.
Мог бы Честертон также намекнуть, что его печальные пророче-
ства об исходе Палестинского вопроса, по крайней мере отчасти,
сбылись. «Англичанам следовало бы пойти на риск и помочь в
разрешении еврейской проблемы, но глупо было идти на риск,
чтобы еще более усложнить отношения с арабами, не решив при
этом проблему евреев»43. Честертон мог бы назвать себя сионистом:
он хотел вернуть евреям их родину, однако он вполне понимал
страх и недоверие палестинцев (равно христианского и мусуль-
манского вероисповедания) к тем «знаниям, опыту и деньгам»,
которые евреи, по мысли доктора Вейцмана, несли им:44 как раз
чужого опыта, денег и знаний палестинцы боялись более всего.
«Непопулярность этой идеи только усугубляется, когда мы прини-
маемся расхваливать ее именно за то, за что ее боятся и ненавидят.
Гораздо правильнее было бы пустить в ход здравый смысл — хоть
попытаться, по крайней мере»45. Задуманное Честертоном ис-
пытание здравым смыслом выглядело так: «нужно убедиться не
в том, что евреи способны вскарабкаться на самый верх, а в том,
что они сумеют оставаться внизу». Короче говоря, он хотел знать,
не превратят ли местное население в «водоносов и дровосеков»46.
Пусть современные евреи сами рубят дрова и носят воду. Если они к этому
не готовы, они станут не гражданами Палестины, а иноземными бюрократа-
ми — той породой, которая причиняет более всего вреда и сама подвергается
величайшей опасности. Не будет благополучным еврейское государство, где
все евреи будут благополучны и все сделаются государственными мужами.
Часть III. Темы
76
Еврей-мусорщик, еврей-дворник, докер, дорожный рабочий, носильщик и
подмастерье — вот на ком должно держаться еврейское государство. Когда
сионист с гордостью предъявит миру еврея-матроса, который не выслужился
в офицеры, помощника садовника, который копает грядки, а не покуривает,
командуя другими, работягу, так и не разогнувшего натруженную шею, и
даже деревенского дурачка, достаточно глупого, чтобы не высовываться из
своей деревни — тогда и впрямь мир вострубит в трубы и растворятся врата
вечные, ибо это будет означать, что Господь освободил Сион47.
Кроме того Честертон предлагал придать особый статус тем
евреям, которые не пожелают эмигрировать в Палестину. Их сле-
довало освободить от воинской повинности — «несправедливого
и противозаконного принуждения» — и от всех обязанностей (а
также прав), которые присущи гражданам и членам нации. «Будем
обращаться с евреями вежливо, как с иностранным послом — от
этого посол не перестает быть иностранцем»48. Об изгнании, о на-
сильственном перемещении здесь речи не идет (хотя некоторые
критики Честертона усматривали в его рассуждениях и такое),
но не факт, что всех евреев устроил бы проект, предлагавший им
выбор между существованием мелкого фермера в Палестине и
безопасностью в «самоуправляемом анклаве с особыми законами
и привилегиями»49, без участия в жизни страны. В первую очередь
возражали бы те, кто преуспел за века изгнания, но и «не преуспев-
шие», бакалейщики, сапожники, портные, крестьяне — были и
крестьяне — давно уже привязались к насиженным местам не
хуже соседей-христиан. Как говорил сам Честертон, мистическая
тяга к Иерусалиму не вступает в противоречие с местными при-
вязанностями. Более того, при всех своих крестьянских утопиях
Честертон утверждал, что подлинная свобода обретает голос в
городах. Так с какой же стати приковывать евреев к «земле» и
ставить это непременным условием патриотизма?
И на это Честертон вновь отвечает все то же: он выступает
против богатых и наглых, а когда богатые и наглые захватывают
власть среди другого народа, они еще более невыносимы. Он пред-
видел катастрофу — но вовсе не ту, что разразилась в итоге. Ему
казалось, что произойдет революция в Англии50. 14 с грозными
упреками Честертон обращался к помпезным политикам, которые
сеяли ветер и пожнут бурю:
Будь богат я, мудр, силен,
Боже! Как Уолтер Лонг.
Смей я воздух продавать
И людьми повелевать...
Глава 9. Национализм и евреи
77
Я не стал бы попирать обычай,
И революционизировать хотя бы хвост бычий.
Я б чтил закон, как любой радикал,
Я б искал прецедент, сколь бы он ни мал,
Пусть насквозь прецедент пропах нафталином,
Только б люди не сказали: смотри, вот — он!
Чтоб не спросили, а что за псих
Сделал его лордом средь важных сих.
Уолтер, будь мудр, избегай перемен,
Держись середины, а то дашь крен.
Берегись, Уолтер: покуда народ
Безмолствует — а ну вдруг запоет?
Толпа терпелива, но потерпит ли Лонга:
Налоги налонго, то бишь надолго?
Не соблазняй людей жить без правил,
А то быстро забудешь, как нами правил:
Править здесь будет красный петух,
И что тебе сделать, чтоб он потух?
Бостон и Вальми, Жеммап и Йорктаун —
Гнев и свободы священная тайна —
Разве всякий мятеж неудачен?
Придет день — и все будет иначе!51
Свой гнев Честертон облекает в поэтическую форму, иначе
прорвется та всеразрушающая анархия, которую он приписал —
отдал — персонажу Человека, который был Четвергом. Его от на-
силия удерживала привычка и, разумеется, честное слово52. Исто-
рия Маркони и растущее убеждение в том, что многим богатым
евреям и дела нет до судьбы английского народа, предоставили
подходящую мишень для накопившейся ярости. Слишком легко
Честертон становился на сторону обвинения в деле Дрейфуса
и в российском деле Бейлиса. Но был и другой Честертон: тот,
который никогда не разделял, даже словом не поддержал под-
лое измышление (поныне отнюдь не изжитое), будто еврейский
народ в совокупности несет ответственность за смерть Христа и
подлежит Божьей каре. Он одним из первых возвысил свой голос
против Гитлера, разглядев новую, худшую версию пруссачества, с
которой, выходит, война так и не покончила. В нем, как в любом из
нас, каменный век сочетался с золотым. Или — припомним более
древнюю и авторитетную притчу — колосья росли среди плевел,
и лишь Судный день разделит их53. «Суть [повести о Джекиле и
Хайде] не в том, что в каком-то человеке обнаружилось двое, суть
в том, что эти двое — один и тот же человек»54.
Глава 10
Одно из существенных обвинений Честертона против ис-
лама: эта религия «устанавливает прекрасное равенство
людей, но только для мужчин»1. Женщина с характером
пользуется влиянием в своей семье, но с точки зрения закона
остается домашним скотом, собственностью своего повелителя.
В христианских женщинах Вифлеема он восхищался мужеством
и твердой уверенностью в себе2; в исламе возмущался гаремом и
подозревал своего персонажа из Перелетного кабака, лорда Айви-
вуда, в намерении перенести этот обычай на английскую почву.
Но и без гаремов (в конце концов, обычные, небогатые мусульмане
вряд ли могли обзавестись лишней женой) и даже в гареме, по-
нимаемом как товарищество сочувствующих и поддерживающих
друг друга женщин (по-видимому, к этому сводился эксперимент
лорда Айвивуда), положение женщины оставалось печальным.
«Мусульманин вполне готов щедро одарить калеку или сироту,
но уважение к чужой слабости для него — звук пустой. Эта ми-
стическая идея для него остается нелепой загадкой»3. А без этой
мистической идеи нет рыцарства, нет ухаживания за дамой, нет
комедии человеческих отношений.
Женские персонажи Честертона сами не напрашиваются на
приключения, однако он наделяет их силой и любовью. Ради
них его персонажи-мужчины способны отказаться от какого-то
дурного или глупого замысла, ради них — или, по крайней мере,
под их влиянием — мужчины решаются осуществить еще более
безумные замыслы. Честертон не мог не понимать, что, к приме-
ру, его жена — не только его возлюбленная и госпожа, но и его
менеджер. И все же он настаивал на четком разделении полов и
присущих им качеств. Он готов простить привычку Блейка рисо-
вать обнаженные фигуры, потому что он четко различает их пол!4
Стоит припомнить одну из его наиболее странных (и почему-то
убедительных) формулировок различия между полами: «Каждая
женщина обнаруживает, что ее муж—эгоистичное животное, ведь
по меркам женщины любой мужчина — животное, и к тому же
Глава 10. Женщины и мужчины
79
эгоистичное... Каждый мужчина обнаруживает, что его жена —
ведьма и бесится черт знает из-за чего — еще бы, ведь по мужским
стандартам каждая женщина — безумица»5.
Он убежден, что женщины, как вид, лучше мужчин, они
и красивее, и отважнее6, им знакомы и сочувствие, и совесть.
«Мужчины... могут без конца и без толку твердить, что надо
сделать то-то и то-то. Но если об этом прослышит женщина,
всегда есть опасность, что она возьмет да и сделает»7. Во всех
рассказах об отце Брауне обнаружилась одна лишь злодейка,
совершающая мещанское преступление под влиянием «возвы-
шенной философии». ««Воля к власти», «право на жизнь», «право
сильного»... вздор и чепуха, тем более страшные, что они могут
совратить неискушенного!»8 Чудовищем считает Честертон и
Батскую ткачиху из Кентерберийских рассказов, «напористую,
грубую, зацикленную на себе»9. «Хорошие женщины» должны
быть добрыми женами и матерями или же монахинями. У них
есть дела поважнее, чем политика и высшее образование10. Он
вообще полагал, что большинству женщин право голоса ни к
чему, и будет лучше, если для половины человечества политика
останется чем-то вроде игры или мужской забавы. Брату Сесилю
это казалось странным:
Каким образом мистер Честертон сочетает систему, в которой женщи-
нам отказано участвовать в общественной жизни, и свой идеал прошлого, в
котором женщины порой играли весьма существенную роль? Он восхваляет
превыше всех женщин Екатерину Сиенскую, а в ее нежных ручках сходились
нити всей хитроумной итальянской политики; он славит Жанну д'Арк — ту
самую, которая, облачившись в мужские доспехи, повела за собой армию.
Если женщина средневековья была способна заключить международный до-
говор или возглавить военный поход, почему бы не позволить современным
женщинам выбирать муниципальные власти?11
Еще хуже, что в вопросе о «праве голоса» Честертон оказывался
в одном лагере с людьми, которых всегда ненавидел и высмеи-
вал, — заодно с Ф. Э. Смитом, Уолтером Лонгом и миссис Хамфри
Уорд. В1913 году на собрании противников избирательного права
для женщин12 Уолтер Лонг заявил: «Дай одной женщине голос,
придется дать всем, а в итоге женщины будут править страной».
Эту мысль повторяли снова и снова: чтобы разобраться в полити-
ке, женщины должны сначала приобрести образование и опыт,
какого у них нет, а пока они будут учиться, кто будет выполнять
обязанности супруг и матерей? Один из ораторов добавил:
Часть III . Темы
80
Мы выступаем против избирательного права для женщин, потому что
верим в просвещенную демократию. (Аплодисменты.) Нельзя сравнивать
интеллектуальные способности мужчин и женщин. Их способности и склон-
ности принципиально различны. И кроме того не следует непомерно раздувать
ряды избирателей, добавляя к ним слой, который заведомо снизит уровень
избирательной корпорации. (Аплодисменты.) Женщины получают не столь
высокое образование, как мужчины, поскольку естественные занятия каждых
девяти из десяти женщин нашего класса лишают их возможности вникать в
дела государства. Если они предпочтут заниматься политикой, они погубят
свою семейную жизнь, станут никудышными матерями и не доставят радости
своим супругам».
Честертон не придерживался столь уничижительного взгляда
на женщин (хотя отчасти соглашался с Киплингом, который от-
казывал женщине в способности к компромиссу и абстрактной
справедливости)13, но из его теории следуют те же самые выводы.
Пусть женщины оставят политику и военные вопросы в покое.
«Напрасно жалуются на стеснение домашней жизни — дома
женщина имеет самые широкие интересы». Женщины, по мыс-
ли Честертона, «шире» мужчин, потому что не загнаны в узкие
рамки той или иной профессии14. И в туземных, и в цивилизо-
ванных обществах бывает так, что женщина трудится, а мужчина
развлекается, но это «не потому, что мужчина велел женщине
работать, и она повиновалась, а потому, что она велела мужчине
что-то сделать, а он не послушался»15. Женщина может оказывать
политическое влияние на своих близких, а через них — отчасти
определять и жизнь общества, однако не следует призывать жен-
щин на военную службу или назначать их присяжными, потому
что нельзя возлагать на женщин ответственность за жизнь солдат
или преступников. «Всякий мятежник потрясает оружием, но
женщина хватается за оружие, которое не сможет пустить в ход»16.
И снова о том же: опасности «взрослой политики», смерть и же-
стокость «не для женщины, довольно с нее и тех опасностей, что
уже назначены природой»17. «Человеческие установления предпо-
лагают: если двадцать человек собралось, чтобы повесить кого-то
на дереве или фонаре, то эти двадцать человек — мужчины...
Общественные институты наказания и принуждения унизительны
для человека, и все доводы, разумные и нелепые, хороши, чтобы
удержать от участия в этом деле женщин»18.
И если согласиться с утверждением, что «король — лишь
коронованный чиновник и всякое правительство — уродливая
необходимость»19, почему бы не постараться охранить от этой
Глава 10. Женщины и мужчины
81
уродливой необходимости половину человечества? Возможно, мы
живем в другие времена, однако и сейчас не во многих государ-
ствах женщин используют в армии наравне с рядовыми солдатами.
Если женщина будет тянуть солдатскую лямку и участвовать в
боях, она подвергнется тем же испытаниям, что и мужчины, и,
вероятно, ожесточится так же, как они. Черри (С. J. Cherryh) в
романе Бегущие по краю (1990) создала женщину-бойца, наделен-
ную теми же доблестями, что Рико у Хайнлайна, и мы видим, что
она уцелела после суровой инициации и отчаянных боев и уже
не может найти общий язык с «гражданскими» женщинами. Не-
которые сторонники женского равноправия предполагали, что
война и политика станут более гуманными, если в них примут
участие женщины; Честертон, не без оснований, подозревал, что
в результате менее гуманными станут женщины, то есть менее
человечным станет человечество. Вероятно, существуют и другие
пути, ведь, в конце концов, не все мужчины способны воевать.
Хайнлайн (в Звездном десанте) создал общество, где право голоса
получает только человек, отслуживший на опасном посту. Следуя
аргументации Платона, Хайнлайн утверждает, что таким образом
наиболее активные и храбрые члены общества, которые могли бы
стать революционерами, превращаются в хранителей этого самого
общества, волки становятся овчарками. Все прочие, равно мужчи-
ны и женщины, могут положиться на бдительность этих стражей
и за их щитами культивировать более изысканные таланты и
добродетели. Есть и другой вариант — быть может, мы, наконец,
сумеем отказаться от насилия как орудия политики, отменим же-
стокие и унизительные наказания. Удастся ли нам в таком случае
избежать «феминизации», которой столь многие опасаются, или
мы построим общество, где мужские добродетели будут забыты и
для мужчин вообще не найдется достойного занятия?20 Сохраним
ли мы воинскую отвагу в качестве «привычки» или «пережитка»
или же постараемся никогда более не выказывать ее? А утратив
эту «привычку», не станем ли жертвой любого народа или группы
людей, кто еще не забыл радости риска? «Неужто мы и вправду
ушли от солдатчины, превзошли и обогнали святых? Боюсь, мы
не ушли от солдатчины, а бежали от первого же встречного сол-
дата, и если на этом пути обогнали святого, то не признав его и
не поклонившись»21.
Сложился своего рода поджанр научной фантастики: история
великих и доблестных войн во вселенной. Возьмем, к примеру,
Часть III. Темы
82
Джерри Пурнель Наемник или Дэвид Уэбер Честь Харрингтона
(этот бесконечный сериал, где также действует отважная женщина-
воин), или более веселые и фантастичные произведения Лоис Мак-
мастер Бужолд (Осколки чести и другие). В этих книгах воспеваются
честные и доблестные битвы, похожие на битвы Честертона (правда,
у Честертона, как правило, сражаются на мечах. Бомбы — это для
анархистов, разрушителей)22. Научный «прогресс» часто винят
в том, что войны стали менее «личными»: «машины становятся
все лучше, то есть проливают все больше крови»23. Известно, что
Честертон имел обыкновение (довольно забавное) носить при
себе спрятанную в трость шпагу и восхищался дуэлями, которые
проникли во многие его романы (Человек, который был Четвергом;
Шар и крест; Перелетный кабак) и рассказы24. В одном из рассказов,
сюжет которого умышленно перенесен во Францию25, разворачи-
вается целая апология этого обычая, хотя не скрываются и опас-
ности, смертельный ужас дуэли: если государство не имеет власти
покарать «дурного человека», это сделает в одиночку «хороший
человек», бросив вызов и сразившись на дуэли. Типично для Че-
стертона «злодеями» этой истории оказались богатые бизнесмены,
в том числе чересчур умный еврей. Менее типичен итог рассказа:
все злодеи были арестованы, поскольку дуэль оказалась фальшив-
кой, ложным алиби: «герой» вызвал на дуэль своего оппонента по
сговору, чтобы доказать, что тот не мог сразиться на другой дуэли
и убить человека, чей труп был обнаружен в завязке сюжета, да и
первая дуэль была, как выяснится, подставной. Тем не менее Че-
стертон, по-видимому, искренне считал, что в тех случаях, когда
государство не может или не хочет исполнить свой долг, обще-
ственный договор отменяется и возобновляются иные обычаи.
Уэллс и его последователи понимали войну как полицейскую
акцию всемирного государства; у Честертона война превращается
в дуэль: каждый человек, сам, как отдельная личность, рискует и
жертвует жизнью ради спасения других.
Какие же занятия найдутся для молодых мужчин вместо во-
енной службы? Некоторые фантасты вовсе отменяют в будущем
мужской пол (Уиндем Избери путь ее, 1961; или — еще бруталь-
нее — Джоанна Расс Мужчина как женщина, 1975). Другие авторы
провидели будущее, в котором человек сможет по желанию
менять пол и половая идентичность отойдет в прошлое (Джон
Барли Invader (цикл рассказов, 1977 и далее) или Сэмюэль Ди-
лейни Тритон, 1976), Вероятно, Честертона эта идея шокировала
Глава 10. Женщины и мужчины
83
бы, как шокировала она героя повести Грегори Бенфорда Сквозь
море солнц (1984)26.
После Мировой войны обозначилась и еще одна проблема,
связанная с предоставлением женщинам права голоса. В ту пору
женщинам еще не предлагали голосовать, зато многие женщины
уговаривали или принуждали своих мужчин записываться в ар-
мию (многие мужчины тогда тоже не имели возможности решать
вопросы войны и мира, но по крайней мере они шли добровольца-
ми). Да, женщины посылали мужчин на войну, и потому на жен-
щин также обрушились последствия войны — и потери близких,
и все возраставшая угроза бомбежек и вражеского вторжения.
Война перестала быть (если когда-то была, что тоже сомнительно)
схваткой между мужчинами, достаточно отважными, чтобы по-
стоять за себя и за свою страну и тем самым уберечь своих женщин.
Тяготы и ужасы войн обрушиваются на женщин, и порой женщин
также призывают бороться с врагом, убивать. Настала пора, когда
«проливают все больше крови» и страдают целые страны, все на-
селение, включая детей и женщин. Вот почему каждый человек
должен принимать на себя ответственность за общее дело, и раз
мы имеем право голосовать, мы должны научиться голосовать
разумно и тем самым принимать активное участие в политике.
Означает ли это, что в итоге миром будут править женщины, это
мы еще посмотрим. В фантазии Беллока Тише, за нами следят
(But Soft, We Are Observed) женщины пока не утратили интереса
к политике, но мужчины все еще заправляют страной. Возможно,
это очередной мужской фокус: женщинам дали позабавиться,
поиграть в игру под названием «политика», которая не имеет
отношения к реальной ситуации. Лично я сомневаюсь, что дело
обстоит таким образом, однако сюжет Беллока близко напоминает
высказывания современных радикальных феминистов, так что я
бы не спешил обвинять Честертона в антифеминизме.
Подведем итоги: Честертон был уверен, что от природы муж-
чина и женщина по-разному понимают «свое» и «близкое», их
чувства локтя и принадлежности принципиально различны. Для
мужчины существует понятие «товарищества», весьма широкого
и неопределенного — это может быть футбольный клуб, а может
быть судьба нации. В любом случае только в таком широком
контексте они понимают «суть дела», пренебрегая и участью тех,
кто непосредственно связан с ними, и более тонкими индивиду-
альными переживаниями.
7 Перевернутое время
Часть III. Темы
84
Когда мужчин предоставлены самим себе, все их привычки и повадки
сбиваются в хаотичный клубок и нет этому другого исцеления кроме строгой
дисциплины мужского монастыря. Всякий, кто видел злосчастных юных идеа-
листов, поселившихся в общине Ист-Энда, топивших последний воротничок
в раковине и питавшихся консервами, легко поймет, почему святой Бернард
и святой Бенедикт в премудрости своей постановили: если мужчины решат
жить без женщин, не следует позволять им жить без правил. Конечно, отчасти
подобного рода искусственная дисциплина устанавливается и в армии, тем
более что армия многими чертами напоминает монастырь, вот только обет
безбрачия не сопровождается обетом целомудрия. Однако женатых мужчин
все эти правила не касаются: их природная склонность к анархии отлично
умеряется свирепым здравым смыслом противоположного пола27.
Возможно, личный опыт Честертона — лондонские клубы
и брак с Фанни — отнюдь не был исчерпывающим. Возможно,
из-за проникновения женщин в политику не изменятся особо ни
политика, ни сами женщины. Порой Честертон весьма жестко
высказывался о политике, и, надо полагать, он тоже хотел увидеть
перемены. Другое дело, что, по его мнению, женщины скорее
склонны менять общество, нежели политику. Ему казалось, что
политика играет чересчур большую роль в жизни общества, а
Честертон отстаивал принцип личной свободы. Хорошо бы пра-
вительство оставило народ в покое, мечтал он, предоставило бы
людям как можно больше свободы. С этой точки зрения, утопия
Уэллса оказывалась чересчур феминистической. Согласно Джейм-
су Уилсону (James Wilson The Moral Sense, 1995), «мужчины рапор-
туют, женщины затевают разговор»28. Кимбалл в рецензии на эту
книгу писал: «Мужчин больше интересуют правила и принципы,
женщин — близость, взаимность, обмен советами. Моральные
основы у мужчин и женщин одни и те же — честность, долг и
так далее — но живут они внутри этих норм и осуществляют их
по-разному»29.
Многие писатели, рисовавшие чисто женское общество буду-
щего (помимо тех, кого мы уже упоминали раньше, взять хотя бы
Пола Андерсона — Foul Anderson Virgin Planet, 1966), по крайней
мере отчасти, разделяли беспокойство Честертона: «феминисти-
ческое государство» неизменно оказывается коммунистической
утопией, узколобой и жестко иерархической. Отчасти это обуслов-
лено тем, что однополое общество обречено оказаться в руках тех,
кто контролирует технологию размножения: создаются империи,
основанные на монополии деторождения30. Тем не менее вечная
истина остается неопровержимой: мужчины менее «порядочны»
Глава 10. Женщины и мужчины
85
(во всех отношениях), чем женщины. «Им, онтицам, нужен был
порядок, покой и изобилие (ну, то есть нужно было, чтобы все
делалось по-положенному»31. Фантазии Толкина знакома тра-
гедия — окончательное расхождение «мужского» и «женского»
пути32. Толкин, как и Честертон, мечтал, чтобы в браке оставался
некий смысл, чтобы совместная жизнь мужчины и женщины была
чем-то большим, чем вооруженным перемирием33.
Традиции человечества на то и рассчитаны, что человечество сохранить,
и главная наша традиция — брак. Суть брака в том, что свободный мужчина и
свободная женщина по доброй воле устанавливают на земле единственное в
своем роде добровольное государство, то единственное государство, которое
само творит своих граждан и питает к ним любовь. Пока эти двое взрослых и
ответственных людей держатся вместе, они перенесут любые потрясающие
перемены, безысходные ситуации и разочарования, какими полна история
любого государства, но если они предадут друг друга, их государство раз-
валится — и предаст их34.
т
Глава 11
СЖФН&ВЕКОВЪЕ, (ВОЙНА, H(D<EAA<bI Ч£АО(В£Ч£аШ’(ВЛ
Одно из наиболее устойчивых обвинений в адрес Честер-
тона (отчасти я разбирал его в главе, посвященной Воз-
вращению Дон Кихота) состоит в том, что Честертон-де
был поклонником средневековья. Почему это должно звучать как
упрек? Право выбора, как-никак, оставалось за ним.
Мы могли бы восстановить гептархию или дилижансы, если бы захотели.
Потребовалось бы время, чтобы осуществить подобные реформы, и польза их
весьма сомнительна, однако их нельзя назвать невозможными в том смысле, в
каком невозможно заново прожить прошлую пятницу.... Кто усомнится в моем
праве восхвалять патриархальную систему шотландских кланов, если я берусь
доказать, что эта система избавляет нас от многих существенных зол? Ведь
она и вправду устранила бы кое-какие изъяны современности, в частности, то
неестественное состояние, в котором человек вынужден подчиняться чужакам,
бюрократам да полицейским. Я настаиваю на своем праве защищать автоно-
мию каждого греческого или итальянского города или же суверенного града
Брикстона и столь же суверенного Бромтона, если в этом я увижу спасение от
нынешних бед.... Необязательно сбирать Браунов или Смитов под клетчатыми
тартанами и даже независимость Клэпхема не так дорога для меня, но свою
собственную независимость я обязан провозгласить. Я вправе выбирать из
всех систем, какие только есть в мире, выбирать любое орудие или оружие,
и из того, что люди ценили именно этот меч и многократно им пользовались,
отнюдь не следует, будто меч притупился и стал никуда не годен1. В
В футуристических фантазиях нередко возрождается прошлое.
Об этом стоит поговорить отдельно. Но хотя Честертон настаивал
на своем праве «архаизировать», нельзя сказать, чтобы он злоупо-
треблял этим правом. « Людей, любящих средневековье, нередко
подозревают (несправедливо и нелепо) в том, что они хотят пре-
вратить в идеал каждую подробность той эпохи»2. Но Честертон
видел в средневековье незавершенность и несовершенство: так
осталась бы незавершенной миссия Рима, «если б Карфаген не был
окончательно побежден»3. Путая средневековье с феодализмом,
критики полагали, что Честертона более всего привлекала иерар-
хическая система, где всему отведено свое место — на самом деле
к такой системе тянулось воображение викторианцев4. У Джона
Глава 11. Средневековье, война, идеалы человечества
87
Краули (Great Work of Time) в результате вмешательства в прошлое
сложилось общество с четко выраженными классами — особыми
породами людей. Такого рода «утопия» не только не вызвала бы
одобрения Честертона — как я покажу дальше, он решительно
осуждал «дарвиновские извращения». Возможно, такой уклад
мерещился лицемерам из Возвращения Дон Кихота5, но Честертон
не разделяет пристрастия своих отрицательных персонажей. Более
того, это «псевдосредневековье» лишено основного преимущества
даже не во всем безупречной феодальной системы: «Феодализм
весьма далек от «сквайерархии». Основная идея современной
системы помещичьего землевладения, «сквайров», заключается в
абсолютной собственности, никак не связанной с военной служ-
бой, суть же феодализма заключалась в том, что земля давалась
во временное держание под условием военной службы»6. Кроме
того, при феодализме крепостные наделялись землей (правда, им
запрещалось покидать насиженное место). «Чосер... родился и вы-
рос в семье горожан, ремесленников, трудившихся внутри старой
цеховой системы — старой, но гораздо более юной и сильной, чем
клонящаяся к закату система феодализма»7.
Феодализм можно сравнить... если не с лесом, который людям средне-
вековья приходилось расчищать, то с древесиной, из которой они строили...
Феодальная система проросла сквозь живую почву местного, деревенского
патриотизма темных веков... Феодальный подлесок заглушил даже полномас-
штабные попытки построить Град Божий, то есть идеальное средневековое
государство. В результате возник компромисс, который спустя много поколе-
ний люди решили окрестить конституцией8.
Идеал Честертона составляло не феодальное, а цеховое устрой-
ство общества. «Чтобы помощники аптекарей вырастали в аптека-
рей, приходится отказаться от некоторых видов конкуренции»9.
Так устроены сохранившиеся у нас гильдии. «Ныне имя одного-
единственного аптекаря мы видим на вывесках в сотне городов»10.
«Доктор по-прежнему существует как определенная, известная
своим пациентам личность, но Красильщик исчез бесследно»11.
Красильщик для Честертона самый наглядный пример, и в Воз-
вращении Дон Кихота один из второстепенных сюжетов повествует
как раз о том, как мастер-красильщик, изготовитель уникальных
красок, был разорен и вытеснен из профессии бандой ростовщи-
ков, то бишь бизнесменов и вновь пожалованных пэров.
При всех известных (и преувеличиваемых порой) недостатках
«средневековья» эпоха средних веков оставляла хотя бы надежду на
Часть III. Темы
88
то, что цех предоставит защиту ремесленникам, города будут поль-
зоваться самоуправлением, крепостные, не имевшие права свободно
перемещаться, станут со временем мелкими землевладельцами, а
общинная земля даст пропитание беднякамВ * * * 12. В ту пору, полагал
Честертон, не существовало такого экономического неравенства,
оставалась хоть какая-то надежда на воссоединение христианских
церквей, действовали правила чести и понятие о рыцарстве и по-
тому даже во время войны соблюдались этические законы, полно-
стью утраченные впоследствии; в королях воплощался священный
принцип, объединявший деревни и племена в народ; ученость
была широко распространена и образование должным порядком
налажено; природа и любовь были очищены от наиболее грубых
извращений. В наших учебниках истории за аксиому принимается
постоянное противостояние короля и общин, однако само понятие
«общины» двусмысленно. «Средневековые люди располагали не
просто самоуправлением, но самоуправлением, которое сами же
они и организовали»13 (Честертон подразумевает города и гиль-
дии) и члены этих общин были в итоге преданы Палатой Общин:
«Парламент принадлежит к числу тех средневековых корпораций,
которые в конечном счете согласились предать и уничтожить всех
остальных»14, и предательство это совершилось не в пользу короля,
но для выгоды баронов и нарождающихся бизнесменов. В преди-
словии к книге Монктона Джонсона Жизнь в старом Кембридже,
которую он иллюстрировал, Честертон подводит итоги:
Из школьных хрестоматий и другого «общего» чтения обычный читатель
вряд ли почерпнул хоть что-то о событиях 1201 года помимо нравоучения о
непревзойденной подлости короля Джона и столь же непревзойденном благе
Британской конституции. Но прислушаемся к коренным жителям Кембриджа:
король Джон — тот самый, кто дал им славные права членов гильдии, и для них,
страшно молвить, нынешняя Британская конституция — подлая губительница
и гильдий, и всех славных прав15.
В наши задачи и возможности не входит обсуждение вопроса о
том, насколько точен был Честертон в своих исторических сужде-
ниях (хотя в его пользу найдется никак не меньше соображений и
фактов, чем в пользу его оппонентов)16. В XXI веке может показать-
ся странным, к примеру, что Честертон практически не обращает
внимания на прогресс медицины со времен средневековья (хотя
он упоминает о пугающей практике прижигать глаз в попытке
излечить слепоту17), однако стоит заметить, что этот прогресс
происходил главным образом в середине и в конце XX века, а во
Глава 11. Средневековье, война, идеалы человечества
89
времена Честертона — после изобретения обезболивающего, но до
изобретения антибиотиков и многого другого — доктора гораздо
чаще ошибались и гораздо чаще оказывались беспомощными.
Но эти подробности не так важны; существенно понять одно: Че-
стертона восхищала подлинная свобода, а не поддельный образ
Средних веков, порожденный ностальгической печалью иных
сентиментальных «медиевистов»:
Прерафаэлиты, любители готики, поклонники старины, были утонченны
и печальны, как наш век. Диккенс был весел и смел, как средневековье. В его
нападках на старину больше средневекового духа, чем в их защите. Именно он,
подобно Чосеру, знал толк в грубой шутке, неспешной повести, темном пиве и
белых английских дорогах. Как Чосер, он любил рассказ в рассказе — он любил,
чтобы высказался каждый. Как Чосер, он видел что-то смешное в пестроте
человеческих занятий. Сэм Уэллер украсил бы общество кентерберийских
паломников и рассказал бы хорошую историю. Дева, воспетая Россетти, очень
бы их утомила; аббатисе она показалась бы слишком развязной, Батской вдове —
слишком чопорной. Говорят, что во времена викторианского увлечения стариной
(которое назвали «Молодой Англией») некий лорд поселил отшельника в своем
поместье, а тот потребовал, чтобы ему давали больше пива. Правда это или нет,
но рассказывают это, чтобы показать, насколько наш духовный уровень ниже
средневекового. На самом же деле, бунтуя из-за кружки пива, отшельник был
гораздо средневековей, чем дурак, нанявший его18.
Из средневековой Европы могло родиться более свободное и
равноправное общество, чем мы знали до тех пор — или когда-
либо потом. Европа в ту пору была поистине объединенной Европой,
насквозь пронизанной паломническими маршрутами: «Чосер был
католиком в ту пору, когда католическое единство Европы близи-
лось к закату и распаду»19. Вот почему «для Чосера паломничество
к святому Иакову в Компостеллу было бы столь же естественным,
как в Кентербери»20. Кроме паломников, по Европе скитались табо-
ры нищих (возможно, мы увидим их вновь) и монахов того разбора,
которое респектабельное общество (и тогда, и теперь) считало
угрозой для себя21. Англия и англичане только-только принимали
свой национальный облик. «Чосер и его соотечественники поня-
тия не имели о нынешних понятиях здравого смысла и холодной
мужской сдержанности... Покажите викторианцам Англию эпохи
Чосера, и они примут ее за Францию... Не случайно короли так
долго старались объед инить наш Остров с Францией—изначально
французы и англичане принадлежали к единому этносу»22.
«Молодая Англия» — политический и литературный кружок (1841-1845 гг.),
выступавший за восстановление прав и привилегий земельной аристократии.
Часть III. Темы
90
А сейчас нам, англичанам, из всех европейских народов труд-
нее всего полюбить ближайшего соседа (разумеется, из конкурса
исключаются другие народы, входящие в Соединенное коро-
левство!). Несомненно, чувства эти вполне взаимны. Честертон
извлекал больше смысла из заповедей любить ближнего своего и
любить врагов, тем более, что «как правило, речь идет об одних и
тех же людях»23. Когда Оруэлл попрекает Честертона (или пусть
даже не Честертона, а Беллока), что, мол, он принимает Фран-
цию за «страну католических пейзан, непрерывно распевающих
«Марсельезу» над стаканом красного вина»24, это слова правильнее
считать журналистским (клеветническим) преувеличением, столь
же справедливым, как обвинение в сентиментальной идеализации
средневековья. Даже если Честертон и заблуждался, приписывая
католическим странам большую жизнерадостность, нежели при-
суща протестантским государствам, и в особенности Британии,
насчет «Марсельезы» он не обольщался и прекрасно знал, что
«сейчас ее играют на приемах, где улыбающиеся монархи бесе-
дуют с осклабившимися миллионерами»25. В таком исполнении
гимн революции оказывался менее революционным, чем «Дом,
милый дом». И все же сохранялась возможность того, что французы
восстанут в защиту своих прав, как оставался неизменным и тот
факт, что во Франции насчитывалось куда больше мелких зем-
левладельцев, чем в Англии26. Честертон сожалел об утраченной
альтернативе, о «великом-могло-быть» — если бы Плантагенеты
объединили Англию с Францией и привели их к свободе.
В серии книг о лорде д'Арси27 Рэнделл Гарретт отчасти про-
должает эту мечту. Альтернативная история у Гаррета начинается
со спасения и покаяния Ричарда I, после чего удается обнаружить
«истинные законы магии»28. По крайней мере, в системе Гаррета
ни маги, ни священство не правят миром и не блокируются с дель-
цами и ростовщиками. Знать и рыцари этого «средневековья» от
рождения предназначены служить на благо обществу, а изредка
попадающихся психопатов с помощью магии «настраивают» так,
чтобы они не могли причинить никому зла, разве что по приказу
господина, но и заколдованный психопат остается на свободе. В
этом мире не возникало раскола Церкви, не родился протестан-
тизм. Попадаются и другие альтернативные версии истории, в
которых более позднее событие — Великая Армада — приводит
к образованию единой католической Европы (к добру или худу).
Например, Кит Робертс Павана: здесь церковь ведет себя доста-
Глава 11. Средневековье, война, идеалы человечества
91
точно жестко, вовсю орудует инквизиция, но такими методами
удалось замедлить перемены и предотвратить войны. Есть вари-
анты и пострашнее: так, у Кингсли Эмиса (The Alternation, 1976)
церковь осуществляет тоталитарную роль и папой избран Гарольд
Вильсон*, а для контроля населения используется биологическое
оружие. Ни одно из этих видений не порадовало бы Честертона;
это не благое будущее, а кошмарное искушение, в духе тех, что
являлись Макиэну под конец Шара и креста.
Ведь идеалом Честертона вовсе не было объединение Европы
любой ценой. Его Краткая история заканчивается решительным
протестом против объединения Европы с Германией во главе и
вообще любого объединения «по-прусски», то есть против бюро-
кратических и тоталитарных империй, подобных тем, которые
изобрели Эмис и Робертс. В послевоенные годы Честертон все
отчетливее осознавал необходимость единого центра (но совсем
не такого центра, который предлагал создать кайзер) и предосте-
регал, что «в будущем нам предстоит увидеть множество жалких
попыток европейцев достичь централизации без центра»29. Ему ор-
ганично было призывать европейцев к оружию, к борьбе за такую
Европу, какая нам нужна — однако он советовал приостановиться
и поразмыслить, а какая именно Европа нам нужна.
Дело в том, что современные люди ничего не разумеют в терпимости,
и рядовой агностик новых времен и впрямь не ведает, что понимает он сам
под свободой совести и равенством всех религий. Он принял как данность
свою этику и навязывал силой что-нибудь вроде благопристойности, а потом
ужаснулся и рассердился, что кто-то другой — христианин ли, мусульманин —
верит в свою этику и навязывает силой что-нибудь вроде благочестия...
Средневековые люди считали, что если общество стоит на какой-либо идее,
оно должно за нее бороться, будь она проста, как ислам, или тщательно
уравновешена, как христианство30.
Готовность к битве и разжигание такой кровожадной готовно-
сти — это еще один упрек Честертону, который в последние годы
звучит едва ли не чаще, чем обвинение в попытках утащить нас об-
ратно в Средние века. Даже те, кто скрепя сердце признает порой
необходимость справедливого применения оружия (когда исчерпаны
другие средства), все же шарахаются от всех проявлений воинствен-
ного энтузиазма или вовсе полагают, что сражаться следует только за
«Объед иненные нации» или всемирное государство. Отчасти эта по-
Гарольд Вильсон (Уилсон, 1916-1996) — английский политический деятель,
лейборист, в 1964-1970 и 1974-1976 премьер-министр Великобритании.
Часть III. Темы
92
зиция проистекает из убеждения, что хуже смерти и разрушений нет
ничего, а значит, мы вправе ввязаться в военный конфликт разве что
ради того, чтобы положить конец (или, порой, заранее воспрепятство-
вать) более жестокому кровопролитию и массовым разрушением, и
то если мы не сумеем решить проблему «дипломатически», то есть
подкупом и экономическим шантажом. Мы не допускаем и мысли,
что бывают вещи пострашнее смерти и боли; в глазах Честертона и
большинства моралистов его времени (а также всех предшествую-
щих веков) мы бы предстали малодушными трусами. После Великой
Войны появилось множество книг о войне (в том числе На Западном
фронте без перемен), в которых читателю навязывается «не очевидная
истина, что всякая война ужасна и причиняет великое горе... но
что в преодолении ужаса и в терпеливом примирении с горем нет
ничего достойного... Никогда прежде талант и труд не применялись
столь последовательно для дискредитации даже мужества отчая-
ния, с которым человек мог бы принять — и вынести — трагедии
и катастрофы человеческой истории»31. Стремление к войне ради
войны — это, разумеется, то самое «пруссачество» и «милитаризм»,
которых Честертон вовсе не любил (вспомним его гневную отповедь
манифесту футуристов32), но Честертон неколебимо утверждал, что
человек должен принять и страдание и смерть ради защиты спра-
ведливости и чести. Если основать моральный кодекс попросту на
желании избежать страданий и смерти, найдутся и более простые
способы избежать их, нежели битва против пруссачества, — можно
попросту сдаться, хотя, конечно, даже рабское подчинение еще не
гарантирует нам безопасности, не говоря уж о довольстве. Однако
было бы правильнее определять свое поведение не страхами, а тем
благом, к которому мы стремимся.
Довольно разговоров о крови, раздробленных конечностях и гробовом
черве. Давайте поговорим о силе, о веселье, о праздниках и цветах. Хватит
рассуждать о смерти, о том, что приносит и причиняет нам смерть... По-
говорим о том, что смерть отнимает, о широких путях бескрайнего мира, о
человеческих лицах, уютных и живописных уголках, о солнце — то ласковом, то
ошеломляющем. Если в человека выстрелить, человек превратится в труп — что
нового узнали вы из этой банальности? Напомните всем, что смертоносный
выстрел гасит солнце и звезды, полагает предел тысяче приключений, кото-
рые еще могли приключиться, обрывает неспетую песню, заглушает так и не
сказанную вслух шутку... И все мы, в горе и ужасе поймем, что есть смерть33.
В другом контексте Честертон рассуждает: «Молодой человек
может сохранить целомудрие, если будет постоянно пугать себя
Глава 11. Средневековье, война, идеалы человечества
93
возможными последствиями греха, то есть страшными болезня-
ми; может он сохранить целомудрие и неустанно молясь Деве
Марии. Какой метод счесть более рациональным или даже более
эффективным — это, конечно, вопрос, открытый для обсуждения,
однако трудно усомниться в том, какой метод более разумен и
здрав»34. Предостережения о последствиях тех или иных поступ-
ков «затрагивают лишь незначительное меньшинство, готовое
отстаивать любую добродетель, кроме одной — мужества. Здо-
ровый человек отмахивается от «моральной опасности» с тем же
здоровым пренебрежением, с каким он относится к опасности,
исходящей от бомб и микробов»35. Даже гедонисты не так глупы и
согласятся на муки и наказания во имя удовольствия, если сочтут
«удовольствие» высшим благом. Война зачастую бывает дурным и
несправедливым делом — чаще всего именно так — но не потому,
что она причиняет страдания и смерть. И справедливой война не
станет лишь потому, что ведется во имя уничтожения страданий
и смерти. Не будет война справедливой и в том случае, когда цель
ее — моделирование будущего.
Культ будущего — не только слабость нашего века, но и прямая трусость.
Трусость — специфический грех нашей эпохи: мы запуганы до такой степе-
ни, что трусливым стал даже наш задор... Та же первобытная паника, что
побуждает нас потрясать патриотическими знаменами, гонит нас и к футу-
ристическим видениям будущего... Раскаленную религию мы не удержали в
руках; гневный героизм нам не по зубам; великие порывы монументального
строительства или воинской славы кажутся нам и жалкими, и недостижимыми.
Что же остается? Искать в будущем убежище от примера предков, следовать
которому мы не в силах36.
Но если Честертон питал надежду на возрождение былых
доблестей и добродетелей и умел обнаруживать их в тех самых
периодах истории, к которым современная ему тенденция отно-
силась с пренебрежением, из этого отнюдь не следует, будто он
закрывал глаза на пороки и опасности прошлых веков. Напротив,
он понимал и хотел, чтобы творцы «лучшего будущего» тоже по-
нимали: нам необходимо помнить изъяны прошлого, извлекать
из них уроки — только так мы сможем действительно прийти к
«лучшему». В забытой книге Дональда Саддеби гость из далекого
будущего посещает деревню в Шропшире начала XX века именно
затем, чтобы постичь ту жизнь, пропитаться тем мужеством, с
каким люди «далекого прошлого» справлялись с жизнью, и вер-
нуться домой, обогащенным этим опытом37. Честертон посещал
Часть III. Темы
94
(пусть силой одного лишь воображения) наше прошлое, чтобы
вынести оттуда урок для современности и ближайшего будуще-
го, а вовсе не с целью создать нежизнеспособного клона средних
веков. Люди, которые полагают, будто все началось с них, слиш-
ком снисходительны к самим себе и не ведают обязательств. Не
так обстоит дело с прошлым. «Будущее — белая стена, и каждый
человек вправе написать на ней свое имя сколь угодно крупными
каракулями; прошлое уже покрыто едва прочитываемыми над-
писями, я нахожу среди них имена Платона, Исаии, Шекспира,
Микеланджело, Наполеона. Будущее я могу кроить под себя, но
прошлое останется широким, бурным, многообразным — как
само человечество»38.
На интеллектуалов в этом вопросе Честертон не слишком-то
полагался:
Все эти люди в сильных очках и зеленых нарядах хотят вернуть нам
Майский шест и Олимпийские игры, но что-то настораживает меня в них:
кажется, Рождество ими не празднуется и о его возвращении они хлопотать
не станут... Такие люди в ту пору, когда все кружились вокруг майского ше-
ста, возмущались вульгарностью этого празднества, во время паломничеств
в Кентербери возмущались вульгарностью кентерберийских паломников, во
времена Олимпийских игр не ходили на это вульгарное и унижающее до-
стоинство человека зрелище. О да, конечно, все человеческие праздники
вульгарны — они же предназначены для всех и каждого39.
Да, народные празднества испокон веку отличаются шумом,
грубостью, а то и некоторым риском. А разве нормальным людям
когда-нибудь нравились другие виды отдыха? Моралисты про-
шлого хорошо понимали, что молодежь не отвадишь от насилия,
алкоголя, курения, секса или профессионального спорта лишь
с помощью доводов об опасности этих занятий. Жизнь — такая
жизнь, которую можно действительно именовать жизнью —
должна быть опасной, чтобы человек мог проявить свое мужество.
Разумеется, не всякая «опасная» жизнь может быть признана
«хорошей», так что нам придется еще подумать, что хорошо, а
что плохо. Точно так же бессмысленно побуждать нас к «успеху»
или «самосовершенствованию», пока не выяснилось, в чем имен-
но следует преуспеть или какова цель самоусовершенствования.
«Прогресс превращается в цепочку сравнительных степеней, а
превосходная степень так и не предвидится»40.
Представим себе, что у нас начались уличные волнения по какому-то
важному поводу — к примеру, из-за фонаря, который многие влиятельные
Глава 11. Средневековье, война, идеалы человечества
95
персоны предлагают убрать. Обращаются за консультацией к облаченному
в серое монаху, а тот, верный духу средних веков, заводит схоластическое
рассуждение: «Подумаем, во-первых, братья мои, о красе и достоинстве све-
та. Если свет сам по себе хорош...» В этот момент монаха сбивают с ног — и
правильно делают. Все дружно устремляются к фонарю, через десять минут
столб уже опрокинут и валяется на земле, а жители квартала радостно вос-
хваляют свою отнюдь не средневековую практичность. Но с этого момента
единая толпа начинает раскалываться на партии. Выясняется, что одни уни-
чтожили старый фонарь потому, что хотели заменить его электрическим,
другие — потому что надумали сдать фонарный столб в металлолом, третьи
вообще предпочитают тьму и обделывают под покровом ночи свои скверные
делишки. Кто-то и не думал про этот старый столб, кто-то чересчур много
думал о нем, одни вмешались в эту историю потому, что хотели уничтожить
городскую собственность, другие — поскольку им все равно, что уничтожать.
И они сражались в темноте, и каждый поражал друга или брата, не ведая,
кого убивает*. И наступит день — завтра, послезавтра или неделю спустя,
он наступит неизбежно — когда люди поймут, насколько прав был старый
монах и в какой мере вся их жизнь и все решения определяются той или иной
философией Света. Но эту самую философию, которую так приятно было
бы обсуждать при свете фонаря, приходится теперь обсуждать в темноте41.
Все студенты средневековых университетов начинали с изуче-
ния «тривиума», то есть грамматики, логики, риторики, а значит,
усваивали необходимые основы и предпосылки нормального
спора. От ошибок и эти студенты не были застрахованы, порой из
ложных предпосылок они делали неверные выводы, но, по крайней
мере, они знали, что предпосылки необходимы — в особенности
фундаментальная предпосылка о том, что есть благо. Пока мы не
решим этот вопрос, невозможно судить, насколько мы приблизи-
лись ко благу, каков наш «прогресс». Порой нам кажется, что уж
во всяком случае мы знаем, «что такое плохо»: мы предпочли бы
обойтись без зубной боли (точнее, без гнилых зубов), так что никто
не усомнится в подлинном прогрессе стоматологии. Несомненно,
люди научились гораздо лучше прежнего лечить зубы, пломби-
ровать, удалять их и протезировать. Столь же очевиден прогресс
в области транспорта, связи, доступа к информации. Но разве из
этого следует, что жизнь теперь лучше? На самом-то деле весь этот
«прогресс» может быть использован во зло. Вспомним граждан
«Новой республики» Уэллса, научившихся пытать и убивать по
всем правилам науки — и без капли жалости.
Этические принципы граждан Новой Республики, те принципы, которы-
ми будет руководствовать мировое государство, формулируются в первую
И они сражались в темноте — концовка романа Мэлори Смерть Артура.
Часть III. Темы
96
очередь с целью способствовать процветанию всего благого, прекрасного и
действенного в человечестве — красивого и сильного тела, ясного и уверен-
ного ума, все увеличивающихся запасов знаний — и предотвратить развитие
низменных и подлых человеческих типов, трусливых и страшащихся душонок,
всего подлого, уродливого и животного в душах, телах и обычаях людей...
Граждане Новой Республики не будут знать сострадания к скопищу глупых и
презренных созданий, беспомощных, бесполезных, не знающих иного стиму-
ла, кроме страха, глубоко несчастных или же непристойно довольных своим
подлым бесчестьем, слабых, уродливых, бездеятельных, появившихся на свет
благодаря необузданной похоти и продолжающих размножаться благодаря
своей скотской невоздержанности и глупости.... Безумие или болезнь челове-
ка, уличенного в тяжких преступлениях, вместо смягчающего обстоятельства
станет еще одним поводом вынести смертный приговор42.
Итак, люди будут искать «благого, прекрасного и действенно-
го», не давая себе труда задуматься, насколько верны их крите-
рии благого и так далее, и превзойдут в своем жестоком рвении
«средневековую» инквизицию. Понравится ли нам это? Устроит
ли нас «Дивный новый мир» Хаксли, где используются более
гедонистические методы контроля (наркотики, секс и отупляю-
щий ритуал)? Вряд ли, пусть даже Хаксли ухитряется сохранить
жизнь некоторым «породам» людей, которые Уэллс предпочел
бы истребить.
Через два года после написания «Предчувствий» Уэллс отчасти
осознал свою ошибку. Обсуждая проблемы контроля рождаемо-
сти («The Problem of the Birth Supply»43), он указывает, что мы
пока еще «так и не прояснили вопрос, какие наследуемые при-
знаки следует поощрять, а от каких отказаться». И все же Уэллс,
по-видимому, остался при убеждении, будто правительство или
какие-то комиссии вправе вмешиваться в частные дела и отноше-
ния людей, потому что «они» (то бишь граждане Новой Республи-
ки) лучше своих потенциальных жертв ведают, в чем заключается
«истинное» благо. Современники Уэллса не располагали полной
информацией для предотвращения достаточного (с точки зрения
евгеники) числа браков, но в необходимости запретить брак двух
глухонемых они были вполне уверены44. Идея личной свободы
человека отвергается напрочь, никому и в голову не приходит,
будто в этой идее как таковой может быть некое благо и ценность.
Судя по всему, граждане Новой Республики признаются заведомо
способными отделить зерна от плевел просто потому, что они
способны определить, что устраивает их самих — их удобство или
выгода и есть благо. Об этом конфликте нам придется вспомнить
вновь, когда зайдет речь об отношении Честертона к дарвинизму,
Глава 11. Средневековье, война, идеалы человечества
97
как научному, так и социальному. Пока что достаточно указать,
что, при всей воинственности Честертона, этот «недостаток» был
присущ отнюдь не ему одному: интеллектуалы той эпохи всячески
поощряли народ (как правило, не включая себя в это понятие) сра-
жаться за ту или иную утопию, не отдавая себе отчета в том, что их
мечты глубоко индивидуальны и порой сумасбродны, что любое
видение требует соответствующих доводов, а главное, в отличие
от Честертона большинство его современников забывало о том,
что сражаться за их идею будут простые люди, грубые, шумные,
вульгарные — вроде кентерберийских паломников.
Глава 12
мямяфхмя
Утопические идеалы честертоновского «дистрибутизма»
восходят к Хилари Беллоку и его «Рабовладельческому
государству» (Тйе Servile State). Беллок утверждал, что
реформы, осуществлявшиеся во имя улучшения положения бед-
няков из рабочего класса, на самом деле ведут к созданию (или
возрождению) «рабовладельческого государства». В итоге бедняки
будут застрахованы, утихомирены и даже получат образование,
однако цена всех льгот—отказ от свободы. Беллок предлагал более
радикальное решение: перераспределить собственность и если в
чем и помогать простым людям, так в том, чтобы они могли сами,
на свою ответственность, принимать решения и вести свои дела.
Если б какой-нибудь маг взмахом волшебной палочки превратил современ-
ную капиталистическую Англию в государство мелких частных собственников,
мы бы все испытали немыслимые потрясения, революцию: мы бы поражались
невесть откуда взявшейся дерзости неимущих, вялости и лени довольных,
огромному разнообразию людских задач и целей, огромному множеству
появившихся вдруг откуда ни возьмись энергичных, мятежных личностей.
Но если современная капиталистическая Англия ухитрится перерасти в кол-
лективистское государство в результате очень медленного и постепенного
прогресса — такого медленного, что каждый из нас успеет приспособиться
к этим переменам — то в конце концов большинство из нас даже не заметит
ни этих перемен, ни их итогов, и теоретики не сумеют предсказать никаких
существенных катаклизмов на этом пути1.
Когда Честертон именует образцовую деревню лорда Леверхул-
ма в Порт Санлайт* «рабовладельческой колонией», он, несомнен-
Уильям Хескет Левер (1851-1925) расширил оптовую торговлю, которую вел
еще его отец, в 1886 году занялся мыловарением, а вскоре приступил к осу-
ществлению крупного филантропического проекта: строительства поселения
Порт Санлайт для своих рабочих. Жизнь в поселении регулировалась строгими
правилами, и вряд ли рабочие (они же квартиросъемщики) могли поспорить со
своим благодетелем. В 1911 году Левер простер свои интересы на Бельгийское
Конго и запятнал себя сотрудничеством с одним из самых жестоких и расист-
ских колониальных режимов. На своих плантациях Левер использовал прину-
дительный труд.
Глава 12. Дистрибутизм и анархия
99
но, исходит из вышеуказанной позиции Беллока. Конечно, лорд
Леверхулм управляет своими подданными более благосклонно,
чем доктор Мидоуз в столь же образцовом поселении «Миролю-
бец» (Перелетный кабак): «Ему принадлежат эти дома, он может
всех выгнать на мороз. И налог платит он. Они без него перемрут
через месяц»2. А что сделка может быть выгодной для обеих сторон,
этого ни Беллок, ни Честертон не отрицали. Беллок полагал, что
большинство рабочих с удовольствием заключили бы пожизнен-
ный контракт, чтобы избежать безработицы и неуверенности в
завтрашнем дне3. Терять им нечего — кроме своей свободы4.
Правда, как мы уже говорили, Герберт Уэллс изрекал куда
более мрачные пророчества — и считал их благоприятными.
Ему хотелось поставить во главе страны контрольную комиссию
из «образованного и научно подготовленного среднего класса»;5
чтение Дарвина и Мальтуса навело его на мысль, что «с либера-
лизм покончено»6.
Ныне стало очевидно, что огромные массы человеческой популяции как
целое имеют гораздо меньше прав притязать на будущее, чем другие массы;
им нельзя предоставлять такие возможности или доверять такую власть, какую
обычно доверяют высшим классам; более того: типичные для них изъяны и
слабости заражают общество и разлагают ткань цивилизации, их невероятная
некомпетентность соблазняет и деморализует сильных. Предоставить этим
массам равные права означает опуститься до их уровня; покровительствовать
и блюсти их значит раствориться в их все умножающемся множестве.
Вот почему в Новой Республике Уэллса «излишек» населения
будут стерилизовать, а то и убивать (вероятно, правильнее ис-
пользовать политкорректное выражение «подвергать эвтаназии»).
Иногда контролировать низших поможет «научно обоснованная»
пытка7, но в большинстве случаев проще раз навсегда расправиться
с недостойными. «Будет составлено местное законодательство,
которое вынудит черных или желтых насельников, а также белую
бедноту постоянно перемещаться с место на место»8, и таким
образом предотвратит знакомства, браки и размножение. Я уже
упоминал об уповании Уэллса (изначально эта мысль восходит к
Дарвину), что с «низшими расами», включая «белую бедноту»,
удастся покончить, если только не будет доказана их польза и
тем самым право на существование. В романе Льюиса За пределы
безмолвной планеты перешедший на сторону Сатаны профессор
Уэстон высказывает твердое убеждение в том, что слабоумный
мальчишка годится лишь в качестве «лабораторного препарата»:
8 Перевернутое время
Часть III. Темы
100
«для человечества он бесполезен да еще и наплодит идиотов. В
цивилизованном обществе такого мальчишку сразу передали бы
для опытов в государственную лабораторию»9.
Наивный читатель сочтет, что Льюис преувеличивает, нагне-
тает ужасы — увы, нисколько он не преувеличивает. К несчастью,
Гитлер лишь осуществил на деле то, что многие интеллектуалы
одобряли в теории. Честертон предупреждал: «никто не посмеет
утверждать, будто любящая мать слабоумного ребенка заслужи-
вает наказания и что ее жизнь должна быть лишена всяческой
радости. Но всякий способен уговорить себя, что такое деяние обя-
зательно ради общественного благополучия»10. Уэллс не оставляет
нам сомнений: умственно отсталые, инвалиды, любые «социальные
паразиты» могут не рассчитывать на помощь и заботу.
Однако у Честертона и Беллока имелись также другие се-
рьезные возражения против «рабовладельческого государства»,
помимо опасений, что оно причинит страдания многим людям.
Даже у меня, ленивейшего из сынов Адама, найдутся возражения против
государства всеобщего благоденствия и лени. Люди, считающие, будто по-
добное общество может (и должно) быть организовано, сулят нам сокраще-
ние индивидуальных усилий до минимума — всю работу за нас-де исполнят
электричество, пар, бензин и тому подобные силы природы. Возможно, труд
будет сведен к минимуму, но к минимуму будет сведен и наш контроль за
собственной жизнью. Мы сами превратимся в детали механизма, и много ли
нам радости оттого, что в качестве деталей мы будем использованы лишь раз
в неделю? Все равно машина станет над нами господином и властителем, ибо
хлеб свой насущный мы будем получать от нее, понятия не имея о том, как и
из чего эта пища произведена. Разве это можно сравнить со свободой кре-
стьянина, встающего на рассвете, чтобы пахать свое собственное поле? Говоря
привычным ныне языком социальной экономики, крестьянин владеет сред-
ствами производства. Одноразовая деталь, по мере надобности вставляемая
в гигантский механизм, не может контролировать ни процесс производства,
ни свой досуг, ни — менее всего — свою жизнь. Этот механизм будет управ-
ляться из некоего бюрократического центра, «винтики» будут иметь такое же
отношение к управлению и контролю, как шестеренки часового механизма — к
заводу часов. Обретя досуг, член социума всеобщего благодеяния кем только
не сможет сделаться в долгие свободные часы. Не исключено, разумеется
(пример плутократии у нас перед глазами), что он станет распутником, из-
вращенцем, наркоманом, запойным пьяницей, пессимистом или самоубийцей,
но может стать и поэтом, художником, философом. Вот только гражданином
ему не стать никогда11.
Поначалу рабовладельческим государством будут управлять
люди, но поскольку править они будут по очереди, рутинно сменяя
Глава 12. Дистрибутизм и анархия
101
друг друга, их управление трудно будет отличить от механистич-
ного контроля. Такие правители — такие механизмы — могут
оценивать свои действия лишь по неподвижной, неизменной
шкале: прирост валового продукта, количество человеко-часов,
уделенных работе или сну, и так далее. Эти критерии не имеют
ничего общего с истинным идеалом, к которому стремится лю-
бое живое существо, и уж тем более не имеет ничего общего со
свободой и самоуправлением. Пусть машины удастся настроить и
запрограммировать так, чтобы роботы не могли причинять вреда
людям, чтобы они всячески старались «делать им хорошо» —
единственное и главное благо — оставить нас в покое и дать нам
жить — не в их власти12.
Против либералов и либералистов всегда использовался один
и тот же довод: слишком уж они полагаются на людей, они хотят
предоставить «человеческие массы» самим себе, в то время как
большинство людей неспособно или, во всяком случае, неподго-
товлено к правлению другими и даже самим собой. И безопасность
государства, и простое милосердие требуют, чтобы мы что-то
делали для несчастных, думали о них и за них. Вот что пишет
Честертон об Уильяме Коббете (1763-1865):
Торжественным маршем проводит он перед нами целую армию англичан,
которые не могут рассчитывать на завтрак, покуда не вымолят себе хоть
какую-то работу у жестоких и равнодушных хозяев; людей, которые скита-
ются по свету, вечно голодные, гневные отчаявшиеся в будущем; которые
подвергаются всевозможным оскорблениям и в бессилии переносят худшую
несправедливость; людей, от которых политики и газеты требуют соблюдать
кротость и умеренность в выражениях, быть верными и законопослушными
не только в поступках, но даже в чувствах, призывать благословение Божье
на головы тех, кто более счастлив и могуществен, и почтительно притраги-
ваться к шляпе (если она у них есть) всякий раз, как они завидят человека с
деньгой в кармане13.
Государственная благотворительность может зайти еще
дальше: «Государство оделит милостыней человека, согласного
унизиться и признать себя недостойным большего. Отсюда рукой
подать до закона о бедных и работных домах»14.
Свобода человека — если у человека должна быть хоть какая-то
свобода — начинается с права построить семью. Прислушаемся к
Честертону — и мы увидим, что ни консерватор, ни прогрессист
(ни «Гудж» ни «Худж», как он окрестил их) не готовы решать под-
линные проблемы семьи:
8*
Часть III. Темы
102
Мы хотим задать им все тот же главный, можно сказать, идеальный вопрос:
«Готовы ли вы сохранить семью как таковую?». Если Худж, социалист, хочет
сохранить семью, пусть будет готов сохранить и те ограничения, разделения
труда и статуса, которые естественно сопряжены с институтом семьи. Пусть
соберется с мужеством и смирится с непостижимым различием полов: жен-
щина превыше всего дорожит домом, мужчина — компанией. Придется также
смириться с мистической потребностью женщины быть женщиной, то есть
отнюдь не мягким и покорным созданием, а созданием умелым, экономным,
довольно-таки свирепым и нравным. Непросто принять и идею ребенка,
ведущего себя как дитя, то есть весьма энергичного, но вовсе не самодо-
статочного, нуждающегося в родительской власти не менее, чем в знаниях и
сладостях. Если мужчина, женщина и ребенок продолжают жить в свободной
и суверенной семье, подобное разделение призваний будет возобновляться
вновь и вновь, с чем Худжу и придется смириться. Добиться тут равенства
можно лишь одним способом: уничтожив семью, загнав оба пола в бесполые
ульи и муравейники, а детей воспитывать в интернатах, как Оливера Твиста.
Но, обращая столь суровое предостережение к Худжу, не обойду и Гуджа,
ибо я чувствую необходимость поведать консерваторам самую что ни есть
очевидную истину: если тори хотят спасти семью, пусть соберутся с духом
и противостоят раздирающей общество коммерции, этому варварскому на-
тиску наших дней. А чтобы противостоять большому бизнесу, нужно пойти
на огромные жертвы и попытаться сгладить имущественное неравенство. В
данный момент нищета значительной части английского населения зашла
так далеко, что эти люди не могут построить и поддержать семью. Эти люди
отнюдь не лишены «семейного инстинкта», напротив, в них он развит куда
сильнее, чем во многих представителях правящего класса, однако воспользо-
ваться благами семейного состояния они не могут, поскольку не имеют на это
средств. Мужчина — воплощение щедрости, мы ожидаем от него красивых
жестов, щедрого угощения, он должен порой «швыряться деньгами», но кто
станет швыряться последним куском хлеба? Женщина — воплощение земной
мудрости, ей полагается ценить хорошие вещи и с толком расходовать семей-
ный бюджет, но как она может ценить и беречь, когда ценить и беречь нечего?
Дети — разве мы не хотим, чтобы они смотрели на своих родителей, как на
благой источник веселья и поэзии? Но тогда позвольте источнику делать свое
дело — источать струи, играть, веселиться. Все эти древние и благородные
искусства (пусть даже «функции») не выживут в перевернутом с ног на голову
доме, в доме, из которого женщина уходит на целый день зарабатывать деньги,
мужчина лишен возможности обеспечить семью, а ребенка закон обязывает
уважать школьного учителя превыше отца с матерью. Пусть уж Гудж и его
приятели из Палаты Лордов и Карлтон-клуба определятся, да поскорее: если
их устраивает Ан глия-муравей ни к, Англия-соты, с понатыканными там и тут
увядшими мотыльками, играющими в старинную игру под названием «семей-
ный очаг» (с перерывами на очередной бракоразводный процесс), то пусть
строят империю насекомых и зовут себе в союзники социалистов. Но если
им нужна семейная, домашняя Англия, пускай, что называется, раскошелятся,
и поосновательнее, чем требуют самые радикальные радикалы, пусть снесут
бремя потяжелее нынешнего бюджета и терпеливо примут удары пострашнее,
чем налоги на наследство, ибо нам предстоит не более не менее как раздел
Глава 12. Дистрибутизм и анархия
103
крупных состояний и больших поместий. Избежать социализма возможно
лишь одним способом: согласившись на перемены столь же обширные, как
сам социализм. Чтобы сберечь собственность, нужно ее раздать, перерас-
пределить энергично и беспощадно, как сделала это Французская революция.
Чтобы спасти семью, нужна революция15.
Петр Кропоткин (1842-1921), высказывание которого приво-
дится выше, был героем-основателем анархической традиции,
той самой, которую Честертон высмеял и довел до абсурда и раз-
рушительных порывов в Четверге. Пародия не была вовсе неспра-
ведливой —в анархическом д вижении прослеживается склонность
к насилию и беззаконию — однако иным направлениям анархии
Честертон мог бы и посочувствовать, в особенности исходившим
от Кропоткина призывам к «взаимопомощи», а также его протесту
против дарвинизма, который он называл помрачением Европы.
Мы различаем в его словах также отзвук мыслей другого вели-
кого политика, Томаса Джефферсона: «Только тогда все будет
делаться к лучшему, когда мы разделим и раздробим все респу-
блики, начиная с великого государства и всех его подразделений
и далее вплоть до передачи каждой фермы и любых дел в руки
самого человека, пока не будет подчинено каждому то и только
то, что может охватить его взгляд»16. Дистрибутисты не были в
строгом смысле слова аграриями, Честертон по своим вкусам
и склонностям был горожанин или человек пригорода, однако
дистрибутисты стремились к тому, чтобы каждый человек был
наделен собственностью, которая позволила бы ему жить своей
жизнью. Социалисты и капиталисты, а также их апологеты, по-
хоже, считали, что перераспределенная собственность все равно
соберется в руках немногих людей, предпринимателей или же
бюрократов. Сторонники бюрократии полагали, что общее благо
достигается лишь путем централизованного управления, когда
власть принадлежит немногим избранным (либо так, либо они
попросту рассчитывали на славу и деньги в качестве самозванных
«служителей государства»). Те же, кто во главу угла ставили ка-
питал и предпринимательство, опять-таки либо следовали своим
эгоистическим инстинктам и надеялись остаться победителями в
битве за выживание, либо искренне верили, что неограниченная
конкуренция будет способствовать общему благу. Мы имели
перед глазами исторический опыт полностью централизованного
государства и убедились в верности пророчества Кропоткина,
сделанного еще в 1921 году: «Мне кажется, что попытка построить
Часть III. Темы
104
коммунистическую республику в форме жестко централизован-
ного государства, под железной диктатурой одной-единственной
партии, закончится ужасающим фиаско. Россия показывает нам,
как не надо строить коммунизм»17.
В результате большинство современных государств предпри-
няло попытки создать «смешанную» экономику, ограничив неко-
торые виды экономической деятельности и обеспечив менее удач-
ливых членов общества социальной поддержкой. Какой именно
уровень социальной поддержки будет установлен в той или иной
стране, обуславливается главным образом исторически сложивши-
мися обстоятельствами и в меньшей степени теорией. В то время
как еще несколько десятилетий тому назад авторы научной фанта-
стики рассматривали централизованное управление как наиболее
естественное решение проблемы — возьмет ли управление в свои
руки бюрократическая элита или компьютер, — более современ-
ные авторы предпочитают живописать чрезвычайно либеральное
общество, определяемое главным образом предпочтениями этих
авторов в области тех или иных технологий. По-прежнему остает-
ся общепринятым представление о необходимости привлечения
общественных средств для по-настоящему крупных предприятий и
о том, что эти предприятия финансируются с помощью налогов (то
есть путем экспроприации и перераспределения собственности).
Чем больше мы нуждаемся в технологиях для выживания, особенно
во «враждебном окружении», тем больше мы склонны уподоблять
свои социальные структуры устройству империй, основанных на
монопольном контроле за водой18. Витгфогель, похоже, соглашает-
ся с Честертоном: «В эпоху европейского абсолютизма правители
интриговали столь же подло и казнили столь же беспощадно, как
их азиатские коллеги. И все же их власть преследовать и при-
сваивать ограничивалась землевладельческой знатью, церковью
и городами, чью независимость вельможи могли всячески ограни-
чивать, но вовсе уничтожить ее не могли»19. В Европе отмечалось
достаточное разнообразие источников и видов власти, достаточно
мощная традиция индивидуальной свободы, которая давала хотя
бы шанс на большую либерализацию государства. С точки зрения
Честертона, эта индивидуальная свобода проистекала из мисти-
ческого, то есть неопровержимого, убеждения в равноценности
всякой человеческой души. Прислушиваемся к словам, которые
он вкладывает в уста доктора Джонсона, спорящего с чересчур
оптимистичным государственником: «Ваши парламенты стано-
Глава 12. Дистрибутизм и анархия
105
вятся все более коррумпированными, а ваши войны — все более
кровавыми, но не мечтайте вырастить гуингма, как выращивают
скаковую лошадь, или призвать на помощь чудищ с Луны, или
возопить в своем безумии к кому-то, большему человека. Обретете
ли вы в дни всеобщего разочарования силу духа, чтобы сказать:
нет никаких Йеху, есть люди; вот они — люди, падшие люди,
разумеется, те самые падшие люди, ради которых Всемогущий
творец не погнушался умереть»20.
Предполагает ли равноценность всякой души и равное право
всех людей на свободу необходимость свести до минимума разрыв
между бедными и богатыми? Нужно ли принять законы против
бьющей в глаза роскоши, против агрессивного предпринима-
тельства? Согласится ли кто-нибудь навсегда расстаться со своей
собственностью или следует установить юбилейный год, как в
еврейском законе, когда всякая собственность возвращается к
первоначальному владельцу?21 Допустить, чтобы деньги делали
деньги или же не выпускать ростовщиков (по крайней мере,
символически) из Седьмого круга Дантова ада?22 Современные
«свободолюбцы» склонны игнорировать эти проблемы и правила
и критикуют дистрибутистов, пытавшихся искусственно ограни-
чить производство и коммерцию. Честертон утверждал, что без
подобных ограничений останется одна лишь свобода — свобода
богатых и власть имеющих надувать всех остальных:
Вот когда ланкаширский купец
Разорит бомбейца вконец,
Или в пиво «киви» добавит мочи,
Славь империю — или молчи23.
С точки зрения Честертона, проблема заключалась не в том,
что государство должно активнее вмешиваться в дела независимых
торговцев, а в том, чтобы государство перестало вмешиваться, ис-
подтишка покровительствуя отдельным богачам — припомним
основную тему Охотничьих рассказов и Человека, который слиш-
ком много знал. Этих людей тоже удастся призвать к добропоря-
дочности, но не путем насилия, а укрепляя добрые обычаи, а
также благодаря широкому и свободному обсуждению смысла
человеческой жизни. Насколько Честертон последователен в
этой вере? «Самое очевидное возражение против филантропии...
заключается в том, что филантропия — это форма религиозных
гонений. В чем суть религиозных гонений? Человек, обладающий
Часть III. Темы
106
реальной властью в государстве, благодаря ли своему богатству
или официальному званию, управляет согражданами не в согласии
с их религиозными и философскими убеждениями, а в согласии
со своей верой»24. Нет ли тут серьезного противоречия? Если на-
вязывать согражданам моральные ценности меньшинства (пусть
даже действуя в интересах всего общества — как мы их понима-
ем) будет дурно, почему же допустимо навязывать коммерческую
мораль? И наоборот, если будет правильно устанавливать законы
и обычаи, защищающие простых людей от дурных разновид-
ностей коммерции (совершенно очевидно, что именно к этому
призывает Возвращение Дон Кихота), почему же неправильно
будет устанавливать законы и обычаи, которые уберегли бы нас
от других проявлений несправедливости? Честертон старается
провести четкую границу между несправедливостью, с которой
необходимо бороться, и безнравственностью, которую мы вправе
лишь частным образом осуждать, не принимая полицейских мер.
Так что же, получать проценты по займу — это аморально или
же преступно? Жестокое обращение с животными или с детьми
безнравственно или также несправедливо? И каким образом мы
предотвратим порчу еды и питья, если не введем обязательные
правила и принудительные ревизии?25
В научной фантастике ближе всего к идеалу дистрибутистов
подходит книга Нила Смита The Probability Broach (1980) и ее
продолжение, хотя автор исходит из иных, нежели Честертон,
предпосылок. Например, в романе The Majesties' Bucketeers (1981)
сопоставляются сразу три общественные системы: жесткий кон-
сервативный режим, где бедняки знают свое место; централизо-
ванное «государство всеобщего благосостояния» и общество с
рыночной экономикой, где каждый индивидуум находит средства
к существованию с помощью торговли. Сюжет—выраженно анти-
клерикальный — разворачивается на другой планете в условиях,
напоминающих в общих чертах конец викторианской эпохи. «Че-
ловеческие» эпизоды книги Смита имеют места в альтернативной
Северной Америке, где основным законом остается Декларация
Независимости, а не Конституция с более ограничивающим Бил-
лем о правах. Федеральное правительство не имеет права облагать
налогами, призывать в армию, вмешиваться в производство и
торговлю; Конгресс — лишь «говорильня», где обсуждаются по-
лезные идеи. Смит признает, что его система работает (если она в
действительности работает) лишь благодаря добровольному огра-
Глава 12. Дистрибутизм и анархия
107
ничению личной свободы и развившемуся чувству «консенсуса»,
необходимости ясного и четкого общего согласия как основного
критерия. Со многими пунктами этой «Декларации» Честертон
вряд ли бы согласился, но, по крайней мере, в итоге появляется
очередная утопия, где нет бесстыдно богатых (и обогатившихся за
чужой счет) людей, технологии направлены на излечение болез-
ней и помощь инвалидам, и каждый человек имеет возможность
добыть средства к существованию, не превращаясь в раба.
Под конец повествования, как обычно, рассказчик — то бишь
читатель — просыпается.
Глава 13
Некоторые люди способны черпать утешение даже в идее
о «бессмысленности» мироздания.
Порой меня страшит мысль, что мораль может быть обнаружена
в чем угодно, что ко всей громадной конструкции вселенной имеется ключ,
словно это обычная шкатулка, что этот мир был задуман и ход его был запущен
благожелательным, но довольно-таки вздорным Творцом XVIII века... Я сыт
по горло Баснями и Аллегориями, устал от предусмотрительных муравьев,
трудолюбивых пчел и прочих набожных животин... Поднимая жаркой летней
ночью глаза к лондонскому небу, я успокаиваю свою тревогу иным видением —
бесконечные, бессмысленные, головокружительные пространства, сверкаю-
щие солнца, планеты, ледяные луны, несущиеся вслепую и сталкивающиеся
в пустынном пространстве — во веки веков1.
Иными словами, вселенная не предоставляет человеку образцов
для устройства его жизни, не существует космического замысла,
которому человек обязан соответствовать. Как ни странно, это
вселенское равнодушие имеет порой такой же освобождающий
эффект, избавляя нас от сосредоточенности на себе, как и способ-
ность «смотреть на других людей с любопытством и удовольстви-
ем», видеть «их безоблачный эгоизм и здоровое равнодушие»2.
Мы сможем заинтересоваться другими людьми как раз потому,
что они вовсе не интересуются нами.
Заготовленный набросок, схема, по которой создан мир, — это
не Честертон, а, скорее, Уэллс. «Если вселенная оказалась по на-
шим теперешним стандартам неэтичной, пора пересматривать
этику»3. Вывод Уэллса прост: будем сотрудничать с дарвиновским
процессом и — об этом у нас уже шла речь — сотрем с лица земной
все низшие или не устраивающие нас формы.
Неразрешимые проблемы боли и смерти, жестоких и необъяснимых (как
они есть) фактов находят свое место в гигантской мозаике, развернутой перед
нами эволюцией. Все встраивается в эту великую схему, хищник способствует
развитию жертвы, волки придают быстроногость лошадям, тигр пробуждает
в человеке отвагу и хитрость. Все находится во взаимодействии, но только
человеку предоставлено участвовать в этом взаимодействии осознанно и
Глава 13. Дарвинизм - научный и социальный
109
наконец-то вмещаться в процесс, согласовать свои желания с волей Вселен-
ной, подобно тому как песчинки начинают сверкать отраженным светом под
ярким сиянием Солнца... Прежние этические принципы, принципы равенства
и справедливости, принцип самоотверженности, всяческие туманные и при-
хотливые идеи чистоты, целомудрия и плотского «греха» — это лишь лучи
от логических и философских светильников, которые люди носили с собой
впотьмах... Но теперь открылось настоящее место человека в порядке про-
странства и времени, начался восход Солнца и все залил новый свет... Отныне
верующим я назову не того, кто следует за лучом своего фонаря, но того, кто
осмелится потушить этот ненужный факел4.
Потребность жить «в согласии с природой», разумеется, отнюдь
не нова, но «прежде» под ней подразумевалось осознание того «же-
стокого и необъяснимого факта», что во вселенной мы занимаем
ничтожно малое место и что нам же будет лучше, есл^мы не будем
противиться законам, запечатленным в наших сердцах и в нашей
истории, в том числе законам справедливости, любви и чистоты5.
Уэллс и граждане его Новой Республики («научно образованный
средний класс») предпочитает моделировать свою жизнь «по приро-
де», за основную природную силу принимая постоянную борьбу и
стремление к «успеху». «Все находится во взаимодействии», однако
некоторые элементы («слабые, глупые, нецелесообразные») годятся
лишь для одного: для своевременного уничтожения. Граждане Но-
вой Республики не должны испытывать сострадания к подобным
«презренным и жалким созданиям», «облегчать существование
подобных людей и представлять им возможности для размножения
было в их глазах проявлением не добродетели и милосердия... но
чудовищным заблуждением... Безусловно, самый омерзительный
из всех мыслимых грехов — порождение детей, которые заведомо,
в силу физического состояния или обстоятельств их родителей,
обречены вырасти больными духовно или физически»6.
Не все представители социального дарвинизма заходили так же
далеко, тем более в публичных выступлениях. Однако подобное
кредо можно было обнаружить и в бизнесе, тут Честертон со-
вершенно прав. Вспомним упрек, обращенный отцом Брауном к
оксфордским профессорам, собравшимся на корпоративный обед:
«Как должное все принимают капитализм, нет, скорее пороки
капитализма, скрытые под маской дарвинизма. Вспомните, о чем
вы толковали в столовой: что жизнь — это непрерывная борьба,
и выживет сильнейший, и вообще не важно, по справедливости
заплатили бедняку или нет. Вот где настоящая ересь»7. Но в миро-
вом масштабе эта ересь становилась еще опаснее:
Часть III. Темы
110
Колониальная утопия деятелей, подобных Сесилю Родсу, проистекает не
из какой-либо свежей, творческой игры западного гения. Нет, это была мода,
и, как в большинстве случае, мода подражательная. Я не стал бы упрекать
Родса ни в том, что он наделал немало ошибок — как наломали дров Кромвель
и Гильдебранд — ни даже в серьезных преступлениях, которые он, безусловно,
совершил. Беда в том, что все эти ошибки и преступления служили распро-
странению определенных идей, но как только мы спросим, что же это за идеи,
обнаружится, что идей, как таковых, и нет. Кромвель бился за кальвинизм,
Гильдебранд за католицизм, а какие принципы хотел даровать миру Родс?
Он располагает лишь наспех собранным, хотя действенным механизмом для
распространения тех принципов, которыми не обладает сам. Что такое его
идеалы? Опивки дарвинизма, давно прокисшие и сделавшиеся ядовитыми.
Выживает сильнейший, лучший, самый приспособленный и этим самым при-
способленным непременно должен быть он сам; слабейшего — расстрелять,
всякого, чьи идеи и принципы непонятны Родсу, объявим слабейшим — вот
тебе и философия, которой он ни шатко ни валко придерживался на протя-
жении всей жизни, как и множество старых агностиков викторианской эры.
Его представления о религии я бы отнес к самым устарелым, «заношенным»
идеям той эпохи. Не стоит винить беднягу в том, что «своей церковью» он
именовал высокую гору где-то в Южной Африки — не его это вина, ибо он
не ведал, что не может быть церковь для одного человека: такая церковь
больше похожа на палату сумасшедшего дома. И не его вина, что он-де
«осознал волю Бога: сделать эту планету как можно более англосаксонской».
Гораздо более образованные и понаторевшие в своем деле эволюционисты
приходили к куда более удивительным выводам. Этот человек послушно и
честно впитывал в себя окружавшую его со всех сторон популярную науку,
«идеи», которые он распространял, мог бы с тем же успехом распространять
нахватавшийся грамоты кокни из Стритхэма. Именно потому, что своих идей у
него не было, он пустил в ход убийство и насилие, сокрушил справедливость,
погубил свободные государства — все для того, чтобы распространить идеи,
которых у него не было8.
Вот о чем следует помнить, обсуждая причины пожизненной
ненависти Честертона к дарвинизму9. В политической теории и
практике под дарвинизмом понималось попросту отсутствие вся-
кой справедливости. Сам Дарвин возмущался теми общественными
принципами и практиками, которые приводили к «размножению
худших»10, и ожидал окончательного упадка и вымирания низ-
ших рас (к каковым относил также ирландцев). Нельзя сводить к
этому основное, «научное» значение его теории (о котором нам
еще предстоит поговорить), но таковы были социальные выводы.
Современные социальные выводы мало чем отличаются. На самом
деле подобная общественная философия древнее Дарвина.
Посади бедняков на воду и хлеб, не насильем — уловкой ума.
Улыбайся в ответ на угрозу, на улыбку в ответ пригрози, а того, кто поблек,
Глава 13. Дарвинизм - научный и социальный
111
Изнурен и работой, и гладом, похвали: мол, здоров и счастлив.
И когда его дети зачахнут, предоставь умереть нищете: разве мало
Без того их родится — всю землю захватят, если их не сдержать.
Тут хитрость нужна! Нам ведь надо, чтоб с судьбою смирился бедняк.
Хлеб и воду подай, словно дар королевский, кротким коварством
Малый дар умножай — пусть попросит сначала, а потом — и смирится.
Слышишь вздохи — улыбкой считай их. Видишь бледность — румянцем зови.
Славь умеренность: хоть сидят на воде и на хлебе, их в безумье вини —
Мол, залили мозги! Женам льсти и детишек жалей, только так мы сумеем
Воле всех своей подчинить, натаскать, как охотник собаку11.
Есть в этой проблеме и другой аспект. С точки зрения Уэллса
и близких к нему мыслителей, эволюция происходила чересчур
быстро, с опасной поспешностью. «Мы осознаем ныне то, чего
никогда раньше не осознавали люди: человек — создание, кото-
рое чрезвычайно быстро эволюционирует от обезьяны, то есть
существа, живущего самого по себе, к жизни социального, а также
экономического животного»12. Уэллс принимал оценки Артура
Кейта, согласно которым современный череп и лицо человека
сложились за какие-нибудь пять тысяч лет13.
Итак, если мы перестанем бессмысленно поощрять и охранять
глупых и презренных особей (а также целые подвиды) и не будем
способствовать их размножению, то человек продолжит свое раз-
витие столь же ударными темпами и приобретет всевозможные
соразмерные ему формы. Не так уж заблуждается Честертон,
подводя итоги: «Ничего страшного, если работодатель пошлет бед-
няка трудиться под землей — тот быстро превратится в подземное
животное, наподобие гигантского крота... Ничего страшного, если
нам придется менять привычные людям условия существования —
очень скоро эти условия существования изменят людей. Будем
лупить их по голове, пока шляпа не налезет. Не призывайте ломать
засовы и сбивать кандалы с раба — бейте раба, чтобы он и думать
забыл про оковы»14. Именно так человек приручает и разводит
домашний скот, беспощадно убивая или стерилизуя «негодный
материал». А какой именно материал мы сочтем негодным, за-
висит от целей, для которых мы отбираем этот материал.
Безотчетное, на уровне инстинкта сопротивление дарвинизму вызвано
тем... что как только человека начинают рассматривать как материал, как нечто
подвижное и изменчивое, у сильных и умелых возникает соблазн выкручивать
и менять привычную форму человека ради всяких безбожных целей. Простой
человек заранее предвидит, чем закончится подобный научный эксперимент:
спины будут согнуты, лопатки выломаны — больший груз ляжет на горб — а
Часть III. Темы
112
то и конечности вывернут, если в таком противоестественном положении из
них выйдут лучшие орудия труда. Давно уже все могли догадаться: если что
делается систематично и оперативно, то непременно осуществляется господ-
ствующим классом и в его интересах. Тут уже недалеко до бесчеловечных
экспериментов и расчеловеченных монстров со столь искусно описанного
мистером Уэллсом острова доктора Моро... Богач будет разводить карликов
на конюшне, чтоб служили у него жокеями, и поселит племя гигантов у себя
в усадьбе — пусть сторожат имение15.
Презрение, которое Уэллс питает к «бедному духом, невышед-
шему ростом, хилому человечишке, начисто лишенному возмож-
ности обеспечить приличное существование самому себе и вдобавок
женившемуся на такой же недокормленной, невежественной,
мерзкой с лица и не удавшейся фигурой, такой же хилой и болез-
ненной женщине, чтобы вместе с ней преступно породить с десяток
или с дюжину уродливых, хилых детей»16 — это презрение уравно-
вешивается радостным восхищением при виде иных человеческих
животных, приспособившихся и соответствующих своему статусу.
Счастливое будущее Уэллса — то ли муравейник, населенный не
«общественными животными», но общественными насекомыми,
то ли утопия, выстроенная им на Луне17. Будет только справедли-
во по отношению к Уэллсу напомнить, что спустя несколько лет
он отказался от наиболее вызывающих своих слов — «глядя вслед
осужденному преступнику, я вижу и различаю животное, не при-
надлежащее к одному со мной виду, животное, которое лучше
было бы истребить»18 — но почему он отказался от этих слов, не
вполне ясно. Возможно, лишь потому, что «осужденный преступ-
ник» осужден по стандартам прежней морали, которую Уэллс уже
перерос, а на самом деле может оказаться умнее и отважнее тупых
обывателей, выбросивших его из общества. Велика беда, что человек
кого-то убил, что-то украл! Подобные «акты» Уэллс находил вполне
уместными (будучи джентльменом он так и не смог смириться с
хулиганством и насилием, хотя — почему бы и нет?)
Дарвинисты допускали существование низших рас, как при-
надлежащих человечеству, так и за его пределами. Полагали они
также, что отдельные представители «высшей расы» могут ока-
заться негодными. С этим подходом в несколько смягченной или
завуалированной форме мы сталкиваемся по сей день: к примеру,
мы заведомо ставим «слабоумных» ниже себя, хотя и не распола-
гаем достаточными доказательствами в пользу собственного ума.
И здесь, как и во многих других случаях, Честертон дает ответ не
в форме философского рассуждения, а в художественном тексте:
Глава 13. Дарвинизм - научный и социальный
ИЗ
Ну вот и представьте себе, что он несколько дольше нас грешных будет
оставаться ребенком. Что же в ребенке такого ужасного? Разве вы ужасаетесь
при мысли о брате только из-за того, что он счастлив, прыгает, любит вас и
не может доказать теорему Пифагора? Быть песиком — совсем не болезнь.
Быть ребенком — не болезнь. Даже оставаться ребенком — тоже не болезнь;
разве не мечтается вам иногда, чтоб мы все оставались детьми?19
Предшествовавший Дарвину биологический подход к человеку
мог также отнести идиотов (и женщин) к числу «дефективных»
особей или оценивать любое существо по степени его близости к
признанным формам «человека» (то бишь взрослого, разумного
человека мужского пола), но все же верующим оставалась свобода
признавать в любом живом существе, и в особенности в любом
ребенке, дитя Божье и не считать его «дефективным» по сравне-
нию с «нами».
Среди бесчисленных глупостей, в которые материалистическая мода
превратила знаменитую некогда теорию, отметим весьма распространенную
(и весьма дурацкую ) идею, будто Борьба за Выживание представляет собой
самую настоящую борьбу между несколькими кандидатами на выживание,
кровавый и беспощадный поединок. Разошлось по всем задворкам смутное
представление, будто сильнейшее существо своим весом и злобой сокрушает
всех остальных. Более того: эта злоба и беспощадность служит основным ору-
дием прогресса. Благая весть для всякого дурного человека: для авторитарных
правителей, для жестоких работодателей, для ростовщиков, надсмотрщиков
и всех прочих. Владелец потогонной фабрички удовлетворенно сравнивает
себя с мамонтом, который топчет мамонтов помельче на лоне природы, в
первобытном лесу. Деловой человек уничтожает конкурентов, упоенный
видением: перволошадь или, как ее, эогиппус, пожирает других эогиппусов.
Богатей открыл для себя, что морить бедняков голодом и холодом не только
выгодно, так еще и правильно с точки зрения вечности (то бишь космоса),
ибо птеродактили своими недоразвитыми ручками вырывали друг другу глаза.
Наука, этот великий аноним, заявила: слабейших — к стенке (не потому ли Уолл-
стрит зовется Уолл-стритом, Улицей-Стеной?) От рационалистического XVIII
века к чисто научному XIX мы наблюдаем стремительный упадок и даже, я бы
сказал, деградацию чувства ответственности у богатых и сильных. Великий
Джефферсон, нехотя соглашаясь узаконить рабство, говорил, что трепещет
за судьбу страны, ибо Господь справедлив. Нынешний политик спокоен и до-
волен собой, закрепляя ростовщичество и финансовое мошенничество, ибо
он знает, как несправедлива Природа20.
Так что не надо упрекать Честертона в отсталости и ханже-
стве, если он приветствовал события, вошедшие в легенду под
именем «обезьяньего процесса»21: наконец-то расшатался модный
дарвинизм. Он выступал не против научной гипотезы, а против
Часть III. Те МЫ
114
этической и метафизической доктрины, отменявшей исконные
принципы справедливости, любви и чистоты. И в этой форме
правящие классы навязывали дарвинизм народу. «Для родителей
из низших классов школьный учитель не союзник, а враг. Совре-
менное образование подразумевает передачу понятий и обычаев
меньшинства сверху вниз и полное истребление ценностей боль-
шинства»22. В частности, школа учила ребенка презирать все, что
думали и во что верили его родители23, избавляла его от всяческого
уважения к справедливости. Не в научной теории была проблема,
не в теории, которая предполагала, что более или менее успешное
размножение приводит к постепенным видовым изменениям —
ужасны выводы из этой теории, сделанные людьми, не понявшими
толком самой теории. Не очень-то разбирался в теории также и
Уильям Дженнингс Брайан, возглавивший в Теннеси кампанию
против дарвинизма и добившийся-таки запрета на преподавание
«эволюции» (то бишь расистских и империалистических теорий,
маскировавшихся под современную науку).
Стивен Джей Гулд отметил, что крестовый поход Брайана против эволю-
ции проистекал из той же страстной любви к равенству, что и все остальные
кампании знаменитого реформатора-демократа. В начале 1920-х германские
милитаристы, безответственные предприниматели и ученые-евгеники притя-
гивали Дарвина для поддержки собственных весьма сомнительных действий.
«Выживание сильнейшего» — прекрасный аргумент, чтобы отказать бедным
в медицинской или экономической помощи. По обе стороны Атлантического
океана мыслители высиживали новую, высшую расу людей. Во многих учеб-
никах теория эволюции излагалась искаженно и превращалась в апологию
расизма и принудительной стерилизации. По мнению Гулда, такого рода
искажение теории Дарвина и употребление ее во зло стало существенной
проблемой к 1925 году, и Брайан совершенно справедливо призывал обратить
на это общественное внимание24.
«За спиной многих правительств стоит тиран, имя ему—Наука.
Секулярное государство подчиняется собственной церкви, имя
ей — Наука. Эта вера собирает десятину, захватывает школы,
эту веру навязывают нам под угрозой штрафа или тюремного
заключения, ее провозглашают не в проповедях, но в правилах,
и распространяют ее не паломники, но полисмены — а что это
за вера? Замечательная, однако весьма спорная система, начало
которой положила эволюция и вершиной которой стала евгени-
ка. Материализм — вот нынешняя Государственная Церковь, и
уж правительство позаботится оградить ее и подавить еретиков.
Вакцинация придумана всего сто лет назад, споров вокруг нее
Глава 13. Дарвинизм - научный и социальный
115
было ничуть не меньше, чем вокруг крещения (придуманного
без малого две тысячи лет тому назад) — и что же? Власть считает
самым разумным и правильным делом принудительную вакцина-
цию; принудительное крещение показалось бы мракобесием»25.
Не совсем наука, скорее «сциентизм», этические и метафи-
зические доктрины, паразитирующие на подлинной науке.
Нормальный человек в глазах «сциентиста» — низшая разновид-
ность сциентиста, все остальные живые существа — попросту
организмы.
С этими учениями прекрасно сочетались попытки столь же
научно выявить и по возможности «вылечить» или изолировать от
общества так называемый «преступный тип». И по этому поводу
Честертон не замедлил высказаться:
В одном популярном журнале была обычная статья о том, станут ли
плохие люди лучше, если разобрать на части их голову. Поскольку самые
плохие люди, каких я знаю, слишком богаты и могучи, чтобы разрешить такое
издевательство, рассуждения эти меня не трогают. Я всегда с сокрушением
замечал, что в иллюстрациях к подобным статьям нет фотографии миллио-
нера. Почти все портреты являют нам линию носа или форму лба обычных и
печальных людей, которые крали с голоду или убили кого-нибудь в припадке
ярости. Вид у них самый разный: иногда голова квадратная, иногда круглая;
иногда внимание наше обращают на то, что затылок срезан, иногда на то, что
он необычайно выпуклый. Пытаясь определить, что же у всех общего, я долго
искал, сравнивал, думал и пришел к выводу, что это — бедность26.
Можно было бы предположить, что дурное влияние дарвиниз-
ма (и в целом науки, наследовавшей Просвещению) на социальную
ткань общества можно было бы устранить, вернувшись собственно
к научному содержанию этих теорий. Однако у Честертона имелись
возражения и против самого что ни на есть научного дарвинизма.
Проверим самих себя: нам кажется странным, как это ему удалось
найти ошибки в теории эволюции. Почему-то сложилось убеж-
дение, что все на свете должны были принять дарвинизм сходу,
несмотря на серьезные изъяны, которые обнаруживали в этой тео-
рии современные ей (и Честертону) критики. Трудно представить
себе что-то более ненаучное, чем такое принятие на веру: ученые,
крупнейшие специалисты XIX века в области геологии и биологии
имели все основания сомневаться и критиковать27. Их основные
возражения так и оставались без ответа вплоть до 1930-х годов,
когда теория Дарвина удачно объединилась с генетикой Менделя.
А затем сложилось (и поныне сохраняется) заблуждение, будто
9 Перевернутое время
Часть III. Темы
116
«теория эволюции» представляет собой нечто единое и простое,
а все противники Дарвина относятся к числу «креационистов».
Это очень далеко от истины — скорее, это прямо противополож-
но истине. К середине XIX века уже широко распространилось и
было почти общепринятым мнение, согласно которому человек
появился в истории Земли достаточно поздно, а до него на планете
обитали иные живые существа, по большей части ничуть не сход-
ные с теми, которых мы видим ныне. Эти ранние века оставались
по большей части «виртуальными», как сформулировал Филипп
Госсе28, они лишь служили историческим фоном и не обладали на-
стоящей реальностью, то бишь реальностью в настоящем. С тех пор
многие авторы научной фантастики тешились этой идеей, в осо-
бенности интересно ее развивают Филипп Хосе Фармер в сериале
Многоярусный мир и Терри Пратчетт в Страта. Поскольку сюжет,
содержащийся в сознании человека, нельзя ни опровергнуть, ни
подтвердить, сама вера в некое реальное прошлое является скорее
метафизической, чем научной. Тем не менее Честертон отнюдь не
отрицал реальность прошлого. Повторим еще раз: было широко
распространено убеждение (или подозрение), что фауна и флора
безвозвратно ушедших столетий имеет какую-то связь с тем живот-
ным миром, который мы видим вокруг, и хотя, судя по некоторым
приметам, переход от одних видов к другим осуществлялся скач-
ками (по крайней мере, в геологическом времени), казалось более
вероятным, что нынешние существа появились не сами по себе, а
произошли от тех существ (или от некоторых из тех существ), что
жили на Земле ранее. Роберт Энтон Уилсон в Ддрвиния заигрывает
с теорией внезапных, скачкообразных изменений, однако и в этом
сюжете просматривается некий гораздо более сложный процесс.
И эту часть «дарвинизма», то бишь генеалогические связи между
нынешними живыми существами и животным миром прошлого,
Честертон не ставил под вопрос. Другое дело — механизм и дви-
жущие причины таких изменений. Некоторые мыслители пред-
полагали в этом процессе божественное вмешательство, а наука,
по самой своей природе, не могла ни подтвердить, ни исключить
такую возможность.
Наука представляет собой исследование признанных законов мироздания
и никак не может служить универсальным доказательством отсутствия некоей
высшей силы, которой удержаны или поддержаны эти законы — именно пото-
му, что эта сила выше известных законов. Если же наука берет на себя смелость
отрицать высшую силу только потому, что ей (науке) так хорошо известны за-
Глава 13. Дарвинизм - научный и социальный
117
коны, это выглядит точно так же, как если бы некий юрист заявил: досконально
изучив американскую конституцию, он может утверждать, что Американской
революции никогда не было, или же человек, вдоль и поперек прочитавший
«Гамлета», на основании столь глубокого знания текста решился бы авторитетно
отрицать вероятность того, что актер, исполнявший роль меланхолического
принца, выронит череп и задаст стрекача, если в театре вспыхнет пожар. В
конституции есть своя логика, лишь бы она ей следовала, и своя логика есть
в пьесе, покуда мы ее читаем или играем на сцене, так и внешний порядок
вещей следует определенной логике, если никакая высшая сила не прервет
это развитие сюжета или этот ход истории. Но покуда пьеса разыгрывается
без таких отклонений, как можем мы судить о наличии или отсутствии этой
силы? Это уже вопрос не к науке, а к философии или метафизике29.
Некоторые биологи — например Роберт Чэмберс (Vestiges
of Natural History of Creation, 1844) — полагали, что одни и те
же организмы приобретают различные формы в зависимости
от окружающей среды. Те, кто в определенных условиях были
динозаврами, теперь предстают перед нами в облике птиц, и за
внешними изменениями скрывается сущностное единство. Дру-
гие же ученые, например, Ричард Оуэн, думали иначе: в разные
эпохи проявляются различные архетипы, так что в каждой «генеа-
логической линии» ее представители стараются приблизиться к
господствующему в данный момент архетипу. Но были и другие
версии этой теории: так, Дарвин (и с ним еще немало биологов)
считали, что различные органы живого существа могут укреплять-
ся и расти или же деградировать и исчезать в зависимости от того,
как часто оно ими пользуется, и потому образ жизни родителей
сказывается на облике потомства.
Главное открытие Дарвина (поддержанное Альфредом Рас-
селом Уоллесом, а также и другими) заключалась в том, что в
мальтузианском мироздании30 лишь меньшинство организмов
доживает до зрелости и получает возможность принять участие
в размножении. Если представители некоего вида (то есть группы
живых существ, способных приносить друг от друга приплод) в
целом схожи, но различаются какими-то особенностями, и если
их потомство обладает большим сходством с родителями, нежели
с каким-либо другим членом этой же группы, и если одни пары
дают больше жизнеспособного потомства, чем другие, благодаря
каким-то своим удачным особенностям, именно эта характерная
черта будет наиболее широко представлена в следующем поколе-
нии данной группы животных, нежели свойства не столь «удачли-
вых» родителей. Эти отличительные и полезные для выживания
9*
Часть III. Темы
118
черты будут распространяться в популяции, постепенно изменяя
ее природу. Эту мысль Дарвин объединил с теорией, согласно
которой все нынешнее разнообразие живых существ восходит к
единому предку, все различия между ними сложились в процессе
постепенной эволюции, а также благодаря изоляции отдельных
«стад» или популяций, в которых появлялся и становился пре-
обладающим какой-то признак. Теория достаточно изящная, и,
скорее всего, она имеет какое-то отношение к действительности.
Другое дело, достаточно ли этих выкладок, чтобы объяснить все
наличное разнообразие живых существ — данный вопрос поны-
не остается спорным. Столь же проблематичен и вопрос, какие
именно черты и характеристики следует считать «удачными»: к
примеру, весьма спорным кажется утверждение, будто наиболее
успешной стратегией выживания является слепой и жестокий
эгоизм. Весьма вероятно, что эта посылка неверна.
Честертон выдвигал против дарвинизма не только эмоциональ-
ные и мировоззренческие, но и строго научные возражения — те
самые три довода против, которые прозвучали сразу же, как
только Дарвин опубликовал свою теорию. Во-первых, эта теория
неизбежно предполагает успешность и жизнеспособность не толь-
ко «окончательной версии», но и каждой промежуточной стадии.
«Допустим, если какое-то существо научится летать, оно сможет
спастись от врагов, и оно сможет летать, если у него появятся кры-
лья. Хорошо — нос одним крылом или с недоразвитыми крыльями
оно не полетит, так как же оно выжило, когда эти крылья были
еще в зачатке?»31 Сразу просится на язык ответ: очевидно, путь к
крылу лежит не через стадию «половины крыла», а, скажем, через
большие хлопающие плавники и перья — подобная конечность
не столь полезна, как полностью развитое крыло, но все же дает
своему обладателю некие преимущества. Да и вообще многое тут
не так уж ясно. Искусственный отбор, из которого черпал примеры
и в итоге саму теорию Дарвин, имеет в виду определенную цель, и
заводчик может создать особые условия для приплода и сохранить
новую разновидность, пока она не достигнет полноты развития и
не проявит себя. Однако естественный отбор должен быть в первую
очередь направлен на сохранение нормы, и всякие отклонения,
даже такие, которые могли бы со временем дать новые виды и типы,
заведомо окажутся менее жизнеспособными. Для сохранения ва-
риативных характеристик понадобятся особые условия, например,
мутанты могут поселиться на каком-нибудь острове, где у них не
Глава 13. Дарвинизм - научный и социальный
119
будет серьезных конкурентов или врагов. В изоляции новые типы
могут возникать и укрепляться, избежав всеобщей «борьбы за вы-
живание». Да, так тоже вполне может быть, только вряд ли нам
дано судить, было так или нет. Нам неизвестно, существуют ли в
действительности такие абстракции, как биологические архетипы,
каким-то образом воздействующие на различные виды и приводя-
щие к конвергенции различных видов в процессе эволюции. Нам
не известно, существует ли некая «программа» (чтобы не сказать
«замысел»), порождающая новые виды или новые черты к жизни
именно тогда, когда в них возникает необходимость. Мы не можем
даже утверждать, что процесс развития жизни на Земле обошелся
без вмешательства извне. Все основные предпосылки дарвинизма:
отсутствие крыльев и крылатость как две взаимосвязанные стадии
одного и то же процесса; наличие какого-то «преимущества» (в
дарвинском смысле слова) на каждой стадии; случайность появ-
ления этих характеристик, невозможность какого-то «внешнего»
ускорения или замедления процесса — все это символ веры, а не
результат эмпирических наблюдений.
Второй довод против теории Дарвина: хотелось бы все-таки
убедиться в реальном существовании хоть каких-то следов каж-
дой из промежуточных стадий, ведь если теория верна, любой
существующий ныне вид имеет за собой целый ряд сменявших
друг друга предков. От этого спора не уклонялся и сам Дарвин; он
прилежно искал «промежуточное звено», и с тех пор такие звенья
регулярно обнаруживают — лишь затем, чтобы через год-другой
в очередной раз выяснить: найденные останки принадлежат к
известному и вполне конкретному виду и не представляют собой
«звено». Так, «археоптерикс» оказался в итоге птицей, то бишь
существом с крыльями и перьями, вполне приспособленным для
полета, хотя и с более выраженными чертами «рептилии», чем у
современных птиц32. Отсутствие промежуточных звеньев вполне
объяснимо, ведь и в целом наша картина животного мира настоль-
ко мозаична и неполна, что радоваться бы надо и тому, что мы
имеем. Тем не менее, хотя отсутствие «подходящих» останков не
может дискредитировать историю, способствовать ей оно — как
справедливо указывает Честертон — тоже отнюдь не может. Если б
распространился слух о явлении рогатого дьявола на пляже Брай-
тона, можно было бы придумать сколько угодно объяснений для
того «неудобного» обстоятельства, что дьявол не оставил следов
на песке, но кто бы посмел утверждать, будто отсутствие следов
Часть III . ТЕМЫ
120
подкрепляет слух о явлении дьявола?33 Есть в этих рассуждениях о
промежуточном звене и более серьезная опасность: предполагает-
ся, что многие ныне живущие создания, а может быть, и все живые
существа представляют собой всего лишь промежуточную фазу, а
не что-то самоценное, «в своем праве». Люди, допускающие суще-
ствование «недочеловека» в отдаленном прошлом, вполне могут
допустить его существование и среди современников, вот почему
Честертон и многие другие мыслители, считавшие, что челове-
чество целиком состоит из людей, а не разных по своей ценности
пород и стадий, предпочитали веру в мгновенное, спонтанное
появление на свет человечества (и почему бы не всех остальных
тварей, не всего творения?).34
Третий довод (до 1930-х годов он оставался практически
неопровержимым) заключался в том, что только низшие, бес-
полые организмы, размножающиеся путем партеногенеза, мо-
гут гарантированно передавать потомству характерные черты.
Предположим, что существо, размножающее половым путем,
обладает какими-то свойствами, которые позволяют ему прожить
дольше, превзойти соперников и дать большое потомство. Что
с того? Его отпрыски могут и не унаследовать столь полезные
характеристики. До тех пор, пока не были заново открыты обна-
руженные Менделем законы генетики, господствовало мнение,
будто наследуемые признаки «смешиваются»: у высокого муж-
чины и низенькой женщины родятся дети, которые будут выше
ростом, чем мать, однако ниже своего отца. У двух замечательно
красивых родителей могут родиться невзрачные дети. Общая
тенденция всегда будет приводить к норме, то есть к средним
данным популяции. Отдельные «выдающиеся экземпляры» мо-
гут дать больше детей в первом поколении, однако это вовсе не
означает, что их отпрыски будут доминировать и в следующих
поколениях. Это третье и главное возражение удалось преодолеть
лишь с открытием законов, которые в определенных случаях
обеспечивают наследование конкретных, изолированных при-
знаков. Но вплоть до этого открытия теория Дарвина, при всем
своем изяществе, оставалась неработающей гипотезой. Это был
не механизм, а скорее метафора, и метафора мрачная — в этом
Честертон, безусловно, прав35.
С этими тремя доводами связан также четвертый, уже не только
научный, но и этический. Сам термин «пригодность», как спра-
ведливо напоминает Честертон, выглядит довольно двусмысленно:
Глава 13. Дарвинизм - научный и социальный
121
Мы разводим коров, чтобы получать от них молоко, а не в поисках дивной
гармонии всевозможных коровьих доблестей и добродетелей. Мы разводим
свиней ради мяса и сала, а не для того, чтобы представить их образы в каче-
стве идеала совершенной и чистой красоты. Иными словами, мы способны
разводить коров и свиней и улучшать их породу именно потому, что мы не
можем по-настоящему судить об «идеале» коровы или свиньи. Нам неизвестна
Концепция Коровы и Священная Свинья36.
Для передачи следующим поколениям отбираются — людьми
или «природой» — какие-то отдельные качества или признаки.
И никто не может предсказать, получится ли из их комбинации
гармоничное целое — эту проблему признавал даже Уэллс. Даже
внешняя красота «не представляет собой нечто простое или по-
стоянное, а достигается через разнообразные сочетания»37. Этот
пункт Честертон постарался усилить:
Таков вывод, сделанный мистером Уэллсом: мы не можем гарантировать
передачу по наследству здоровья, поскольку здоровье не является отдельно
взятым признаком, в отличие от темного цвета волос или определенной дли-
ны конечностей. Здоровье — тонкая и сложно уловимая пропорция, баланс.
Представим себе высокого, крепкого человека — мы же понимаем, что его
сила и рост взаимно уравновешены, и если бы он был «слишком» высок, мы
бы уже не назвали его сильным. Или посмотрим на здорового, полнокровного
парня — добавить еще немного полноты или еще немного крови, и его уже
не назовешь здоровым. Сердце, отлично подходящее карлику, не сможет
поддержать жизнь великана; «нормальная» нервная система, с которой
обычный человек проживет до ста лет, станет причиной гибели для человека,
отягощенного определенными заболеваниями — но мало этого, эта же самая
нервная система убьет человека и в том случае, если он не болен, а обладает
излишком какого-то «признака», хотя сам по себе этот признак считается «по-
лезным». Кстати говоря, существует немало типов и разновидностей здоровых
людей, и если соединятся два таких типа, из двух несовместимых гармоний
может родиться нечто мало «пригодное». Соединяя здоровых людей, вы так
же мало можете быть уверены в получении здорового потомства, как мало
можете быть уверены в достижении гармонии, когда пытаетесь соединить
две симпатичные мелодии. Но есть вещи и посложнее здоровья — например,
красота, о которой так много толкуют евгеники. Она и вовсе не дается нам в
руки. Подберем красивому парню с орлиным носом в жены такую же красивую
девицу и тоже с орлиным носом — почем знать, их отпрыск может оказаться
уродом с клювом какаду! Один подобный случай мне известен лично. Вот с чем
приходится иметь дело евгеникам: не с результатом соединения двух простых
и устойчивых вещей, а с катастрофой — два сложных, головокружительных
равновесия обрушиваются, столкнувшись друг с другом38.
И эту проблему не разрешить ни евгеникам, ни «Природе».
Если предположить, что естественный отбор способствует пере-
даче определенных признаков, то каким образом этот процесс
Часть III. Темы
122
способствует сохранению — хотя бы на протяжении нескольких
поколений — экземпляра, наиболее «приспособленного» для вы-
живания в данных конкретных условиях, а не в гипотетическом
будущем? Индюшки, выращенные в инкубаторе, отвечают кон-
кретному запросу потребителя — получить больше мяса высокого
качества — но «в природе» эти индюшки не продержались бы и
часа. «Приспособленным» может быть лишь весь организм как
целое, а не отдельные его признаки, а потому любая комбинация
наследственных черт оказывается непредсказуемой, и мы не
можем рассчитывать на то, что определенные вариации или от-
клонения сохранятся и будут переданы потомству.
Более всего Честертона огорчала в дарвинизме еще одна про-
блема — это уже пятая по счету. Современные ему дарвинисты,
как и более ранние приверженцы различных эволюционных тео-
рий, отрицали существование четко выраженных «естественных
видов», а значит, опять же допускали существование—в прошлом,
а то и в настоящем — «недочеловеков».
Если эволюция значит только, что реальное существо — обезьяна — очень
медленно превращалась в другое реальное существо — человека, то она безу-
пречна с точки зрения большинства ортодоксов, ведь Бог может действовать
и быстро, и медленно, особенно если Он, как христианский Бог, находится
вне времени. Но если эволюция означает нечто большее, то она предполагает,
что нет ни обезьяны, ни человека, в которого она могла бы превратиться, нет
такой вещи, как вещь39.
Дарвинисты утверждали, что популяции меняются постепен-
но, а потому не было и не могло быть первой человеческой пары,
принципиально отличной от своих ближайших предков. С другой
стороны, существа, принадлежащие к одному виду, в дарвинов-
ской системе не обязательно должны иметь какую-то особую
«природу», хотя они, разумеется, обладают большим сходством и
также в чем-то похожи на существа, не принадлежащие к их виду.
Хорошо бы повнимательнее присмотреться к выводам из этого
положения — об этих выводах порой забывают и современные
ученые. А ведь из этой теории следует, что человеческая при-
рода не уникальна и не отличается принципиально от природы
всех остальных животных, а потому нельзя и четко отграничить
особую ценность и права человека40. К этой проблеме еще нужно
будет вернуться.
Допустим, Честертон и признал бы какие-то доводы в пользу
механизмов, которыми определяется процесс эволюции. Все равно
Глава 13. Дарвинизм - научный и социальный
123
оставался бы открытым вопрос, действуют ли эти механизмы сами
по себе и возможно ли в принципе, чтобы они действовали сами
по себе. Что тут докажешь? У дворецкого хватило бы сил убить
незваного пришельца — следует ли из этого со всей неотврати-
мостью, что дворецкий действительно его убил и что он убил его
по собственному побуждению? В наше время неодарвинистская
теория эволюции путем естественного отбора завоевала широкое
признание. Быть может, эта теория верна — и все-таки мы никогда
не будем знать наверное.
Главный-то вопрос все равно требует ответа. Пусть мы как вид
появились именно таким путем, следует ли из этого вывод, сде-
ланный Уэллсом: грехопадение — миф, «справедливость» — всего
лишь затычка, временное приспособление, и нам пора уже вместо
нее сочинить себе какой-то новый кодекс, который позволит че-
ловечеству как виду развернуться во всю ширь или же поспособ-
ствует некоей эволюционной задаче Вселенной? Или — возьмем
одну из новых разновидностей той же теории — не пора ли нам
свести свою этику к тем стратегиям, что обеспечивают «эволю-
ционную стабильность»? Не следует ли ограничить альтруизм
только такими ситуациями, когда он способствует сохранению и
передаче наших генов? Не стоит ли позабыть о справедливости,
самоотверженности, целомудрии? Возможно, эти понятия давно
уже утратили смысл, и мы цепляемся за них только из ханжества?
Даже те философы прошлого, которые советовали нам жить в
согласии с природой, не предполагали, что нам следует копиро-
вать дикую природу во всем, тем паче в ее беспощадности. Нам
следует жить в согласии с человеческой природой, как подобает
существам разумным и общительным. Этим мыслителям было
также ясно, что в своих чувствах и привязанностях мы во многом
напоминаем животных, в особенности «высших» позвоночных.
«Мы — первенцы и вожди огромной армии природы, принцы из
славного дома, обладающего геральдическим мечом позвоночника
на фоне белизны материнского молока, в нас соединились муже-
ство медведя, который с отрочества стоит сам за себя, трогательная
отвага и преданность пса, кошачьего коварство и насмешливый
ум, лошадиное трудолюбие и терпение и гордое одиночество
льва»41. Новейшие дарвинисты разделились в себе: одни сводят
человеческую мораль к социальным навыкам приматов — нам по-
добает иметь кое-какие личные привязанности, навыки и умение
защищать свои личные удовольствия и вспыльчивый темперамент,
Часть III. Темы
124
то бишь склонность впадать в негодование из-за реальных, а пуще
из-за мнимых обид. Другие и вовсе решили (вслед за Томасом
Гексли), что человеческая мораль противна «естественному че-
ловеку», иначе с какой бы стати нам понадобились законы? Нет
надобности запрещать то, что никому не придет в голову или не
захочется делать. Оба подвида неодарвинистов согласны, однако,
в том, что инопланетяне вполне могут обладать иной, чем у нас,
этикой, могут вести себя совершенно иначе, а также составлять
другие правила и кодексы, чтобы совладать со своей человече-
ской — то бишь нечеловеческой — природой. А значит, любые
договора с инопланетянами должны быть основаны исключитель-
но на общеочевидных «эгоистических интересах» или «интересах
выживания вида». Вполне вероятно также, что наше поведение
окажется взаимно непонятным и неприемлемым, и тогда нам вряд
ли удастся заключить хоть какой-то договор — поди договорись с
муравьями или микробами.
Допустим вероятность космического катаклизма: с Марса падает на Землю
некое существо, совершенно непривычного нам облика, чье устройство, и
внутреннее, и внешнее, до такой степени чуждо нашему, что мы затруднились
бы даже сказать, где у него одежда, а где — плоть. К примеру, на голове у
него мы различаем шесть каких-то рыжих клоков, но почем знать, волосы
у него так растут, или же это особо почетный головной убор. Смотри-ка, у
него три желтые звездочки на хвосте! Природная окраска или тоже церемо-
ниальный наряд?42
Если инопланетяне до такой степени отличаются от нас, стоит
ли уповать на возможность диалога с ними, пусть в самом отда-
ленном будущем?43
Этикой межпланетных отношений я займусь позднее — при-
знаться, Честертон не уделял этой теме особого внимания. Он-то
был убежден в том, что любое разумное существо признает даже
такие сложные и «неестественные» права, как права и ограничения
частной собственности. И он не слишком утруждал себя попыт-
ками представить какое-нибудь необычное разумное существо
(разве что японцев и эльфов, о чем речь ниже). В его философию
имплицитно заложено различие между «неразумным животным»
и «разумным»: разумные животные любой планеты (которых
Клайв Льюис позднее окрестит «хнау») разделяют со своими не-
разумными родичами эмоции, но им доступен и более широкий и
насыщенный мир. Если же эта способность возникла в результате
эволюции и приспособления вида, придется признать, что в нашем
Глава 13. Дарвинизм - научный и социальный
125
мире, в мире, сформированном уже нашим восприятием, эти эмо-
ции, а также «устойчивые стратегии» (поведение, обусловленное
инстинктом) не дают никаких преимуществ.
Разум позволит нам, будь на то наша воля, проследить ход событий вспять,
к смутному, лишенному связей хаосу пространства и мечущихся сгустков блуж-
дающих во все стороны атомов, что наука именует единственным реальным
миром. Однако наш реальный мир, мир, в котором мы живем и ощущаем,
есть тот, который наши предки и мы сами последовательными, направлен-
ными усилиями свободного выбора извлекли из этой бесформенной массы,
подобно тому как скульптор творит, попросту отбрасывая ненужные части
предоставленного ему материала. Один и тот же камень — но разные скуль-
пторы, неодинаковы и статуи! Один и тот же монотонный, бессмысленный
хаос — но разные умы, и каждый раз — несходный мир. Мой мир — лишь один
из миллионов столь же реальных, каждый для своего обладателя, для того,
кто сумел извлечь его из хаоса. Совсем иным выглядит мир в представлении
муравья, краба или каракатицы!44
Однако на развитие науки оказала существенное влияние
альтернативная гипотеза, представлявшая разум непогрешимым,
своего рода «оком Божьим». Предполагалось, что человек обладает
возможностью увидеть мир не таким, каким он кажется существам
одного с нами вида, но «вещи как они есть». Без подобного убеж-
дения наука была бы принижена до удобного орудия или даже
набора примитивных инструментов, обслуживающих практиче-
скую сторону человеческой жизни, причем у инопланетян могла
бы оказаться совершенно иная стратегия или вовсе никакой. Вот
где таятся кошмары дарвинизма и родственных ему идеологий!
Нужна вера, чтобы признать, что наши мысли имеют какое-то отношение
к реальности. Если вы стали скептиком, вы рано или поздно спросите: «Почему
что-либо должно быть правильно, даже наблюдение и дедукция? Почему
хорошая логика не может быть так же обманчива, как плохая? Ведь и та, и
другая — только циркуляция в мозгах озадаченной обезьяны45.
Обычный ответ—мол, хорошая логика послужила выживанию,
доказала свое преимущество в процессе естественного отбора —
вряд ли можно принять за хороший ответ, поскольку точно так
же сохранилась и уцелела плохая логика, если уж мы решились
классифицировать разряды логики и ставить им оценки. Более
того, из данного ответа следует, что хорошая логика сохранилась
не потому, что она правильна, истинна, а только потому, что она
оказалась «полезной». В-третьих, если прежде она прошла тест
Часть III. Темы
126
на выживание, из этого не следует, что она пригодится и впредь.
В-четвертых, стоит нам усомниться в самих себе и в своем рассудке,
рассудок перестает снабжать нас ответами, которые не казались бы
сами по себе сомнительными. Действительно, как уйти от давней
доктрины (тоже, заметим, уцелевшей в борьбе за выживание):
разуму требуется вера — хотя бы вера в сам этот разум — и любая
система, подрывающая веру в разум, должна быть заведомо от-
вергнута. «Какую бы истину я не отыскал, не может она вступить
в противоречие с Первой Посылкой: я ищу истину. Мой разум не
может изобрести или открыть нечто, отрицающее мой разум»46.
По сути своей теория Дарвина — лишь продолжение общей
концепции Просвещения, отучившего человечества от поиска
первопричин и конечной цели. Нам не дано постичь, чему служит
мир в целом и каждая вещь — в итоге, а потому добрые филосо-
фы эпохи Просвещения как по богословским, так и по научным
резонам предпочли ограничить себя более жестким и скудным
отчетом о том, что они видят, что «происходит». Падающий пред-
мет не «стремится» к земле, движение планет не влияет на судьбы
новорожденных, и нельзя утверждать, будто свиньи существуют
исключительно для нашего блага — эдакие передвижные запасы
мяса с живым дыханием вместо соли, чтоб мясо дольше не пор-
тилось (а ведь именно так, пусть в шутку, рассуждали древние
стоики). Интеллектуальная честность побудила отбросить давнее
искушение — рассматривать все существующее лишь в его свя-
зи с нами, нашей выгодой и пользой. Это стало общепринятой
духовной и научной практикой. К несчастью, применить этот
подход можно было двумя принципиально разными способами
(как минимум, двумя).
Первый и более правильный подход: объявить, что отныне мы
рассматриваем любой объект в его самоценности и самоцели, а
не как средство. «Единственное назначение яйца — произвести
цыпленка. Но нельзя считать единственным назначением цыплен-
ка — вырасти и отложить еще пару сотен яиц. Вполне возможно,
что цыпленок родился на свет, чтобы позабавиться, восхвалить
Бога или даже навести французского драматурга на славный сю-
жет*. Живое дыхание, какой-никакой умишко — разве цыпленок
не представляет ценности сам по себе?»47 Всякая реально суще-
ствующая вещь выступила из пустоты. «В первичном свете любой
Вероятно, Честертон имеет в виду Шантеклера Ростана.
Глава 13. Дарвинизм - научный и социальный
127
камень — драгоценность, в первичной тьме каждый цветок виден
отчетливо, словно взорвавшаяся петарда»48. Настоящая наука (в
отличие от прагматичных технологий) проистекает из удивления
перед чудом бытия, из желания увидеть каждую вещь и каждое
живое существо «как оно есть», пробудиться от безумия повсед-
невной жизни, где мы видим лишь «полезных» или «вредных»
животных, грязь, вредителей, сорняки и урожай.
Альтернативный подход: избавить мир от всякого смысла за
исключением прямой пользы для нас. «Этот безжалостный свет
срывает, как личину, и тайну нравственную, ощущение святости
жизни»49. Отсюда и до вивисекции недалеко. Безусловно, многие
экспериментаторы сожалеют о жестокой необходимости своих
опытов и стараются максимально смягчить их. Да, многие не жа-
леют усилий для того, чтобы сделать опыты на животных более
щадящими, а где можно — сократить их число, заменить их дру-
гими экспериментами. Вот только отказаться от этих опытов они
считают невозможным, иначе, мол, нам не побороть болезни — и
самих животных и, в первую очередь, людей. Есть и такие люди,
которые вполне искренне полагают, что вправе распоряжаться
«бессмысленными тварями», как им вздумается. На собственном
печальном историческом опыте мы убедились, что немало найдется
экспериментаторов, готовых работать с «человеческим материа-
лом», лишь бы закон не препятствовал (бывает ведь и так, что закон
не препятствует). Об этических выводах из этой предпосылки мы
поговорим позднее, но не следует забывать и гносеологические по-
следствия. «Подавление в себе естественного сочувствия и симпатии,
отказ от интуиции и озарения — о да, человек сделался прямо-таки
сверхъестественно проницательным, изучая устройство желудка
паука, но как же он сверхъестественно глуп, когда пускается рас-
суждать об устройстве человеческого сердца!»50 Некоторые ученые
стали рассуждать и действовать так, как будто «научное» понимание
полностью изолировано от эмпирического опыта и эмпатии, хотя
ни один специалист не смог бы разобраться в своих же конспектах
или в состоящий из чужих статей библиографии, если б не пола-
гался на множество «заведомостей» — намерения автора, контекст,
логику, здравый смысл. Желудок паука, отдельно от самого паука,
еще можно вскрыть и рассмотреть почти механически, без симпа-
тий и антипатий, но даже о пауке будет кощунственно (и научно
бессмысленно) рассуждать как о «всего лишь пауке». Точно так же
кощунственно будет отзываться о рыбе как о «всего лишь рыбе»51.
Часть III. Темы
128
Когда у отца Брауна пытались выведать его «тайну», он объ-
яснил ее так:
Наука — величайшая вещь, если это наука. Настоящая наука — одна из
величайших вещей в мире. Но какой смысл придают этому слову в девяти
случаев из десяти, когда говорят, что сыск — это наука, криминалистика —
наука? Они хотят сказать, что человека можно изучать снаружи, как огромное
насекомое. По их мнению, это беспристрастно, а это просто бесчеловечно.
Они глядят на человека издали, как на ископаемое; они разглядывают «пре-
ступный череп», как рог у носорога. Когда такой ученый говорит о «типе», он
имеет в виду не себя, а своего соседа — обычно бедного. Конечно, иногда
полезно взглянуть со стороны, но это — не наука, для этого как раз нужно
забыть то немногое, что мы знаем. В друге нужно увидеть незнакомца и по-
дивиться хорошо знакомым вещам. Можно сказать, что у людей — короткий
выступ посреди лица или что мы впадаем в беспамятство раз в сутки. Но то,
что вы назвали моей тайной — совсем-совсем другое. Я не изучаю человека
снаружи. Я пытаюсь проникнуть внутрь52.
Сам Честертон постоянно побуждает нас посмотреть на челове-
чество, на отдельного человека или на любое живое существо как
бы заново, со вновь пробудившимся интересом53. Но при этом он
требует, чтобы мы не забывали: мы сами — собратья тех существ,
которых мы «изучаем», и мы всегда должны увидеть в них нечто
большее, чем можно разглядеть в «безжалостном свете».
Так что же нам известно о природе? С одной стороны, Честер-
тон вполне обоснованно отвергает пантеизм как учение, оправды-
вающее или, по крайней мере, извиняющее насилие и угнетение. В
его глазах мистическая тайна человеческого достоинства (об этом я
скажу ниже) была достаточным доводом против подражания при-
роде: мы не смеем рассматривать самих себя или других людей в
качестве животных, предназначенных на развод, на убой или для
вивисекции. Помнил Честертон и о пугающей стороне природы
и советовал порой вглядываться и в нее тоже.
Покуда природа занята самой собой, над нами она власти не имеет. Пока
дерево остается деревом, это сторукое чудище с тысячью языков, одной лишь
ногой и тяжелой, перевешивающей все тело головой, но пока дерево остается
деревом, нам нечего бояться. Чем-то чуждым для нас, чем-то пугающим де-
рево станет лишь в тот момент, когда обретет сходство с нами. Стоит увидеть
дерево, похожее на человека, и колени у нас подогнутся от ужаса, а уж если
Вселенная склонит над нами человеческий лик, мы падем на лица свои54.
В раннем стихотворении лирический герой был спасен в по-
следний момент, когда уже решился убить врага, потому что «Зем-
ля глянула одним глазом», раскрыла глаз ромашки и посмотрела
Глава 13. Дарвинизм - научный и социальный
129
на него55. В Человеке, который был Четвергом Сайм формулирует
кое-какие «сомнения спиритиста»: видим ли мы реальные лица
или это некий обман зрения, наложение перспектив, как можно
вывести из иных буддистских проповедей?56 А если это лица, не
случится ли так, что лицо, состоящее из лампы, освещенного окна
и тучи, окажется тем самым лицом, которое мы повстречаем в
раю? Всю жизнь Честертон торил узкую тропу между материа-
лизмом и спиритизмом, между учением, выпотрашивающим мир
и оставляющим в пустой оболочке одно лишь прагматическое
назначение, и тем учением, которое населит космос странными
лицами, глазами, перед которыми человеки — объекты опыта.
Над головой его вместо надежды
Ученый космос раскрывает вежды57.
Глава 14
Ж&ЪОЖКЫ'Е % ЗМЖЕЯ
За многое Честертона порицали, поносили и чуть ли не от-
давали под суд: за его отношение к евреям и к женщинам, за
любовь к средневековью и войнам, за призыв перераспреде-
лить собственность, за критику теории эволюции. Я всеми силами
старался показать, что, выступая по каждому из этих пунктов,
Честертон имел определенную точку зрения и серьезные дово-
ды, которые не следует отметать сходу, однако не у всех хватает
терпения его выслушать. Наконец-то я перехожу к тому разделу
его философии, который большинство людей сочтут вполне нор-
мальным и уместным. В остроумном прологе к Наполеону Нот-
тингхильскому Честертон пародирует современные ему споры:
А Толстой и иже с ним* разъяснили, что мир наш с каждым часом стано-
вится все милосерднее и ни малейшего убийства в нем быть не должно. А
мистер Мик не только стал вегетарианцем, он и дальше пошел: «Да разве же
можно, — великолепно воскликнул он, — проливать зеленую кровь бессловес-
ных тварей земных?» И предуказал, что в лучшие времена люди обойдутся
одной солью. А в Орегоне (С. А. С. Ш.) это дело попробовали, и вышла статья:
«Соль-то в чем провинилась?» — Тут-то и началось1.
Целился при этом Честертон не только в футурологию, но
главным образом в безумный обычай хвататься за один какой-
нибудь принцип, выбирать одну-единственную добродетель как
руководство к действию. Смущало его и распространившееся
убеждение, будто «со временем все хорошее ветшает» и то, что в
какую-то пору считалось благом, может перестать быть таковым2.
На вторую предпосылку Честертон всегда решительно возражал,
что понятие справедливости не может быть относительным и
меняться со временем3, а также (в более ироническом ключе) ин-
тересовался, каким образом мы поверяем изменение времени и не
может ли быть так, что для кого-то оно изменилось, а для кого-то
вовсе нет. Одно племя застряло в эпохе каннибализма, а другое
вот-вот начнет питаться энергией солнца. Чтобы рассуждать о про-
В подлиннике Humanitarians. Об этих «гуманитариях» пойдет речь далее.
Глава 14. Животные и царь зверей
131
грессе, нужно применять уже имеющие стандарты, а не понятия
из гипотетического будущего, в противном случае нам не с чем
будет сравнить прежнее и новое состояние и речь идет лишь о
переменах, а не о продвижении в каком бы то ни было направле-
нии: «Вот уж чего у прогрессиста заведомо быть не может, так это
веры в Будущее. Он не может полагаться ни на свое будущее, ни
на свою будущность. Если он ничем не желает сдерживать пере-
мены, то измениться может все, что угодно: и его прогрессивные
воззрения, и его консервативные представления»4.
Острие его насмешки направлено в особенности против но-
вых гуманистов и некоего Генри Солта*. Солт (1851-1939) был
основателем и секретарем Лиги Гуманитариев, состоял в Фа-
бианском обществе, был убежденным вегетарианцем, а также
филологом-классиком и натуралистом. Более всего он запомнился
выдающейся работой о правах животных в свете общественного
прогресса (Animals' Rights Considered in Relation to Social Progress5).
«Гуманисты» и вегетарианцы часто становятся объектом честер-
тоновской сатиры, он приписывает им особую «гигиеническую»
одежду (шерстяные облачения от Егера**), в любую погоду они,
мол, носят сандалии и твердят формулы Толстого и индуистской
философии (в том виде, в каком эту философию популяризирова-
ли на Западе в конце XIX века), не слишком вникая в смысл. Поэт,
высмеянный в Перелетном кабаке, — высмеянный с любовью, ибо
ему дозволено покаяться и примкнуть к революционному дви-
жению, — испытывал романтическую симпатию к животным и
очеловечивал (или «антропоморфизировал») их, однако забывал
о вполне человеческих потребностях своего водителя. Ученые-
нигилисты из Человека, который был Четвергом и Пяти праведных
преступников заходят дальше: они кушают вегетарианский биф-
штекс и планируют уничтожение мира. Несомненно, Честертон
имел перед глазами вполне реальные прототипы, хотя ни Солт,
ни Шоу, его пожизненный друг и главный оппонент, ничуть не
Нетрудно догадаться, что игра строится на значении фамилии этого убежден-
ного вегетарианца: Солт — «соль». Призыв питаться одной лишь солью обора-
чивается каннибальским призывом съесть Солта.
Гигиенист Густав Егер работал в 80-х годах XIX века под девизом: «Кто мудр,
тот выбирает шерсть». Даже белье («егерское белье») он делал из овечьей шер-
сти. Для женщин Егер спроектировал одежду без корсета, что порадовало
сторонников эмансипации, однако выяснилось, что шерстяное нижнее белье,
состоящее из рубашки, панталон, нижней юбки и застегивающейся под шеей
накидки сбивается некрасивым комом и его трудно стирать — а уж это вовсе не
порадовало женщин.
10 Перевернутое время
Часть III. Темы
132
схожи с этой карикатурой. Честертон полагал, что вегетарианцы,
особенно вегетарианцы, отказавшиеся от мяса под влиянием эрзац-
индуизма, на самом деле вовсе не заботятся о судьбе животных.
«Травоядный индуист отвергает привычку пожирать мясо не
потому, что ради мяса приходится убить животное, он отвергает
ее потому, что мясоедство подкрепляет и оттачивает аппетиты
вполне конкретного животного — человека»6. Подозревал он
также, что модное западное вегетарианство заботилось главным
образом о том, чтобы дистанцироваться от всего, чем наслажда-
лись обычные люди.
Однако более важно другое замечание Честертона: упрек в
предпочтении одной-единственной добродетели или принципа в
ущерб всем остальным. Каждый человек вправе что-то выбирать
и предпочитать для себя, но зачем же заставлять всех следовать
этим узким путем?
Что-то есть в бою, если столько прекрасных людей любили битву. Что-то
есть в непротивлении, если стольких прекрасных людей радовала полная не-
причастность к войне. Но Церковь не дала исчезнуть ни тому, ни другому. Она
сохранила обе добродетели... Многие, особенно те же толстовцы, считают,
что, возлегши рядом с ягненком, лев уподобился ему. Да это же аннексия,
империализм-ягненок просто поглотил бы льва, как лев поглощал его7.
Продолжим аналогию: Честертон должен был бы согласиться,
что воздержания от мяса животных вполне может быть добро-
детельным выбором, хотя столь же добродетельным выбором
оказывается и правильное (вкусное!) употребление этого мяса
в пищу. На практике Честертон явно предпочитал добродетель
мясоедения и не собирался признавать ни крупицы правоты за
противоположной, то есть вегетарианской стороной8. Возможно, в
его время было справедливо заподозрить «гуманитариев» в духов-
ной гордыни и считать главным критерием потребности простых
людей. К тому же Честертон с неменьшей решимостью выступал
против другого врага — не вегетарианства, но вивисекции.
Не гуманно, да что там — просто бесчеловечно, глядя на бедную старуху,
которая пытается наскрести грошей на копченую селедку, сопереживать не
вполне очевидной беде этой женщины, ее голоду, ее нужде, а гипотетиче-
ским страданиям, которым могла подвергнуться покойная селедка. Точно
так же негуманно, бесчеловечно, противоестественно глядеть на собаку и
думать о том, какие великие открытия удалось бы сделать анатомам, если б
только им позволили просверлить дырку в черепе этого животного. И фан-
Глава 14. Животные и царь зверей
133
тазии вегетарианцев насчет чувств, сокрытых в сердце селедки, и фантазии
вивисекторов насчет знания, сокрытого в черепе собаки, одинаково вредны,
поскольку отменяют вполне ясную и четкую вещь — здравомыслие — ради
чего-то неясного и неточного. Вот вивисектор: во имя открытия, которое
может пригодиться, а может — и нет, он готов совершить нечто заведомо
ужасное и отвратительное. Вот вегетарианец и ярый противник традиционного
рождества; в поисках взаимопонимания с индейкой (что-то не верится мне во
взаимопонимание человека с индейкой) он отказывается от взаимопонимания
с миллионами бедняков9.
Жить «в будущем» и «для будущего» — неправильно, постоян-
но подчеркивает он. Что мы делаем сейчас, кто мы такие здесь и
сейчас — вот что важно, а не то, что мы посулим себе впрок. Еще
более веским доводом против «гуманитариев» Честертон считает
тот факт, что они пренебрегают подлинным водоразделом между
людьми и животными — ибо он верил, что между человеком и
животным существует нестираемая граница.
Жестокость по отношению к животному — и жестокость, и подлость,
но жестокость по отношению к человеку еще и предательство. Тирания над
людьми — не правление, а мятеж, ибо каждый человек — царь. Вот в чем изъян
(с практической точки зрения) всей этой огромной и расплывчатой жалости
к бедным и угнетенным — это жалость и больше ничего, а жалость жалка,
нет в ней уважения. Жестокость к бедным как будто бы и не отличается от
жестокости к животным, и никто уже не понимает, что тем самым грешит
против равных, что предает товарищей. Некая элементарная, примитивная
искренность найдется в глухой «научной» жалости, в этой жестокой животной
жалости, однако социальных реформ от нее ждать не приходится. Меч демо-
кратии прорубил Европу во имя Прав Человека, но с тех пор как демократия
основывается на человеческой неправоте, она перестала хоть что-то делать
для человека. Точнее говоря, последние провалы демократии обусловлены
ее отказом признавать какие-либо права или неправды человека да и вообще
отказом признавать человека. Эволюция, этот коварный враг революции,
вроде бы и не отрицает существование Бога, но уж существование человека
она отрицает напрочь. Холодная, омерзительная жалость к беднякам, научно
установленная безнадежность их положения — все это выводы из смутной
гипотезы, будто многие люди вернулись в низшее, животное состояние10.
За людьми признаются «права», в то время как животные
могут рассчитывать лишь на «жалость». Вообще-то можно было
предположить, что и другие твари заслуживают чего-то лучше-
го, нежели «жестокая жалость», столь осуждаемая Честертоном
применительно к беднякам. Другое дело, что Честертон исходит
из почтенной философской и теологической традиции, а не из
«общепринятого» мнения11. Так, в 1994 году в Послании семьям
папа Иоанн Павел II пишет: «Ни одно живое существо на земле
ю*
Часть III. Темы
134
помимо человека не было создано "по образу и подобию" Бога» и
вслед за Вторым Ватиканским Собором безапелляционно заявляет,
что человек — «единственное создание на земле, которого Бог
пожелал ради него самого, а не ради других целей» (признаться,
для этого утверждения я не вижу конкретных библейских или
иных авторитетных доводов, и сам Честертон затруднился бы так
сразу принять его).
Бог «пожелал» человека, существо, подобное Ему самому, личность.
Человек, каждый человек, всякий человек, создан Богом «ради него само-
го». Это охватывает всех людей, в том числе родившихся на свет больными
или с какими-то физическими недостатками. Личная конституция каждого
человеческого существа проистекает из воли Бога, который хочет, чтобы
человек в определенном смысле слова был высшей ценностью и самоцелью.
Бог вверяет человека ему самому, вверяет его семье и обществу, как основную
их ответственность. Глядя на появившегося у них нового человека, родители
должны до конца сознавать тот факт, что Господь «желает» эту индивидуаль-
ную личность прежде всего «ради нее самой»12.
Далее Иоанн Павел предостерегает против опасностей «мате-
риалистических» взглядов на человечество:
Разделение духа и тела породило все усиливающуюся тенденцию рас-
сматривать человеческое тело не в соответствии с критериями его особого
сходства с Богом, но скорее исходя из его сходства со всеми другими телами,
известными в природе, телами, которые человек использует в качестве сырого
материала для производства потребляемых им благ. Но каждый из нас с оче-
видностью осознает, сколь серьезная опасность скрывается за применением
подобных критериев к человеку. Когда человеческое тело рассматривают в
отдельности от духа и разума и пытаются использовать в качестве сырого
материала точно так же, как используются тела животных, — что происходит
в экспериментах над зародышами и эмбрионами, — мы все устремляемся к
чудовищной этической катастрофе13.
В этом послании Папа не только допускает использование
животных (нечеловеческих) тел в качестве сырого материала,
но даже утверждает право человека на такое обращение с жи-
вотными. Поскольку лишь человек представляет собой «цель в
себе», то все остальное существует ради какой-то внешней цели,
и, значит, мы вправе использовать животных в том числе и ради
наших собственных целей. Из этого, правда, не следует, что любая
такая цель хороша. Если человек удовлетворяет и оттачивает на
животных садистскую жестокость, это скверно для души такого
человека, если какой-то общественный слой растрачивает при-
Глава 14. Животные и царь зверей
135
родные ресурсы и не желает ограничить свое потребление, то
тем самым необходимого лишаются и ныне живущие бедняки, и
все грядущие поколения. Людей, для которых скот — всего лишь
«говядина с копытами», а свинья — передвижная бочка сала, при-
правленного душой вместо соли, вероятно, можно упрекнуть в
преступной слепоте, в пренебрежении красотой этих животных.
В Evangelium Vitae Иоанн Павел утверждает,
что наша власть не есть абсолютное господство и никто не должен превращать
свободу в право «употреблять и злоупотреблять» или распоряжаться живыми
существами, как нам вздумается. С самого начала Творец установил здесь
четкие пределы, которые были символически обозначены запретом «не ешь
плода с древа» (ср. Быт 2:16-17). Уже этим достаточно ясно показано, что в
своих отношениях с природой мы подчинены сверх биологических законов
еще и этическим, которые нельзя попирать невозбранно14.
Однако и римский Папа и Честертон следовали тем философам
и богословам, которые предусматривали также «благие» цели
и ради них считали возможным использовать всех животных (в
отличие от человека) в качестве материала, не задумываясь над
самоценностью и целью бытия этих существ. Более того, предпо-
лагалось даже, что призвание и особость человека проявляется
в правильном использовании других тварей. Добрый пастырь
заботится об овцах, но исправно поставляет людям шерсть, моло-
ко — а также баранину.
По этой же причине достойные моралисты напоминали бело-
му человеку: «Понго (шимпанзе) и Лонгиманус (гиббон) не суть
твои братья, но американец (то есть индеец) и негр — кровные
твои»15. В пору покорения Америки Карл V пошел на редкий
для успешного завоевателя шаг — он созвал в Саламанке дис-
пут, чтобы определить, какая политика по отношению к новым
его подданным будет правильной и допустимой. Хотя спорящие
стороны к соглашению так и не пришли, в целом напрашивался
вывод, что американские индейцы принадлежат к человеческому
роду и подобает относиться к ним с приличествующим человеку
уважением16. После Второй Мировой войны ЮНЕСКО приня-
ла декларацию, заявив, что «все люди принадлежат к одному
виду» — вынужденное политическое заявление ввиду множества
самозванных дарвинистов, пытавшихся расколоть этот вид на
враждебные друг другу подвиды. Но в современной биологии
принадлежность к одному виду еще не подразумевает непре-
менно «общую природу»17. По многим признакам человечество
Часть III. Т ЕМЫ
136
обладает замечательным единством — возможно, благодаря тому,
что история его так коротка и мы совсем недавно были маленькой
популяцией с большим количеством общих генов. Тем не менее
в прошлом, а то и в настоящем можно обнаружить приматов,
чья природа весьма напоминает нашу18. Теоретически нетрудно
себе представить и существование человеческих существ (при-
надлежащих к человечеству в силу своего происхождения), ко-
торые, однако, окажутся лишены всех тех черт и способностей,
которые мы наиболее ценим в человеке. Уважение к любому
представителю нашего вида, как представляется, основано либо
на каких-то общих для нас всех качествах, либо просто на факте
нашего физического родства. Если уважение к человеку поко-
ится на первом из этих оснований, нелегко нам будет выделить
какой-либо принципиально определяющий человека признак,
да так, чтобы здесь у нас не обнаружилось ничего общего ни с
одним из животных. Если же уважение к любому человеку обя-
зательно лишь постольку, поскольку все мы состоим в родстве,
трудно понять, почему, собственно, слепая приверженность
своему виду («гуманизм») имеет такие уж преимущества перед
столь же слепой преданностью этнической группе — можно ведь
сузить эту лояльность — или же более широкому роду (скажем,
всем приматам)19.
Проблема отношения и обращения с другими живыми су-
ществами чрезвычайно сложна, она затрагивает целый ряд
дисциплин и зачастую требует определиться с еще более фунда-
ментальными вопросами, как-то: с общими основаниями этики,
из которых проистекает та или иная аргументация, или же с
недостаточной проработанностью законодательства. И ответы
на эти вопросы вовлекают нас в более широкий, «политический»
контекст. Как правило, противники «кровавого спорта», вивисек-
ции и слишком интенсивной эксплуатации сельского хозяйства
принадлежат к «левому крылу», их выступления мотивируются
либо далеко зашедшим сочувствием ко всем «угнетаемым», либо
неосознанным желанием навязать всем свой образ жизни. Но су-
ществует и другая разновидность «зоофилов», которую относят
к «правому крылу» и упрекают как в нежелании понять нужды
бедняков (ради животных бедняков лишают последнего удо-
вольствия), так и эгоистическом желании «слиться с природой»,
поскольку исторически «слиться с природой» удавалось лишь
тем, кто имел достаточно средств, чтобы уберечься от наиболее
Глава 14. Животные и царь зверей
137
опасных и жестоких аспектов этой самой природы. Политическая
ситуация настолько запутана, что жестоких экспериментаторов
часто сравнивают с нацистами (ведь в Третьем рейхе врачи и в
самом деле использовали как экспериментальный материал людей
и относились к ним с тем же высокомерным пренебрежением, с
каким вивисекторы относятся к животным), а с другой стороны,
единственная более-менее «зеленая» партия, пользующаяся хоть
каким-то влиянием в Великобритании, — это партия национал-
социалистов. Философ Питер Сингер*, столько сделавший для
того, чтобы жестокое обращение с животными стало предметом
философских и политических дебатов, был не менее широко из-
вестен как поборник «селекционных» абортов и детоубийства, в
Германии и Соединенных Штатах его не раз упрекали в том, что
он повторяет учение нацистов. «Защитники» и «противники» не-
примиримы; одно у них общее — уверенность в окончательной
неправоте противника. Каждая сторона блюдет свой собственный
моральный кодекс и не умеет всмотреться в аргументы, а тем более
в систему представлений другой стороны.
А вот и еще один вариант — «персоналисты». Они готовы
уважать те живые существа, которые являются личностями,
вне зависимости от их происхождения, «личность» же они, как
правило, определяют тремя навыками, непосредственно (а не
теоретически) проявляемыми здесь и сейчас: умением общаться,
вступать в соглашения и принимать на себя ответственность. Со-
гласно таким критериям большинство людей не будут считаться
личностями, зато «личностями» станут некоторые из крупных
обезьян. Итак, шимпанзе — наш брат, а идиот или вполне здоро-
вый младенец — отнюдь нет. Более традиционные моралисты, в
особенности католической ориентации, утверждают, что на осо-
бое к себе отношение вправе претендовать любое человеческое
существо, даже если мы не можем в настоящий момент вступить
с ним в общение, даже если контакт никогда не будет возможен.
Иногда это утверждение имеет под собой такое богословское обо-
снование: все люди, какого бы уровня развития ни достигли они в
данный момент, на самом деле бессмертны, и если кто-то не может
общаться с другими людьми здесь и сейчас из-за своей болезни
или врожденных особенностей, тем не менее это — человек, за-
служивающий такого же внимания и уважения, как все остальные.
Сингер Питер (род. 1946) — австралийский экофилософ, директор Центра Че-
ловеческой Биоэтики, основоположник «Эпохи Освобождения Животных».
Часть III. Т ЕМЫ
138
Спорить с этим тезисом я не стану, однако замечу, что в таком
случае вполне вероятно, что подобного внимания заслуживают
и животные, ведь богословская традиция утверждает, будто до
грехопадения животные говорили, а значит, утраченный язык, на
котором животные общались друг с другом, (вероятно, также и
с людьми), когда-нибудь может быть восстановлен. Однако даже
отрешаясь от сложного вопроса о существовании особых сущно-
стей или душ, отличных от телесной природы, моралисты редко
признают присутствие таких сущностей в каких-либо телах, за
исключением человеческих. Значит, в силу своей принадлежности
к роду человеческому младенец и слабоумный по определению
обладают душой и заслуживают такого же внимания и уважения,
как дееспособные взрослые люди20. Из этого исходит Иоанн Павел
также в Evangelium Vitae, порицая
образ мыслей, склонный отождествлять звание человека со способностью к
речи и внятной или, по крайней мере, несомненно имеющей место комму-
никацией. Очевидно, что такие предпосылки не оставляют достойного места
в мире для тех, кто, подобно новорожденному или близкому к смертному
часу человеку, оказывается слабым элементом социальной структуры, а так-
же для тех, кто окажется в полной зависимости от чужой власти и чужого
милосердия, кто может сообщаться с людьми лишь немым языком глубокой
взаимной любви21.
Нас призывают уважать эти живые существа потому, что мы
убеждены в их способности чувствовать и любить. Но ведь то же
самое относится и ко многим существам за пределами человече-
ского рода, так что, право, странно, с какой стати Иоанн Павел и
Честертон выделяют человека и утверждают, что лишь «человек,
в отличие от животных и вещей, не может быть подчинен чужому
господству». Разве кто-то доказал, что собаки, кошки, лошади,
домашний скот и многие другие не могут «сообщаться с людьми
лишь немым языком глубокой взаимной любви»? Или все-таки
нас призывают заботиться о собратьях по биологическому виду и
верить, насколько нам это удастся, в их разумность именно в силу
их принадлежности к одному с нами виду? «Мы одной крови, ты
и я». Несомненно, предки у нас общие, общими могут оказаться и
потомки. В таком разрезе гуманизм оказывается просто-напросто
лояльностью к своему виду.
Если нам понадобится ловить акул себе в пищу, постараемся убивать их
по возможности безболезненно, и не вижу, почему бы любителям акул не
Глава 14. Животные и царь зверей
139
держать их у себя, повязывать ленточки им на шею, угощать акул сахарком
и учить танцевать. Но если кто-нибудь предлагает ценить акулу превыше
моряка или требует, чтобы проголодавшейся акуле позволили полакомиться
ногой какого-нибудь ниггера, то я со своей стороны предложу отдать такого
человека под трибунал: у нас на корабле предатель22.
Здесь, как и в других своих текстах, Честертон отстаивает кре-
до: быть «одним из нас» так важно и почетно, что устранять это
различие всегда неправильно и дурно. Исторически мы всегда
разделяли человечество на классы и касты, причем высшие клас-
сы ухитрялись проявлять больше заботы о животных, нежели
о бедняках, пусть и принадлежащих к одному с ними виду. В
конце концов, животные не притязают на место высших классов
и не приписывают богатым особый (малоприятный) символиче-
ский смысл, а бедняки так и норовят восстать даже против самой
«гуманной» власти, которая старается наладить и урегулировать
их жизнь. Вот почему призывы распространить понимание и
сочувствие за пределы нашего вида нередко ассоциируются со
столь же громогласными призывами урезать наши симпатии к
собственной этнической группе. Национальные заповедники и
охраняемые охотничьи угодья, возможно, способствуют сохра-
нению вымирающих животных, но зачастую это делается за счет
«туземцев» и даже за счет бедняков своей страны, исключительно
в пользу богатых и праздных любителей сафари. Заметим также,
что «видовая солидарность» — единственное на сегодняшний день
противоядие от расового и национального шовинизма, а также от
классовой ненависти. Что ж, вероятно, этого и следовало ожидать.
Некоторые биологи утверждают даже, что способность к эмпатии
ограничивается определенными «таксономическими» пределами,
что единственное биологическое назначение этического побужде-
ния заключается в сохранении вида, то есть биологической линии.
Конечно, с этим биологическим доводом Честертон легко мог
справиться. И теоретически, и эмпирически очевидна способность
многих людей испытывать искреннюю любовь и сочувствие к
другим видам животных. Даже если наши эмоции и поведение
определяются «генами», вполне можно понять, каким образом эти
же самые гены (как-никак объединяющие нас со многими другими
видами) способствуют пробуждению сочувствия к другим носите-
лям тех же генов. И кстати, даже с точки зрения «биологической
целесообразности» не стоит ограничивать сочувствие исключи-
тельно человеческой разновидностью жизни, иначе подобные
Часть III. Темы
140
ограничения вызовут затруднения и отсрочки — мы не поспешим
на помощь страдальцу, пока не определим достоверно, подпадает
ли он под категорию «вызывающих сочувствие». Вполне можно
предположить (и доказать), что люди, любящие тех животных,
которых они выращивают на ферме, или тех, на которых они
охотятся, окажутся лучшими охотниками и фермерами, нежели
те, для кого животные — лишь мясо или объект развлечения, так
что, с точки зрения «биологической целесообразности», я отнюдь
не убежден, что лишь «гуманизм» в смысле лояльности исключи-
тельно своему виду является единственно разумной позицией.
Но Честертон зашел в своей аргументации еще дальше: чисто
биологические данные и доводы кажутся ему нерелевантными. Он
не спорит с теорией, производящей человека от других животных
и с удивительным сходством (а также не менее удивительными
различиями), какие можно обнаружить между человеком и его
биологическими родственниками. Поскольку Честертон поддер-
живал национализм и отвергал расизм, он скорее даже одобрял
верность человеческому роду, ибо она естественна. «Исключи-
тельность» человека вызвана не особым ходом эволюции (особым
этот ход был для каждого вида живых существ), а «вторжением
духа». Среди современников Честертона большой популярностью
пользовался высоколобый «натурализм» (он же «ересь Адамитов»
или попросту нудизм). Это учение считалось весьма прогрессив-
ным, ибо приближало человека к «природе», стирая грань между
людьми и животными. На это Честертон остроумно возражал, что
человек «естественный» (то есть ведущий себя так, как того требует
его человеческая природа) голым не ходит: «От одежки отказы-
ваются лишь педантичные модники да слабые духом немецкие
философы, решившие «слиться с натурой» в дионисийской оргии.
Естественный человек, сильный и радостный духом, надевает на
себя все больше и больше одежек, особенно когда собирается на
праздник. Подайте нам вселенную смокингов и целый лес брюк
и пусть пагодами высятся цилиндры — до самых звезд!»23
И вновь, обсуждая наши представления о доисторическом или
«примитивном» человеке, Честертон пишет:
Мы узнаем члена человеческого братства, где бы мы его ни увидели, — в
иностранце, в дикаре, в историческом герое. Например, древнейшие легенды
и все, что нам известно о дикарях, свидетельствуют о нравственной и даже
мистической идее, чей простейший символ — одежда. Поистине, одежда —
облачение; человек носит ее, потому что он — жрец. В отличие от животных,
Глава 14. Животные и царь зверей
141
он не может ходить голым хотя бы потому, что умрет от холода. Однако люди
прикрывают тело даже в теплых краях — из стыда, или ради достоинства,
или ради красоты. Иногда кажется, что красоту одежды оценили раньше,
чем пользу; почти всегда кажется, что одежда связана с пристойностью.
Условности — разные в разных местах и разных веках, поэтому многие дума-
ют, что можно от них отмахнуться. Нам удивленно твердят, что стыд — это
фикция, ибо многие дикари одеваются не так, как мы. С таким же успехом
можно сказать, что нет на свете ни дождя, ни лысины, ни солнечных ударов,
ибо шляпы бывают разных и очень странных фасонов. Люди чувствовали
повсюду и всегда, что надо защитить или спрятать хоть что-то от глумления
или грубости; и обычаи эти, какими бы они ни были, служили достоинству,
помогали почитать друг друга24.
Возможно, если бы мы сумели отвергнуть привычку или
инстинкт, которые учат нас видеть различия между человеком и
животными, мы бы, как надеялись на то Солт и многие другие,
научились бы более милосердно и справедливо обращаться с
животными. К несчастью — и здесь Честертон прав — с тем же
успехом мы могли бы сделать и другой вывод и начать менее мило-
сердно и справедливо обращаться с людьми. Если тело человека не
более свято, чем тело животного, почему бы не воспользоваться и
тем и другим в качестве материала? Почему бы не использовать в
пищу человеческое мясо? Простейший ответ—мол, люди никогда
так не поступят — увы, всего лишь самообман.
Не так давно любой разумный человек счел бы адамита столь же без-
умным, как антропофага. Банкир, пустившийся гулять по городу нагишом,
был бы помещен в то же самое тихое заведение, что и мясник, вздумавший
вместо баранины торговать человечиной. И того, и другого признали бы
сумасшедшими, причем страдающими одинаковой манией: эти люди вооб-
разили себя дикарями. И вот, пожалуйста, в Германии ширится движение
Новых Адамитов (движение «Без Одежки»), и немцы вкладывают в эту новую
ересь всю серьезность, на какую способны одни лишь немцы. Англичане все
еще остаются в достаточной степени англичанами, чтобы посмеиваться над
этими призывами или морщиться, но и смеются они и морщатся лишь благо-
даря инстинкту. Нынешние наши путаные этические учения вряд ли помогут
опровергнуть прусского профессора — проводника наготы, как бы нам ни
хотелось пнуть его под зад коленкой. И если пристальной всмотреться в
современные споры, то обнаружится, что мы столь же беспомощны и перед
лицом Принципиального Каннибала...
Что я хочу сказать? Цивилизованный человек сдал свои позиции в царстве
логики и, с позволения сказать, стоит безоружным и нагим перед натиском
Наготы. Если мы только и можем, что лепетать о красоте тела и непостыдности
всего естественного, то в теории мы уже сдались адамитам, хотя, с Божьей
помощью, понадобится еще немало времени, прежде чем мы сдадимся на прак-
Часть III. Темы
142
тике. Как всегда, современный теоретик вынужден прибегать к предрассудку,
чтобы спасти здравомыслие. Средневековые богословы защищали здравый
смысл разумными доводами. Особо рассуждать здесь об этих доводах нет
надобности, довольно будет напомнить, что их возражения против наготы
проистекали из грехопадения человека, а «инстинктивное» неприятие канни-
бализма — из божественного происхождения человека25.
Этот конкретный довод против нудизма — грехопадение че-
ловека (и что из этого? теперь человек слишком легко поддается
соблазну голого тела? или стыдится наготы?) кажется непривычно
слабым для такого мыслителя, как Честертон, ведь нудисты могли
бы на это возразить, что, став привычкой и нормой, нагота лишится
всяческого соблазна, а антропологи могли бы к этому присово-
купить, что чистоту и целомудрие способны соблюдать и другие
народы, которые выставляют на обозрение те части тела, что мы
считаем необходимым тщательно скрывать. Убедительнее другое,
неожиданное соображение Честертона: люди попросту любят на-
ряжаться, так что мы вовсе не « раздетые обезьяны», а самые что
ни на есть разодетые. С самого начала (каким бы это начало ни
было) мы отделили себя от всей природы, и вряд ли отказ от этих
отличительных признаков принесет нам больше добра, чем худа.
Однако и в этом прагматическом подходе имеются свои изъяны.
Честертон опирается на тот же аргумент, что и вся католическая
традиция: как мы видели выше, за животными признается иная,
не общая с человеком «природа», и они созданы «не ради самих
себя», не как самоцель. С другой стороны, Честертон помнит и о
том, что природа животного нам вообще неизвестна. Поскольку
мы не знаем, какую ценность представляет жизнь индюшки для
самой индюшки, Честертон не собирается противопоставлять эту
неизвестную величину тому хорошо известному удовольствию,
что можно извлечь из мяса этой самой индюшки, собравшись за
рождественским столом. Это удовольствие и способы его достиже-
ния хорошо известны фермеру, и никто из нас не может судить,
«меняем ли мы к лучшему чудную и странную судьбу индюка в его
собственных очах, если мы долго откармливаем его и быстро уби-
ваем ради нужд наших братьев, станет ли он в очах Божьих рабом,
мучеником или героем, кого небожители возлюбили и даровали
ему раннюю смерть»26. При этом Честертон решительно выступает
против издевательства над беззащитным и уверен, что индюку при-
чиняют ненужные страдания, «втыкая в него булавки для забавы
или ножи ради научного эксперимента». Страдания и боль — зло,
Глава 14. Животные и царь зверей
143
причем бессмысленное зло, и с этим не поспоришь, но Честертон
не видит оснований для того, чтобы счесть злом смерть индюка,
будь то с точки зрения самого индюка или Бога. «Мы понятия не
имеем о том, как представляет себе кит собственную смерть, и еще
меньше можем рассуждать о том, что чувствуют другие киты, когда
одного из них убивают и съедают»27. Понятия не имеем — но разве
это означает, что мы и не можем знать? «Мы слишком мало знаем о
неведомом, чтобы быть уверенными в его непостижимости»28. Вроде
бы человек должен стремиться исцелить свое невежество, а для этого
не повредит толика смирения: «Возможно, жук ниже человека —
это еще требуется доказать, но пусть он будет на десятки тысяч
ступеней ниже, это все-таки не исключает существование сугубо
жучиной точки зрения на мироздание — точки зрения, о которой
человек не имеет ни малейшего представления. Чтобы постичь эту
точку зрения, придется для начала перестать праздновать тот факт,
что человек принципиально отличается от жука»29.
Отстаивая традиционный подход, Честертон, возможно,
упускал из виду некое нововведение в традиции — появилось
оно незадолго до того, как Честертон взялся за перо. «На исходе
средневековья и в начале Нового времени в большинстве городов
считалось обязательным устраивать травлю прежде, чем переда-
вать быка на убой мяснику»30. Требование убить животное быстро
и безболезненно показалось бы странным: вся игра сводилась к
тому, чтобы убивать как можно медленнее. Люди, которые се-
годня считают излишним беспокоиться о страданиях и радостях
животных, просто не отдают себе отчета в том, какие обычаи были
распространены раньше, покуда их не запретили законодательно.
XVIII век стал свидетелем радикального переворота в отношении
англичан к живым существам. В начале века «набожный земледе-
лец и реформатор Джон Биль рассказывал Роберту Бойлю, как
в детстве он заживо свежевал лягушек "просто для интереса, по-
смотреть, как они дергаются, когда с них сдирают кожу"»31. Под
конец того же века: «Коль пес издох у двери господина/В страну
грядет жестокая година»32. Поначалу это была второстепенная
тема, лишь изредка всплывавшая в дискуссиях самых строгих
морализаторов, однако новая этика укрепилась и распространи-
лась настолько, что положила конец жестокости и небрежному
обращению с животными. «Игры с быками были запрещены в
Бирмингеме в 1773 году, а к концу столетия и во многих других
местах. Первая попытка законодательно уничтожить этот обычай
Часть III. Те МЫ
144
(1800 год) натолкнулась на яростное сопротивление, однако в
1822 году было законодательно запрещено устраивать травлю
быков на общественных дорогах, а в 1835 году травля была запре-
щена окончательно и повсеместно»33.
Защита, обеспечиваемая законом, не беспредельна. В целом
либералы признают дурным делом причинение животному боли,
но допускают убийство. Если быть до конца последовательным,
следовало бы извинить хозяев, которые усыпляют собаку, чтобы
спокойно отправиться в отпуск. Всегда найдется оправдание
для эвтаназии, ведь любое животное рано или поздно обречено
на страдания. Даже если Честертон прав в том, что о «хорошей
индюшачьей жизни» или о том, какой должна быть «хорошая
жизнь» в глазах индюшки34, мы не имеем даже приблизительного
понятия, все же даже Честертон (в особенности Честертон!) не
решился бы утверждать, будто индюшки, появляющиеся на свет в
результате искусственного осеменения, интенсивными методами
выкармливаемые в инкубаторах и убиваемые машинами, живут
«хорошей индюшачьей жизнью»35. Но если домашний пес ведет не
ту жизнь, какой следовало бы (или хотелось бы) жить настоящему
представителю рода собачьих, это не мешает нам с уверенностью
распознавать дурное обращение с собакой и возмущаться против
несправедливости36. Уильям Джеймс полагал, что «героическая»
природа пса побудила бы его с готовностью переносить любые
мучения от рук экспериментаторов, если б пес мог понять, какой
благой цели служат эксперименты37. Но даже если эта несколько
экстравагантная мысль соответствует «природе пса», отсюда еще
не следует, что мы вправе принять подобную жертву.
Да, Честертон верно уподобил человека и индейку «двум ко-
раблям, разминувшимся в ночи»: ни мы ничего толком не знаем
об интересах и желаниях индейки, ни индейка — о наших. «Ин-
дюшка таинственнее и чудеснее всех ангелов с архангелами»38.
Однако не обязательно помещать любое животное в совершенно
чуждый человеку мир. Иногда полезно взглянуть на животное как
на инопланетянина — такими, наверное, представлялись живые
твари первым людям:
Тогда из темного леса, на заре времен, к нам неуклюже и легко выйдет
удивительнейшее создание, и мы увидим впервые непомерно маленькую
голову на слишком длинной, слишком толстой шее — словно химера на тру-
бе — и гриву, подобную бороде, выросшей не там, где надо, и крепкие ноги
с цельным, а не с раздвоенным копытом39.
Глава 14. Животные и царь зверей
145
Однако и лошадь не полностью и не навсегда остается «ино-
планетянином». «Мир» состоит из всего, что способно заметить
отдельно взятое существо или существа, принадлежащие к
определенному виду, а потому составляющие части мира не есть
некие «объективные» величины: люди с самого начала отбирают
друзей, добычу, хищников, годящиеся в дело камни, знакомые
дороги. Этот «мир» структурируется эмоциями живого суще-
ства, наполняется смыслами и воспоминаниями. Разумеется,
уличный фонарь, к примеру, человек и собака воспринимают
по-разному, и каким бы успешным ни было сотрудничество па-
стуха и овчарки, они осуществляют это сотрудничество, исходя
из разных принципов и мировоззрений. Наверное, Честертон
прав в том, что только людям дано оценить и свое сходство с
другими живыми существами, и свое замечательное — при всем
сходстве — отличие от них. «Рыба не знает, что и у птицы есть
позвоночник, страус и слон не сравнивают своих скелетов»40.
И все же сходство нашего облика и поведения — неоспоримая
реальность. Столь же очевидно, что мы можем «действовать
заодно», поскольку нередко животные делают то же самое, что
делает человек. У Честертона имелись основания утверждать,
что «мы возглавляем, как вожди и поборники, целый природ-
ный мир»41, ведь и мы принадлежим к числу млекопитающих,
позвоночных, животных, живых существ. А если Честертон прав
в другом, не менее важном своем кредо, если мы созданы по об-
разу и подобию Творца, как же не надеяться на то, что в конце
концов мы сумеем постичь Его творение и войти в мир других
существ — даже в мир воображаемых марсиан, о котором речь
шла в одной из предыдущих глав.
Каким-то образом защитники нынешнего способа отношений с
животными ухитряются обратить в свою пользу даже вероятность
такого окончательного взаимопонимания людей и животных.
Они с пеной у рта доказывают, будто охота представляет со-
бой совместный праздник людей, лошадей и гончих — все, мол,
радостно преследуют добычу. Некоторые заходят еще дальше
и приписывают наслаждение даже преследуемому оленю и уж
тем более лисе. Ага, животным нравится потягаться в быстроте и
хитрости с охотниками. Бойцовые собаки и петухи, истекающие
кровью на арене, с гордостью демонстрируют свою отвагу и жажду
чести42. Честертон по этому поводу замечал, что, «отправляясь в
лес на охоту человек приобщается к жизни леса, и если вносит в
Часть III. Темы
146
нее гибель и уничтожение, то в том простом и здравом смысле,
в каком губителем является всякое живое существо; на недолгое
время он становится для других животных тем, чем являются для
него все животные, становится животным»43. Кстати, для Честер-
тона это же соображение служит одним из серьезных доводов
против вивисекции: животное не понимает, что с ним делают,
хотя не может не ощущать, что происходит нечто неправильное
и страшное. Даже люди, подобные Уильяму Виндхему, который,
будучи военным министром и членом Британского парламента
в начале XIX века44, противился принятию законопроектов об
охране домашних животных, запрещающих петушиные бои,
травлю быков и медведей и избиения ослов, вряд ли одобрили бы
все «жестокости» такого рода. Все-таки поединок здорового пса
и быка, дающий обоим соперникам шанс на славу, нельзя при-
равнять к безумному пари, когда хозяин одну за другой отрубает
собаке лапы, чтобы проверить, будет ли изувеченный пес все так
же храбро сражаться. С точки зрения «закона», как понимал за-
кон Уиндхем, ни поединок, ни пари не являются преступлениями,
однако лишь поединок здорового пса с быком еще может хоть
как-то претендовать на статус «благородного» или, по крайней
мере, сколько-нибудь оправданного поведения45.
Авторы научной фантастики неоднократно пытались рассмо-
треть гипотетическую ситуацию, в которой земля подвергается
нашествию инопланетян, а люди превращаются в домашний скот
или вредителей46. В сериале Mechwars Грегори Бенфорда разум
биологического происхождения обречен кое-как выживать (на
правах паразита или вредителя) под железной пятой искусствен-
ного разума. Во всех этих вариантах будущего захватчики не
признают за человечеством никакого особого достоинства, и у
человека остается одна лишь цель — выжить. Завоеватели Джона
Варли (Прямой на Змееносец — The Ophiuchi Hotline) наивысшим из
земных животных считают кита, а людям опять-таки приходится
выживать, кто как сможет, в статусе диких животных, вытесненных
на окраины галактической империи. В романе Клиффорда Сайма-
ка Город (City) люди отрекаются от своей человеческой природы и
оставляют мир во власти говорящих псов, которые устанавливают
обязательный для всех образ жизни: строго вегетарианский, с пол-
ным запретом на убийства. У Кларка (Конец детства — Childhood's
End) завоеватели требуют, чтобы люди воздержались от жестоко-
сти, и обучают наш род состраданию, заставляя пройти через ту
Глава 14. Животные и царь зверей
147
боль, которую мы повадились причинять другим, — к сожалению,
это оказывается лишь переходной фазой перед окончательной
трансформацией, когда наш вид преображается в нечто до сих
невиданное и непредставимое, начисто лишенное сострадания к
«низшим» существам. Есть у Кларка (и, насколько мне известно,
только у него, в Большой глубине (The Deep Range, 1954) и ситуация,
когда перемена сознания осуществляется чисто человеческими
мерами, в результате проповеди буддистских миссионеров. Новое
сознание кладет конец убийству искусственно разводимых китов
и, можно предположить, также и других живых существ.
Но хотя отношения людей с животными пока не были до-
статочно освещены в жанре научной фантастики (в особенности
мало внимания уделяется этической стороне этих отношений),
авторы этого жанра не пожалели сил, чтобы помочь нам понять
или хотя бы признать «чужака». В строгом смысле слова животные
не являются «чужаками», ведь мы разделяем с ними общее био-
логическое происхождение, однако среди живых существ немало
и таких, чей облик радикально отличается от нашего, и обычно
мы не готовы замечать и признавать их.
В нашем мире есть и такие существа, которых я люблю, однако не могу
сказать, чтобы они мне нравились. Это не игра слов, с психологической точки
зрения такое вполне возможно. В первую очередь на ум приходят кошки,
идеальное воплощение сформулированного выше принципа. Кошки так пре-
красны, что даже пришельцы из иного мира могли бы влюбиться в них, однако
при этом кошки столь непредсказуемы, что пришелец мог бы в гневе убить
их. Среди моих друзей есть великие кошачьи моралисты: одни ценят в кошке
независимость и готовность оцарапать любого, «кто плохо себя ведет». Другие
считают кошек скрытными и втайне жестокими, достойными друзьями ведьм.
Кошки, мол, жрут все подряд, но так хитры, что к отравленному лакомству и
не прикоснутся, «потому как им недостает христианской простоты и смире-
ния». Лично я не собираюсь впадать ни в ту, ни в другую крайность. Кошки
красивы, и сережки на деревьях (которые в народе называют «кошачьими
ушками») тоже красивы; и кошки и сережки — пушисты, прелестны и (как и
все остальное) являют нам славу Творца. Радость перед лицом всего живого
и есть истинная Любовь, чувство более возвышенное, нежели наши привязан-
ности и подверстанные под наши привязанности предрассудки. Любовь — это
прозрение, в любви есть нечто героическое и святое, любовь не ищет своего
и не просит ничего взамен. Я люблю всех уличных кошек, как Франциск Ас-
сизский любил всех лесных птичек и всех рыб, населяющих море — люблю
«как» он, хотя не с той же силой, ибо я, понятное дело, не святой. Однако
Франциск не мечтал взнуздать птицу и прокатиться верхом на пернатой, как
на обыкновенном коне. Он не замышлял окольцевать ошейником рыбу, да
еще выгравировать на ошейнике имя — Франциск — и адрес — Ассизи, как
11 Перевернутое время
Часть III. Темы
148
было бы разумно поступить с псом. Ни эти твари не принадлежали ему, ни
сам Франциск не принадлежал им — а что, есть желающие обзавестись стаей
рыб и принадлежать ей? Обзаведясь псом, человек начинает принадлежать
ему — не в том смысле, в каком пес принадлежит хозяину, однако в столь же
реальном смысле. Взаимная связь послушания и ответственности выстраивает-
ся индивидуально и по-разному, в зависимости от человека и пса, но эта связь
обязывает обоих. Иными словами, человек испытывает к собаке не только
любовь, какую (в миг мистического откровения) он испытывает к присевшему
на подоконник воробью или к пробежавшему через его сад кролику. Человек
привязывается к собаке, а это — дело серьезное. В те минуты, когда человек
по-настоящему осознает себя человеком, он (хотя бы отдаленно) чувствует
и дивную радость от того, что крокодил — не человек, а именно крокодил47.
Возможно, эти слова о крокодиле припомнились Льюису, когда
он наделил жителей Марса «возлюбленным врагом» — хищником,
таящимся в водах48.
Глава 15
ЗЕЯО/Ы-Е % Ф%ЕЗ<Е^%'Ь/<Е
Большинство из нас относят себя к числу разумных
реалистов. Мы понимаем, что мнения людей могут быть
самыми разнообразными и взаимопротиворечащими,
однако полагаемся на существование вечных истин, в том числе
истин моральных. Обрезание женщин, сожжение вдов, насилие
над малолетними — все это дурно, даже если какие-то люди
или какие-то культуры ошибочно принимают эти обычаи за
должное. Подобные истины устойчивее, на наш взгляд, чем вы-
веденные эмпирически обобщения, ведь эмпирически установ-
ленные правила могут, как не устает напоминать Честертон, и
не оказаться непременными истинами. Нигде и никогда насилие
над ребенком не будет «правильным» (пусть даже мы найдем
такие уголки земли, где оно считается правильным): не может
быть хорошим делом ради сексуального удовлетворения причи-
нять ребенку боль, унижать ребенка. Я уже цитировал великие
слова отца Брауна: «Истина и разум царят на самой далекой,
самой пустынной звезде»1. Всякое реальное «по природе» зло
остается злом и на другой планете; что нельзя делать человеку,
запретно и для инопланетянина. Из этого отнюдь не следует,
разумеется, что мы вправе осуждать все, что покажется нам
дурным в обычаях другой культуры, другого биологического
вида или мира, во всяком случае, пока не разберемся тщательно
в этом вопросе. Возможно, мы неправильно поняли, что там
происходит, возможно, заблуждаемся мы, а не представители
другой культуры. Так, свинки в романе Орсона Скотта Карда
Говорящий от имени мертвых (Speaker for the Dead) не терзают
пленных преступников, а переводят героев в третью жизнь.
Жанр научной фантастики изобилует сюжетами о людях, в
самоуверенности своей вмешивающихся в события, сути кото-
рых не понимают (и даже не потрудились разобраться), однако
заблуждение сводится к фактической ошибке, а не к отмене
или извращению фундаментального закона. Нашлись, однако,
желающие поспорить и с этой аксиомой.
11*
Часть III. Темы
150
Большая же часть человечества остается верна своим неприхотливым
потрепанным книжкам, своим затасканным героям. У заурядного читателя,
быть может, весьма непритязательные вкусы, зато он на всю жизнь уяснил
себе, что отвага — это высшая добродетель, что верность — удел благородных
и сильных духом, что спасти женщину — долг каждого мужчины и что по-
верженного врага не убивают. Эти простые истины не по плечу литературным
снобам — для них этих истин не существует, как не существует никого, кроме
них самих. В самом захудалом и наивном грошовом романе заложены проч-
ные нравственные устои, по сравнению с которыми изысканно-утонченные
этические построения лишь эфемерный блеск и мишура2.
Если бы наша этика полностью определялась нашей биологиче-
ской и культурной историей, вполне можно было бы ожидать, что
у иного биологического вида и мораль окажется иной. Пожалуй,
еще до эпохи рационального анализа было известно: что одному
нравится, другому противно. Можно предположить (исходя из
неодарвинистических теорий), что после долгого пути испытаний
мы отобрали те виды пищи, окружающей среды, партнеров, ко-
торые оказались полезны для нас самих или для наших предков
или, по крайней мере, не причиняли особого вреда им самим и их
перспективам развития. Возможно, что именно так сформировались
наши вкусы и предпочтения, а потому любая новая мода несколько
рискованна: что, если новые пристрастия войдут в противоречия со
старыми, и этот конфликт заведет нас в тупик эволюции? В таком
случае ожидать совпадения наших «фундаментальных этических
принципов» с системой ценностей инопланетян столь же абсурдно,
как угощать их нашими деликатесами, кокетничать с их молодыми
людьми или пытаться растрогать их зрелищем невинно играющих
детей. Некоторые футурологи считают, что между выходцами с
разных планет не может быть ни сочувствия, ни каких-либо сдержи-
вающих моральных принципов: с этической точки зрения, ничто не
препятствует им уничтожить нас или использовать в своих интересах
(и нам сделать то же самое, будь это в наших силах). А какие еще
чувства можем мы испытывать по отношению к существам, отвра-
тительным или ужасным с виду (они выглядят совсем не так, как
мы!), с отталкивающим запахом (они пахнут совсем не так, как мы!).
Мы не выработали даже единый «моральный кодекс» чело-
вечества. Немало найдется представителей нашего же биологи-
ческого вида, горячо заступающихся за обычаи удалять клитор,
сжигать вдов и отдавать замуж маленьких девочек. Хотя подобные
разногласия еще не служат решающим доказательством против
существования (где-то) единственно правильного ответа.
Глава 15. Добродетели земные и внеземные
151
Не говорите: «Не существует истинной точки зрения, ибо каждый считает
правым себя и неправыми всех остальных». Не исключено, что есть какая-то
точка зрения, которая обладает истинностью, в то время как все прочие ложны.
Разнообразие взглядов и впрямь наводит на мысль, что большинство из них все
же ошибочно. Но даже самый изощренный ход рассуждений не в состоянии до-
казать, что они все ошибочны. Нет, наверное, предмета, относительно которого
мнения расходились бы так сильно, как вопрос, какая лошадь выиграет дерби.
Эти мнения отнюдь не легковесны: люди, их придерживающиеся, рискуют здесь
многим, порой благосостоянием. Тот, кто ставит последнюю рубашку на Потоси,
должен верить в это животное, и точно так же все те, кто ставит последние
предметы своего туалета на прочих четвероногих, верят в них столь же искренне.
Все эти игроки абсолютно серьезны, хотя большинство из них и не правы. Прав
лишь кто-то один. Только одна точка зрения, основанная не столько на знании,
сколько на вере, подкрепляется практикой. Только одна из лошадей выигрывает,
причем это далеко не всегда темная лошадка по кличке Агностицизм, нередко
победителем оказывается кобылка Ортодоксия. Порой побеждает демократиче-
ское начало большинства: первым приходит — кто бы мог подумать — Фаворит.
Но главное здесь в том, что первым приходит кто-то один. Наличие
самых разнообразных точек зрения отнюдь не отменяет то обстоятельство,
что наиболее обоснованной из них оказалась лишь одна. Я верю (больше в
силу традиции), что Земля круглая. То, что существуют люди, убежденные,
что Земля имеет форму прямоугольника или треугольника, совершенно не
влияет на ту самую форму, которой она обладает на самом деле. Именно
поэтому-то я и хочу еще раз предостеречь: никогда не говорите, что обилие
разнообразных точек зрения удерживает вас от выбора какой-то одной для
себя. Это, по меньшей мере, не умно3.
Невозможно вообразить себе ситуацию, когда насилие над
ребенком стало бы нормальным, как невозможно вообразить себе
сапфиры, выросшие на дереве вместо яблок. Однако недопусти-
мость нормального и морально оправданного секса с ребенком не
есть логическая невозможность, просто мы «знаем», что так посту-
пать нельзя. Можно представить себе разумные существа, которые
хотят так обойтись с ребенком, можно даже вообразить, что при
этой мысли они не испытывают ни страха, ни отвращения. К не-
счастью, так устроен человек, вот почему весьма правдоподобным
кажется предание о грехопадении. «Если правда (как оно и есть),
что человек может получить изысканное наслаждение, сдирая
шкуру с кошки, то приходится отрицать либо Бога, как атеисты,
либо нынешнюю близость Бога и человека, как христиане. Новые
теологи, кажется, считают, что разумней всего отрицать кошку»4.
Мы сами знаем, что мы не такие, какими нам следовало быть. Ка-
толическая традиция (и европейская традиция в целом) пришла
к выводу, что правота или греховность поступка не определяется
нашими эмоциями и даже общим мнением по этому поводу, как
Часть III. Темы
152
и теоретическая истина не зависит от согласия большинства или
от связанных с ней «эволюционных» преимуществ. Кстати, этот
тезис древнее, чем христианство:
Государства, где правит не бог, а смертный, не могут избегнуть зол и тру-
дов. А подразумевается здесь, что мы должны всеми средствами подражать
той жизни, которая, как говорят, была при Кроносе; мы должны, насколько
позволяет присущая нам доля бессмертия, убежденно следовать этой жизни
как в общественных, так и в частных делах — в устроении наших государств и
домов, — именуя законом эти определения разума. Если же какой-то отдельный
человек, олигархическая власть или демократия, обладая душой, стремящей-
ся к удовлетворению вожделений, требуют этого удовлетворения... и при
этом все они, поправ законы, станут управлять государством или каким-либо
частным лицом, — тогда, как мы только что сказали, нет средств к спасению5.
Эта «доля бессмертия» или «искра» — точнее, вера в нее —
послужила перводвигателем обеих европейских революций, и
политической, и научной. Совсем не очевидно, что существа, как
мы, могут заглянуть внутрь себя (на это уповал Галилей) и рас-
крыть истинную суть вещей; теоретически столь же вероятным
могло бы показаться предложение найти схемы всех шоссе мира
в извилинах костного мозга, извлеченного из косточки барсука6.
Галилей не думал, что реальный мир находится целиком за преде-
лами нашего разума, что он полностью чужд всему, что ценил сам
Галилей или мы ценим, — если б он поверил бы в такое, он пришел
бы в отчаяние и должен был бы признать, что любые теории об
устройстве мироздания неверны, хотя и могут иметь практическое
применение. Также неочевидно, могут ли такие существа, как
мы, сами управлять собой. К примеру, Локк полагал, что частная
собственность не изобретена человеком: исконный владелец все-
го — Бог, а мы берем землю в аренду и можем законно собирать с
нее урожай при условии, что оставим землю в хорошем состоянии
для будущих держателей. Кант опять-таки не советовал человеку
воображать себя суверенным лишь потому, что ему удалось посту-
пить по своему капризу: если бы Кант признал человека одиноким
и самоуправляемым, он бы отчаялся и согласился с тем, что наша
этика порой имеет практическое применение, однако вовсе не
обязательно верна7. Повинуясь указаниям «бессмертной искры» в
науке и в этике, наши предки крепко держались веры и обетования,
что Господь наш не останется без свидетеля. Кстати говоря, эта вера,
при всем внешнем сходстве, не имеет ничего общего с учением о
«внутреннем свете», которое резко критиковал Честертон:
Глава 15. Добродетели земные и внеземные
153
Из всех страшных вер самая страшная — поклонение богу, сидящему
внутри тебя. Всякий, кто видел хоть одного человека, поймет, что может из
этого выйти; всякий, кто видел хоть одного адепта Высшей мысли, знает, что
из этого выходит. Если Джонс поклоняется тому, что у него внутри, он рано
или поздно поклонится Джонсу. Пусть лучше поклоняется солнцу и луне,
кошкам и крокодилам! Христианство возвестило со всей яростью, что надо
глядеть не внутрь, а наружу — надо принять с удивлением и любовью обще-
ство и опеку Бога. Стать христианином было тем и радостно, что ты уже не
один со своим внутренним светом, что есть свет снаружи — блистающий, как
луна, светлый, как солнце, грозный, как полки со знаменами8.
Если внимательнее всмотреться в изречение Платона, станет
ясно, что в первую очередь философ предостерегает нас от склон-
ности поддаваться личным чувствам и страстям: закон, эту искру
бессмертия, гораздо легче различить не в самом себе, а «извне»,
особенно в стройной беседе с друзьями. В том числе и по этой
причине традиции «обычного права» Честертон предпочитал
«римскую» традицию: «Страны, в которых не свершались рево-
люции, это именно те страны, что не ведают закона /римского
закона, разумеется/, страны, где всякий разумный и легитимный
принцип растворился в интеллектуальном хаосе — как, например,
в Марокко и нынешней Англии»9. В конце концов, английское
«обычное право» покоится на прецеденте, а не на принципе, а
потому нет смысла применять здесь логические стандарты. Не
коллективный разум, а коллективное решение (а то и каприз)
судей породило такое решение10. Закон, не связанный законами
логики, порой оборачивается беззаконием.
В чем суть религиозных гонений? Человек, обладающий благодаря своему
богатству или официальному званию реальной властью в государстве, управ-
ляет согражданами не в согласии с их религиозными и философскими убеж-
дениями, а в согласии со своей верой. Допустим, существует такая штука —
вегетарианская мораль, вот мы и скажем заодно с надменным французским
маркизом накануне Французской революции: «Пусть жрут траву!» Вполне
допускаю, что сей французский олигарх причислял себя к «гуманитариям» —
олигархи, они такие. Возможно, приказывая крестьянам есть траву, он желал
порекомендовать им гигиеничную простоту вегетарианского ресторана,
однако эти рассуждения, хотя и весьма увлекательны, абсолютно лишены
толку. Суть в другом: если нация сделалась подлинно вегетарианской, пусть
ее власти сполна возложат на подданных тяжкое бремя вегетарианства. Пусть
и гостям правительства задают сугубо вегетарианские пиры, пусть в самом
буквальном, священном и страшном смысле слова правительство сидит на
бобах. Такого рода тиранию можно принять, ибо это тирания всего народа
над всеми гражданами. Другое дело «умеренные реформаторы»- их скорее
можно уподобить замкнутой группе вегетарианцев, которые систематически
Часть III. Темы
154
и тихой сапой действуют, исходя из собственных принципов, не только чуж-
дых, но и попросту незнакомых большей части народа. Эти вегетарианцы
наделяют титулами огородников и назначают парламентские комиссии для
расследования частной жизни мясников. Стоит им заполучить в свои руки
не вполне дееспособного человека — бродягу, осужденного преступника,
сумасшедшего, к его и без того нелегкому наказанию присоединится уж во-
все бесчеловечная пытка вынужденного вегетарианства. Конечно же, школь-
ников тоже будут в принудительном порядке пичкать зеленью. Сунешься в
получивший государственную лицензию ресторан — и там соевые котлеты.
Принудительное вегетарианство опирается на более сильные доводы, чем
успешно проводимый сухой закон: кружка пива ни по какой логике не делает
человека пьяницей, но всего лишь одна съеденная отбивная делает прожору
(по крайней мере, в глазах этой философии) убийцей. Что можно возразить
против обеих этих религий, вегетарианства и трезвенности? Нельзя сказать,
что они вовсе не приемлемы, однако они как-то не прививаются. И мы вправе
назвать попытку навязать нам тот или иной вариант воздержания религиозным
преследованием, поскольку такого рода указы идут вразрез с привившейся
у нас религией — демократией. Правители требуют, чтобы простые люди
приняли на практике именно то, что простые люди заведомо не одобряют в
теории. Можно ли точнее определить суть религиозных гонений? Я выступал
против попыток тори навязать обычному англичанину католическое богосло-
вие, в которое большинство англичан не верит, и уж тем более я буду против
попыток навязать англичанам мусульманскую мораль, которую большинство
англичан самым решительным образом отвергает11.
Не скрыта ли тут неразрешенная проблема? Ведь если все раз-
деляют единую систему ценностей, какая нужда ее навязывать?
Закон потому и нужен, что не все готовы его соблюдать. Можно,
конечно, сказать, что «вор почитает собственность, он просто хо-
чет ее присвоить, чтобы еще сильнее почитать»12, а значит, вора
вполне можно судить по тем законам, которые сам вор признает.
Но «философ отрицает ее, он стремится разрушить самое идею
личной собственности»13. Что же, в таком случае власть можно
упрекнуть в религиозных гонениях, если она осуждает этих фило-
софов и силой навязывает им уважение к собственности? Выходит,
мы не во всех случаях отождествляем принуждение с неправотой?
Как же Честертону отстоять свою мысль? Как определить, в каком
случае можно навязывать свой «моральный кодекс», а в каких
нельзя? Возьмем хотя бы «кифов» из романов Черри (С. J. Cherryh
Chanur) — эти создания едят живых существ, в том числе себе по-
добных, не испытывая при этом ни малейших угрызений совести.
Было бы странно требовать, чтобы они вели себя «по-человечески»
или «судить» их за такие природные особенности. Хотя у Черри
представители разных видов достигают некоего компромисса,
Глава 15. Добродетели земные и внеземные
155
это скорее похоже на законы пиратов, на правила, выработанные
отчаянными бандитами, чтобы хоть как-то обезопасить себя друг
от друга. Четко определенные границы и действующие правила
торговли — уже кое-что, всем становится лучше, когда удается
выработать договор, однако из этого следует, что все заинтере-
сованные стороны вместе поставили какую-то цель превыше тех
разнородных желаний, которые имеет каждая сторона сама по
себе. И не факт, что все пожелали «мира», не факт даже, что все
эти существа понимают под «миром» нечто большее, нежели
временное вооруженное и настороженное перемирие.
Во времена Честертона, как и много лет после его смерти,
далеко ходить за примером не требовалось: разумный и цивили-
зованный народ с совершенно чуждой нам системой ценностей
существовал прямо здесь, на Земле:
Изысканные японские рисунки старой школы (больше мы не увидим их,
ибо Япония устремилась в погоню за Прогрессом и Империализмом) обладают
необычайной привлекательностью и вместе с тем — чем-то неуловимым: я
бы сказал, что такие картинки должны рисовать коты, если б им вздумалось
взяться за кисть. Воздушная легкость — и быстрые, яростные штрихи, словно
процарапанные когтями. Оказавшись в зале среди явившихся к нам с восточ-
ных окраин дивных акварелей на тончайшей рисовой бумаге, наделенный во-
ображением человек непременно подумает, что там обитает раса художников-
котов. Посмотрите, как привержены эти художники изображению древесных
вершин, как прослеживают они тончайшие линии ветвей, каждый сухой сучок,
вплоть до той вершины, куда лишь кошка и может вскарабкаться. И над тон-
кими ветвями китайским фонарем висит Луна — эльфийская, кошачья. Такая
огромная, круглая, сверкающая луна, что тысячи кошек сбегутся отовсюду
поклониться ей. Заметим также детальную проработку птичьих и рыбьих
косточек — насколько мне известно, этот мотив представляет особый интерес
для кошачьих. А еще раскосые, кошачьи глаза всех эти восточных богов, да и
людей — право же, это выходит за рамки случайного совпадения. Еще чуть-
чуть, и готова очередная теория происхождения рас («япошки — кошки»), и хотя
сам я в свои теории, конечно же, не верю, желающие поверить найдутся. Среди
моих досточтимых корреспондентов и оппонентов есть люди, способные по-
верить во что угодно. С меня довольно и признания в том, что иногда (как в
области искусства) японцы кажутся мне кошками. Поймите меня правильно:
я люблю японцев. Люблю их причудливую, природную поэзию, легкую пере-
имчивость — цивилизирующий инстинкт, их подлинно уникальное искусство,
удивительное свидетельство непобедимости и человека, и природы. Будь я
настоящим мистиком и гляди я на японцев с настоящей вершины, я полюбил
бы их превыше сильнокрылых и неутомимых птиц, превыше многочисленных
и вечно умножающихся рыб морских. Но если вы спросите меня, нравятся
ли они в том смысле, в каком человеку нравится собака — тут придется за-
думаться. Потому что для такой привязанности нужно доверять друг другу.
Часть III. Темы
156
Эльфы в старинных английских и шотландских балладах очень похожи на
кошек и японцев — как я их понимаю. Никто не говорит, что эльфы — плохие,
они — чарующие, они — чародеи, вот только доверяться их добрым чувствам
не стоит. Всякого персонажа сказки предупреждают о том, как опасно сказать
неверное слово или поднести «маленькому народцу» неправильный подарок,
а о судьбе тех, кто допустит подобную ошибку, благоразумно умалчивают.
Япония, какой она предстает в японском искусстве, кажется мне страной
эльфов с деревьями, пестрыми, как цветы, с холмами, белыми, как свадебный
торт, с фонарями размером в дом и домами, хрупкими, как фонари!... но...
но... вот недавно в газете я читал статью одного миссионера про то, что все
наши споры относительно того, применяют ли японцы пытку (японцы это
решительно отрицали), проистекают из разницы в словоупотреблении: «Вы-
кручивание пальцев пыткой у них не считается»14.
Следует подчеркнуть, что Честертон отнюдь не был расистом
(даже в современном, более строгом «словоупотреблении»). Рас-
суждает он о японской культуре, а не о расе, и все-таки не забывает
ли он здесь отчасти свою собственную максиму: «Главная задача
истории — показать нам, как человек бывает велик и прекрасен
в обстоятельствах, совершенно чуждых и даже противоположных
нашим»15. При всех своих особенностях или, с нашей точки зрения,
изъянах, японское общество остается человеческим обществом. Тем
не менее фантасты следующего поколения использовали японцев,
а также разумных котов, для создания инопланетных народов.
Взять хотя бы «кзин» Ларри Нивена — огромных котов, ценящих
честь превыше жизни. В мире Толкина популярное представление
об «эльфах» преображается и мы находим лишь отголоски на-
родных верований (или недоверия)16, но Черри относится к своим
инопланетянам точно так же, как англичане с шотландцами — к
эльфам: нас постоянно предупреждают о том, что разумное су-
щество может иметь принципиально отличные от наших чувства
и желания. В сериале Foreigners Черри выводит инопланетян, не
способных на индивидуальные привязанности, они чувствуют то,
что Макфи у Льюиса формулирует в теории: «Верность — слиш-
ком большая ценность, чтобы отдавать ее отдельным людям»17.
Эти и подобные им сюжеты помогают человеку точнее осмыслить
свои желания и чувства. Честертон не стал изобретать для этой же
цели инопланетян: он отыскал их внутри самого человечества и,
вполне вероятно, предполагал, что к их нынешнему состоянию
приложили руки падшие ангелы.
К счастью, покуда нам не пришлось выяснять на равных от-
ношения с «киф» или с еще более далекими от нас, хотя и не
столь вымышленными существами — микробами и муравьями.
Глава 15. Добродетели земные и внеземные
157
Возможно, Честертон был прав, когда утверждал, что божествен-
ная природа распознается только в человеке, и потому нельзя по-
клоняться ни солнцу, ни луне, ни тиграм. «Поклонение природе
плохо тем, что оно рано или поздно идет наперекор природе...
Нельзя подчиняться природе, нельзя поклоняться — можно только
радоваться»18. Существа, окончательно доказавшие свою неспособ-
ность различать свет, философы, решительно и принципиально
прячущиеся от света, тоже имеют право на уважение, как всякое
странное создание (крокодил, например), но с какой стати они
претендуют на свободу? Они даже не понимают смысл этого слова,
ведь свобода не присуща слепой материи.
Так нам загадку не разгадать. Если вселенная лишь матери-
альна и больше ничего, если эволюция происходит только по-
дарвиновски, нет никакой гарантии, что другие существа «где-то
там» смогут разделить наши чувства или нашу систему ценностей.
Любая встреча разных цивилизаций обернется борьбой за власть
и место под звездами. Мечтая о подобных встречах, о межгалак-
тических федерациях, мы уповаем на существование каких-то
подлинных, общих или понятных для всех основ. Без такого фун-
дамента нам не заключить даже разбойничьих союзов, никто не
станет уважать чужие завоевания, трудом и опасностями приоб-
ретенную добычу. Вряд ли в таком случае мы достигнем согласия
даже по «научным» вопросам, — если наука — это всего-навсего
набор чисто человеческих инструментов и установлений, который
используется по человеческим правилам и для задач, присущих
только человечеству19. Но если мы признаем существование
универсальной науки, приходится допустить и существование
универсальной этики, а значит, моральных ценностей, которые
не определяются индивидуальной или видовой идиосинкразией.
Единый закон должен быть Божьим законом, никак иначе, и в
первую очередь он подкрепляется всенародным чувством, осо-
бенно когда страна управляется такими органами и институтами,
которые хорошо помнят историю и исторические заблуждения.
Одно из недавних заблуждений — превращение мира в немой
объект, в наш подручный материал. Поначалу научное и поли-
тическое просвещение исходило из богословских оснований, но
в итоге экономические учения разъели ту веру и честь, с какой
человечество некогда приступало к использованию земли и ее
ресурсов. Сельское хозяйство, промышленность, торговля всегда
направлены на извлечение прибыли, но в древности pleonexia —
Часть III. Темы
158
ненасытность, излишество, исключительно корыстные мотивы —
считались пороком, мы же постепенно пришли к заключению,
будто «улучшить свое положение» (то есть стать богаче и все равно
остаться недовольными) — это прямо-таки долг каждого человека
и все, что способствует этой цели, будет достойно и праведно.
Постепенно внешний мир лишался собственного достоинства и
ценности, чтобы стать «нашим» — в смысле нашего права распоря-
жаться и злоупотреблять. Мы сконструировали новое представ-
ление о «реальном мире», отделив его от человеческого чувства и
опыта, очистили теорию от всего, что важно и дорого большинству
людей. Этические и эстетические ценности, а также другие каче-
ства, например, исторические ассоциации, индивидуальность того
или иного места, выразительность того или иного зверька — все
это продукт нашей вовлеченности в жизнь мира; истину же мы
решили искать через абстракции, невовлеченность. Сначала мы
решили, что истинные суждения не могут иметь этической окра-
ски, а потом искренне удивились следствию: моральные суждения
не могут быть истинны. Всякая система ценностей оказалась лишь
проекцией нашей индивидуальной системы, подобно тому как
дриады — лишь проекция древней, по большей части воображае-
мой привязанности человека к лесу. Поскольку в этом новом свете
«реальный мир» — это мир, лишенный ценностей, мы и решили,
что реальный мир сам не представляет собой никакой ценности
и мы вправе распорядиться им, как пожелаем. «Фраза ’’Это всего
лишь электричество” подразумевает, что электричество есть некая
природная сила, а потому человек вправе манипулировать ею»20.
«С этой точки зрения победа над природой предстает перед нами
по-другому. Мы снижаем что-либо до уровня природы, чтобы по-
бедить»21. Этот «безжалостный свет» Честертон хотел бы погасить,
чтобы сохранить традиционный мир, мир «ценностный» и «цен-
ный». Далеко не все фантасты согласятся с ним в этом.
Будучи прямыми наследниками века Просвещения и его
утопий22, авторы научной фантастики заодно унаследовали и
основополагающий миф науки: средневековая схоластика отдает
мертвечиной, попы засудили Галилея, дарвинизм подорвал вик-
торианскую мораль (при ближайшем рассмотрении ни одно из
этих утверждений не выдерживает критики23). Этот миф отлично
сочетается с протестантскими подозрениями насчет «Церкви»24.
К примеру, в Endymion Дэна Симмонса (1995) «Церковь» прибе-
гает к утонченной пытке с помощью прямой стимуляции мозга.
Глава 15. Добродетели земные и внеземные
159
Иногда «злые клирики» научной фантастики оказываются до-
статочно глупы, чтобы верить в собственные измышления, но
чаще они прибегают к пропагандистским или технологическим
средствам, стараясь обмануть верующих. Не всегда эти «клирики»
католики, в воображаемом будущем Хайнлайна Америка попа-
дает под власть пуританских фундаменталистов, а в начальных
эпизодах саги Гордона Диксона о «раскольниках» (цикл Dorsai)
отдаленные планеты заселяют фанатики и сектанты, по большей
части ненавидящие ритуалы. Антихристианские предубеждения
зачастую проступают и в «экологическом» направлении научной
фантастики (например, Ким Стэнли Робинсон Красный Марс,
зедъгй марс, Синий Марс, 1992-1996). Но кем бы ни были «злые
клирики» — явными католиками или протестантами или же
представителями какой-то вымышленной церкви, они становятся
излюбленными злодеями в жанре научной фантастики главным
образом потому, что представляют собой организованную силу. У
Диксона также имеются поборники веры, готовые сражаться в
партизанских отрядах и погибнуть, лишь бы не принять чужие
догмы (например, Soldier, Ask Not, 1975, The Final Encyclopaedia,
1984). Церковные иерархии, абсолютный авторитет (папский или
вроде того), приверженность ритуалам — все это анафема: никто
и ничто не должно стоять между верующим и его Богом. В ранг
религии возводится индивидуализм.
Казалось бы, индивидуализм не чужд и философии Честер-
тона («Последний, падший титан — Господь»), но у Честертона
есть одна важная оговорка: вера в самого себя, поклонение
себе — худшее из суеверий. В конечном итоге правы, скорее
всего (хоть и не всегда), окажутся обычные люди, а поклонники
научной фантастики — по большей части «интеллектуалы», то
есть «умники»25, вот почему сюжет так часто вертится вокруг
чрезвычайно умных людей, гениев и изобретателей, которых
недооценивает, а то и преследует толпа и гадкие «политики».
Читатель, разумеется, отождествляет себя с учеными и радуется
своему превосходству над ближними, особенно над теми, кто
даже не заглядывал в научную фантастику! Нередко эти герои-
ученые заходят еще дальше, отменяя какую-либо реальность
добра и зла в «объективном» мире — они, мол, сами знают,
как надо поступать. Подобно падшему профессору у Льюиса,
эти герои сохранили один только принцип — верность свое-
му биологическому виду или его «семени», потомству, и этот
Часть III. Те мы
160
принцип отменяет все прочие. Иногда верность человечеству
вопреки всем приказам небесных правителей оборачивается
честертонианским духом, как это происходит с юнцами из
романа Джеймса Блиша (Mission to the Heart Stars), хотя эти
герои получают куда больше сверхъестественной помощи, чем
герои Честертона. Они отстаивают оптимистическую ересь —
уничтожить небесных властителей и заменить их чем-то более
близким человеку, положив таким образом начало новой эре.
У этой симпатичной ереси один лишь изъян: в нее трудновато
поверить. Все мы мечтаем переделать мир по-своему, но боль-
шинство их нас догадывается о несбыточности этих праздных
мечтаний: «Пессимистов, бранящих мир, подстерегает неудача.
Они начинают с радостного чувства, что лучше создали бы луну
или солнце, но, к печали своей, ощущают в конце концов, что
им вообще не под силу создать их»26. Оптимизм почти незаметно
переползает в пессимизм: мы обречены восхищаться лишь теми
ценностями, которыми пренебрегает вселенная. Вот и Рассел в
«Поклонении свободного человека» пишет:
Человек — продукт слепых причин, понятия не имеющих о конечной цели;
появление человека, его рост, его упования и страхи, его любовь и вера — все
это лишь результат случайного соединения атомов; ни пламя, ни героизм, ни
напряжение мысли и чувства — ничто не сохранит личную жизнь индивидуума
по ту сторону могилы; труды всех веков, и преданность делу, и вдохновение,
и полуденное сияние человеческого гения — все будет поглощено гибелью
солнечной системы, и величественный храм достижений человечества будет
погребен под развалинами вселенной — все это истины, пусть не до конца еще
неоспоримые, но такие, без которых не устоит ни одна философия. Лишь в
стенах этих истин, лишь на прочном основании верного себе отчаяния может
отныне возводиться здание спасения души27.
Перефразируя Честертона, мы могли бы сказать: «Какой метод
счесть более рациональным или даже более эффективным — Рас-
села или христианства — это, конечно, вопрос, открытый для
обсуждения, однако трудно усомниться в том, какой метод более
разумен и здрав».
Умудренные знают, какая скверна
Предначертана там, на небесах.
Трут устало они глаза, наверно:
Не касаться б тех струн, пугливою серной
Убежать от крылатых и пурпурно-верных,
Замышляющих Бога убить... О страх!28
Глава 15. Добродетели земные и внеземные
161
Удержать в равновесии универсальные истины и те, что при-
сущи лишь конкретным социальным или биологическим контек-
стам, — вот цель Честертона.
Надеюсь, даже вы согласитесь, что завтра в Ирландии или в Италии может
появиться такой человек, как Франциск Ассизский, — не такой же хороший, а
просто такой же самый. Возьмем теперь другие человеческие типы. Некото-
рые из них поистине прекрасны. Английский джентльмен-елизаветинец был
предан чести и благороден. Но можете ли вы здесь, сейчас стать елизаве-
тинцем? Республиканец XVIII века, с его суровым свободолюбием и высоким
бескорыстием, был по-своему неплох. Но видели вы его? Видели вы сурового
республиканца? Прошло немногим больше столетия, и огнедышащая гора
чести и мужества холодна, как лунный кратер. То же самое произойдет и с
нынешними нравственными идеями. Чем можно тронуть теперь клерка или
рабочего? Наверное, тем, что он — гражданин Британской империи, или тем,
что он член профсоюза, или тем, что он сознательный пролетарий, или тем,
наконец, что он — джентльмен, а это уже неправда. Все эти имена достойны,
но долго ли они продержатся? Империи падают, производственные отношения
меняются. Что же остается? Я скажу вам. Остается святой29.
И снова — парадокс: «католический святой», описанный Че-
стертоном, как раз и отказался и от частной собственности, и от
множества «удовольствий простых людей». Пусть он не навязывает
всем и каждому свой образ жизни, самим фактом своего существо-
вания он ставит под сомнение даже те достойные добродетели,
которые кажутся наиболее важными (пусть и преходящими).
В любой воображаемой «галактической федерации» найдется
«католический святой» (в том первичном смысле слова «католи-
ческий» — «кафолический» — «всеобщий»), что примет иных и
необычных с виду существ как друзей, найдется — в другом, а
может быть, и в том же самом — сюжете «католический святой»,
готовый «сражаться с драконом, если тот больше великих столиц
и вечных гор, и даже всей земли... Святой Георгий вонзит копье,
даже если перед ним нет ничего, кроме дракона, и само небо —
черная дыра в рамке разверстой пасти»30. Мы относимся к миру с
уважением — почему бы и нет — но и само небо не будет нашим
господином. Истина — в человечестве.
Глава 16
^/УОЕСЛ % (РЕЛ%‘Г^Х'
Обвиняли Честертона и в том, что в любую проблему он
«протаскивает» религию или политику1. Очевидно, зада-
ча журналиста и писателя — сочинять занятные статейки
или увлекательные рассказики, а читатель (или критик) будет
судить их исключительно по «эстетическим» критериям. Тогда уж
и критикам остается заодно с Уолтером Патером поверить, что
иных критериев не существует. «Уолтер Патер обнаружил, что
все мы живем под смертным приговором и наша участь — лишь
наслаждаться изысканным моментом, не ища ничего сверх этого
момента. Этот же урок преподносила могущественная и мучи-
тельная философия Оскара Уайльда. Приверженцы религии сагре
diem, «хватай день», твердят о наслаждении и счастье, но какие
же это все несчастные люди!»2 Или же критиков Честертона раз-
дражает не содержание его философии, но сам факт, что он об
этой философии рассуждает — настоящий англичанин, конечно
же, должен проявить сдержанность и никому не открывать свои
взгляды, тем более не предлагать разделить их.
При обсуждении искусства, политики, литературы мы погрязаем в дета-
лях. Что человек думает о трамваях — о, это очень важно; что он думает о
Боттичелли — еще бы, но что он думает о мире в целом, это никого не каса-
ется. Пусть выворачивает на изнанку и тщательно изучает любой предмет во
вселенной, лишь бы не этот большой, неуклюжий объект — вселенную, ибо
тот, кто присматривается ко вселенной, обретает — страшно сказать! — веру,
бедная погибшая душа, то бишь бедный погибший разум. Важно все — кро-
ме Всего... Хороший вкус, последнее и подлейшее из суеверий, сумел-таки
заткнуть человеку рот3.
Честертон стоял на своем: «самое главное, что нам следует
знать о человеке (даже с практической точки зрения), — это
его мировоззрение, его воззрение на вселенную»4. Если нам
не известна философия, как предсказать поступки человека?
И в своем умышленном неведении мы еще осуждаем тех, кто
предпочитает «искусство для искусства» или «политику ради
политики».
Глава 16. Чудеса и религия
163
В XV веке человека тащили на допрос и подвергали пытке, если он про-
поведовал безнравственность, в XIX веке мы сперва праздновали и превоз-
носили Оскара Уайльда за проповедь безнравственности, а потом бросили
его в тюрьму и сокрушили за то, что он посмел жить в согласии со своей про-
поведью. Можете долго спорить, какой век был более жестоким, но вполне
очевидно, который из них нелеп и непоследователен. По крайней мере, в
эпоху инквизиции люди не дошли до такого бесстыдства, чтобы поклоняться
в обществе человеку за те самые идеи, осуществление которых на практике
привело этого же человека в тюрьму5.
Если мы отказываемся обсуждать свои взгляды, цели и общие
представления, остается пускать в ход такие термины, как «про-
гресс», «успех», «преимущества», не слишком-то понимая, что
подразумеваем под этими словами мы сами, а тем более наши
собеседники. Поскольку философия оказалась под запретом,
толком нечего возразить оппоненту, который исходит из других
предпосылок, нежели наши. Так ли уж очевидно, что успех следует
отождествлять с «преуспеянием», а преуспеяние или благосостоя-
ние с приростом Национального Валового Продукта, увеличением
продолжительности жизни, выравниванием пропорции рождений
и смертей, с комфортом или мощностью новых ноутбуков? Об-
суждать предпосылки мы не согласны, что же делать, если кто-то
ставит их под вопрос? Воевать? И то вряд ли, ведь война сократит
НВП и ожидаемую продолжительность жизни, да и на комфорте
скажется негативно. «Средневековый человек знал, что общество
основано на определенной идее и за эту идею надо бороться»6.
Что бы сказал «средневековый человек» о людях, не желающих
ни бороться, ни спорить, потому что иметь собственные идеи —
дурной вкус? «Мыслимо ли в час беды призвать миллионы в бой
за Дерби или хотя бы выдоить налогоплательщиков ради Между-
народного Чемпионата по Гольфу?»7 Хотя, мне кажется, на худой
конец вместо принципов сойдут и Дерби с гольфом.
Или критики хотят сказать, что вообще-то не так уж плохо
исповедовать и защищать свое мировоззрение, вот только Честер-
тону этого делать не следует? Потому ли, что он — журналист
(хотя другим журналистам и популярным писателям, от Уэллса
до Гиббса, не возбраняется распространять свои идеи)? Или дело
в том, что Честертон писал повести и рассказы, которые вполне
благосклонно принимали те же критики (с литературной точки
зрения), и отсюда возникало недопонимание: когда мы читаем
рассказ, в нем может (а некоторые считают даже, что непременно
должна) возникать парадоксальная ситуация — автор защищает
12 Перевернутое время
Часть III. Темы
164
как раз то, на что нападает в сюжете рассказа, так что любые
философские выводы из художественного текста подлежат все
новым пересмотрам. Высоколобая публика охотнее приняла бы
Властелина колец, если бы допускалась хоть малейшая вероятность
правоты (хорошо, пусть частичной правоты) Сарумана, если бы
героизм Арагорна не был столь «нудно» безупречным. Может
быть, в том-то и заключается различие между «литературой» и
фольклором: в народных сказках двусмысленность не предусмо-
трена, Джек всегда убивает великана8. И не потому ли парадок-
сальный и сложный Человек, который был Четвергом многими
воспринимается как лучший роман Честертона? Есть и еще одно
предположение: возможно, нападки на Честертона вызваны тем
простым (и очень непростым) фактом, что он был христианином,
более того — католиком. Так и быть, позволительно выражать
свои атеистические убеждения, приверженность калифорнийской
разновидности дзен-буддизма или неоязычеству, поскольку эти
учения либо с легкостью признаются за «верные» (особенно ате-
изм) или же считаются пристойно-индивидуальными — их, мол,
не навязывают нам в качестве универсальной истины (анимизм, к
примеру). Нашим имплицитно подразумеваемым, хотя и непро-
работанным идеологиям эти философии не угрожают.
Опаснее всего те предпосылки, что остаются без обсуждения. Современ-
ные люди как бы и не замечают, что и романы, и газеты, которые они читают
(а некоторые даже пишут), битком набиты определенными предпосылками,
столь же догматическими, как любая догма. С некоторыми предпосылками я
соглашусь — скажем, я разделяю идеал всеобщего равенства, присутствую-
щий в любом романтическом сюжете от «Золушки» до «Оливера Твиста», и с
горячностью буду утверждать, что богатые своим презрением к бедности
оскорбляют Господа. С другими идеями я расхожусь начисто, например, с
причудливым изворотом столь же давней темы человеческого неравенства — о
нет, не классового, но расового. «Нордические» народы столь превосходят
«проклятых даго», что дюжина вооруженных до зубов испанских разбойников
обращается в бегство при виде одинокого джентльмена, освоившего военное
искусство и героическую доблесть где-нибудь на Уолл-стрит, в треволнениях
биржи. Но сейчас меня интересует не истинность этих предпосылок, а тот
загадочный факт, что они принимаются как аксиомы, их даже не раскры-
вают, а просто намекают на них и принимают их со всей естественностью
давней и скучной истины. Поскольку о них не рассуждают подробно, их не
отбрасывают как пропаганду, а ведь эти «предпосылки» по всем признакам
подпадают под «пропаганду»: они присущи определенной, совершенно не
обязательной для всех и каждого системе взглядов, и они распространяются
через популярную литературу. Единственное, чего с этими предпосылками
не делают — не формулируют их четко и недвусмысленно, так, чтобы с ними
Глава 16. Чудеса и религия
165
удалось поспорить. Не стану предъявлять писателям упреки за то, что они
вкладывают в свои рассказы философию, не стану упрекать их и за то, что
вымысел они используют для распространения своей философии. Но пусть
и нас не упрекают за это, а то ругать нас ругают, а нашу философию даже
разглядеть не удосужились9.
Научная фантастика обычно конституируется как нерелигиоз-
ный или, по крайней мере, антиклерикальный жанр, ведь основная
«предпосылка» этого жанра в том и заключается, что «наука» может
изучить вселенную и, по крайней мере отчасти, контролировать ее,
и если эта «наука» пока выходит за пределы наших возможностей
и даже современных теорий, будущее — за «учеными». Авторы
научной фантастики зачастую склонны мечтать о формировании
влиятельной научной элиты и сталкивать своих героев со злобной
клерикальной верхушкой. Иногда злые клирики используют науку
для обмана людей и ради утверждения своей власти; порой на долю
«клириков» выпадает более позитивная роль: они сохраняют на-
учные знания для будущей благой цели. Так нередко происходит
с «капсулами поколений» — космическими кораблями, в которых
небольшая группа людей отправляется к далеким звездам. В пути
сменяется множество поколений, и существует опасность утратить
знания, которые понадобятся в новом мире12. Если для клириков
существует какое-то оправдание, так то, что однажды они поделятся
своими знаниями или их результатами с последним поколением, с
теми, кому удалось добраться до звезд. Даже в тех вымышленных
вселенных, где остается место для «высших сил», эти силы — ком-
пьютеры или инопланетяне, и уж никак не боги и не ангелы, хотя
машины и пришельцы зачастую весьма смахивают на ангелов и
богов. Великолепный пример — недавно опубликованная трило-
гия Питера Гамильтона Пришествие ночи (Night's Dawn), в которой
все персонажи и сюжеты народной религии последовательно
обнаруживают свое «естественное» (точнее, машинное) проис-
хождение: духи, одержимость бесами, ангелы и даже всеведущий
Бог (буквально «бог из машины!). У Карда в Говорящем от имени
мертвых колонисты думают, будто они имеют дело с туземной
«религией» — поклонением деревьям, но выясняется, что туземцы
в старости превращаются в деревья, так что их «культ» на самом
деле — уважительная беседа со старейшинами. Итак, основные
предпосылки научной фантастики: тайна будет непременно рас-
крыта, никаких миров, кроме нашего, не существует, и наука спо-
собна добыть любые знания, в которых мы нуждаемся11.
12*
Часть III. Тс МЫ
166
Честертон не уставал напоминать, что принципиальный отказ
от чудес, от малейшей вероятности чуда, проистекает не из опыта,
а исключительно из материалистических предпосылок — точнее,
предрассудков. «Материалистам приходится отстаивать свои
взгляды против свидетельств всего мира», ибо свидетельства всего
мира подтверждают возможность чуда12. Источники, из которых
«строго научные» историки черпают свои сведения в попытках
написать секулярную историю, переполнены чудесами — и что
с ними делать, как не впустить их в текст? «Например, историки
пишут: "Монахи-фанатики считали возможным оповещать людей
о чудесах, творящихся у могилы Фомы Беккета". Почему бы им
не сказать: "Монахи-фанатики дошли до того, что приписали
убийство в соборе четырем рыцарям короля Генриха?"»13
Если мы считаем всех, кто повествует о чудесах, заведомыми
лжецами, с какой стати верить им, когда они излагают менее
«сверхъестественные», однако не менее удивительные события?
И можем ли мы быть до конца уверены, что «чудесное» не было
привычным и ожидаемым для конкретных обстоятельств, для того
времени? «Мир запутался в том, что возможно, что невозможно,
и никто не знает, какая научная гипотеза поддержит устарелое
суеверие»14. Давно известна главная проблема с такого рода аргу-
ментацией: если зафиксированные в летописях «чудеса» окажутся
в итоге «естественными», нам легче будет поверить в них, но в
результате они перестанут быть «чудесными», то есть указывать
на сверхъестественное вмешательство в рутинный порядок ве-
щей. Если чудеса Христа или святых окажутся на одном уровне с
«салонной игрой»15, то они могут поспособствовать расширению
наших знаний о законах (а более, о «меблировке») мира, но едва
ли стоит приписывать им трансцендентное значение — не более,
чем странностям выдуманного Гамильтоном космоса. Вся суть
чуда в том и состоит, что оно доказывает или хотя бы указывает:
природа допускает вмешательство извне именно потому, что к
природе все не сводится. «Человек верит или не верит, что огонь
может кого-то не сжечь, в зависимости от того, как объясняет он
себе само явление. Если огонь сжег девять прутьев из десяти, по-
тому что такова его природа, он сожжет и десятый. Если огонь
сжег девять прутьев, потому что такова Божья воля, Бог может
захотеть, чтобы десятый прут не сгорел»16. Этот принцип сам по
себе не без изъяна. Во-первых, с особой остротой встает проблема
происхождения зла: выходит, Бог не только попускает, но и ак-
Глава 16. Чудеса и религия
167
тивно «желает» всевозможные дурные последствия. Во-вторых,
уничтожается возможность что-либо прогнозировать: если «по-
следнее» объяснение любому явлению обнаруживается в том и
только в том, что так пожелал Бог (по причинам, о которых мы и
догадываться нем можем, не то что судить), то произойти может
все, что угодно, и в любой момент. В-третьих, сам Честертон не
отказывается от мысли, что каждая вещь обладает собственной
«природой», достойной внимания и уважения, и реально отли-
чается от всех остальных. Именно так он понимает церемонную
вежливость Франциска по отношению к брату Огню и тому по-
добным «природам». Если мы верим в индивидуальные и обла-
дающие собственной «природой» вещи, нельзя утверждать, будто
в каждом отдельном случае огонь жжет лишь потому, что этого
в данном случае пожелал Бог, и что с тем же успехом огонь мог
бы десятый прут не сжечь, а увлажнить. Разумеется, всемогущий
Господь мог бы так распорядиться — может же писатель, как
вздумается, тасовать своих персонажей — но такое творение ока-
залось бы ничтожным, персонажи — и непонятными, и скучными.
Подлинное творчество оставляет персонажам хотя бы частичную
свободу, так что они сами что-то привносят в свою судьбу (порой
что-то нежелательное!).
В пьесе «Сюрприз», написанной в 1932 году, Честертон попро-
бовал разыграть один и тот же сценарий заново: в первый раз все
выполняется строго согласно указаниям автора, а во второй, по
настоянию святого брата, — по желанию персонажей. Приходится
драматургу спуститься на уровень своих героев, чтобы помочь
им распутать их проблемы и прийти-таки к счастливому концу,
намеченному автором с самого начала.
Им дана свободная воля, они должны прожить свою жизнь... Теперь пьеса
принадлежит им. Помните, как вы говорили, что я мог бы вызвать из страны
грез гиппогрифа или еще какое-нибудь чудище? Смотрите — там, на сцене,
выступают самые чудовищные из всех чудищ мира, они колеблют землю пуще
драконов и химер — величайшие великаны, самый таинственные и страшные
существа, каких когда-либо выпускал из своих недр хаос. Прочь с дороги,
прочь с дороги! Это — живые люди!17
За исключением этой пьесы, откровенные «чудеса» Честертон
позволял себе только в романе Шар и крест. В других сюжетах
происходит порой нечто «чудесное» в том смысле, что чудом
является все и все заслуживает нашего изумления, однако лишь
в финале этого романа происходят события, которые не могли
Часть III. Темы
168
бы происходить, если бы на какой-то момент и ради благой цели
не перестала бы действовать обычная «природа» вещей — огня
и уязвимого для огня человеческого тела18. И даже тут чудо про-
исходит не из-за произвольного вмешательства автора в сюжет,
но кажется правдоподобным, ибо правдоподобен вымышленный
Честертоном святой. В других его книгах происходят «невероят-
ные», но не требующие вмешательства «свыше» события. В особен-
ности в своих детективных рассказах Честертон возражает против
«чудесных» объяснений, порой выдвигаемых персонажами или
ожидаемых от священника, отца Брауна. В этом аспекте Честертон
строго следует канонам жанра, хотя и сам еще не знает, что пишет
в особом «жанре» (как жанр «рассказ с объяснением» закрепили
журналы, и в особенности Гернсбек19). Более поздние христиан-
ские авторы научной фантастики позволяют себе нарушать эти
правила. С некоторой натяжкой космическую одиссею Льюиса
можно было бы истолковать в угоду его подлым персонажам —
бизнесмену и профессору: на Марсе они столкнулись с существа-
ми, более странными и более «прогрессивными», чем они могли
ожидать, причем деятельность этих существ, по всей видимости,
не ограничена поверхностью их планеты. Однако вполне можно
принять эти существа за особую форму жизни, за «макробов», как
их предлагается именовать в Мерзейшей мощи. Эрик Фрэнк Рассел
предпочел изобрести существа, внешне похожие на шаровую мол-
нию, а питаются они человеческими эмоциями и потому разводят
нас как домашний скот (Sinister barrier)20. Эти «шары» могут быть
уничтожены, как могут быть уничтожены духи и демоны Гамиль-
тона: если у человека найдется достаточно силы воли и разума,
чтобы противостоять их манипуляциям. Очевидно, это и есть
христианские «бесы», но столь же очевидно, что обитают они вне
христианской вселенной. Только в Переландре Льюис попытался
создать нечто отличное от жанра научной фантастики, хотя и здесь
он поэтически переосмысляет некоторые излюбленные мотивы
фантастики, например, создает морской мир и плавучие острова,
повторяющие колыхание океанской волны. Разумеется, все три
части космической трилогии Льюиса написаны в пику ставшим
уже общепринятым «канонам жанра»: нет, говорит Льюис, что бы
там ни воображали заблудшие профессора, на самом-то деле они
имеют дело с ангелами, в том числе с падшими ангелами. Вселен-
ная материалиста — лишь сколок с реального и большего мира, и
этим миром правит некто или нечто, заслуживающее поклонения.
Глава 16. Чудеса и религия
169
«Рационализация» духовного или «расследование» чудес, как
расследуется легенда о снежном человеке или Лох-Несском чудо-
вище, не вызывали симпатий у Честертона.
Ничего не имею против спиритизма, покуда он остается страстным и
доверчивым. Он сродни сексу и песне, великому эпосу и великим религиям,
всему героическому в человеке. Нет-нет, я не против спиритизма, пока он
верен себе, то есть духовен. Вот против научного спиритизма я возражаю
решительно. Вера прекрасна, прекрасна и любознательность, только путать
их не надо. В добрые варварские времена хватало на земле диких и кощун-
ственных верований, языческих богов ублажали непристойными плясками,
людоедством, кровью младенцев, но даже среди этих чудовищных религий
не нашлось столь извращенной, чтобы претендовать на исследование своего
божества. Вакханки не окликали друг друга: «Давайте-ка выясним, из чего
сделан наш бог виноделия». Они пили вино, получали удовольствие и молились
даровавшему эту радость богу. Христиане не предлагают: «А проведем-ка
эксперимент, чтобы получше разобраться с этим благим Богом!» — они воз-
любили благо и потому уже знают, что Бог есть. Все великие религии страстно
и поэтически превозносят те символы и, если угодно, тот «антураж», в которых
они совершают свои празднества — храм, цветные облачения, алтарь, паль-
мовые ветви, жертвенный огонь. Вера сделала эти предметы прекрасными,
вот почему верующих в любой момент могут упрекнуть в идолослужении21.
Из этих слов мы вполне можем сделать вывод, что многие тен-
денции научной фантастики показались бы Честертону столь же
неприемлемыми, как попытки препарировать романтическую
влюбленность или проверять с помощью экспериментов супру-
жескую верность. Человек, решившийся на такие эксперимен-
ты, — не влюбленный и не «верующий». Есть и на это ответ: мол,
влюбленный или верующий находится в особом психическом или
даже «психиатрическом» состоянии и потому трезво рассуждать
не может, а потому гораздо полезнее «холодный разум». Вот
только «холодный разум» тоже не так уж холоден — разум, не
хуже народной религии, полагается на вдохновение, убеждение,
воображение, на многое такое, что допускает гибкие истолкования
и не устраняет двусмыслицы. Специалисты по народной религии
заходят в своем скептицизме дальше, чем «рационалисты», именно
потому, что допускают (крайне редко) вероятность необъяснимых
тайн и, передохнув на этих тайнах, с тем большей готовностью
разоблачают все остальные. Религиозные ритуалы никогда не
удастся свести к «технологиям», действенным или бесполезным —
это возобновляемый, естественный для человека тип поведения, с
помощью которого он направляет или «канализирует» глубокие
Часть III. Темы
170
переживания. Многие молитвы не остаются без ответа, пусть этот
ответ и не подтверждается тестами Галтона22.
Сам Галтон не отрицал такие аспекты молитвы, как экспрес-
сивная и утешительная ее функции, зато предлагал собственную
альтернативу:
Уверенность в реальном общении с Богом, конечно же, укрепляет и
возвеселяет сердце, отвлекая его от сиюминутных забот; и эти блага не
ускользнут даже от тех, кто по соображениям своей совести скептически
относится к реальности этого общения — эти люди могут найти утешение в
несомненном факте единства и солидарности между ними и окружающим их
миром, пронизанным бесчисленными физическими законами, среди которых
не последний — закон наследственности. Этим людям ведомо, что они — итог
бесконечных веков, что они в родстве со всем существующим и что каждый
несет свою долю ответственности за формирование столь же бесконечного
будущего. Попытка приобщить наше воображение к столь величественной
идее во многом сходна с усилиями вступить в общение с Богом и ее воздей-
ствие на разум мыслителя во многом схоже с религиозным опытом. Должно
быть, не так возвеселяется при этом сердце, но эта мысль столь же сильно
облагораживает нашу решимость и дает нам нерушимый покой в преврат-
ностях жизни и в нависающей тени смерти23.
Нечто подобное космической религии сказывается и в массовом
увлечении научной фантастикой, в особенности «космологиче-
ской» разновидностью жанра. Приобщившись в воображении к
бесконечному будущему (если автор сделает его бесконечным),
мы несколько утешимся в кратковечности своей земной жизни.
Если воспринять эту идею чрезвычайно серьезно, «религиозно»,
мы окажемся способны на дела, на какие иначе и не отважились
бы, ведь «я могу скроить будущее по своей узкой мерке»24, и те,
кто работает «на будущее», реализует свои фантазии о контроле
над обществом или миром — с тем большей легкостью реализует
их, что их «религия» подсказывает, каким образом все должно
быть устроено. «Религией» я называю это в том смысле, что в эту
систему включаются идеалы и упования, заведомо не подлежащие
доказательству и превосходящие обычные привязанности. В дру-
гом смысле слова эта идеология глубоко иррелигиозна, ибо она при-
знает лишь свои собственные ценности и стандарты и ничьи иные.
Покуда Галтон рассчитывал «быть воедино» со всем миром,
другие мечтатели (быть может, наделенные более точным рели-
гиозным инстинктом) надеялись столкнуться с чем-то Другим.
«Мифология — это неустанный поиск»; молитва, соприродная
всему человечеству, настаивает на том, что бог должен быть, что
Глава 16. Чудеса и религия
171
молитва должна быть к кому-то обращена25. В романе Жив-человек
Иннокентий Смит отправляется в кругосветное путешествие, что-
бы заново «открыть» свой дом26, и в пути встречает четырех стерео-
типных иностранцев: француза, русского, китайца и американца.
Каждая из этих фигур представлена отдельно от общего фона и
воплощает «дух нации», как виделся он Честертону27. Француз —
это разум, который велит человеку согласовать свои желания с
вероятными условиями жизни, но он же и способность принимать
решения. Русский (действие происходит в 1912 году) — либераль-
ный интеллектуал, который желает (или ему так кажется) ходить
нехожеными тропами и совершать никем еще не совершенное,
порвать с прошлым и устремиться в будущее. Вот почему — по
мнению Смита — революция в России не имела успеха: успешная
революция — это реакция, возвращение домой. Китаец украшает
свой храм, приговаривая: «Пока люди не перестали в установлен-
ные дни воздавать приношения риса и пока они в установленные
часы возжигают светильники, не следует думать о том, есть боги
или нет. Дары умиротворяют — если не богов, то людей».28 Смит
извиняется перед китайцем за «правоту запада»: «Мы же, грубые,
вульгарные насильники, мы причинили вам столько обид, — какой
позор, что мы все же в конце концов правы... Мы правы, потому
что мы сомневаемся в законах и обрядах и уничтожаем их, но мы
не сомневаемся в нашем праве на уничтожение их. Вы живете
обрядами, мы живем верой».
Американец, в котором смешалась кровь ирландцев, испан-
цев и диких индейцев, вспоминает слова своей бабушки: «Все
мы в этом мире изгнанники, и ни одна земная обитель не может
излечить нас от священной тоски по истинному нашему дому, —
тоски, которая до гроба не дает нам покоя», однако и ему Смит
нашел достойный ответ: возлюбив один-единственный дом, нечто
«предметное, личное» — «зеленый фонарь и плетень» — человек
избежит опасности поклониться вечности, «небу и бездне».
Иными словами, от имени Смита Честертон отвергает и слиш-
ком рассудочный разум, и слишком буйный бунт (крайности
«француза» и «русского»). Он отказывается и от вечности обы-
чаев, и от вечности, лишенной корней. Привязанность должна
быть конкретной и позитивной, человек должен укорениться не
в открытом небе и не во «внутреннем огне», не в самом себе и не
в пустоте. Среди любимых Честертоном строк Блейка было и это
четверостишие из «Пророчеств невинности»:
Часть III. Ts МЫ
172
Тем, кто странствует в ночи,
Светят Господа лучи.
К тем, кто в странах дня живет,
Богочеловек грядет29.
Только такая религия, признающая наличие стандарта, не
принадлежащего нам самим, признающая Другого, есть традиция
человеческая. Но ее «человечность» не означает «облегченный»
или «комфортный» вариант.
Умный миссионер говорит, что дикари даровиты и нередко чисты серд-
цем. Это правда, но ведь не в этом суть! Миссионеры не видят, что у дикарей
очень часто есть вера, а у наших высокопоставленных людей никакой веры нет.
Они бы взвыли от ужаса, если б на миг ее узрели. Вера — страшная штука30.
Основанные только на этических принципах общества могут
задавать высокие стандарты и пробуждать прекрасные упования,
однако им и на ум не придет, что все они состоят «под судом» и
что каждый грех требует искупления. «Праведный преступник»
осознал все обиды и несправедливости, причиненные его отцом
в погоне за прибылью: «Страшный грабеж, страшная власть,
страшная победа. А страшнее всего было то, что я любил отца»31.
Вот почему «восторженный вор» поклялся искупить отцовские
преступления, навлечь на себя то наказание, которое по справед-
ливости заслужил отец. Обет в конце концов остался неисполнен-
ным: герой влюбился и вступил в брак, а о какой дисциплине и
правилах он заговаривает под конец рассказа — не вполне ясно.
Большинство читателей согласилось бы, вероятно, что такое по-
каяние не следует доводить до конца, — либо потому, что грех
не внушает нам такого отвращения, либо потому, что слишком
тяжким кажется наказание. Даже в таких ужасных культурах, как
ацтекская, где люди «очищались», нанося себе удары и проливая
потоки крови, а жизнь солнца поддерживали, принося ему в жерт-
ву вырванные из тел сердца, было нечто, созвучное человеческой
душе и утраченное в нынешнем «либеральном консенсусе»32: эти
люди поступали неправильно, однако были правы в своих пред-
ставлениях о реальности греха и необходимости искупления.
Из «национальных» грехов Англии Честертон чаще всего поми-
нает конфискацию монастырских землей, а далее огораживания,
в результате которых английские крестьяне лишились большей
части пахотной земли и прибежища в час нужды. В романе Воз-
вращение Дон Кихота предлагается вполне логичный выход (он
Глава 16. Чудеса и религия
173
же искупление): вернуть земли Богу. В цикле романов Роберта
Сильверберга Маджипур (Majipoor) вина человечества оказывается
еще более глубокой и давней: тысячелетия тому назад люди и не-
которые другие виды вторглись на планету, вытеснив живших на
Земле разумных существ. Один из персонажей романа чувствует,
как умножается давний долг, и полагает, что обрушивающиеся на
мир проблемы и катастрофы посланы «божеством», требующим
покаяния. Сюжет переносит «национальную травму» американ-
цев в фантастический мир, не обходится тут и без подтасовок:
ради достижения мира обиженные должны простить и получить
прощение. Хорошо хоть, что правители в этом романе проходят
через тяжкий опыт взлетов и падений, однако можно было бы
заставить их страдать поосновательнее!
В некоторых романах религия не то чтобы секуляризируется,
но «натурализируется», а если религия совпадает с «естествен-
ным», для греха места не остается. В других случаях религия
«символизируется»: читателю дают понять, что антураж научно-
фантастического романа представляет собой метафору, что не-
кая сила «не от мира сего» судит, искупает, прощает и спасает
нас. Такого рода символизм не отверг бы и Честертон, а вот «на-
турализация» религии вызывала у него серьезные возражения,
помимо уже приведенного аргумента: не следует смешивать веру
и любознательность — ни в их источниках, ни в их проявлениях.
Комментируя известное высказывание сэра Артура Кейта —
дескать, медицина доказала отсутствие бессмертной души (ага, а
космонавты в свой час докажут отсутствие Бога), Честертон по-
пытался определить границы научного знания:
«Если только мысль сэра Артура Кейта не исказили до неузна-
ваемости в передаче, выходит, он убежденно заявил, что духовная
жизнь прекращается вместе с физическими функциями организ-
ма, и ни один врач не может по чести и совести высказать иное
мнение. Хотя событие, именуемое «смертью», торжественно и
печально и его можно также назвать роковым, с какой стати мы
поручим судить об этом исключительно специалисту, да еще
специалисту по медицине? ... Подобные ссылки на «докторов»
и «специалистов» — блеф, мистификация чистой воды. Врач
утверждает, что вместе с телом угас и разум. Как он это докажет?
Тело перестало говорить, чихать, свистеть, дрыгаться, танцевать
джигу. Чтобы это заметить, особых медицинских знаний не требу-
ется. А вот насчет того, продолжает ли та энергия, тот принцип,
Часть III. Темы
174
который прежде заставлял это тело говорить и чихать, свистеть,
дрыгаться и танцевать джигу, — продолжает ли этот перводви-
гатель существовать на ином плане бытия, об этом «специалист»
знает не больше, чем любой обыватель. Когда на «специалистов»
находит отрезвление, как было это с бывшим хирургом Томасом
Генри Гексли, они признают, что ни их коллеги, ни простые люди
ничего тут сказать не могут. Признать свое незнание — разумно,
однако сэру Артуру Кейту не хочется его признавать. Он выступил
с публичным заявлением о смерти души вместе со смертью тела и
при этом зашел так далеко, что сослался на поддержку «любого
врача». С тем же успехом архитектор или строитель может отри-
цать существование четвертого измерения — на том лишь осно-
вании, что ему в работе хватает длины, ширины и высоты. Ну вот
к чему, поверяя столь сложный технический секрет, ссылаться на
инженеров и архитекторов? Всем нам известно, что в повседневной
жизни мы пользуемся тремя измерениями. Всякий, решившийся
на поиски четвертого измерения, сделает это вопреки общеизвест-
ной привычке довольствоваться тремя. Представьте себе, что некий
мыслитель в споре с метафизиком из школы Беркли — с теми, кто
считает материю иллюзией нашего разума, — возразит: «Я могу
сослаться на свидетельство опытного моряка: ему приходится
иметь дело с прочным железом и деревом и с мощными ударами
волн, он подтвердит, что все это вполне реально». Спрашивается,
к чему тут ссылаться на свидетельство моряка, если, во-первых, мы
и без моряка знаем, что все «материальные» вещи «материальны»,
и, во-вторых, философ рассуждает об их иллюзорности «совсем
не в этом смысле». И доводы «специалиста по медицине» в пользу
материализма ничем не отличаются от доводов обычных людей»33.
В глазах Честертона религия имеет не только эмоциональное и
выразительное «измерение», но также метафизическое. В нее вхо-
дит и «отношение» (чувство вины, восхищение, сопротивление), но
также и догма: если есть в этом мире еще что-то, помимо видимого
и материального, значит, есть что-то сверх нашего разума. «Зри-
мый порядок природы следует определенным путем, если ничто
этому не препятствует. Но этот факт не позволяет нам судить,
есть ли что-то еще, скрытое за видимым порядком, что могло бы
и воспрепятствовать ему. Этот вопрос в ведении философии или
метафизики, но никак не материалистической науки»34. Верующие
не доказывают свою веру в Бога на основании сверхъестественного
опыта, который неверующие могут либо объяснить естественными
Глава 16. Чудеса и религия
175
причинами, либо отмахнуться от него — нет, вера в Бога имеет
совершено другой смысл: она освобождает от рока, от убеждения,
что может и должно быть только так, как оно есть (вернее даже,
как нам оно кажется), от убеждения, что мир — закрытая система.
Акт освобождения сам по себе небезопасен; Честертон относился к
сомнениям идеалиста с большей тревогой, чем к сомнениям мате-
риалиста: ужасна, губительна ересь, утверждающая, что мы сами
выдумали этот мир, что любой из нас одинок, а все остальные ему
только мерещатся35. Любопытно, что ныне это сомнение унаследо-
вали верные материалисты: если наш опыт — лишь совокупность
неврологических реакций на материальные стимулы и если наме-
чается возможность целиком воссоздать виртуальную реальность
и подогнать ее под вкусы и предпочтения заказчика, то вполне
можно заключить, что почти всякий наш опыт уже есть виртуаль-
ное воспроизведение, к вящему удовольствию членов довольно-таки
замкнутого коллектива. Так ли, эдак ли — все равно мы спим и
видим сны36. И если эта концепция в первоначальном своем виде
еще могла быть сколько-нибудь «социальной», ей ничего не стоит
превратиться в кошмар, как только мы вообразим, что каждому
снится свой собственный сон и каждый в нем одинок (если вообще
существует такая вещь — «каждый»). «Звезды станут точками во
мгле его сознания, лицо матери — бессмысленным рисунком на
стене его камеры. А на дверях будет ужасная надпись: «Он верит
в себя»37.
Честертон верил, что Церковь сохранится и в будущем, каким
бы ни сложилось это будущее. Он не утверждал, что Церкви легко
будет переубедить всех, в особенности тех удивительных фана-
тиков, которые «жертвуют жизнью людей, чтобы опровергнуть
существование Бога»38, которые отрицают свободу воли и ответ-
ственность, тождество личности и способность разума постигать
истину. Фанатики останутся, и все же, говорит Честертон, «я вижу,
как, громыхая, мчится по векам колесница, дикая Истина правит
ею и тусклые ереси падают перед ней»39. Среди этих тусклых и
расползающихся во все стороны ересей Честертон предвидел
возвращение политеизма, то есть одновременного существования
множества несовместимых систем ценностей и мировоззрений40.
Иными словами, он предвидел наш постмодернизм, предвидел и
его падение: «Бунт современного бунтаря стал бессмыслен: восста-
вая против всего, он утратил право восстать против чего-либо»41.
Заключение
(Взадхо ф яфоигжуе
Совсем не всегда Честертон одобряет «взгляд в прошлое» и
попытки вывести настоящее и будущее из прошлого (или
свести будущее к прошлому). В одном из эссе Людской
смеси, которое так и названо: «Человек, который думал задом
наперед», Честертон противопоставляет «задний ход» более опти-
мистичному (в правильном смысле слова) взгляду:
Прежде всего давайте определимся, чего мы хотим на самом деле, не
оглядываясь на очередные предписания и постановления, не принимая во
внимание новейшие логические построения, не беспокоясь о пророчествах
социальных специалистов. Если нам нужна Британская империя, пусть и будет
Британская, а не русская, прусская, какая угодно, лишь бы империя. Если
решили дать женщинам права голоса, пусть это будут голоса женщин, а не
подделка, грубая, как мужская брань, скучная, как мужское делопроизводство.
Мы устремились к социализму — так к социализму же, к социальной систе-
ме, а не к огромным коммерческим компаниям. Когда портному заказывают
«построить пальто», он не станет обкарнывать полы, оттого что материи не
хватило, а велит заказчику принести отрез побольше. Так и государственный
деятель не должен приспосабливаться к обстоятельствам, он должен признать,
что эти обстоятельства его не устраивают. История — давнее древо с глубоко
ушедшими корнями; ствол ее толст и надежен, но верхние веточки малы и
хрупки, а мы-то сидим на самой вершине. Хватаясь — не за соломинку, так
за сучок — мы пытаемся склонить ствол по нашей прихоти: кому-то вздума-
лось преобразовать Англию, начав с отдаленной колонии, другой пытается
овладеть властью, а для начала — малым департаментом во второразрядном
министерстве, а еще лучше — отменить избирательную систему с помощью
всеобщего голосования. В пору всеобщей растерянности и смятения тот ис-
тинный мудрец, кто устоит перед соблазном тривиального триумфа и столь
же пошлого поражения, и тот счастлив (как прав был римский поэт!*), кто
видит корни вещей и событий.1
Здесь Честертон по-свойски разобрался со склонностью
большинства людей видеть только настоящие обстоятельства и
события, поддаваться сиюминутному желанию — все берутся
Felix qui potuit rerum cosnoscere causas — знаменитая строка Вергилия. Отдав
ею должное материалистической поэме Лукреция «О природе вещей», далее
он заявляет, что не менее блаженны скромные жители сел.
Заключение
177
распрямить кочергу или отменить ее, не пытаясь понять, почему
кочерга крива. В предпоследней главе цикла Поэт и безумцы Че-
стертон рисует еще более детальную — и оттого не менее пугаю-
щую — картину. Гейл спорит с подкупленным врачом, который
собирается объявить его безумцем и запереть в сумасшедший дом:
Я могу кое-что сказать и о вашем психологическом состоянии: «субъект»,
о чем бы он ни думал, думает вкось. Для вас нет центра, есть только размытые
края. Ваш недуг противоположен моему: если я превращаю кошку в тигра и
из мухи делаю слона, то ведь и вы не станете делать из кошки кошку, нет, вы
пойдете дальше — дальше назад — и постараетесь доказать, что она даже и не
кошка — так себе, ущербная кошка, умственно неполноценная кошка... Вещь
не существует для вас как Вещь. Нив чем, ни в чем вы не обретете оси — я
бы даже сказал, хребта — здравомыслия. Ваш космос лишен сердцевины...
Вы что угодно признаете ненормальным, ибо нормы для вас не существует2.
Второму в этой паре врачей Гейл говорит: не обладая даже
научным скептицизмом своего напарника, он видит одно — как
использовать к своей выгоде ту или иную вещь, как создать види-
мость. Но последствия этих двух «ненормальностей» одинаковы:
слепота к глубинной сути вещей. Нет смысла, нет и чести и уваже-
ния к свободе другого человека, подкупленные врачи с легкостью
подпишут приговор Гейлу. Им важна лишь видимость, любая вещь
и ситуация такова, какой назначат ей быть уполномоченные власти
(а при вынесении диагноза они сами — власть). Такая же постмо-
дернистская мания побуждает разумных с виду людей отрицать
холокост или еще как-нибудь пересматривать историю, хотя еще
проще было бы все забыть. Жаль, что Оруэлл не всегда понимал
Честертона: Честертон не менее решительно сопротивлялся тира-
нии, чем сам Оруэлл, и был столь же рациональным реалистом,
как он: «Мы должны воспринимать любое явление столь же объ-
ективно, как дерево, и понимать, что их существование не зависит
от нашего каприза. Не стоит пытаться преобразить предметы и
явления силой ума, как будто мы все колдуны и ведьмы»3.
Постмодернизм и материализм — неожиданная пара, но парой
они стали и часто выступают рука об руку. Материалист, после-
дователь дарвинизма, отрицает существование целевой причины
и архетипа в природе. Иными словами, нормы нет. Старинные
биологические теории и остатки собственного здравого смысла
подсказывают нам, что какие-то состояния бытия будут более
здоровыми или «естественными», нежели другие, что есть разные
виды существ и что каждому виду отведено собственное поприще.
Заключение
178
Но с точки зрения дарвинистов, как я уже говорил, «вид», а также
«раса» и другие классы, на которые мы привыкли делить живые
существа, представляет собой лишь сравнительно изолированную
группу, чья идентичность в качестве «вида» обусловлена лишь
исторической случайностью. Природных норм дарвинисты не
признают, а значит, с их точки зрения, нет и причины волновать-
ся о дурном обращении с живым существом или считать, что мы
поступаем «плохо», когда отказываем животному в возможности
жить «естественной» жизнью4. Жить с таким мировоззрением не-
легко; однако можно принять за ориентир собственные желания
или привычные определения, а к любой другой жизни относиться
как к «материалу», не имеющему ценности и даже реальности
сверх той, которой мы ее наделяем. Так и сомкнулся дарвиновский
материализм с постмодернизмом. Если нет реальных личностей
и норм, а есть лишь то, что исходит от «нас», почему бы и ведь-
мовством не заняться: сначала превратим все в «материал», затем
используем этот материал в своем сюжете.
Чистая страница вместо природы или истории — вот что застав-
ляет «современного человека читать задом наперед»5. Он пытается
изобрести то, что нужно не изобрести, но открыть. Честертон
предлагал воспользоваться иным, лучшим принципом:
Чтобы реформировать, а не деформировать, нужно соблюдать один
простой принцип, принцип, который, разумеется, назовут парадоксом. В
этих делах нужно руководствоваться весьма конкретным установлением или
законом. Наглядности ради скажем: поперек дороги возведена преграда,
поставлены ворота. Современный реформатор бодрой поступью подходит к
этой преграде и говорит: «Понятия не имею, зачем она тут торчит — долой
ее». Более разумный реформатор мог бы возразить: «Если вы не знаете, зачем
нужна эта вещь, нечего убирать ее — пойдите сперва и подумайте хорошень-
ко. Возвращайтесь, когда вы сумеете объяснить мне, зачем поставлена эта
преграда, и тогда я, может быть, позволю вам ее снести». Парадокс? скорее,
элементарный здравый смысл. Ворота и ограды не растут из земли сами по
себе. Вряд ли их построили во сне лунатики, и еще менее вероятно, чтобы эту
ограду возвели сбежавшие из сумасшедшего дома безумцы. Кто-то сделал это,
разумный человек, имевший на то разумные причины. Пока мы не поймем,
какую цель имел в виду строитель, нельзя судить о целесообразности этой
цели. Если мы с такой легкостью признаем нечто, созданное людьми, нашими
собратьями, во всем подобными нам, бессмысленным и в плохом смысле слова
«загадочным», то, скорее всего, мы попросту чего-то недосмотрели, недо-
думали. Иные реформаторы справились и с этой проблемой, объявив своих
предков глупцами — ну да, глупость передается по наследству. Для ясности
повторю еще раз: никто не смей ничего трогать в общественном укладе, пока
не постигнет историческую причину. Тот, кто знает, откуда взялось то или
Заключение
179
иное установление и каким задачам оно служит, вправе объявить эти задачи
дурными — изначально дурными или, возможно, они стали дурными со време-
нем или же со временем перестали быть актуальными. Но если рукотворная
преграда в глазах реформатора — чудище, неведомо откуда выскочившее на
его прямой и правильный путь, то уж простите — не сторонники традиций, а
наш реформатор страдает острой формой расстройства зрения6.
Этот подход Честертона тоже можно назвать «попятным ходом»,
но это куда более разумный способ передвижения. Поклонники
Спайка Миллигана оценят юмор Честертона—Честертон букваль-
но шел задом наперед к Рождеству, к истокам Рождества7. Историю
он также призывал читать «задом наперед», то есть выяснять, откуда
что взялось и зачем8. «Чтобы понять испанскую инквизицию, надо
понять прежде всего две совершенно неизвестные нам вещи — Ис-
панию и инквизицию»9. В данном конкретном случае — с инквизи-
цией — и во многих других в результате исследования мы узнаем об
опасностях, таящихся в том пути, который в ту пору (или в нашу)
казался правильным, заодно убедимся и в том, что для взявшего
неверное направление «первым подлинным шагом вперед станет
шаг назад»10. Отвечая на Очерки истории (Outline of History) Уэллса,
Честертон попытался представить себе, «каким чудищем человек
казался поначалу окружающему его миру»11. Исследуя историю
человечества (которую он заведомо предпочитал предыстории),
Честертон пытался постичь, как выглядела ситуация тогда, какие
мотивы и мировоззрения оказывали на человечество влияние в ту
пору: «Я говорил не раз о том, что хорошо бы повернуть время
вспять или представить себе хотя бы, что те или иные события —
впереди, а не позади»12. Он хотел отправиться вспять, в прошлое,
до той развилки, где были приняты судьбоносные решения или
произошли какие-то события, которые и привели нас к нынешнему,
кажущемуся теперь «нормальным» состоянию. «Если мы хотим,
чтобы рыцарство снова расцвело, надо найти его корень»13.
Мы не можем вернуться к прежнему укладу, как бы он ни был
нам по душе, но точное знание о том, как «оттуда» мы попали
«сюда», может помочь нам найти дальнейший путь и цель этого
пути. В Темные века люди оглядывались вспять — на Рим. «Чем
больше человеку удавалось удержать из прошлого, тем большей
свободой — законной и государственной — он обладал; чем охот-
нее склонялся он перед будущим, тем больше невежества и нера-
венства приходилось ему терпеть»14. Вместо «славного будущего»
Честертон пророчил «славное прошлое».
13 Перевернутое время
Заключение
180
Человека той эпохи можно сравнить с путником, оставившим за спиной
и вольные города, и даже вольные поля и приблизившимся к темному лесу.
Лес — весьма подходящая метафора, не только потому, что Европа и впрямь
сплошь поросла диким бором, который лишь изредка прорезала римская
дорога, но и потому, что в лесах собиралась та сила, что брала верх по мере
того, как сдавал римский порядок. Сила эта — волшебство или ведьмовство.
Вещи двоятся и отличаются от самих себя, животные ведут себя как люди (а
люди как животные, однако это не так удивительно, по мнению нынешних
моралистов). И когда мы вспоминаем тьму темных веков, очень важно понять,
что веку волшебства предшествовал век разума. С тех пор и поныне столп,
хранящий многоэтажное здание воображения, — это образ культурного ры-
царя посреди чар еще не укрощенного мира, это приключения нормального
человека в мире, который сошел с ума15.
В других случаях Честертон выражал гораздо меньше симпатий
имперскому Риму и предпочитал поговорить о том, как на закате
империи огромные рабовладельческие имения превращались в
феодальную крепостническую систему, из которой в итоге родит-
ся свободное крестьянство. Во время войны воспоминания о Риме
стали ему дороги, ибо с их помощью он противостоял «тевтонскому
мифу»: дескать, варварские германские племена принесли упадоч-
ническому югу свободу и здравый смысл16. Надо признаться, образ
цивилизованного мира, надежно защищенного от вторжений и хотя
бы отчасти свободного, вдохновил наших прадедов в той борьбе.
Стоит ли упрекать нас за то, что мы смотрим на прошлое сквозь
розоватые очки — нам приходится, ибо дневной свет померк.
Образ «улучшенного прошлого» не чужд и более поздним
фантастам, авторам постапокалиптических сюжетов, в которых
горстка выживших оглядывается на теперешнюю нашу жизнь с по-
чтительным изумлением или хотя бы ностальгически. Разумеется,
многие события и образы настоящего предстанут тогда в ином свете,
подобно тому как бритты оглядывались назад и смутно различали
образ закованного в латы всадника, спасавшего их от драконов и
набегов с севера. В современной фантастике, особенно в той, что
окрашена страхом перед атомной бомбой, весьма размножились
животные, похожие на людей, и люди, похожие на животных. В
лесах будущего вновь появляются маги и мутанты, тайные клады и
забытое ведовство. Если «нормальному человеку» доведется бродить
среди чудес и чудовищ, что под держит его, если не память и миф об
утерянном благе и упование возродить эти благие воспоминания?
Джон Краули неоднократно использует эти жанровые приемы и
выходит за их пределы (Engine Summer; Little, Big). Но эти «визиты в
будущее» — тоже род напоминаний, сказал бы Честертон.
Заключение
181
Конец света уже наступил давно,
В тот момент, когда мир распустил шнурки,
Когда Рим тонул в экскрементах рабов,
А солнце в море совершало нырки,
Когда с разных концов круглой Земли,
Освещая пожарами путь,
По всем дорогам, ведущим в Рим,
Шли люди с лицами, похожими на блин,
Раз увидеть — уже не уснуть17.
Эпоха после заката Рима была столь же темной, как периоды
после падения более древних цивилизаций. Что осталось нам
от тех эпох? Одни только чудища. Если же от Греции и Рима
уцелело существенно больше, в этом, напоминает Честертон,
заслуга Церкви, которая, подобно Робинзону Крузо, спаслась от
кораблекрушения и что-то вынесла на берег18. Он верил также,
что Церковь переживет и закат нашей нынешней цивилизации и
что-то сохранит от нее. Его убеждение разделяли более поздние
авторы, например, Уолтер Миллер Гимн Лейбовицу. Выжившие
(как и мы) лишь изредка будут оглядываться в прошлое, а потому
составят неправильное мнение об окружающих вещах и установ-
лениях, однако глупо было бы огулом отказываться от всего лишь
потому, что «это непонятно и устарело». Да и сейчас, пока еще
не грянула катастрофа, мы находимся в таком же положении: не
ведаем, откуда пришли и зачем, а потому, сами того не понимая,
крушим законы и обычаи, которые могли бы нас спасти.
Почти в каждом политическом диспуте своего времени Честер-
тон оказывался радикалом — радикалом и популистом, по словам
Кэновена. Он выступал против империалистической Бурской
войны, против коррупции на верхах19, в пору всеобщей забастов-
ки — против землевладельцев, против трусливых уступок Пруссии.
В романах и рассказах он задевал также Ганноверскую династию,
да и вообще не слишком потрафлял монархам. Тем не менее этот
«радикализм» основан на сугубо «консервативном» мировоззре-
нии — на убеждении, что в прошлом нам удавалось порой нащу-
пать правильный путь, с которого потом мы сбивались. Честертон
понимал, что в управлении страной нужно как-то уравновесить
«реставрацию» с «инновациями» и что оба направления могут по-
ощрять коррупцию. В упомянутом выше споре «Гуджа» и «Худжа»
конечный итог их филантропической затеи /строительства небоскребов на
месте трущоб/ был таков: один решился защищать трущобы (ей-богу, не
13*
Заключение
182
имевшие право на существование) и домовладельцев (имевших еще меньше
прав на существование), а его оппонент обожествил бараки и трубы и покло-
нился отчаянию. Гудж ныне старый, продажный и подагрический тори... Но
и Худж не так уж блажен, этот тощий вегетарианец с острой седой бородкой
и неестественно непринужденной улыбкой, который все сулит нам отдых и
покой в огромном общем дортуаре и живет в «Городе-Саде», словно его за-
были изгнать — или призвать20.
«Лично я не стою ни за Гуджа, ни за Худжа, — писал далее
Честертон. — На мой взгляд, заблуждения обоих досточтимых и
достойных джентльменов проистекают... из того факта, что ни
Худж, ни Гудж ни разу не задумались о том, в каких домах хотели
бы жить сами люди». Итак, оба достойных джентльмена забыли
«оглянуться назад» в «правильном», с точки зрения Честертона,
смысле слова, то есть выявить истинные причины современного
положения дел. Худж хотя бы «оглядывался», ибо он негодовал,
но оба в итоге пытаются приспособить не обстоятельства к людям,
а людей к обстоятельствам. Такое направление мыслей было, как
полагает Честертон, задано дарвинизмом и уже «противопоставля-
лось Французской революции»: «Берк думает, что человек должен
приспосабливаться ко всему, словно животное, а не пытаться все
изменить, как подобает ангелу»21.
Но, будучи радикалом, взывая к радикальным переменам,
которые уничтожили бы современное ему зло и несправедливо-
сти, мог ли Честертон отказаться от попытки увидеть будущее,
в котором наступит царство справедливости? Если высшая и
абстрактная справедливость не подлежит воплощению, выходит,
даже частичные реформы невозможны? Если идеал недостижим
или, буде мы его достигнем, неузнаваем как идеал, как же мы
будем продвигаться в нужном направлении? «Прогресс — ряд
сравнительных степеней без превосходной»22. Может показаться,
судя по другим замечаниям Честертона, что с нас довольно удо-
влетворения простых и понятных человеческих потребностей и
полезнее будет забыть утопические мечты о полном торжестве
справедливости, о том, чтобы каждый получил свое. Как можно
исправить грабежи и неправое присвоение собственности, если
делом исправления должны заняться те самые люди, кто именно
благодаря такой расторопности своих предков ныне обладает
властью? Попытки искупить или исправить зло обрываются на
первом же поколении после «виновника» — он же «основополож-
ник» — а там и забываются23. И даже если бы удалось установить
полную социальную справедливость, как долго просуществовала
Заключение
183
бы эта система? «История... сплошь недостроенные виллы разо-
рившихся богачей»24. А также: «Мы живем на обломках погибших
цивилизаций: не могли бы вы сказать, что такого особенно бес-
смертного в вашей теперешней?»25
Дайте оптимистический ответ на этот вопрос, и вы покончите с
теми доводами против пророчеств, которые я цитировал в начале
этой книги. Честертон низвел футурологическую фантастику до
абсурда, напомнив нам, что свиньи не растут превыше слонов26, что
изменения редко бывают линейными и «прогрессивными». Всякая
линия развития упирается в свой предел, высокая волна рассыпается
пеной. «Вся суть эволюции (и другой сути не отыщешь) в том, что
ни одно государство не станет никогда идеальным и совершенным,
ибо в нем всегда будут оставаться некие пережитки и атавизмы, а
также присутствовать те органы, чья польза еще не вполне осозна-
на»27. И все же, быть может, нам удастся отыскать такие вещи или
аспекты действительности, которые прогрессируют со временем
(или, по крайней мере, прогрессировали до сих пор). К примеру,
население Земли, несмотря на периодические катастрофы вроде
Черной смерти, продолжает расти. Неуклонно возрастает и научное
знание, особенно с тех пор, как оно превратилось в систему, поддер-
живаемую государственными фондами. На протяжении многих лет,
вопреки пророчествам, что все это вот-вот «лопнет», компьютерное
оснащение мира уд ваивается каждые полтора года28. Мировое со-
общество, отмененное было Реформацией, растет и укрепляется.
Локальные тенденции? Как-то очень удачно подкрепляются они
мифологией: вместо замкнутого и устойчивого космоса или цикли-
ческой, возвращающейся на круги своя вселенной, современные
специалисты (разумеется, на основании самых современных теорий)
придумали «вечно» расширяющуюся вселенную, где не иссякнут
места обитания — придется лишь найти новые источники энер-
гии, когда закончатся планеты, а потом звезды, а там, глядишь, и
черные дыры. Неохота мне возрождать агрессивные подростковые
фантазии насчет «покорения галактик», однако и я вполне могу
себе представить, как наши потомки постепенно расползаются по
расползающемуся космосу и нет этому конца.
Другое дело, какими будут эти самые потомки. Один из авторов
научной фантастики, Вернон Виндж, утверждал29, что мы прибли-
жаемся к «социальной сингулярности» — точке, за которой невоз-
можны никакие экстраполяции, ибо наступит нечто небывалое и
не имеющее аналогов. Возрастание совокупной мощи компьютеров
Заключение
184
и новых средств связи как раз и приводят к невозможности про-
должить прямые линии за эту точку. Некие формы «сверхчелове-
ческого разума», либо гибридные, либо полностью искусственные,
изменят привычные правила. Принципиальной невообразимое™
будущего вполне соответствует загадочное молчание космоса, где
мы надеялись отыскать иные формы разума с их особой историей
и надеждами. Попытки вообразить нечто по природе своей нево-
образимое зачастую приводят к проектам коллективистского или
«сотового» будущего, как, например, у Кларка: сверхразум или
глобальная компьютерная система использует биологические мозги
в качестве локальных процессоров30. Есть и более приятные (зато
менее правдоподобные) сценарии: вселенная дозволяет нам пребы-
вать в состоянии благополучия и «психологической стабильности»,
занимаясь своими делами и увлечениями31. Но тут-то и дают о себе
знать «сомнения материалиста»: чем вероятнее становится буду-
щее во власти Сверхразума, глобальной компьютерной системы с
неограниченными возможностями, техносферы, подчиняющейся
нашим потребностям, тем скорее нынешний наш опыт превра-
щается в сон, виртуальную реальность, игру. И еще один довод
в пользу призрачности или «виртуальности» нашего бытия: судя
по всему, мы стоим на грани гибели или преображения, а именно
такие времена интереснее всего воспроизводить и тиражировать
в бесчисленных копиях для увеселения или укрепления духа пре-
взошедших человеческую участь бессмертных. «Будь человечество
нераздельно, оно бы давно уже рухнуло под бременем совокупной
верности, под тяжестью общего героизма, под страшным гнетом
человеческого достоинства. Но вышним произволением души
людские так разобщены, что судят друг о друге вчуже»32.
Бог, вечный и бесконечный, может вместить в себя все противо-
речия, но ограниченный разум — человеческий или сверхчелове-
ческий — лишь разделится в себе и создаст или воссоздаст нечто
вроде нашего мира.
Тест Честертона — «твердые камни и жестокие факты, тернии,
преграды, долгие годы и пустые дни»33 — тут, пожалуй, недостато-
чен. Все же наша жизнь может оказаться вымыслом или сном при
условии, что выдумщики и сновидцы не мы, а кто-то другой. Или
же мы проживаем тот опыт, который «мы сами» себе выбрали, но
причины, по которым мы сделали выбор, забыты — остались лишь
образы или символы34. Нам не дано судить или обсуждать другой
мир, фантазию, выходящую за пределы «социальной сингуляр-
Заключение
185
ности» или устремляющуюся прямиком в небеса. Мы и говорить
толком не можем об этом, не можем и забыть.
«Человечество от века мечтало о счастливой расе людей, свобод-
ной, творческой, избавленной от тревог — где-нибудь на райских
островах или в небесном граде, или же это не обычные люди, но
эльфы, полубоги, граждане Атлантиды»35. Теперь мы воображаем
уже не параллельный мир и не исконное состояние человечества,
но своих отдаленных потомков, причем они, подобно эльфам и
феям Шекспира, превращаются в наших родителей и авторов, они
придумали нас. То, что мы знаем о «внешнем» Честертоне, лондон-
це начала XX века, не должно заслонить от нас его внутренний мир,
его мечты и кошмары. Не следует думать, что «роль» лондонца
начала XX века так уж радовала его. «Мы живем не в том мире...
И счастье наше, что мы не подходим к этому миру, а он к нам.
Откуда мы явились? Неведомо, и путь утрачен»36. В более ранней
книге он писал: «Мной овладело смутное и сильное чувство: все
хорошее — остаток, который надо беречь и ценить, как осколок
давнего крушения. Человек спас свое добро, как Крузо — свое,
после крушения. Так я чувствовал, и век не сочувствовал мне»37.
Обратный путь не должен превращаться в бесполезные мета-
ния, нарушение всех границ, отказ от того блага, что у нас есть.
Нам была поручена миссия (хорошо, пусть мы сами возложили
ее на себя): жить своей жизнью, разбираться с теми реальными и
конкретными обстоятельствами, в которых мы оказались, даже
если мы подозреваем в них фантомы. Честертон верил: когда мы
проснемся, то увидим цельные сущности того, что ныне имеем
лишь в частичных и искаженных образах. Покуда мы видим не-
четко, но из этого не следует, будто мы должны пренебречь теми
тонкостями и различиями, какие удается разглядеть.
Есть и другой вариант: не признавать наш опыт сном и не верить
в существенное будущее по ту сторону человеческой природы. «Мы
живем на обломках погибших цивилизаций: что такого особенно
бессмертного в вашей теперешней?»38 И если наше время коротко,
нам опять-таки лучше будет последовать совету Честертона и не
привязываться чересчур сильно к «будущему». Не следует, однако,
и с тупым спокойствием принимать все нынешнее и покорствовать
лишь своим собственным не до конца понятым желаниям.
Покуда дерево для нас — простой и примитивный факт — объект, при-
родой и разумом предназначенный для питания жирафа, как принять его с
Заключение
186
должным изумлением? Но стоит вглядеться в эту противоестественную, до
самых небес вознесшуюся волну жизнедающей земли —одним лишь взмахом,
не какой-либо разумной причиной вознесшуюся — и мы сорвем себя шляпы
и поклонимся Садовнику. Во всем должно увидеть сокрытую сторону, паче
же всего — в Луне, покровительнице чепухи. С «обратной стороны» птица —
это сорвавшийся со стебля цветок, человек — восставшее на задние лапы
четвероногое, дом — гигантская шляпа, укрывшая былое четвероногое от
солнца, стул — четвероногая подпорка для калеки о двух ногах. Душа и чудо
питаются оборотной стороной вещей. В величайшей религиозной поэме (из
всех, что нам известны), в Книге Иова, отчаявшегося утешили не разумные
доводы (рационализм XVIII постарался бы убедить страдальца в разумности
мироустройства и благосклонности Творца — и не преуспел бы), но потрясаю-
щий образ бегемота и левиафана, свободной, разгулявшейся Бессмыслицы39.
Полет на Луну был важен и необходим: оттуда человек смог
оглянуться на Землю и увидеть ее — единственной во вселенной,
необычной, прекрасной и хрупкой40. В этом же заключается и несо-
мненная польза футурологии и альтернативной истории: давайте
оглянемся на «здесь и сейчас» и увидим все заново, как увидел бы
этот человек с Луны41. Оглянемся на свое прошлое, увидим свой
путь с другого конца:
Деревья высоки, а трава не вышла ростом — так выглядит мир с точки
зрения нашего роста, локтя и фута, которым мы мерим. Но если дух осво-
бодится хоть на миг от сиюминутной меры, трава обернется бесконечным
лесом, и стрекозы покажутся драконами, камешки на дороги вырастут в на-
громожденные друг на друга горные хребты, васильки и ромашки — словно
пестрый фейерверк над этим лесом, колокольчики склоняются над миром,
словно далекие планеты и звезды. Промеж двух жердей частокола вместится
несколько дивных и новых пейзажей: то пустыня, где встретится разве что
уродливый кривоватый валун, то волшебный лес, древоцветы сливаются над
головой в радугу или пышный закат; а вот и море с чудовищами, каких и
Данте не измыслил бы. Так видит человек, впавший в детство — тот, кто не
убоится стать маленьким. А премудрость все растет да надувается величием
и честолюбием, так что для нее уж и звезды маловаты. Миры в ничтожестве
своем обрушиваются и гибнут, но таинственная, живая жизнь обычных вещей
столь же далека от этой премудрости, как жизнь инфузорий от простака, не
вооруженного микроскопом. Голова его возносится к пустым небесам, он ищет
новые галактики и тут же забывает о них, обнаруживает вселенные и пре-
небрегает ими. Не в росте упоение и удивление, а в умении видеть вещи как
они есть — романтические ромашки, величественные васильки, диковинные
древоцветы и приключения Одиссея в соседней луже. Тогда и пылинки пока-
жутся обломками храма, и чертополох вспыхнет, что твои осколки звезд — и
все это величественное видение погибнет с последним из смиренных42.
Научная фантастика может помочь нам увидеть «вещи как они
есть», а может увести нас в ложном направлении, к нагроможде-
Заключение
187
нию бесконечностей. На мой вкус, лучше пишут те авторы, кто
испытал на себе влияние Честертона или хотя бы заметил его.
Ими, этими авторами, исполняется одна из главных задач рели-
гии: «Религия вручает нам небывалый, на самое себя обращенный
телескоп, дабы увидели мы ту звезду, на которой обитаем, ведь
для глаз и разума обычного человека мир наш потерян, как Эдем,
погребен под толщей вод, как Атлантида»43.
Честертонианская научная фантастика — это отрасль «ро-
мантического реализма», научившегося ценить обычную, даже
вульгарную человеческую природу, тот сложный и дивный мир,
где мы — о да, чудом! — живем и дышим. И нет у этой литерату-
ры иной задачи, кроме как напоминать нам, «как человек бывает
велик и прекрасен в обстоятельствах, совершенно чуждых и даже
противоположных нашим»44.
Вот почему Диккенс умел с такою мрачной точностью оживить самый
темный, самый скучный уголок Лондона. В его описаниях есть детали — окно,
перила, замочная скважина, — которые наделены какой-то бесовской жизнью.
Они реальней, чем здесь, наяву. Такого реализма нет в реальности, это — невы-
носимый реализм сна. Научиться ему можно не наблюдая, а мечтательно бродя.
Сам Диккенс прекрасно показал, как эти мелочи сновиденья овладевали им, когда
он о них не думал. Рассказывая о кофейнях, в которых он укрывался в те тяжкие
дни, он говорит об одной на Сент-Мартинс-лейн: «Я помню только, что она была
неподалеку от церкви и на дверях ее висела овальная стеклянная вывеска с над-
писью «Кофейная». И теперь, как только я вхожу в совсем другие кафе и вижу
такую надпись, я читаю ее наоборот — «Яанйефок», как читал тогда, и содрогаюсь
от волненья». Дивное слово Яанйефок — девиз истинного реализма, образец
закона, гласящего, что нередко фантастичней всего бывает подлинный факт45.
Умение видеть задом наперед или вверх ногами46 необходимо,
чтобы вернуть ощущение чуда бытия. И пусть Честертона то и
дело именуют «мастером парадокса»47, сам он вовсе не стремился
к такой славе.
Если бы Бернард Шоу вправду зарабатывал на жизнь парадоксами, он стал
бы обычнейшим миллионером, потому что с его умственной активностью он
мог бы изобретать парадокс каждые шесть минут. Это так же легко, как лгать,
ведь это и есть ложь. Правда же в том, что Бернард Шоу не может солгать,
если не примет ложь за правду. И я стеснен теми же невыносимыми узами.
Я в жизни не сказал ничего, что считал бы только забавным, хотя, конечно, у
меня есть нормальное тщеславие, и я могу счесть забавным то, что сказал я...
Человек ищет истину, но иногда его просто тянет к истинам причудливым48.
То, что его критики принимали за «упорство в парадоксах», для
Честертона было лишь способом наблюдения жизни — довольно
Заключение
188
распространенная среди мыслителей болезнь, и не всегда ее
удается вылечить или вытравить образованием. Очевидное сверх
всякой меры озадачивает их. Что ж это за чудо такое — жить, ду-
мать, чувствовать? Что есть время, пространство, материя? Почему
вечерами темнеет небо? Откуда ты знаешь, бодрствуешь ты или
спишь? И чего ради мы надеемся найти ответы и прижиться среди
людей, которые даже вопросов не замечают? Есть хоть какой-то
смысл в длинных словах, которые вылетают из уст проповедников,
политиков и ученых?
Полезно хоть разок выразить свое мнение короткими словами. Если вы
говорите: «Социальная значимость приговора на срок, зависящий от поведе-
ния заключенного, признается всеми юристами как составная часть нашей
социальной эволюции к гуманному и вполне научному взгляду на природу на-
казания», — вы можете рассуждать часами, ни разу не потревожив свое серое
вещество. Но если вы начнете так: «Я хочу, чтобы Джонс сидел, а Браун решал,
когда ему выйти на волю», — вы с ужасом обнаружите, что надо думать49.
Уже Аристотель сформулировал: философия начинается с
удивления50 и продолжается попыткой устоять на земле, сознавая
при этом, что земля — лишь один из миров. Тут нам могут весьма
пригодиться фантасты, в особенности «честертонианцы». «Глав-
ная проблема философии, — напоминает нам Честертон, — как
может диковинный космический город с многоногими жителями,
чудовищными древними светильниками — как может этот мир
дать нам и восторг перед чужим городом и тот покой, ту честь,
которую дает нам родной город?»51 Честертон искал ответ и нашел
его — поэтический, риторический, рассыпавшийся множеством
сюжетов, не поддающийся пересказу и формулировке и все же —
прекрасный:
Истина становится догмой в тот момент, когда ее подвергают сомнению.
Было время — мы, либералы, относились к либерализму легко, ибо он был
чем-то очевидным. Теперь с ним спорят, и либерализм стал свирепой верой...
Великое наступление на разум неостановимо. Отрицается все, а потому все
становится верой. Вы можете отрицать камни и оставаться разумным — при-
митесь с пеной у рта доказывать, что камни существуют, и выйдет религи-
озное учение. Рациональная гипотеза предполагает, что все мы сновидцы,
мистическое здравомыслие утверждает, что мы давно проснулись... Во
имя чего сражаемся? Не только за дивные добродетели и здравомыслие
человеческой жизни, но даже за огромную отвергнутую вселенную, Факт,
нахально глядящий нам в глаза. С неведомой прежде отвагой взираем мы на
лишившуюся признания траву и померкшие в сознании философов небеса.
О да, мы видели — и все же уверовали52.
Примечания
Предисловие
1 Michael Coren, The Man Who Was Chesterton (London: Cape, 1989), p. 146; J. D. Co-
ates, Chesterton and the Edwardian Cultural Crisis (Hull: Hull University Press, 1984),
p. 62. Кафедра досталась Джону Чертону Коллинзу (1848-1908), отважному
журналисту, который питал особый интерес к нераскрытым преступлениям.
2 Maisie Ward, Gilbert Keith Chesterton (aka GKC) (London: Sheed&Ward, 1944),
p. 525.
3 Cm. John O'Connor, Father Brown on Chesterton (London: Frederick Muller Ltd.,
1937), p. 36: «Он никогда не забывал прочитанное или услышанное в разговоре,
зато никогда не помнил числа и дня и часто сомневался, предстоит ли ему еще
пообедать». О'Коннор (1870-1952) послужил прототипом для отца Брауна.
4 Heretics (New York: John Lane, 1905), p. 104 ff. («Омар Хайям и лоза вино-
градная», пер. Н. Трауберг. См. Maisie Ward, Return to Chesterton (London:
Sheed&Ward, 1952), pp. 134 f. О персидском математике, умершем в 1186 году,
Честертон практически ничего не знает; речь идет о «Рубайят Омара Хайяма»,
сочиненных Эдуардом Фицджеральдом по мотивам средневековой персидской
поэзии в 1859, см. Mehdi Aminrazavi, The Wine of Wisdom: The Life, Poetry and
Philosophy of Omar Khayyam (Oxford: Oneworld, 2005) и прекрасную рецензию:
Robert Irwin, 'Omar's Metamorphoses" in: Times Literary Supplement, December 23
и 30, pp. 10-11.
5 Полемику Честертона с Инжем см. "The New Theologian" in A Miscellany of Men
(London: Methuen, 1912) и некоторые главы The Thing (London: Sheed & Ward,
1929; Вот это, пер. H. Трауберг). Заблуждения Инжа в глазах Честертона за-
ключались главным образом в защите евгеники и оппозиции как лейборизму,
так и католицизму.
Введение
1 Дж. Б. Шоу (1856-1950) — драматург, участник публичных дебатов, поборник
вегетарианства и социализма. Его пьесы «Назад к Мафусаилу» (1922) и «Теле-
жка с яблоками» (1929) оказали некоторое влияние на развитие научной фан-
тастики. Хилари Беллок (1870-1953) обратился к литературной полемике после
того, как разочаровался в парламентской политике, но в историю литературы
вошел благодаря сборнику A Bad Child's Book of Beasts (1898). Ближайший друг
Честертона, хотя и менее его одаренный талантом дружить.
2
"Notes on Nationalism", Collected Essays, Journalism and Letters of George Orwell, vol.
3, As I Please 1943-45, ed. S. Orwell and I. Angus (Harmondsworth: Penguin, 1970),
p. 415. Из ненависти к Честертону Оруэлл делал нелепейшие заявления, к при-
Примечания
190
меру, будто Честертон считает чаепитие варварским обычаем (1937; The Road to
Wigan Pier (London: Penguin, 1962), p. 165). Единственный повод для подобного
высказывания — песня из Перелетного кабака (в свое время «Дейли Ньюс» и
другие газеты сочли эту песню выпадом против компании «Кэдбери»; см. Au-
tobiography, р. 251; Ward, GKC, р. 255). Оруэлл (1903-1950, настоящее имя Эрик
Блэр) родился в Индии. К изумлению своих друзей-троцкистов и вопреки лич-
ной антипатии, пробивавшейся в его отзывах о Честертоне, Оруэлл поддержал
политическую программу газеты G.K. Weekly, то есть дистрибутизм; см. Ber-
nard Crick, George Orwell: A Life (1980; London: Penguin, 1992), p. 270, цитируется
у Joseph Pearse, Wisdom and Innocence (London: Hodder & Stoughton, 1996), p. 364.
Co своей стороны Честертон мог бы подписаться под многими суждениями
Оруэлла в Дороге на Уиган-Пирс. Отчет Оруэлла о жизни среди бедняков (ко-
торых он ненавидел подсознательно, хотя защищал их из принципа), Down and
Out in London and Paris (1930; Фунты лиха в Париже и Лондоне) не был первым
опытом подобного рода. Невестка Честертона, Ада Джонс (1862-?) в 1926 году
опубликовала книгу In Darkest London (London: Stanley Paul & Co), основанную
на более кратком, но для женщины более опасном эксперименте.
о
См. David Langford, "Digging Up the Future: On GK Chesterton", впервые опу-
бликовано в Vector 100 (1980) и в дополненном виде под заголовком Up through
an Empty House of Stars (Holicong, PA: Cosmos Books, 2003). Лэнгфорд написал
альтернативную историю, в которой Честертон выступает основоположником
НФ: "The Spear of the Sun", in: David G. Hartwell, ed., Years best SF 2 New York:
Eos, 1997). См. также Cherith Baldry, "G. K. Chesterton: The SF Writer That Time
Forgot", Vector (February/March 1994).
4 Святой Фома Аквинский, пер. Н. Трауберг. St. Thomas Aquinas (London:Hodder
& Stoughton, 1933), p. 28. Более подробное описание этого воображаемого эпи-
зода (перенесенного на воображаемую планету Венеру) превратилось в роман
Клайва Льюиса Переландра или Путешествие на Венеру (С. S. Lewis, Perelandra,
John London: Lane, 1943).
5 "The Medieval Villain", in Miscellany of Men. Возможно, Честертон имел в виду
Фому Аквинского, хотя рассуждения Фомы о мире без грехопадения (Summa
Theologiae la, q. 96 ff) не отличается такой детальностью описаний. Отметим,
что в этом мире секс вовсе не отменяется и доставляет большое наслаждение,
никто и не помышляет о половом воздержании (то же думает и Августин, см.
О граде Божьем 14; 23-26), дети рождаются естественным способом, сохраняет-
ся иерархия и короли. Дунс Скотт (1265-1308) задумывался над бытием таких
чистых «возможностей» (possibilia) в разуме Бога. За консультацию по этим
вопросам приношу благодарность Патрику Тонеру из Университета Вирджи-
нии.
6 Ортодоксия, гл. 4 «Этика эльфов», пер. Л. Сумм. Orthodoxy (1908; London: Fon-
tana, 1961), р. 50.
7 Таков сюжет раннего рассказа (около 1896 г.), опубликованного в Daylighe and
Nightmare, а также Жив-Человек (Man Alive, 1912; Harmondsworth: Penguin,
1947). Ср. А. Э. Хаусман (1859-1936) «Парень из Шропшира» (1896) ("A Shrop-
shire Lad", Collected Poems, 1939; Harmondsworth: Penguin, 1956), p. 65: «Земля
кругла, как путникам известно/ и прямо путь лежит/ вперед идти любому ин-
тересно/но путь прямой обратно воротит». В 1896 году Честертон и Хаусмен
сделали примерно одинаковый вывод из того факта, что Земля кругла — то ли
совпадение, то ли Честертон следовал здесь за Хаусменом. Стихи его покоряли
Честертона звуком, но не смыслом: «Поразительная певучесть, но эти строки
написаны бесом» (Интервью для Hearth and Ноте, October 17,1912).
Примечания
191
8 Ф. Ницше (1844-1900), Так говорил Заратустра, Пролог 4.
9 Одна из секретарш Честертона вспоминает, как однажды ноябрьским утром,
узнав последние сводки о военных потерях, он заметил: «Если семена в чер-
ной земле превращаются в столь прекрасные розы, во что может превратить-
ся сердце человеческое на долгом пути к звездам» (Ward, Return to Chesterton,
p. 137). Этот афоризм можно встретить в интернете, особенно в рекламе семян.
Точный смысл этого высказывания для меня остается темен, однако я благода-
рен Доку Алквисту, который помог мне проследить источник этой цитаты.
10 Heretics, р. 85 («Герберт Уэллс и великаны», Еретики, речь идет о книге Уэллса
Пища богов). См. рассказ «Как я нашел сверхчеловека» ("How I Found the Super-
man", Daily News, December 5,1908; Daylight and Nightmare, pp. 67 ff.).
11 Fancies versus Fads (London: Methuen, 1923), p. 176. (В русском переводе сборник
называется Пристрастие не причуда.)
12 Cecil Chesterton Gilbert К. Chesterton: A Criticism (New York: John Lane, 1909).
Сесиль Честертон (1879-1918), младший брат Честертона, был более жестким
спорщиком и менее приятным человеком, чем сам Честертон. Гилберт счел
своим долгом продолжить политическое издание Сесиля, журнал New Witness,
и вопреки советам друзей потратил на него много времени и сил. Вдова Сесиля
Ада Джонс написала мемуары The Chestertons (London: Chapman & Hall, 1941),
восхваляя Сесиля за счет Честертона и присочиняя малодостоверные анекдоты
о Честертоне и его жене. После своего отважного опыта жизни среди бездо-
мных, Ада основала в Лондоне приют для женщин — «Сесиль Хауз», который
функционирует до сих пор.
13 All Things Considered (London: Methuen, 1908), p. 7f. (В русском переводе назва-
ние сборника При всем при том.)
14 К примеру, Гейман ввел Честертона (под именем Гилберта) в число персона-
жей своей серии комиксов The Sandman, а в качестве эпиграфа к Neverwhere
(Avon, 1998) использовал цитату из Наполеона Ноттингхилъского: «Оно, конеч-
но, меня в Лес святого Иоанна дуриком не заманишь: я испугаюсь. Испугаюсь
нескончаемой ночи среди мрачных елей, кровавой чаши и хлопания орлиных
крыльев» (пер. В. Муравьева). В контексте предполагалась шутка, впрочем, Че-
стертон часто маскирует шуткой глубокую мысль.
Глава 1
1 What's Wrong with the World (London: Cassell & Co, 1910), p. 27 (В русском пере-
воде сборник называется Что стряслось с миром); см. также Club of Queer Trades
(1905, London: Darwen Finlayson Ltd., 1960, p. 82): «Правда удивительней вы-
мысла. .. Вымысел — плод нашего разума, он ему соразмерен» (Клуб удивитель-
ных промыслов. Необычная сделка жилищного агента. Пер. Н. Трауберг). Ту же
мысль он повторяет в Heretics (р. 60): «Правда удивительней выдумки. Иначе
и быть не может; ведь выдумка должна угодить нам» (Еретики. Бернард Шоу.
Пер. Н. Трауберг). В Новом Иерусалиме (The New Jerusalem, London: Hodder &
Stoughton, 1920, p. 239) Честертон добавляет: «Правда не только удивительнее
выдумки, но и подчас более свята, ибо истина реальна, а вымысел всего лишь
реалистичен».
2 What's Wrong with the World, p. 24: «Современный человек давно забыл о своих слав-
ных пращурах, зато пишет подробнейшие мемуары о своих славных правнуках».
Примечания
192
3
4
5
6
7
8
9
10
И
12
13
14
15
William Cobbet (1925: London: House of Stratus, 2000), p. 6.
"On Facing Facts" in Avowals and Denials (London: Methuen, 1934), цитируется у
Pearce, Wisdom and Innocence, p. 439.
"The Gemback Continnum" in Burning Cgrome (1986). Уильям Гибсон. Сожжение
Хром. Континуум Гернсбека.
Новый Иерусалим (New Jerusalem, р. 173). Т. Г. Гексли (1825-1895), «цепной пес
Дарвина», автор Эволюции и этики (Evolution and Ethics, London: Macmillan,
1894), предполагал, что назначение моральных норм — сдерживать природ-
ный эгоизм человека. См. мнения Сесиля Честертона в Chesterton: A Criticism:
«Разумеется, догмы /эволюционной «религии»/ не имеют ни малейших осно-
ваний... в физических фактах и даже в научных гипотезах Дарвина и его
последователей. Те люди, кто действительно понимает эти теории, могут это
подтвердить. Мало кто с таким упорством, как Гексли, настаивал на реальном
существовании зла, и мало кто имел меньше веры в способность человека до-
стичь совершенства. Гексли неоднократно высказывал убеждение, что старин-
ное богословие с неотвратимой и беспощадной системой наказаний и адским
огнем не только для злодеев, но и для еретиков, гораздо точнее соответствует
научным представлениям о вселенной нежели благодушие Широкой церкви.
Однако основатели Нового Богословия мало чем обязаны теории эволюции по-
мимо двух-трех подхваченных словечек и неверно проведенных аналогий, ко-
торые в глазах непросвещенных масс стали доказательством оптимистического
и «гуманного» фатализма — веры, которую ее создатели приняли на совершен-
но иных, по большей части субъективных основаниях».
New Jerusalem, pp. 176 ff.
Герберт Уэллс, Пророчества (Wells, Anticipations (1902), in: Anticipations, and Other
papers (London: Fisher Unwin, 1924, p. 168).
Там же, p. 14. С другой стороны, описание воздушных боев и пехотных сраже-
ний, пусть даже Уэллс промахнулся с датами, какие-то... слишком уж точные.
См. там же рр. 169-72,179-83.
"When the World Turned back", The Well and the Shallow (London: Sheed & Ward,
1935). Также Уолтер M. Миллер, Гимн Аейбовицу (вар. перевода Песнь для Аей-
бовица; Walter М. Miller, A Canticle for Leibowitz, London: Weidenfeld & Nicolson,
1961, p. 224): «Мир никогда не был лучше и никогда не станет лучше. Он может
быть богаче или беднее, может сделаться печальнее, однако мудрее не будет до
скончания веков».
"The Futurists" in Alarms and Discussions (London: Methuen, 1910, в русском пере-
воде сборник называется Тревоги и смятение). Ф. Маринетти (1876-1944) опу-
бликовал манифест во славу скорости, шума, насилия и прочих прелестей в
1910 году. Стиль и содержание манифеста чересчур напоминали стиль и мысли
самого Честертона, отчего гнев Честертона еще пуще разгорелся: он боролся с
ересью.
Джордж Бернард Шоу, «Религия будущего» ("The Religion of the Future", May
29,1911, цитируется у Pearce Wisdom and Innoncence, p. 168).
Как в трилогии Stephen Baxter, Manifold или у Greg Bear, Eon (1985).
Cm. Dan Simmons, Hypperion (1989); Frank Herbert, Destination: Void (1966) и их
преемников.
«Душа школьника». Человек, который слишком много знал. The Man Who Knew
Too Much (London: Stratus, 2001, p. 60); «Летучие рыбы», Тайна отца Брауна. "The
Примечания
193
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
Song of the Flying Fish", The Secret of Father Brown in The Father Brown Stories (Lon-
don: Cassell, 1929, p. 879).
Рассказ «Невидимка» в сборнике Неведение отца Брауна ("The Invisible Man", The
Innocence of Father Brown); см. также Возвращение Дон Кихота (The Return of Don
Quixote, London: Chatto & Windus, 1927, p. 18).
Fancies versus Fads, p. 95 (В русском переводе сборник называется Пристрастие
не причуда).
Там же, р. 208, вслед за цитатой из Теннисона «волшебные сказки науки и дол-
гий итог времен» ("Locksley Hall", Poems 1830-1870, London: Oxford University
Press, 1912, p. 184). В Контурах здравого смысла (1926) Честертон говорит также,
что наше изумление и восторг при виде того, как работает механизм, могут
помешать нормальному функционированию этого механизма и нарушить тот
сугубо «машинный», грубо «утилитарный» подход к жизни, воплощением ко-
торого он считал эти самые механизмы. The Outline of Sanity, Collected Works,
(San Francisco Ignatius Press, 1987, vol. 5, p. 154).
Из «ранней статьи», процитированной Уорд в GKC, р. 440 f. См. также Her-
etics, р. 35: «Так один человек мог бы спросить другого: «Зачем нужен моло-
ток?» и услышать в ответ: «Чтобы делать молотки». И снова спросил бы: «А
зачем нужны эти молотки?» и вновь получил ответ: «Чтобы наделать еще
больше молотков». Подобно тому, как в этих ответах суть и смысл плотниц-
кой работы все время сдвигается за линию горизонта, так и мистер Уэллс и
иже с ним подобными фразами («жизнь — это цепочка рождений») отодви-
гают ответ на главный вопрос: в чем же все-таки суть и ценность человече-
ской жизни».
Дж. Р. Р. Толкин, Властелин колец. Том А. Братство кольца. Пер. В. С. Мура-
вьева. J. R. R. Tolkien, The Lord of the Rings (London: Allen & Unwin, 1954, vol. 1,
p. 15).
Он воспевал станцию Кинг-Кросс («Королевский крест»): «Какой поэт/вознес
циклопьи арки к небесам» (Collected Poems, р. 339).
«Невидимка» в сборнике Неведение отца Брауна Пер. Е. Алексеевой. "The In-
visible Man", The Innoncence of Father Brown, 1911, p. 114. Один из почитателей
Честертона, Карл Чапек, создал нечто похожее: универсальных роботов Рос-
сума (Р.У.Р. Универсальные роботы Россума. Пьеса в трех действиях). Переписку
Чапека с Честертоном приводит Мейзи Уорд (GKC, р. 489). В Письмах из Англии
сам Чапек описывает Честертона так: «Я изобразил его с крылышками, отчасти
потому, что повидать его я мог только мельком, отчасти же по той причине,
что он отличается райской жизнерадостностью». Пер. В. Чешихиной. См. В. R.
Bradbrook, "The Literary Relationship between G. K. Chesterton and Karel Capek",
in Slavonic and East European Review 39 (1961), pp. 327-38.
«Ошибка машины»? Мудрость отца Брауна, пер. Р. Цапенко. ("The Mistake of
the Machine" in The Wisdom of Father Brown, FBS, p. 398).
«Преступление коммуниста», Позор отца Брауна. ("The Crime of the Communist"
in The Scandal of Father Brown, London: Cassel, 1935, pp. 153-83).
Ортодоксия (Orthodoxy, p. 59).
Collected Poems (London: Methuen, 1950, p. 312). Сорняки — трава, разрастаю-
щаяся на меловых утесах и скрывающая очертания Белой Лошади.
См. мою статью «Olaf Stapledon 1886-1950» in: George Ellis, ed., The Far-Future
Universe (Philadelphia: Templeton Foundation Press, 2002, pp. 355-70).
Примечания
194
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
1
2
3
Robert Browning (London: Macmillan, 1903, p. 29).
Heretics, p. 48, цитируется у Cecil Chesterton, Gilbert K. Chesterton. Сесиль видит
здесь перекличку с Рескином.
«Умеренный убийца», Пять праведных преступников, пер. Е. Суриц. (Four Fault-
less Felons (1930; New York: Dover Publications, 1989, p. 32).
Наполеон Ноттингхильский (Napoleon of Notting Hill, pp. 75 f., 138 f.); Перелетный
кабак (The Flying Inn, London: Methuen, 1914, p. 250).
«Деревья гордыни» (впервые опубликованы по-русски как отдельная повесть
в пятом томе собрания сочинений изд. Амфора, 2007, пер. Н. Трауберг). "The
Trees of Pride" (1922) in The Man Who Knew Too Much, pp. 179-250; также в Day-
light and Nightmare.
G. K.'s Weekly, March 28,1925; Daylight and Nightmare, pp. 117-20.
"Torture and the Wrong Tool" in The End of the Armistice, ed. F. Steed (1940), пере-
издано в Collected Works, vol. 5, p. 644.
«Огненные шары» в сб. Марсианские хроники.
The City and the Stars.
См. Ed Regis, Great Mambo Chicken and Transhuman Condition (Harmondsworth:
Penguin, 1922) о происхождении этой тенденции.
Михей 6:8. См. также «Съедобная земля» в сборнике Тревоги и смятение’. «Лож-
ная вера всегда называет конкретные вещи ученым, абстрактным словом. Она
называет распутство сексуальностью, вино — алкоголем, зверский голод —
экономическими проблемами. Истинная же вера хочет, чтобы отвлеченные
понятия стали простыми, весомыми, как предметы. Она хочет, чтобы люди не
только приняли, но и увидели, понюхали, потрогали, услышали и вкусили ис-
тину». Пер. Н. Трауберг.
См. К. Льюис. Мерзейшая мощь: «притягательная сила того, что противно при-
роде». (That Hideous Strenth, London: Bodley Head, 1945, p. 331).
Глава 2
«Лиловый парик», Мудрость отца Брауна, пер. Н. Демуровой ("The Purple Wig"
in The Father Brown Stories, p. 146). Ср. также Роберт Браунинг (Robert Browning,
London: Macmillan:1903, p. 63): «Я не готов признать, что в мире может быть не-
что слишком священное для нашего знания».
"The Mystagogue", Essays and Poems, ed. W. Sheed (Harmondsworth: Penguin,
1958), p. 30, цитируется в Ian Crowther, G. K. Chesterton (London: Claridge Press,
1991, p. 18).
Collected Works, vol. 11, ed. D. J. Gordon (San Francisco: Ignatius Press, 1989),
pp. 97-142. Пьеса Колдун (Magic) была успешно поставлена в 1913 году. Шоу
годами подначивал Честертона приняться за драматургию, но тот предпочи-
тал писать рассказы (см. Ward, GKC, рр. 204 ff., 315). Рассказ написал и забыл,
а пьесу нужно переделывать для каждой постановки. В 1947 году эту пьесу
ставил Ингмар Бергман, а потом до неузнаваемости изменил сюжет в фильме
«Маг» (1958).
Примечания
195
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
Hilaire Belloc, But Soft We Are Observed! (1928; Harmondsworth; Penguin, 1939).
Иллюстрации к этой книге, как и к другим произведениям Беллока, рисовал
Честертон (см. Ward, GKC, р. 446), добавив тексту глубины и юмора.
Ward, Return to Chesterton, p. 19 f.
Daylight and Nightmare, p. 18.
См., например, Оливер Сакс, Человек, который принял жену за шляпу (Oliver
Sacks, The Man Who Mistook His Wife for a Hat, London: Picador, 1986, p. 13). Ге-
рой, «человек, который принял жену за шляпу», описывает перчатку так, слов-
но видит ее впервые: «единая, обращенная на самое себя поверхность с пятью
неправильными выступами или отростками... Что же это? Быть может, коше-
лек для монет пяти разных размеров?».
New Jerusalem, р. 173.
Хорхе Луис Борхес, «О Честертоне», пер. Е. Лысенко. X. Л. Борхес (1899-1986) —
аргентинский писатель, влюбленный в английскую литературу. Прославился
рассказами и эссе.
См. С. J. Cherryh, Inheritor (New York: Daw Books, 1966, p. 271, 443): молодой
человек, рожденный и выросший в замкнутом пространстве космического ко-
рабля, высаживается на берегу и полагает, что находится «на вершине» подле
миллионов тонн расплавленной воды.
"In Defence of Planets", The Defendant (London: J. M. Dent & Sons Ltd., 1901,
1914). Этот очерк был написан в ответ на книгу Дэвида Уордлоу Скотта (Da-
vid Wardlaw Scott, Terra Firma: The Earth is not a Planet, London: Simpkin, Mar-
shal & Co, 1901), в которой отстаивалась теория плоской Земли. Аргументы
Скотта Честертон считает абсурдными, но не в них дело: ему интересно пока-
зать эстетические, вдохновенные выводы из концепции Земли — планетного
кома вещества.
Там же.
Меч Ликтора, том 3 из серии Книги нового солнца (The Sword of the Lictor, vol. 3,
The Book of New Sun, London: Arrow Books, 1982, p. 198). Этим наблюдением co
мной поделился читатель, не назвавший своего имени. Внезапное открытие —
как далеко до звезд! — поражает только что сформировавшийся интеллект
персонажа Пола Андерсона (Волна мысли; Brain Wave, 1954). Ср. откровение
Джордано Бруно у Джона Краули (John Crawley, Aegypy, London: Gollancz,
1987, p. 336): «Мы проходим сквозь сферы, не покидая Земли — осознав, что
Земля плывет сквозь них».
Шар и крест (The Ball and the Cross, 1910; London: Darwen Finlayson Ltd., 1963, p.
99); см. также Наполеон Ноттингхилъский: «Мы живем на обломках погибших
цивилизаций: не могли бы вы сказать, что такого особенно бессмертного в ва-
шей теперешней?», пер. В. Муравьева (Napoleon of Notting Hill, p. 25).
Robert Heinlein, Discovery of the Future (Los Angeles: Novacious Publication, 1941),
цитируется у J. J. Peirce, Foundations of Science Fiction (Westport, CT: Greenwood
Press, 1987), p. 186. По-видимому, этот автор столь же оптимистично уповал на
скорые перемены, как и сам Честертон (New Jerusalem, р. 245).
Наполеон Ноттингхилъский, пер. В. Муравьева (NN, р. 12).
См. Вечный человек (The Everlasting Man, pp. 290 ff.)
H. G. Wells, Mr. Belloc Objects to the Outline of History (London: Watts & Co, 1926,
P- 49).
14 Перевернутое время
Примечания
196
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
Рассуждая в сборнике При всем при том о юморе кокни, Честертон рекомендо-
вал читать «дешевые издания», любимые «обычным и даже вульгарным читате-
лем»: «Если вы подлинно хотите знать будущее нашей демократии, не читайте
современных социологических пророчеств и даже утопий Уэллса не читайте,
хотя их стоило бы прочесть из любви к честной мысли и хорошему слогу. Если
вы хотите узнать будущее, пристально всмотритесь в страницы Snaps и Patchy
Bits... Да, они грубы и примитивны, однако именно в этих изданиях мы найдем
то, чего нет и не будет в наших утопиях и социологических исследованиях: хоть
какой-то намек на подлинные привычки и живые желания английского наро-
да» ("Cockneys and Their Jokes", All Things Considered, London: Methuen, 1908, p.
19).
Утопия ростовщиков (The Utopia of Usurers, 1917, Collected Works, vol. 5, p. 427).
В Норстрилии Кордвейнера Смита воробьи достигали 20 килограмм веса, а их
клювы вытягивались на метр с лишним (Corwainer Smith, The Planet Buyer, New
York: Pyramid Books, 1961, p. 78).
Сесиль Честертон предполагал, что «его идеальное государство окажется со-
всем маленьким, размером с Ноттинг Хилл. Население его составят фермеры,
работающие на собственной земле, и ремесленники, трудящиеся в собственных
мастерских. Все это будут набожные католики, верные патриоты и славные вы-
пивохи». Cecil Chesterton, Gilbert К. Chesterton. Лично мне кажется, что у Че-
стертона эти люди будут тем, чем захотят: толку-то освобождать людей, если
очертания их свободы прописаны заранее.
The Utopia of Usurers, Collected Works, vol. 5, p. 405; см. также Hilaire Belloc, The
Servile State (Edinburgh: T. N. Foulis, 1912).
Взгляд на Лондон и Новейший Йорк (Sidelights on London and Newer York, London:
Sheed & Ward, 1932, p. 27).
Collected Poems, p. 101, пер. И. Пешкова.
Collected Poems, p. 157 f., пер. И. Пешкова. Цитируется стихотворение Теннисо-
на (Poems 1830-1870, р. 129), где выражается намерение эмигрировать в теплые
страны, если на родине будет ограничена свобода мысли. Честертон полагал,
что подлинная любовь к отечеству не допускает подобного дезертирства (см.
Heretics, р. 47: «Киплинг восхищается Англией, но он ее не любит»).
Sidelights, р. 98 ff. Примерно такой же исход предсказывается в книге Cyril М.
Kombluth, The Syndic (1953).
Уильям Блейк, пер. С. Я. Маршака. William Blake, Complete Works, ed. G. Keynes
(Oxford: Oxford University Press, 1966), p. 433.
Там же, p. 46 ff.
Cm. Orson Scott Card, Xenoride (1991); Шерри Теппер, напротив (отчасти хан-
жески), предполагает, что слишком подробное описание страшного будущего
примиряет нас с этим будущим, а не побуждает бороться за предотвращение
кошмара (Sheri Tepper, Beauty, 1992).
Евгеника и прочие грехи (Eugenics and Other Evils, London: Cassell, 1922), переиз-
дано в Collected Works, vol. 4 (San Francisco: Ignatius Press, 1987).
Перелетный кабак, пер. H. Трауберг. The Flying Inn, p. 83.
Heretics, p. 79: «Изъян всех утопий заключается в том, что самые сложные про-
блемы человечества в них уже каким-то образом преодолены, так что они пре-
вращаются в подробный рассказ о том, как боролись с менее сложными про-
Примечания
197
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
14*
блемами». Ward (GKC, р. 74) цитирует фрагмент из Новостей Ниоткуда (Hews
from Nowhere, 1890): Моррис «нарисовал дивную картину страны, где правит
любовь, и вполне разумно основал это идеальное государство бескорыстных
альтруистов на той предпосылке, что, мол, человеческая природа сделалась
лучше. Вот только он не показал нам, каким образом мы могли бы улучшить
эту самую природу — а Христос говорил именно об этом».
Рафаэль Лафферти, Четвертые резиденции (R. A. Lafferty, Fourth Mansions, New
York: Ace, 1969, pp. 202 f). Лафферти (1914-2002) — самый католичный среди
авторов научной фантастики. Fourth Mansions и Past Master наиболее близки
заветам Честертона: герой в них — обычный человек.
Ортодоксия, глава II: Сумасшедший, пер. Л. Сумм. «Когда небеса сравнивали с
кристаллом, я вздрагивал — как бы Бог не разбил мир вдребезги». Ср. глава IV:
Этика Эльфов. (Orthodoxy, р. 21,55).
Пристрастие не причуда (Fancies versus Fads, р. 177).
Там же.
Там же, р. 166 f.
Л. Хартли, Посредник (L. Р. Hartley, The Go-Between, London: Hamish Hamilton,
1953).
Уильям Блейк (William Blake, London: Duckworth, 1910, p. 184).
См. Возвращение Дон Кихота: «стоит ли похваляться красным галстуком, не ре-
шив вопрос, зачем кто-либо — а тем более такое таинственное существо, как
человек — носит галстуки». Return of Don Quixote, pp. 169 f.
«Сказание об Артуре» ("The Myth of Arthur", Collected Poems, p. 69), пер. И. Пеш-
кова. О станции Кинг-Кросс он писал: «Поэтов род/Вознес к звездам цикло-
пов арки» (Collected Poems, р. 339). См. также «Англия в 1919 году» ("England
in 1919"), сатирическое изображение современной Честертону Англии из по-
стреволюционного будущего, где все исторические детали будут утрачены
(Collected Works, vol. 14, ed. D. J. Conlon, San Francisco: Ignatius Press, 1933, pp.
250-61). Описаны «прекрасные руины старинных английских вокзалов, при
виде которых воображение уносится в сумрак далекой эры пара. Эти картины
выразительно рисует Джилп в поэме о Юстоне при лунном свете». Он любил
железные дороги. «О да, полететь из пушки на луну, как у Жюль Верна, было
бы здорово, но почему не проложить рельсы до Луны?» («Каменные крылья»
в сборнике Тревоги и смятение, "The Wings of Stone" in Alarms and Discussions).
Артур Кларк вообразил нечто подобное — небесную дорогу — в Фонтанах рая
(The Fountains of Paradise).
Роберт Сильверберг «После того, как не нужны нам стали мифы» (Robert Sil-
verberg, "After the Myths Went Home", Fantasy & Science Fiction, November,!969),
см. также World's Best Science Fiction, ed. Donald A. Wollheim and Terry Carr (New
York: DAW, 1970) и т.д. Благодарю Анну Сойерс за это примечание.
В Клубе удивительных промыслов он создал Агентство романтики и приключе-
ний, предвидя спрос на почти реальные опасности и увлекательные приключе-
ния. Более цинично использовал ту же идею Роберт Шекли в «Паломничестве
на землю» ("Pilgrimage to Earth", Playboy, 1956).
«В защиту дешевого чтива», пер. А. Ливерганта. ("In Defence of Реппу Dread-
fuls" in The Defendant, см. также Еретики (Heretics, p. 107 f., no поводу «амораль-
ности» героев комиксов).
Примечания
198
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
См. также его эссе о Роберте Льюисе Стивенсоне, в котором Честертон рас-
сматривает Остров сокровищ как достойную реакцию на пессимизм тогдаш-
ней литературы. Robert Louis Stevenson (London: Hodder & Stoughton, 1927,
pp. 93 ff.).
Ортодоксия, глава IV. Этика эльфов, пер. Л. Сумм (Orthodoxy, р. 50). Ср. траги-
комический эпизод у Буджолд (Cetaganda, 1996): чудеса биоинженерии — куст
с котятами.
Воскресение Рима (The Resurrection of Rome, 1929, p. 81), цитируется у Quentin
Lauer Philosopher without Portfolio (New York: Fordham University Press, 1988), p.
102.
Чосер (Chaucer, London: Faber & Faber, 1932, p. 38).
Ward Return to Chesterton, p. 243. Дон Хуан разбил мусульманский флот у Лепан-
то (см. Collected Poems, pp. 114 ff.) в 1 571 году. Изыскания в области альтернатив-
ной истории Честертон продолжил в статье «Если бы Дон Хуан Австрийский
женился на королеве Марии Шотландской» ("If Don John of Austria Had Mar-
ried Mary Queen of Scots" в The Common Man (London: Sheed & Ward, 1960, pp.
256-79). Похожие тесты собраны в: Robert Cowley, ed., More What If? Eminent
Historians Imagine What Might Have Been (London: Macmillan, 2002).
Вечный человек, пер. H. Трауберг (The Everlasting Man, London: Hodder & Stough-
ton, 1925, pp. 275 ff.). Стоит отметить, что все эти явления стали теперь повсе-
местными, подтвердив слова Честертона: «Азия и есть человечество». Учтем
также эссе «Этандун» в Тревогах и смятении ("Ethandune" in Alarm and Discus-
sions, p. 197) и значение, которое Честертон придавал битве с данами при Этан-
дуне (Баллада о Белом коне: «в той битве тебя и меня от уз язычества спасли»).
См. также Pearce, Wisdom and Innocence, pp. 162 ff.
Морис Бэринг (1874-1945), пятый сын барона Ревелстока, был близким другом
Честертона и Беллока (едва ли не еще одной, неучтенной, частью «Честер-
беллока»). Он также принял католичество. По логике Бэринга, если бы юный
Наполеон вступил не во французскую армию, а в британский флот, после
якобинских войн он бы все равно угодил на Святую Елену. Можно выбрать
вариант, когда Вордсворт умирает молодым, Шелли становится реакционным
политиком, а Байрон — кардиналом. См. "The Alternative" (1925) в Maurice Bar-
ing Restored, ed. Paul Horgan, (London: Heinemann, 1970, pp. 163-73). Это скорее
наброски, нежели серьезные исследования, однако в их основе лежит заслужи-
вающая внимания идея.
Легион времени (Legion of Time, 1952), см. Brian Aldiss, "Judgements at Jonbar", SF
Horizons 1 (1964).
Арнольд Тойнби Некоторые проблемы греческой истории (Arnold Toynbee, Some
Problems of Greek History, London: Oxford University Press, 1969).
«Рабство мысли», Вот это ("The Slavery of Mind", The Thing, ch. 17). Орсон Скотт
Кард, Искупление Христофора Колумба (Orson Scott Card, Pastwatch; The Redemp-
tion of Christopher Columbus, 1996) — одна из немногих книг, решившихся на
безусловный вывод: завоевание Америки могло и должно было пройти лучше.
Хотя Кард мормон, Честертон, скорее всего, одобрил бы его философию.
Автобиография, пер. Н. Трауберг. Autobiography (London: Hutchinson, 1936),
pp. 270 f. Речь идет о революционном цикле Суинберна 1871 года. В Sidelights
(рр. 189 f.) Честертон пишет, что эти стихи стали кульминацией «движения,
отождествлявшего поэтов с пророками революции», той эры, которая закон-
Примечания
199
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
чилась, когда «Суинберн написал первый империалистический сонет во славу
Англо-Бурской войны» (там же, р. 190). Дорис Лессинг в книге Сентименталь-
ные агенты в империи Волиен (The Sentimental Agents in the Volyen Empire, London:
Cape, 1983, p. 162 f.) также отпускает довольно ехидные замечания по поводу
«революционного припева» "We Shall Overcome" («Наша возьмет»).
Абстрактная и краткая история времени (Time's Abstract and Brief Chronicle
(1904-1905), Collected Works, vol. 11, p. 82). Речь идет об эпизоде у Доггер-банки:
российский флот обстрелял рыбачившие в Северном море траулеры, при-
няв их за японские миноносцы. Разумеется, и без войны любой прохожий —
«великое-могло-не-быть» (ср. Ортодоксия, Orthodoxy, р. 63), потому-то и надо
им дорожить, словно величайшей драгоценностью. «Когда смиренный человек
смотрит на лица прохожих, он осознает не только тот факт, что все эти люди
живы, но и более драматическую и отрадную суть: эти люди не мертвы» (Her-
etics, р. 165).
«Кошмар» ("The Nightmare", The Daily News, October 16, 1909, переизд. Alarms
and Discussions, см. также "The Taming of the Nightmare" («Приручение кошма-
ра» в Daylight and Nightmare, pp. 33-44).
«Кукольный театр», Тревоги и смятение, пер. Н. Трауберг. "The Drama of the
Dolls", Alarms and Discussions.
Ортодоксия, гл. IV: Этика эльфов, пер. Л. Сумм. Orthodoxy, р. 54.
«Волшебные сказки». Потрясающие пустяки ("Fairy Tales", Tremendous Trifles,
London: Methuen, 1904, p. 192). Также и в Переландре Льюиса счастье зависит от
соблюдения бессмысленного с виду условия не ночевать на материке.
Ортодоксия, гл. II: Сумасшедший, пер. Н. Трауберг. Orthodoxy, р. 14.
Конец перемирия (End of the Armistice, ed. F. H. Sheed London: Sheed & Ward, 1940,
в Collected Works, vol. 5, p. 531).
Tremendous Trifles, p. 97.
Чарльз Диккенс (Charles Dickens, London: Methuen, 1906, p. 60). Здесь же (в сле-
дующем абзаце) Честертон говорит, что самые обычные вещи становятся за-
мечательными, если уметь правильно на них посмотреть.
Предисловие к книге Тревиля Макдональда, Джордж Макдональд и его жена ("In-
troduction", Greville MacDonald, George MacDonald and His Wife (London: Allen
& Unwin, 1924). См. также Вечный человек (The Everlasting Man, p. 214): «Мы на-
ходим забытую комнату в глубине нашего дома, открываем дверь — и видим
свет» (пер. Н. Трауберг).
О жизни, «какую человек (по крайней мере, западный) всегда желал» см.
Ортодоксия, глава I: Предисловие в защиту всего остального, пер. Л. Сумм. (Ortho-
doxy, р. 10).
Лоис Макмастер Бужолд, Кэролайн Черри, Урсула Ле Гуин, Бонда Макин-
тайр, Элизабет Мун, Мелисса Скотт, Шерри Теппер, Джеймс Триптри мл.
(Элис Шелдон), Конни Уиллис и другие.
Heretics, рр. 81 ff., см. также Перелетный кабак: «Если что-то изменилось полно-
стью, оно не изменилось. Где перелом? Где память о перемене?» (Пер. Н. Трау-
берг. The Flying Inn, р. 223).
«Проклятье золотого креста». Недоверие отца Брауна. Пер. С. Красовицкого
("The Curse of Golden Cross", The Incredulity of Father Browm in The Father Brown
Stories, p. 708).
Примечания
200
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
1
2
3
Ср. Вечный человек (The Everlasting Man, р. 125).
«Сапфировый крест», Неведение отца Брауна, пер. Н. Трауберг ("The Blue Cross",
The Innocence of Father Brown in The Father Brown Stories, p. 22).
«Библиотека детской» ("The Library of Nursery" in: Lunacy and Letter, ed. D. Col-
lins (London: Sheed & Ward, 1958), p. 27, переизд. в The Brave New Family, p. 181).
Йонги-Бонги-Бо и Дин-Дон с блестящим носом порождены фантазией Эдуарда
Лира (см. The Complete Noncence of Edwars Lear, ed. Holbrook Jackson /London:
Faber & Faber, 1947/, pp. 237 ff., 225 ff.); Бармаглота породил Льюис Кэрролл, он
же Чарльз Доджсон.
Tremendous Trifles, р. 102. Нил Геймен поставил эту фразу эпитетом к своей Ко-
ралине (Coraline, 2002). См. также «Охота на дракона» ("The Hunting of Dragon",
Collected Poems, p. 87: «Люди устанут от мира чудес/если только снится, что
умер Дракон/Скучно им — хоть поет неумолчно лес/и рыба в воде говорит»).
См. J. J. Lecercle, Philosophy of Nonsense: The Intuitions of Victorian Nonsense Litera-
ture (London: Routledge, 1994).
«В защиту бессмыслицы» в сборнике Защитник ("In Defence of Nonsense" in: The
Defendant, 1901).
В фантастическом очерке «Сердитая улица» сборника Потрясающие пустяки
("The Angry Street", Tremendous Trifles, pp. 241 ff.) улица обращается к небесам
с жалобой: она трудится сверхурочно, а ее все попирают, не говоря доброго
слова и даже не замечая ее.
Вечный человек, пер. Н. Трауберг (The Everlasting man, р. 88: «Другой мир, где
действуют другие законы времени и пространства... где дракон добр и при-
ветлив»).
Пристрастие не причуда (Fancies Versus Fads, р. 115).
Краткая история Англии (A Short History of England, London: Chatto & Windus:
1917, p. 8). Рефрен песенки "Tom, Tom, the piper's son" зафиксирован уже в 1670,
вероятно, этот припев сложился намного раньше. См. Jona & Peter Opie Oxford
Dictionary of Nursery Rhymes (Oxford: Claredon Press, 1951, p. 409). В XVIII веке этот
же припев использовался в гимне 95-го Пехотного Полка («Мы сорок шиллингов
даем/и добровольцев в полк зовем/Сразиться на краю земли/Там за горами вда-
ли»). В Вечном человеке (The Everlasting Man, р. 122) Честертон пишет: «Наверное,
нет в английской литературе слов, равных по магической силе зацитированной
уже строчке из Китсова "Соловья" о "волшебных окнах над скалой морской"»
(Вечный человек, пер. Н. Трауберг; стихи Китса в пер. Г. Кружкова).
Глава 3
См. К. М. Hamilton, "A Contrast in Prophecy", Dalhousie Review (1951), in: D. J. Co-
nion, G.K. Chesterton: A Half Century of Views (Oxford: Oxford University Press,
1987, pp. 111-18).
Честертон уверен, что Уэллс пришел к такому же выводу: «Обычные взгляды
и есть самые правильные» (Heretics, р. 75) и потому отказался от пророчества,
согласно которому богатые и бедные разовьются в две разновидности человече-
ства.
См. так же What's Wrong with the World, p. 31 f. по поводу нашей склонности
забывать прежние события и идеалы: «Хватит ли у нас сил, как прежде, чтобы
Примечания
201
сразить мамонта, и кротости, чтобы пощадить его?». Рассуждая о Британской
империи, он отмечает, что империя не стала развивать особые таланты вошед-
ших в нее народов. Контуры здравого смысла (The Outline of Sanity, 1926, in: Col-
lected Works, vol. 5, p. 182).
4 Cp. Heretics, p. 272: «Когда пэры гурьбой спешили проголосовать против вто-
рого билля о Гомруле, предложенного Гладстоном, всякий, кто назвал бы этих
пэров истинными представителями британского народа, сказал бы правду. Эти
стариканы, по праву рождения заседавшие в верхней палате парламента, в тот
момент и по данному вопросу выступали точно так же, как выступили бы все
стариканы Англии, будь они бедняками или джентльменами со средствами.
Толпа, состоявшая из пэров, адекватно представляла Англию — честную, ту-
пую, чем-то возбужденную, почти единодушную и, как всегда, неправую».
5 Краткая история Англии (Short History, р. 81).
6 Возвращение Дон Кихота, пер. стихотворения Л. Слонимской (The Return of Don
Quixote, p. 162).
7 Chaucer, p. 45. Стоит отметить, в подтверждение теории Честертона насчет свое-
корыстных джентльменов, удерживающих из поколения в поколение власть,
что восьмой герцог Девонширский, один из самых влиятельных членов каби-
нета Солсбери с 1895 по 1903 год, был прямым потомком Джона Кавендиша,
который исполнял должность верховного судьи в пору восстания Уота Тайлера
(1381). Кавендиша растерзала толпа, когда его сын убил Уота Тайлера, а король
Ричард II посвятил этого сына в рыцари. На протяжении столетий семейство
богатело, процветало и правило страной. Кабинет Солсбери — последнее от-
кровенно аристократическое министерство Англии. Впрочем, в 1902 году на
смену лорду пришел его племянник Бальфур. См. Barbara W. Tuchman, The
Proud Tower (London: Hamish Hamilton, 1966, pp. 3-59).
8 Подобное общественное устройство описывается у Борхеса в «Вавилонской ло-
терее» и у Филиппа Дика в «Солярной лотерее» (1955).
9 Герберт Спенсер (1820-1903), философ-социолог, изобретатель понятия «выжи-
вание наиболее приспособленных». Теперь на него свалили грехи социального
дарвинизма (о котором мы поговорим в дальнейшем).
10 См. Святой Франциск Ассизский: «Граждане средневековых республик отстало уми-
рали за то, что любили: за дома, где они жили, за святыни, которые чтили, за хорошо
знакомых правителей и представителей. Они не могли прогрессивно умирать за по-
следние о дальних колониях, переданные безымянными журналистами». Пер. Н.
Трауберг. St. Francis of Assisi (London: Holder & Stoughton, 1923, p. 39).
11 Жена бакалейщика заявляет: «Мы всегда были англичанами и всегда будем ан-
гличанами, вот почему мы добиваемся права стать бургундцами». Совпадение
ли, что Честертон выбрал Пимлико в качестве примера: «что-нибудь из рук
вон плохое, скажем, Пимлико... Если хоть один человек его полюбит, оно рас-
цветет золотыми шпилями и башнями слоновой кости». Главное — «полюбить
Пимлико преданно и без всякой причины». (Ортодоксия, гл. V: Флаг Мирозда-
ния. Пер. Н. Трауберг. Orthodoxy, р. 66).
12 Альберт Шпеер Шпандау: Секретные дневники (Albert Speer, Spandau: The Secret
Diaries, trans. R. & C. Winston, London: Collins, 1976, pp. 308 f.), цитируется у
Pearce, Wisdom and Innocence, p. 450. Следует учесть, что Уэйн — «националист»,
а не империалист: Шпеер неверно прочел этот сюжет.
13 Ward, Return to Chesterton, p. 56, цитирует W. R. Titterton, G. K. Chesterton (Lon-
don: Ousely, 1956, pp. 44-45).
Примечания
202
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
Погибший на этой войне Руперт Брук (1887-1915) писал: «Благодаренье Богу,
Кто от сна / Нас пробудил, свой час нам уготовив» (1914: Peace).
Вечный человек, пер. Н. Трауберг (The Everlasting Man, р. 171). Честертон пред-
ставляет себе Карфаген по «Саламбо» Гюстава Флобера (1862), а Флобер
(1821-1880), в свою очередь, опирался на римские и раввинистические ис-
точники. И все же картина достаточно верна, см. J. В. Rives, Religion and Au-
thority in Roman Carthage from Augustus to Constantine (Oxford: Claredon Press,
1995) — данные современной науки подтверждают практику детских жерт-
воприношений в Карфагене. Что бы ни означало имя «Молох» — неведомое,
воображаемое божество (это всего вероятнее, см. John Day, Molech: A God of
Human Sacrifice in the Old Testament, Cambridge: Cambridge University Press,
1990); титул («царь») Ваала Аммона или неверно прочитанное слово Imlk —
«жертвоприношение», реальность — маленькие обгоревшие трупики — от
этого не меняется.
Chaucer, р. 182, см. также Гай Итон В замке король (Gai Eaton, King of the Cas-
tle, London: Bodley Head, 1977, p. 8): «Когда государство перестает признавать
трансцендентный авторитет, оно превращается в слугу граждан, обеспечивая
им защиту и какие-то удобства — нечто вроде разросшейся коммунальной
службы». Учитывая отношение Честертона к мусульманам, можно оценить
иронию совпадений: Итон — мусульманин.
Слова Уэйна (Наполеон Нотингхилъский, пер. В.С. Муравьева (Napoleon of Not-
ting Hill, p. 63).
«Возвращение пруссачества» ("The Return of Prussianism" (1933), ed. F. Sheed in
The Armistice (1940), Collected Works, vol. 5, p. 595).
Статья Муссолини и Джентиле о фашизме в Итальянской Энциклопедии
(1932).
"The Case of Spaim" in The Well and the Shallows. Оруэлл полагал, что британский
фашист А.К Честертон был племянником Честертона и что это каким-то обра-
зом бросает тень на самого Честертона (Collected Essays, Journalism and Letters of
George Orwell, vol. 3, p. 84). На самом деле А. К. Честертон (1899-1973) был вну-
ком дяди Честертона, Артура. Сын этого дяди, тоже Артур, в 1896 году эмигри-
ровал в Южную Африку (см. David Baker, Ideology of Obsession: A. K. Chesterton
and British Fascism (London and New York: I. B. Tauris & Co. Ltd., 1996), p. 15. Этот
человек был «имперским лоялистом», чем наш автор безусловно не был, как не
был он и фашистом. А.К. отнюдь не радовала необходимость жить «в нависаю-
щей тени Честертона» (там же, р. 52).
Ward GKC, р. 492, цитирует The Resurrection of Rome (London: Hodder & Stough-
ton, 1930), а также Collected Works, vol. 21.
См. M. Canovan, G. K. Chesterton: Radical Populist (New York and London: Harcourt
Brace Jovanovitch, 1977), p. 128.
См. Новый Иерусалим (New Jerusalem, p. Ill f.): «Нам, жителям Запада, повезло:
нации естественно распределены по родным странам, так что добрые патрио-
ты не раздражают своих соседей... Но жители Иерусалима обречены на раз-
ногласия без разграничений».
«Каждый камень улицы и каждый кирпич в стене — осмысленный символ». The
Defendant, р. 119 f., цитируется у A. S. Dale Outline of Sanity: Life of G. K. Chester-
ton (Grand Rapids: Eerdmans, 1983, p. 36).
Canovan, G. K. Chesterton, p. 5.
Примечания
203
26
27
28
29
30
31
32
1
2
3
4
Галли Фойл, «стереотипный Обычный Человек», очнулся, чтобы потребовать
справедливости и мести в книге Альфреда Бестера Тигр! Тигр! (The Stars Му
Destination = Tiger! Tiger, London: Sidgwick & Jackson, 1956) и такими словами
объясняет свой отказ хранить государственную тайну (р. 228). Кое-кто из чита-
телей Бестера вообразил, будто речь идет о людях исключительных — ничего
подобного, это неверное понимание самой сути его книги.
Перелетный кабак, пер. М. Я. Бородицкой (The Flying Inn, р. 238; Collected Poems,
p. 203; ср. «Молчаливый народ» ("The Secret People", Collected Poems, p. 173 f.): «И
тот, кто был раньше непобедим,/Пред нами не мог устоять,/И наша свобода
рухнула с ним,/И мы смолчали опять». Пер. М. Бородицкой.
Автобиография (Autobiography р. 199) по поводу Англо-бурской войны: «Нам (то
есть Честертону, Люсьену Олдершоу, Чарльзу Мастерману и их друзьям) было
очевидно, что империализм и патриотизм отнюдь не одно и то же, более того,
они — противоположности».
Pearce, Wisdom and Innocence, p. 158. См. John Sullivan, ed., GKC: A Cemtenary Ap-
praisal (London: Paul Elek, 1974, pp. 20 f.); Canovan, G. K. Chesterton, p. 1107. Cm.
New Jerusalem, pp. 85 f.: «Люди имеют право на самоуправление, люди должны
сами формировать общество, а не перенимать структуры, созданные угнетате-
лями».
Ward GKC, р. 502, из Sidelights, р. 178.
Автобиография, пер. Н. Трауберг (Autobiography, р. 133; р. 207 ff.).
Там же, р. 227, пер. Н. Трауберг.
Глава 4
А также в Автобиографии (Autobiography, р. 92 ff.).
Франц Кафка (1883-1924) как-то раз сказал о Честертоне: «Он так радостен,
словно и впрямь обрел Бога» (цитируется у Pearce, Wisdom and Innocence, p. 108).
С другой стороны, по мнению Борхеса («О Честертоне»), Честертон умел созда-
вать образы, похожие на кафкианские призраки.
Ward,GKC, р. 78. См. Mark Girouard, Sweetness and Light: The Queen Anne Move-
ment 1860-1900 (1977; New Haven: Yale University Press, 1984, pp. 160-176). В та-
ком пригороде до 1902 года жил Йейтс.
Человек, который был Четвергом, пер. Н. Трауберг (The Man Who Was Thursday,
1908; Hammonds worth: Penguin: 1937, p. 17). См. также комментариванное
издание Четверга (The Annotated Thursday, ed. Martin Gardner, San Francisco:
Ignatius Press, 1999), где объясняются некоторые реалии. В ответ Толкин
создал деревья Валинора, освещающие весь мир, см. Силъмариллион (The
Silmarillion, London: Allen & Ur win, 1977, pp. 38 ff.). Честертон написал при-
чудливую поэму «Фонарь» ("The Lamp Post", Collected Poems, p. 350), где призы-
вает убить как предателя любого поэта, который покинет городской пейзаж.
В Новом Иерусалиме (The New Jerusalem, р. 27) он утверждает, что обитателям
пустыни не хватает фонарей для сравнения их прямизны с деревом, и пото-
му эти люди лишены также «живости и жизненности церквей, построенных
теми, кто бродил в лесах и садах». И даже когда Честертон высказывается не
столь пристрастно, мысль все та же: «в глазах ребенка волшебны и дерево
и фонарь — оба прекрасны и неизъяснимы» (Heretics, р. 139, цитируется у
Примечания
204
Hugh Kenner, Paradox in Chesterton, London: Sheed & Ward, 1947, p. 70). Книги
Кеннера давно уже нет в книжных магазинах, однако ее можно прочесть в
интернете: http://users.ox.ac.uk/-queel456/paradox/KENNER.doc. См. так-
же "Earthquake Esquire" (до 1905) в Collected Works, vol. 14, ed. D. J. Conlon (San
Francisco: Ignatius Press: 1993, pp. 76-81): «Фонарь в глазах поэта прекрасней
примулы, ибо он — знамя борьбы Человека с Древней Нощью, это добытый
огонь, похищенная звезда».
5 Едва ли случайно у Оруэлла в 1984 появляется второстепенный персонаж
Сайм: специалист по новоязу, фанатичный приверженец Большого брата, об-
щающийся с поэтами и художниками и слишком интеллигентный, чтобы вы-
жить (1984, Harmondsworth: 1949; Penguin: 1954, pp. 42-48).
6 В Слейде Честертон написал «Образ Вторника» ("A Picture of Tuesday"), в кото-
ром вторник ассоциируется с отделением суши от вод (Бытие 1:6-8). Daylight and
Nightmare, р. 31.
7
Похожая четверка стереотипных революционеров подбирается в «Преданном
предателе»: стареющий причудник-профессор, длинноволосый поэт, еврей-
ростовщик и чернокожий генерал. Как и участники тайного совета анархи-
стов, эти «революционеры» — лишь маски. Пять праведных преступников (Four
Faultless Felons, 1930; New York: Dover, 1989, pp. 153-200).
8 Collected Poems, p. 268. Кажется, именно эти стихи в 1984 Оруэлла не поддава-
лись переложению на новояз (р. 185). Правда, Оруэлл называет автором «не-
переводимых» стихов Киплинга, вероятно, подразумевая «Гимн Макэндрю»,
но от стихов Честертона Партии солонее бы пришлось. См. также Ортодоксия.
Глава VIII. Романтика ортодоксии (Orthodoxy, р. 136): «Что доброго человека
могут казнить, это мы и так знали, но казненный Бог навеки стал знаменем всех
повстанцев. Лишь христианство почувствовало, что всемогущество сделало
Бога неполноценным. Лишь христианство поняло, что полноценный Бог дол-
жен быть не только царем, но и мятежником. Христианство добавило к добро-
детелям Бога мужество, ибо подлинное мужество означает, что душа прошла
смертное испытание и выдержала его» (пер. Л. Сумм). См. также Вечный человек
(The Everlasting Man, pp. 210 f.). Ср. "Earthquake Esquire": ученый, сделавшийся
сверхчеловеком, не в силах доказать свое мужество, ибо победа теперь дается
ему слишком легко.
9 Ward, GKC, р. 169 (цитата из Марк 10:38).
10 Джек Финни, Вторжение похитителей тел (Jack Finney, Invasion of Body Snatch-
ers, 1954). Роман экранизировался многократно: фильмы Дона Сигела (1956),
Филиппа Кауфманна (1978), Абеля Феррара (1993). «Пришельцы среди нас»,
лишенные человеческих эмоций и норм поведения, появились задолго до 50-х
годов.
11 Слова Гейла в «Преступлении Гэбриеэля Гейла» (Поэт и безумцы, пер. Н. Трау-
берг). The Poet and the Lunatics (1929; London: Darwen Finlayson, 1962, p. 92).
12 Ортодоксия, глава III, Самоубийство мысли. (Orthodoxy, p. 40). Ср. Грег Иген,
Карантин ( Greg Egan Quarantine, 1992) — попытка вообразить (исходя из кван-
товой теории), каково жить в мире, в котором нет надобности отказываться
от всех путей кроме одного, и каково знать, что с каждым своим выбором мы
пресекаем миллионы столь же реальных других своих жизней.
13 Тень Акулы. Поэт и безумцы, пер. Н. Трауберг (The Poet and the Lunatics, p. 70).
14 Daily News, June 22, 1907, ссылка найдена у Мартина Уорда (http://www.dur.
ac.uk.martin.ward/gkc/books).
Примечания
205
15
16
17
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
То же он пишет в Ортодоксии (глава II: Сумасшедший): «Если человек под-
жигает Лондон, приговаривая, что хозяйка скоро позовет его завтракать, мы
отправим его вместе с другими мыслителями в то самое заведение. Человек,
не доверяющий своим ощущениям, и человек, доверяющий только им, равно
безумны». Пер. Л. Сумм (Orthodoxy, р. 26).
Heretics, р. 304.
См. http://www.dur.ac.uk/martin/gkc/books/midsummer_nights_dream.html.
Глава 5
Дейл (Dale, цит. соч.) полагает, что это космический корабль.
Шар и крест, пер. Н. Трауберг (The Ball and the Cross, p. 9).
Плотин, Эннеады. Плотин — философ-неоплатоник (III век).
Ортодоксия, глава IV: Этика Эльфов, пер. Л. Сумм (Orthodoxy, р. 60).
По правде сказать, подобный сценарий у Уэллса разыгрывается лишь однажды,
в Войне миров (The War of the Worlds, London: Heinemann, 1898). В других случа-
ях вторжение не сопровождается катастрофой: Звездное рождение: биологическая
фантазия (Star Begotten: A Biological Fantasia, London: Chatto & Windus, 1937). Cm.
К. С. Льюис, За пределы безмолвной планеты: «Его вселенную населяли монстры,
рядом с которыми бледнели химеры древней и средневековой мифологии. Чу-
жой мир он всегда был готов заселить насекомоподобными, пресмыкающими-
ся или ракообразными страшилищами с дергающимися усиками, кожистыми
крыльями, слизистой шкурой, жадными щупальцами — а главное, эти бого-
мерзкие твари противоестественно соединяли в себе сверхчеловеческий интел-
лект и ненасытную кровожадность». Пер. С. Кошелева. С. S. Lewis, Out of the
Silent Planet (1938; London: Pan, 1952, p. 39).
Роберт Луис Стивенсон (Robert Louis Stevenson, pp. 41 ff.). Г. Лавкрафт (1890-1937)
последовал примеру По, за что ему можно бы предъявить более серьезный
счет, взять хотя бы книгу The Outsider and Others, ed. August Derleth and Donald
Wandrei (Sauk City; Arkham House, 1939) и другие произведения. Лавкрафт по-
рой выходил за пределы жанра «хоррор» и его сумрачный стиль мог внушить
трепет перед «бездной времен», о которой говорит Шекспир («Буря», акт 1,
сцена 2), однако чаще всего он старается убедить нас в том, что небеса — это ад.
Stevenson, р. 94.
См., например, Грег Бир, Сила Бога (Greg Bear, The Forge of God, 1987).
Баллада о белом коне, пер. И. Пешкова. (The Ballad of the White Horse, Collected
Poems, p. 233). Эти строки цитировались в «Таймсе» в самую тяжелую пору Вто-
рой мировой войны. Ward, GKC, р. 246.
Лафферти отчасти продолжает эту тему в Четвертых резиденциях (Fourth Man-
sions, New York: Ace Books, 1969): обычный человек занят осмыслением и клас-
сификацией разных видов разумной жизни.
Шар и крест, пер. Г. Трауберг. The Ball and the Cross, p. 202.
Психологический эффект помещения неправильной формы и с какими-то не-
понятными предметами использован Льюисом в Мерзейшей мощи (That Hideous
Strenghth, Lonodn: Bodley Head, 1945, p. 367). He слишком начитанный персо-
Примечания
206
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
наж Льюиса, Майкл, припоминает, что читал что-то о скверных вещах, кото-
рые непосвященному человеку могут показаться безобидными. Это отзвук Веч-
ного человека: «Извращенное воображение порождает вещи, о которых лучше
бы не говорить. Некоторые из них можно назвать, не причинив вреда, потому
что крайнее зло кажется невинным тому, кто его не знает. Эти дела бесчело-
вечней бесстыдства». Пер. Н. Трауберг (The Everlasting Man, р. 141).
Шар и крест, пер. Н. Трауберг (The Ball and the Cross, p. 147).
Вечный человек, пер. H. Трауберг (The Everlasting Man, p. 155); (Ортодоксия, глава
II: Сумасшедший, пер. Л. Сумм (Orthodoxy, р. 27): «вечность в виде змеи, кусаю-
щей свой хвост».
Вечный человек, пер. Н. Трауберг (The Everlasting Man, р. 156); ср. Ортодоксия,
глава II: Сумасшедший, пер. Л. Сумм (Orthodoxy, р. 28): «Заключив в свой центр
парадокс, крест может расти, не меняясь. Круг замкнут в себе, крест открывает
объятия всем ветрам, это маяк для всех вольных странников».
The Utopia of Usurers (New York: Boni & Liveright, 1917) in Collected Works, vol. 5,
p. 495. Ср. Клайв С. Льюис, Мерзейшая мощь: «Такая гуманная с виду идея —
лечить, а не наказывать — лишает тебя на самом деле и прав, и даже мало-
мальски точного срока». Пер. Н. Трауберг (С. S. Lewis, That Hideous Strength,
p. 435).
Там же, p. 433 f. Джин Вулф в четырехтомной Книге нового солнца (Book of the
New Sun) создал гильдию палачей и предложил сходные резоны для примене-
ния пытки в качестве основного вида наказания.
Уильям Блейк (William Blake, р. 78).
См. Maggie Potts and Rebecca Fido "A Fit Person to Be Removed": Personal Account of
Life in a Mental Deficiency Institution (Plymouth: Northcote House Publishers Inc.,
1991).
The Mental Deficiency Act (1913), предусматривавший четыре типа умствен-
ной отсталости: идиотов, имбецилов, слабоумных и «морально дефектив-
ных», то есть людей, которые «с малолетства выказывали постоянную сла-
бость рассудка в сочетании с заметными дурными или криминальными
наклонностями, не поддающимися исправлению наказанием». Закон был
отменен в 1959 году.
Eugenics and Other Evils, гл. 2 (http://www.dur.ac.uk.martin.ward/gkc/books/
Eugenics.html), см. также New Jerusalem, р. 121: доктор Эдер, один из первых
участников сионистского движения, поддержал протест Честертона против
намерения властей «отбирать у родителей детей, заподозренных в слабоумии,
которое сами эти слабоумные не способны даже определить».
Ортодоксия, глава II: Сумасшедший, пер. Л. Сумм (Orthodoxy, р. 19).
«Сердитый автор прощается с читателем», пер. С. Белова (сборник Людская
смесь). "The Angry Author: His Farewell" in: Miscellany of Men.
Этот персонаж появляется только в первом и заключительном рассказе цикла:
Диковинные друзья и Удивительное убежище.
Оскар Уайльд (1854-1900) «Баллада Рэдингской тюрьмы», пер. В. Брюсова.
«В защиту обетов», пер. Н. Трауберг (сборник Защитник)."In Defence of Rash
Vows" in: The Defendant (1901), "Brave New Family", pp. 48-52.
Перелетный кабак, пер. H. Трауберг (The Flying Inn, p. 193).
Примечания
207
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
Глава 6
Имя Айвивуд — говорящее, в нем «плющ» "Ivy" сочетается с «лесом» и «де-
ревом» (wood). В романе Чесгертон использует эту непереводимую игру слов:
«Он душит лес, как всякий плющ», а в Потрясающих пустяках, глава 31 (http:/ /
www.literaturepost.com/chapter/6336.html) пишет: «Как же нам не любить
плющ, густой, мягкий, изысканно блестящий, неожиданно нежный! Но будем
молиться, что Господь в своем милосердии воспретил плющу удушать дерево!»
В этом эссе Честертон рассуждает о любви англичан к комфорту (в том числе
и в мыслях) и в качестве образца называет Бальфура (которым он, вообще-то,
тоже восхищался).
Поскольку впервые этого проповедника мы встречаем на берегу, среди множе-
ства других ораторов, уместно будет привести воспоминания Карела Чапека об
ораторах в Гайд-Парке: «Желающие могут принести с собой стул или трибуну
или не приносить ничего и начать ораторствовать. У оратора сейчас находит-
ся пять, двадцать или триста слушателей, ему отвечают, с ним спорят, кивают
головами, а иногда поют вместе с ним духовные или светские гимны. Иногда
слушателей привлекает на свою сторону оппонент и сам берет слово; иногда
толпа взбухает, делится на части почкованием, как простейшие одноклеточ-
ные организмы или колонии клеток... У более крупных сект есть нечто вроде
специальных переносных кафедр для проповедника, но большинство ораторов
стоит просто на земле; посасывая мокрую сигарету, они говорят о вегетариан-
стве, господе боге, воспитании, о репарациях или о спиритизме. Я в жизни не
видел ничего подобного». Пер. В. Чешихиной.
См. Peter Balakian, The Burning Tigris: The Armenian Genocide and Americas Responce
(London: Heinemann, 2002).
"Anti-Christ, or the Reunion of Christendon", Collected Poems, p. 153.
Cm. Robert C. Davis, Christian Slaves, Muslim Masters: White Slavery in the Medi-
terranean, the Barbary Coast, and Italy, 1500-1800 (Basingstoke: Palgrave Macmillan,
2003).
Вечный человек, пер. H. Трауберг (The Everlasting Man, p. 294).
См. Дорис Лессинг, Шикаста (Doris Lessing, Shikasta, 1979); Ким Стенли Робин-
сон, Годы риса и соли (Kim Stanley Robinson, The Years of Salt and Rice, 2002). В
альтернативной истории Робинсона чума опустошает Европу, освобождая про-
странство для арабов и китайцев. Не следует забывать, что столетием позже
мусульмане и впрямь едва не поглотили Европу — и поглотили бы, если 6 не
битва при Лепанто (1571). Еще через полвека поляки нанесли туркам оконча-
тельное поражение — под Веной (1623).
"Lepanto", Collected Poems, р. 117 («Лепанто», пер. М. Фромана).
В Ортодоксии Честертон высказывает предположение, что поэта Джона Каупе-
ра свела с ума «уродливая и чуждая ему логика предопределения» (Ортодок-
сия, глава И: Сумасшедший, пер. Л. Сумм. Orthodoxy, р. 17).
Песня Эльфа, Collected Poems, р. 250, пер. И. Пешкова. Фоном служит сага о Баль-
дре: его отец, верховный бог Один, велел всему живому принести клятву, что ни-
кто не станет вредить Бальдру, но забыл попросить об этом омелу. Хитрец Локи
затеял игру, в которой все стреляли в Бальдра и бросали в него копья (ведь ему
ничего не могло повредить), и подсунул брату Бальдра стрелу из омелы.
Песнь Гудрума, Collected Poems, р. 254, пер. И. Пешкова. Отзвуки этих строк
слышатся в книге Чарльза Уильямса (Charles Williams, War in Heaven, 1930), где
Примечания
208
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
1
2
сатанинское трио воплощает садистическое наслаждение, страсть к разруше-
нию и предельное отчаяние.
См. мысль Толкина об «евкатастрофе», благом повороте страшных событий, в
эссе Beowulf: The Monster and the Critics (London: British Academy, 1936).
Краткая история Англии (Short History, p. 64).
Heretics, p. 60.
New Jerusalem, p. 257.
«Зловещий бакалейщик» (Перелетный кабак) появляется в связи с подозрением,
будто кабаки закрывают в интересах магазинов, где будут продавать спиртное,
то есть за биллем Асквита об ограничении торговли алкоголем стоит «лобби
бакалейщиков». См. Hilaire Belloc & Cecil Chesterton, The Party System (London:
Howard Latimer Ltd., 1923, pp. 113 f.). Альтернативную систему лицензирова-
ния продажи спиртного продвигали основные производители. См. Перелетный
кабак (Flying Inn, р. 225).
"Ballade d'une Grand Dame", Collected Poems, p. 190, пер. И. Пешкова.
«О вшах, волосах и власти». Что стряслось с миром, пер. Н. Трауберг. What's
Wrong with the World, p. 279. Cm. Canovan, G. K. Chesterton, p. 44: «Со всей оче-
видностью люди, занимавшиеся проблемами бедняков, даже и не догадыва-
лись, что бедняки должны иметь какие-то права, в том числе право на личную
жизнь».
«О вшах, волосах и власти». Что стряслось с миром, пер. Н. Трауберг. What's
Wrong with the World, p. 284.
Клайв Льюис, Мерзейшая мощь (С. S. Lewis, That Hideous Strength, p. 435), вслед
за Утопией ростовщиков (The Utopia of Usurers, Collected Works, vol. 5, p. 495).
«Милосердие Арнольда Беннета». Пристрастие не причуда, пер. Н. Трауберг.
Fancies versus Fads, р. 91.
Жив-Человек, пер. К. Чуковского (Manalive, р. 48 f.).
Так Честертон ответил компании Lever Brothers на угрозу подать иск о клевете
(он назвал Порт Санлайт «рабовладельческой плантацией»). Ward, GKC, р. 320.
Иск так и не был подан.
У Джона Краули (John Crowley, Great Work of Time, 1993) Родса (настоящие
даты жизни 1853-1902) убивают, чтобы улучшить ход истории. К несчастью, по-
сле многократных исправлений история пошла настолько «неправильно», что
пришлось оживить Родса. См. также Coates, Chesterton and the Edwardian Cultutal
Crisis, pp. 131 ff.
"The Sultan" in: Miscellany of Men.
Герой Джека Уильямсона Jack Williamson, Darker than You Think, 1948) совершает
такое же открытие: он — темный мессия воскресшего народа оборотней и магов.
Глава 7
Ward GKC, р. 375, предполагает, что прообразом этого персонажа отчасти по-
служил Бэринг.
См. Belloc & Cecil Chesterton The Party System, p. 29: «Нам приходится иметь
дело не с разделенной, а с объединившейся плутократией, единой массой бо-
Примечания
209
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
гатых, предприимчивых, наделенных острым собственническим инстинктом
людей, в чьих руках сосредоточена и политическая, и экономическая власть.
Эта платформа вытекает из энциклики Rerum Novarum папы Льва XIII (1891).
Лев XIII (Джоакино Печчи, 1810-1903), был избран папой в 1878. Он стимули-
ровал возрождение томизма и поощрял развитие естественных наук, а также
отстаивал права рабочих. J. N. D. Kelly, Oxford Dictionary of Popes (Oxford: Ox-
ford University Press, 1988, pp. 311-13). Race Matthews, Jobs of our Own: Building
a State-holder Society: Alternatives to the Market and the State (London: Comerford &
Miller, 1999) вполне сочувственно описывает это движение и его дальнейшую
судьбу.
См. также Cobbett, р. 81 f.
См. Города в полете (Cities in Flight, 1970). Вся серия состоит из книг: Звезды в
их руках (They Shall Have Stars, 1956); Жизнь за звезды (A Life for the Stars, 1962);
Землянин, вернись домой (Earthman, Come Ноте, 1955) и Триумф времени (The Tri-
umph of Time aka A Clash of Cymbals, 1958). Хотя в своих книгах Блиш (1921-1975)
порой прославляет свободу, в его летающих городах установлена коммунисти-
ческая диктатура, и каждый, кто не вносит свой вклад в общее дело, будет рас-
стрелян.
Например, Мартин Гарднер в предисловии к Пяти праведным преступникам
(Four Faultless Felons, р. ix).
Что стряслось с миром (What's Wrong with the World, p. 275). Допуская некото-
рые исключения, Честертон полагал, что крупные поместья и состояния при-
обретены обманом или насилием.
Охотничьи рассказы, пер. Н. Трауберг. Tales of the Long Bow (1925, London: Stra-
tus, 2001, p. 136 f).
Cm. Twelve Southereners I'll Take My Stand: The South and the Agrarian Tradition (1930;
Baton Rouge: Lousiana State Unversity Press, 1977). См. также слова Джефферсо-
на (1785): «Если ради развития индустрии мы допустим, чтобы земля перешла
в руки немногих владельцев, нужно найти другие занятия для тех, кто не полу-
чит земельного надела. В противном случае естественное право обрабатывать
землю возвратится к оставшимся без работы». Цитируется у S. G. Brown, The
First Republican (Syracuse: Syracuse University Press, 1954), p. 51.
Дж. P. P. Толкин, Властелин колец, пер. В.С. Муравьева (The Lord of Rings, vol. 1,
p. 24).
Там же, p. 20: «Они жили под защитой, но уже не помнили об этом».
The Outline of Sanity, Collected Works, vol. 5, p. 42; см. также New Jerusalem, p. 6:
«Толпа воет у ворот: "Проклятый тиран, почему ты не пользуешься деспотиче-
ской властью?!" А тиран громыхает с балкона: "Подлая чернь, вы смеете требо-
вать усиления моей власти?!" Что-то тут не так».
См. Heretics, рр. 38-53. Киплинг поддерживал войну против буров и экспеди-
цию Муссолини в Абиссинию, Честертон оба раза выступал против.
См. "With the Night Mail" в Actions and Reactions (1909) и "As Easy as ABC" в A
Diversity of Creatures (1917). Киплинга (1865-1936) тоже (и с большим основа-
нием) можно назвать предтечей научной фантастики. См. мою статью "Alien
Dream — Kipling" в: David Seed, ed. Anticipations: Essays on Early Science Fiction and
Its Precursors (LiverpooLUniversity Press, 1995).
Collected Poems, p. 173.
Примечания
210
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
Глава 8
Возвращение Дон Кихота, пер. Н. Трауберг (The Return of Don Quixote, p. 271). Cp.
A. J. Penty, The Restoration of the Gild System (London: S. Sonnenschein & Co., 1906),
обсуждение у: Mathews Jobs of Our Own, p. 37 f.
Пер. H. Трауберг (Quixote, p. 275). См. также Пять праведных преступников:
«Фирма-то стоит на обмане, на потогонной системе — сколько бедных извели,
сколько наобижали вдов и сирот. А главное — она стоит на воровстве. Вы, отец,
грабили конкурентов и партнеров». Пер. Е. Суриц (Four Faultless Felons, р. 118).
Пер. Н. Трауберг (Quixote, р. 280).
Например, в рассказе «Лиловый парик» Мудрость отца Брауна ("The Purple
Wig" The Wisdom of Father Brown, Father Brown Stories, p. 447 f.).
«В результате омерзительного злоупотребления, воцарившегося в том числе
в монастырях, богатые вельможи превращались порой в покровителей аб-
батств и даже носили титул настоятеля и запускали руку в казну, предназна-
ченную для облегчения участи бедных и больных. Но чего достигла Рефор-
мация? Она полностью отдала монастырскую казну в руки богача, а заодно
позволила ему присвоить себе и обитель, превратить ее в дворец или свинар-
ник и уничтожить последний след бедных братьев». «Почему я католик», Вот
это; "Why I Am a Catholic" in: The Thing (London: Sheed & Ward, 1929, chap. 8)
http://www.dur.ac.uk/martin.ward/gkc/books/The_Thing.txt. См. также Co-
bet tt, p. 54 ff.
Средневековый рыцарский идеал также утверждает, что «принадлежность к
благородному семейству подразумевает природный и почетный долг всегда об-
нажать меч в защиту слабых и угнетенных» (Maurice Keen, Chivalry, New Haven
and London: Yale University Press, 1984, p. 253). Но Честертона волновало не
столько отсутствие «генетической» связи современной ему знати со средневе-
ковым рыцарством, проповедовавшим подобные ценности, сколько тот факт,
что они присвоили себе права, не признавая за собой обязанностей.
Возвращение Дон Кихота, пер. Н. Трауберг. The Return of Don Quixote, p. 301.
Св. Франциск Ассизский, пер. H. Трауберг. St. Francis of Assisi, p. 106.
Возвращение Дон Кихота, пер. Н. Трауберг. The Return of Don Quixote, p. 177.
Там же, с. 267 (речь идет о сожжении еретиков и ведьм).
Chaucer, р. 283.
См. Short History, р. 87.
«Пытка — наследие цивилизации» (Tremendous Trifles. London: Methuen, 1904,
p. 236). Отметим также, что в «городах Ганнибала и Монтесумы бесовства было
куда больше, чем среди эскимосов и аборигенов Австралии» (The Common Man,
London: Sheed & Ward, 1950, p. 94).
Conlon G. K. Chesterton, p. 287.
См. у Лео Херцеля обсуждение раннего творчества Честертона — подростко-
вых произведений, перепечатанных из The Chesterton Review (Ibid., pp. 291-300).
«Осмотрев все экспонаты, мы изумимся огромному количеству современных
предметов, которых не касалась рука декоратора. Казалось бы, добрый ин-
стинкт велит нам украшать обыденные и нужные предметы, но почему-то это
стремление распространяется лишь на старинные вещи, на те, которые что-то
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
Примечания
211
говорят ценителю красоты. Мы видим великолепные ворота, фантастические
фонтаны, красивые кубки, симпатичные столы и стулья. Все это — антиквари-
ат, современные вещи красивыми не делают. Где вы найдете фантастический
фонарь, прекрасный почтовый ящик, миленький мотор, да хотя бы восхити-
тельный велосипед! Дух Уильяма Морриса, превращающий самые простые по-
требности в эстетические, не коснулся нашего столетия. А все потому, что этот
век, здоровый и энергичный, все же слишком слаб, чтобы открыто признать
уродство вещей; Красавица отшатнулась от Чудовища, и сказка закончилась
неверно» (Twelve Types, London: Arthur L. Humphreys, 1902) http://www.guten-
berg.net/dirs/1/2/4/9/12491/12491-h/12491-h.htm); cm. Canovan, G. K. Chester-
ton, p. 91. Морриса (1834-1896) Честертон чтил как предтечу дистрибутистов и
человека, признававшего (по крайней мере, отчасти) заслуги Средних веков.
Св. Фома Аквинский, пер. Н. Трауберг (St. Thomas Aquinas, р. 69). О том, как мало
мы знаем насчет добродетелей или привычек каменного века, Честертон напо-
минает в другом контексте — в Вечном человеке (Everlasting Man, р. 28).
«Человек знает: у него внутри заключено и то, что ценится превыше всего, и то,
что превыше всего следует возненавидеть» (Sidelights, р. 201, Collected Works, vol.
21, р. 611, цитируется Пирсом (Pearce Wisdom and Innocence, p. 408)).
New Jerusalem, p. 241.
Там же, p. 247.
Chaucer, p. 56.
Short History, pp. 64 f. Как в других случаях, исламу этот упрек Честертон адре-
сует напрасно — зато как подходит это описание к нынешней космополитиче-
ской культуре!
Там же, р. 70.
Keen, Chivalry. Кин тщательно воссоздает и основные пункты рыцарской при-
сяги, и жестокие реальности непрерывных войн. И все же Честертон прав: по
сравнению с современными войнами, средневековые хоть как-то регулирова-
лись.
What's Wrong with the World, p. 47; cm. Dale, The Outline of Sanity, p. 144. См. также
Logan Pearson Smith, All Trivia (London: Constable & Co., 1933), p. 17: «Лежат
как пустые ракушки на берегу Времени, эти старые миры, которые человек не-
когда обустроил для себя, а затем покинул». Смит (1865-1946) — эссеист, родив-
шийся в Америке и принявший британское подданство. Хорошо запомнились
его эпиграммы.
Возвращение Арн Кихота, пер. Н. Трауберг (The Return of Don Quixote, p. 295).
Вечный человек, пер. H. Трауберг (The Everlasting Man, p. 71), см. также What's
Wrong with the World, p. 28,292.
«Ныне почти обо всех погибших ересях мы вправе сказать, что они погибли по-
делом, ибо вели к погибели: как только миновала мода и мания, с приговором
Церкви согласился здравый смысл. Никому не придет теперь в голову отстаи-
вать божественное право королей, которое первые англикане противопостав-
ляли авторитету Папы; никто не пожелает вернуть кальвинизм, под знаменем
которого пуритане боролись против короля. Никто не пожалеет о бедных ико-
ноборцах: не дали-таки им уничтожить все статуи в Италии; не пожалеют и
об янсенистах, не преуспевших в истреблении французского театра. И всякий,
кто хоть немного вникнет в альбигойскую ересь, только порадуется тому, что
пустота пессимизма не захватила Европу. И если до конца постигнуть логику
15 Перевернутое время
Примечания
212
29
30
31
32
33
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
И
12
13
лоллардов (хотя по-человечески они вызывают гораздо больше симпатий, не-
жели альбигойцы), вряд ли кто станет мечтать о том, чтобы лолларды отобрали
у «лишенных благодати» всякую власть и политические права.
Ортодоксия, гл. IX: Власть догмы и поиски приключений, пер. Л. Сумм (Orthodoxy,
р. 144).
Peter Nicholls & John Clutz, eds., The Multimedia Encyclopedia of Science Fiction
(Danbury, CT: Grolier, 1995).
Outline of Sanity, p. 168; см. также What's Wrong with the World, p. 33: «Общество
конструируется людьми и потому может быть воссоздано по любому когда-
либо использованному плану».
New Jerusalem, р. 245; см. Dale, G. К. Chesterton, р. 219.
Collected Poems, pp. 69 ff.; датируется 1922 годом, пер. И. Пешкова. Это стихот-
ворение представляет собой переделку детского стишка «Рушится, рушится
Лондонский мост» ("London Bridge is broken down"). Мрачную историю это-
го детского стишка можно прочесть в: Iona & Peter Opie, Dictionary of Nursery
Rhymes, p. 270 ff.
Глава 9
Святой Фома Аквинский (St. Thomas Aquinas, p. 69).
Наполеон Ноттингхилъский (Napoleon of Notting Hill, p. 156).
"The Sigh of the World's End" in: New Witness, December 13, 1918. Ward, GKC,
p. 359. Годфри Айзекс умер вскоре после этой истории, перейдя под конец жиз-
ни в католичество. См. Автобиография (Autobiography, р. 191).
Ward, GKC, pp. 360 f.
Coren, The Man Who Was Chesterton, p. 207, co ссылкой на The New Jerusalem, p. 87.
Heretics, p. 173.
Там же, p. 174.
Ward, GKC, pp. 127 f.
The New Jerusalem, p. 29. В молодости Честертон ненадолго увлекся саксонским
мифом, сулившим новый союз Британии с Америкой: «Станет море саксон-
ской рекой, омывая саксонские земли» ("An Alliance", Collected Poems, р. 347).
Ward, GKC, p. 228.
New Jerusalem, pp. 272 ff: «Суть в том, чтобы мы знали, где мы, и чтобы он
знал, где он — в чужой стране». Подобные фразы Честертона эхом вторят
гораздо более свирепому антисемитизму Беллока, выраженному, в частно-
сти, в книге Евреи (The Jews, London: Constable, 1922); см. Mathews, Jobs of Our
Own, p. 71 f.
New Jerusalem, p. 93. См. также Парадоксы мистера Понда (Paradoxes of Mr. Pond,
1937, ch. 8, http://www.dur.ac.Uk/martin.ward/gkc/books/050042h.htrnl#co8).
Жив-человек (Man-Alive, p. 146). Нет причин безоговорочно принимать мнение
Джона Уэйна, будто данный персонаж был введен исключительно с целью пре-
вратить еврея в главного врага и гонителя «невинности» (Conlon, G. К. Chester-
ton, р. 223). Для Честертона важнее другое: «Наступает кризис, заставляющий
Примечания
213
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
15*
каждого инстинктивно явить миру самое противное из своей сотни лиц, част-
ных или общественных».
Чосер (Chaucer, р. 170).
Вечный человек, пер. Н. Трауберг (The Everlasting Man, р. 141).
Тем печальнее, что журнал Сесиля Честертона, The New Witness, счел правдо-
поднобным «дело Бейлиса» (1911-13) — сфабрикованное царской охранкой
дело по обвинению богатого киевского еврея Менделя Бейлиса в «ритуальном
убиении» ребенка. В итоге суд признал Бейлиса невиновным, но царский ре-
жим продолжал прибегать к подобным провокациям и погромам, маскируя
собственную некомпетентность. См. Mathews, Jobs of Our Own, p. 139 f. вслед
за Orlando Figes, A People's Tragedy: The Russian Revolution 1897-1924 (London:
Random House, 1997). Автобиография Бейлиса, Scapegoat on Trial (1926), была
переиздана в 1933 году CIS Publishers, см. также http://www.shemayisrael.co.il/
orgs /baiskala / html / mendel-beilis.html.
Суть истории об Аврааме и Исааке (Бытие 22:1-19) заключается в том, что на-
род Авраама раз навсегда отверг жертвоприношения детей — не потому, что
Авраам предерзостно отважился решить богов причитающейся им доли, но
потому, что ни один бог, заслуживающий поклонения, не стал бы требовать
такой жестокости. Эту тему развивает Дэн Симмонс в Гиперионе (Dan Simmons,
Hyperion, 1990).
Cecil Chesterton, A History of the United States, ed. D. W. Brogan (1919; London:
J. M. Dent & Sons, 1940, p. 257).
Из Что я видел в Америке (What I Saw in America, London: Hodder & Stoughton,
1922), http/www.chesterton-library.net/america.txt, см. также Sidelights, p. 134:
«Всем народам присуще смеяться друг над другом».
Охотничьи рассказы, пер. Н. Трауберг (Tales of the Long Bow, pp. 108f.). См. также
При всем при том (All Things Considered, p. 59): «Все хорошие люди — интерна-
ционалисты. Почти все плохие люди — космополиты. Чтобы стать интернацио-
налистом, нужно сначала стать националистом».
New Jerusalem, р. 280.
На фронте лишь с одним солдатом товарищи обращались хуже, чем с Сесилем
Честертоном, новообращенным католиком, и этот несчастный был еврей (Со-
ren, The Man Who Was Chesterton, p. 194). Гилберт Честертон признавался Бел-
локу, что от перехода в католицизм его удерживает лишь одно соображение:
«в глазах современного англичанина это чужестранная вера». Hilaire Belloc, On
the Place of Gilbert Chesterton in English Letters (London: Steel & Ward, 1940), http://
www.dur.ac.uk/martin.ward/gkc/Belloc-essay.txt.
New Jerusalem, p. 285. Отчасти Честертон прав. В трогательном письме по по-
воду суда над Бейлисом знаменитый раввин Мейр Шапиро советовал друго-
му раввину, Мазеху (который пытался опровергнуть обвинение, будто евреи
только самих себя считают «Адамом», то бишь человечеством) объяснить суду
глубочайшую истину о еврейском народе, раскрывающуюся в словах Торы: «В
Торе сказано, — пишет Мейр Шапиро, — что все евреи ответственны друг за
друга, koi Israel areivim zeh lazeh» (Шевуот 39). Этот принцип позволяет понять,
почему судьба отдельного еврея, того же Менделя Бейлиса, затрагивает еврей-
ский народ как целое. Евреи в разных странах мира трепещут за судьбу Мен-
деля Бейлиса и готовы сделать все, от них зависящее, чтобы поспособствовать
оправдательному приговору. Как бы отреагировали язычники, если бы один
из них в чужой и далекой стране предстал бы перед судом по обвинению в
Примечания
214
подобном преступлении? Вероятно, из-за этого взволновались бы только жите-
ли его родного города; будь он весьма известен, из других областей его родины
также раздались бы голоса протеста. Но жители соседних стран? Уж конечно,
там никто не проявил бы личной заинтересованности. В этом принципиаль-
ное отличие евреев от других народов. Евреи считают себя Адамом, Челове-
ком в единственном числе, и таким образом выражается величайшая солидар-
ность еврейского народа. Если судят Менделя Бейлиса, для нас это все равно,
как если бы в его лице судили весь еврейский мир, и весь еврейский мир как
один человек встанет на его защиту. С другими народами дело обстоит иначе:
можно считать их людьми, anashim, во множественном числе, но это не adam,
народ, который есть единый человек». О реакции евреев на дело Бейлиса см.
также http: / / www.shemayisrael.co.il/orgs/baiskala/html/appendix_the_jew-
ish_response.html.
24 New Jerusalem, pp. 278 f.
25 "The Arisocratic 'Any" in: The Miscellany of Men, http://www.dur.ac.uk/martin.
ward/gkc/books/misc.txt. Заметим, что у англичан Честертон наблюдал ту же
проблему: «Вечные эмигранты и колонисты, они в любой стране устраивают-
ся как дома, но у себя на родине пребывают в ссылке» (Short History, р. 7). По
этой же причине, вероятно, за границей англичане часто наталкиваются на
всеобщую неприязнь: людям, не пустившим нигде глубоких корней, труднее
вызвать к себе расположение.
26 What I Saw in America. Чем вернее эта мысль Честертона, тем тревожнее раз-
деление Америки по наиболее насущным вопросам веры и бытия. Но, быть
может, Честертон прав не вполне: даже в империях (и в них особенно) нацио-
нальный стиль и традиционные обычаи играют огромную роль.
27
На эту теорию обрушивался также Уэллс: «Не было никогда никакой тевтон-
ской расы, как не было и нет кельтской расы». Wells, Anticipations, р. 188.
28 Coren, The Man Who Was Chesterton, p. 105.
29
«Бог гонгов», Мудрость отца Брауна ("The God of the Gongs"», The Wisdom of
Father Brown).
30
«Алая луна Меру» Tайна отца Брауна ("The Red Moon of Meru", The Secret of
Father Brown, Father Brown Stories, p. 979).
31 Мейзи Ворд обращает на это особое внимание: Return to Chesterton, р. 54.
32
The Resurrection of Rome (London: Hodder & Stoughton, 1930), p. 320, цитируется
у Пирса: Wisdom and Innocence, p. 381 f. Пий XI (Амброджио Ратти, 1857-1939)
был избран Папой в 1922 году. Ему удалось добиться для Ватикана статуса ней-
трального государства, увеличить количество неевропейских священников с
трех тысяч до семи; он также основал Понтификальную Академию Наук (Kelly
Oxford Dictionary of Popes, pp. 316-18).
33 Wells Anticipations and Other Works, p. 272: «Как поступят в Новой республике
с низшими расами? Какое место займут чернокожие? Как обойдутся с теми,
у кого желтая кожа? Что будут делать с евреем, которого многие считают тер-
митом, подтачивающим стропила цивилизации?... Если еврею свойственна не-
исправимая тенденция к социальному паразитизму, а мы решили покончить с
социальным паразитизмом, нам придется покончить и с евреем, а если у него
такой склонности нет, нет и необходимости уничтожать еврея... По-видимому,
еврею предстоит расстаться со многими своими особенностями, вступить в
брак с «язычниками», и примерно через столетие он уже не будет представлять
собой принципиально особенный элемент в человеческом обществе... Что ка-
Примечания
215
сается всех прочих, этих орд черных, коричневых и желтых народов, которые
не будут соответствовать новому критерию полезности — что ж, наш мир —
отнюдь не благотворительное учреждение, так что, полагаю, им придется ис-
чезнуть». В пользу Честертона стоит заметить, что он вовсе не желал гибели
«этих орд» и всегда высказывался против попыток насильственного «решения
вопроса».
34 То есть Хуан Рико не «чернокожий» в строгом смысле слова, однако Сэмюэль
Дилэни, писатель-фантаст, критик, чернокожий, и к тому же гей, постоянно
расширяет границы понятия «черный», включая в него любые «цветные» этни-
ческие группы, так или иначе отлученные от власти и привилегий. Честертон
предпочитал определять окраску северных европейцев, к числу которых при-
надлежал он сам, как «тускло-розовую» или «розоватую» (Heretics, р. 59).
35 Эта мрачная идея, очевидно, восходит к враждебности, возникшей между
различными слоями американского общества в период реконструкции после
Гражданской войны. См. Cecil Chesterton, History of the United States, pp. 24349.
36 Пять праведных преступников, пер. Е. Суриц (Four Faultless Felons, pp. 17 f.).
См. также «В защиту патриотизма» в сборнике Защитник "In Defence of Patrio-
tism" The Defendant, http://www.gutenberg.net/dirs//l/2/3/4/12245-h/12245-h.
htm): «Мы — единственный народ в мире, которого не учат с детства любить
родную литературу и историю. Поразительная ситуация: народ не ведает
своих собственных достоинств и преимуществ. Мы играли выдающуюся, за-
мечательную роль в истории всемирной науки и поэзии, мы были в первых
рядах той вечной бескровной битвы, в которой каждый удар не убивает, но
творит. В области живописи и музыки мы уступаем многим другим народам,
но в литературе, науке, философии и политическом красноречии — если рас-
сматривать их на всем протяжении истории — мы потягаемся с кем угодно. Но
это великое наследие, эта неувядаемая слава сокрыта от наших школьников,
словно опасная ересь, и они живут и умирают во имя тусклого, инфантильно-
го патриотизма, которому учит их разве что коробочка с оловянными солда-
тиками».
37 New Jerusalem, p.vi.
ЗЯ
Там же, р. 275 со ссылкой на «Венецианского купца». Относительно средне-
вековых законов о ростовщичестве и о том, как евреи смогли обойти содер-
жащийся во Второзаконии запрет давать деньги под проценты (Второзаконие
23:19 слл.) см. В. Nelson, The Idea of Usury, 2nd ed. (Chicago: University of Chicago
Press, 1969). См. также Maxime Rodinson, Islam and Capitalism, trans. B. Pearse
(London: Allen & Unwin, 1974). Можно было бы отнестись к ростовщикам и
более снисходительно, ведь они предоставляли начальный капитал тем, кто
в противном случае не мог бы приобрести орудия своего ремесла. Не совсем
ясно, почему продажа или покупка капитала (с неизбежным, как и при всякой
сделке, извлечением прибыли) так уж отличается от других видов купли и про-
дажи. В определенные эпохи должник мог быть полностью лишен имущества
или даже продан в рабство, но эту проблему можно было решить и не подвер-
гая остракизму ростовщиков.
39 Short History, pp. 108 f.
40 Coren, The Man Who Was Chesterton, p. 204: Честертон закрывал глаза на погро-
мы, в которых толпа обрушивала свою ненависть не на ростовщиков, а на рядо-
вых, зачастую бедных евреев.
41 С. Roth, A History of the Jews in England (Oxford: Claredon Press, 1949), pp. 68 ff.
Примечания
216
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
Вечный человек, пер. Н. Трауберг (The Everlasting Man, р. 140). В качестве альтер-
нативных цивилизаций он называет широкий спектр государств, от Карфагена
до Мексики.
New Jerusalem, р. vi.
Там же, стр. 289. Anita Shapira, Land and Power: The Zionist Resort to Force 1881-
1948 (New York: Oxford University Press, 1992, p. 57) сообщает, что «еврейские
поселенцы (в Палестине) относились к арабам без малейшей симпатии. Для
них араб был иностранец, человек иной религии и странных обычаев, чья си-
стема ценностей отличалась от христианской, ставшей привычной для евреев
Европы. Поначалу им казалось, что этот чужак уважает только силу и говорить
с ним нужно на языке силы и физического принуждения. Склонность посе-
ленцев то и дело хвататься за кнут и не оставлять без наказания никакие про-
ступки феллахов, большие и малые, отмечена в самых ранних свидетельствах
о жизни колонистов... Турецкие власти удавалось привлечь на свою сторону
бакшишем, а также с помощью влияния тех лиц, которые имели связи с ино-
странными консульствами, как имели их представители барона Ротшильда или
австрийские евреи Палестины».
New Jerusalem, р. 291.
Иисус Навин 9:21 сл. В первоисточнике речь шла об евреях, жителях Гаваона,
которых израильтяне пощадили, но сделали своими рабами. Shapira, Land and
Power, p. 60: «Обратная сторона медали в колониальном обществе: зависимость
от труда арабских рабочих и страх перед ними».
New Jerusalem, pp. 293 f.
Там же, с. 299.
«Мы хотели, чтобы каким-то образом и в той степени, в какой это возможно,
евреи были представлены евреями, жили бы в обществе евреев, были подсудны
евреям и управляемы евреями» (там же, с. 265).
«Быть может, и мы восстанем, и гнев наш будет страшней,/Чем ярость мятеж-
ных французов и русских бунтарей» («Молчаливый народ», пер. М. Бородиц-
кой; ("The Secret People", Collected Poems, p. 176.)
«Революционер или Стансы к политику», пер. И. Пешкова ("The Revolution-
ist, or Lines to a Statesman", Collected Poems, p. 155). Лонг (1854-1924) был членом
парламента от консерваторов с 1880 по 1921 гг. и представлял различные изби-
рательные округа, в том числе Южный Дублин. Он последовательно занимал
должности главы Сельскохозяйственного комитета (который занимался борьбой
с распространением бешенства), Совета по местному самоуправлению, госсекре-
таря по делам колоний и первого лорда Адмиралтейства (эту последнюю в 1919-
21 гг.). Лонг во всеуслышание выступал против права голоса для женщин (об этом
см. ниже), он был унионистом и выступал против мер, принятых в отношений
попавших в плен членов ирландской революционной партии Шин Фейн и их
родственников, после войны он способствовал обеспечению рабочих доступным
и нормальным жильем (см. J. Е. Kendle, Walter Long, Ireland and the Union, Montreal:
McGill-Queen's University Press, 1922). Тачмен (Tuchman The Proud Tower, p. 45) со-
общает, что Лонг «за всю свою жизнь не сказал ничего достопамятного» (ссылаясь
на A. G. Gardiner, Pillars of Society (London: James Nisbet & Co., 1913, p. 217). Благо-
даря Честертону кое-что достопамятное из речей Лонга все же уцелело.
Борхес видит суть Честертона в том, что тот «с трудом обуздывал свою демони-
ческую волю» («О Честертоне», с. 88). Звучит романтично, а ведь, в сущности,
не это ли происходит с каждым из нас?
Примечания
217
53
54
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
Матфей 13:24-30.
Stevenson, р. 72.
Глава 10
New Jerusalem, р. 30.
Там же, р. 98.
Там же, р. 32.
Blake, р. 189 f., где он сравнивает Блейка с Россетти и Берн-Джонсом (в пользу
Блейка).
The Common Man, р. 142 f. На современный взгляд одно из самых нелепых убеж-
дений Честертона заключалось в том, что он считал «теннис нормальным ви-
дом спорта для женщин, а футбол — ни в коем случае» (Fancies versus Fads, р.
165). Очевидно, его смущала физическая грубость этой игры.
«Я бы сравнил любого мужчину со статуей, поставленной для увековечения
женской доблести» (Fancies versus Fads, р. 151).
«Песня летучей рыбы» Тайна отца Брауна, пер. Р. Цапенко. "The Song of the Fly-
ing Fish" The Secret of Father Brown, Father Brown Stories, p. 899. А все потому, что
«женщины и более совестливы, и более нетерпеливы, в то время как мужчины
и равнодушнее к окружающим, и жаднее до удовольствий» (What's Wrong with
the World, p. 151).
«Алиби актрисы» Тайна отца Брауна, пер. В. Стенича. "The Actor and the Alibi",
The Secret of Father Brown, Father Brown Stories, p. 924). Еще один случай в забытом
и не вошедшем в канон рассказе "Father Brown and the Donnington Affair" (1914;
Collected Works, vol. 14, pp. 129-58).
Chaucer, p. 259; см. также Blake, p. 52: «наглая, шумная распущенная женщина,
уже в годах, но преисполненная жизненных сил и веселья».
What's Wrong with the World, pp. 113 ff., cm. Dale, G. K. Chesterton, p. 137.
Cecil Chesterton, Gilbert K. Chesterton.
Morning Post, January 21, 1923, http://freepages.genealogy.rootsweb.com/-
thelamp/sufferage/THE%20MORNING%20POST%20JANUARY%2021%2011913.
htm
Rudyard Kipling, "The Female of the Species" (1911), Rudyard Kipling's Verse (Lon-
don: Hodder & Stoughton, 1940), pp. 367 ff: «Как идет мужчина-трус, на какой
идет совет/ Со друзьями-храбрецами! Но уж ей там места нет,/ Где он руки
воздевает, жизнь и совесть презирая,/К богу истины взывает. Но того не по-
нимает/Женщина!» (пер. И. Пешкова) Ср. Честертон Что стряслось с миром
(What's Wrong with the World, p. 91): «Женщинам недоступны всего три понятия:
Свобода, Равенство и Братство».
What's Wrong with the World, p. 128.
Там же, p. 151, см. также The Judgement of Dr. Johnson (1927) in Collected Works, vol.
11, pp. 239-241.
What's Wrong with the World, p. 115. На этом автор не останавливается: «Если
бы женщины приставали к мужчинам, требуя права голоса, через пару меся-
Примечания
218
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
цев они бы выпросили его. Только пришлось бы всем женщинам сговориться и
ныть заодно».
Fancies versus Fads, р. 152.
What's Wrong with the World, pp. 163,166.
Short History, p. 86.
«Если вы думаете, что сможете избавиться от войн, покончите с ними, но толь-
ко не рассчитываете, что отказавшись от войн сохраните воителей, которыми
восхищались». "The Superstition of Divorce" in Brave New Family, p. 228.
What's Wrong with the World, p. 32.
«У них только две цели: сначала уничтожить всех, потом самих себя. Вот по-
чему они бросают бомбы, не стреляют. Невинные, простые анархисты жалеют,
что бомба не убила короля; жрецы довольны, что она хоть кого-нибудь убила».
Человек, который был Четвергом, пер. В. Муравьева. The Man Who Was Thursday,
p. 48, см. также p. 65 f.
"Should Science Take a Holiday?" in World Wide, October 11, 1930, цитируется у
Пирса (Pearce, Wisdom and Innocence).
Беллок и Сесиль Честертон в The Party System (p. 162) высмеивали эти романти-
ческие предрассудки, вкладывая в уста удобному гражданину (с правом голо-
са) слова: «Я англичанин, и люблю читать в книгах про то, как я отважно скачу
верхом, покоряю моря и схватываюсь на кулаках, хотя мне прекрасно известно,
что я вовсе не умею ездить верхом, на корабле у меня приключается морская
болезнь, и я никогда не пускаю в ход кулаки, а если бы пришлось это сделать, я
был бы крайне удручен. Все это лишь вымысел, но этот вымысел мне по душе».
«Пятерка шпаг», по-русски опубликовано вне сборников в переводе И. Берн-
штейн, в оригинале входит в сборник Человек, который слишком много знал,
хотя не имеет сквозных персонажей этого сборника ("The Five of Swords" The
Man Who Knew Too Much, p. 298 f.).
Этот роман входит в серию МесЬцагв Бенфорда, герой которой движется сквозь
тысячелетия. Отказ от перемены пола может быть обусловлен личностью этого
героя — сдержанного и четко гетеросексуального англичанина, однако автор,
вероятно, желает также напомнить нам о важности физических, телесных ощу-
щений, о той «сути», до которой не добраться механистическому интеллекту.
What's Wrong with the World, p. 94. У этих идеалистов до их идеалистического
периода имелись, как предполагает моя жена, слуги, которые убирали за ними
и стирали одежду. «Все холостяки живут в грязи» — изречение верное, однако
не до тавтологии.
James Q. Wilson, The Moral Sense (New York: Simon & Schuster, 1995).
Roger Kimball, "James Q. Wilson on the Moral Sense" in The New Criterion 12, No.l
(September 1993), http: / /www.newcriterion.eom/archive/l 2/sep93/wilson.
htm. И Кимбэлл и Уиллсон знают Честертона, так что их свидетельство нельзя
считать беспристрастным, однако Кэрол Джиллиген (Carol Gilligan, A Differ-
ent Voice: Psychological Theory and Women's Development, Cambridge, MA: Harvard
University Press, 1982) приходит к схожим выводам, почему-то предполагая,
что «мужской» подход неверен. Будет только справедливо добавить к этому,
что мнение Джиллиген признается далеко не всеми.
Взять хотя бы чисто мужское общество у Лоис Макмастера Буджолд (Lois Mc-
Master Bujold, Ethan of Athos, 1986), хотя «мораль» этой истории очень близка
Примечания
219
31
32
33
34
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
17
12
13
14
к честертоновской: приличия и норма могут процвести даже в обществе, осно-
ванном психопатами!
Толкин. Властелин колец. Том. 2, пер. В.С. Муравьева, А.А. Кистяковского. Tol-
kien, The Lord of Rings, vol. 2, p. 80.
Cm. Humphrey Carpenter, J.R.R.Tolkien: A Biography (London: Allen & Unwin,
1077), pp. 153 ff. См. также рассказ Толкина о разлуке и отчуждении Алдарио-
на и Эрендис в "The Mariner's Tale", Unfinished Tales (London: Allen & Unwin,
1980, pp. 173-221). Франсис Честертон принимала гораздо большее участие в
интеллектуальной жизни мужа, нежели Эдит Толкин — в творчестве J. R. R.
«Видел я немало счастливых браков, но ни одного подходящего. Весь смысл
брака заключается в том, чтобы пробиться и пережить тот момент, когда несо-
вместимость супругов становится очевидной. В конце концов, мужчина и жен-
щина несовместимы по определению». What's Wrong with the World, p. 54.
Sidelights, p. 81.
Глава 11
What's Wrong with the World, p. 34. См. Святой Франциск Ассизский: не будет ци-
вилизации, равной итальянской, «пока Клэпем не опояшет стена и не протру-
бит в ночи труба, призывая к оружию жителей Уимблдона». Пер. Н. Трауберг.
(St. Francis of Assisi, p. 40).
New Jerusalem, p. 244.
Там же, p. 242 — еще одно великое-могло-быть, отчасти исследованное Полом
Андерсоном в Стражах времени (Guardians of Time, 1960).
Пол Андерсон, Крестовый поход в небеса (Крестоносцы космоса, Великий кресто-
вый поход, High Crusade, 1960) представляет средневековую английскую семью,
похищенную агентами стареющей галактической империи. Английская семья
захватывает власть и преображает империю по феодальным законам.
А также создатели подражательной «Веселой Англии» у Питера Ф. Гамильто-
на (трилогия Пришествие ночи, Night's Dawn): опять-таки социальная система,
основанная на свайерархии, столь ненавистной Честертону.
Short History, р. 53.
Chaucer, р. 39.
Short History, р. 53,55.
Chaucer, р. 70.
Там же, р. 77, скорее всего, Честертон имеет в виду сеть аптек Boots.
Там же, р. 71.
Позднее закон был вывернут наизнанку, о чем и говорится в стишке: «Коль
мужичок или бабуся/ С землицы общей стащит гуся/ Его засудят, но отпу-
стят/Того, кто луг украл у гуся». Эти строки Честертон цитирует в сборнике
Что стряслось с миром (What's Wrong with the World, p. 71). В другом варианте
стихотворения сказано: «повесят мужа и отлупят бабу». Оно восходит к концу
XVIII века.
Short History, pp. 88 f.
Там же, р. 103.
Примечания
220
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
Предисловие к книге Монктона-Джонса о быте старого Кембриджа ("Introduc-
tion" in М.Е. Monkton-Jones, Life in Old Cambridge, Cambridge: Heffer & Sons, 1920,
p. xviii).
См. также С. B. Macpherson, The Political Thoery of Possessive Individualism (Ox-
ford: Claredon Press, 1962), p. 258: «Революция вигов (1688) не только установила
верховенство парламента над монархией, но также укрепила положение соб-
ственников и в особенности тех, кто нашел новые способы пользоваться своей
собственностью, над классом трудящихся».
Святой Франциск Ассизский, пер. Н. Трауберг (St. Francis of Assisi, p. 91).
Диккенс, пер. H. Трауберг, Dickens, р. 116 f. Заметим, что в данном случае Бор-
хес ошибается, полагая, будто «Честертон верил в средневековье прерафаэли-
тов» (Борхес, «О Честертоне», On Chesterton, р. 86). См. также «История про-
тив историков» в сборнике Безумие и ученость ("History versus the Historians"
in Lunacy and Letters, p. 86), где среди прочих неверных подходов к Средним
векам Честертон называет и «взгляд Россети — нежные тона, тонкие запахи,
изысканность и прозрачность. Тут хороша добрая доза Чосерова мельника».
Пер. Н. Трауберг (http://www.chesterton.org/gkt/historian/historians.html).
Chaucer, р. 39.
Там же, с. 190.
Святой Фома Аквинский (St. Thomas Aquinas, р. 49 f.).
Chaucer, p. 188 f. В другой раз Честертон рисует иную картину, выставляя на
первый план «сентиментальный консерватизм» англичан, см. сборник При
всем при том (All Things Considered, pp. 59-65). А в Еретиках (Heretics, р. 209) мы
читаем: «насчет непременного английского свойства подавлять в себе чувства
никто из англичан и слыхом не слыхивал, покуда Англией не начали управлять
сплошь шотландцы, американцы и евреи!».
Эта фраза из Честертоновского «Ирландца» (The Irishman) цитируется у: Dale,
Outline of Sanity и звучит не так уж весело, учитывая нынешнее состояние Евро-
пы.
Conlon, G. К. Chesterton, р. 103.
Святой Фома Аквинский, пер. Н. Трауберг (St. Thomas Aquinas, р. 48).
«Мы располагаем исчерпывающей суммой доказательств того, что в начале XX
века благосостояние богатейшей на тот момент страны мира основывалась на
том, что «треть ее населения жила в хронической нищете, не имея средств для
удовлетворения самых примитивных, животных потребностей»... Во Франции,
при такой же примерно численности населения, насчитывалось вдвое больше
некрупных состояний, оценивавшихся между 5000 и 10 000 фунтов, нежели в
Англии, зато в Соединенном Королевстве было втрое больше крупных поме-
стий ценой свыше 50 000 фунтов и вчетверо больше огромных имений ценой
свыше 250 000 фунтов, нежели в современной ей Франции». Tuchman, The Proud
Tower, p. 356, с цитатой из J. A. Hobson, The Social Problem (London: Nisbet, 1901,
p. 12).
К примеру, в романе Слишком много волшебников (Too Many Magicians, 1967),
действие которого происходит в мире, где правят Плантагенеты и где найде-
ны и правильно применяются законы магии. Детектив д'Арси, в отличие от
многих своих сограждан, не обладает магическими способностями, зато он по-
Примечания
221
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
лагается на разум и воображение, умение «вчувствоваться» в преступника, и
этим он похож на патера Брауна, хотя внешние его данные больше напомина-
ют Шерлока Холмса.
Сам Честертон предпочел бы, чтобы подобного рода магия проистекала из уме-
ния контролировать бесов, а не из особых психологических или психических
свойств, которыми наделяет своих героев Гарретт да и многие другие авторы
научной фантастики. Честертоновским правилам следует Джеймс Блиш (James
Blish, Black Easter, London: Faber, 1967), cm. p. 28 и p. 71, где Блиш напрямую
цитирует Честертона, хотя и не упоминает его имени: «единственный точный
символ острого меча — острый меч».
Chaucer, р. 40.
Святой Франциск Ассизский, пер. Н. Трауберг (St. Francis of Assisi, p. 144 f.). Над
самим собой Честертон смеялся часто и охотно. Приведем в качестве примера
стихи, посвященные собранию Христианского Социального Союза (Christian
Social Union): «И был там некий Честертон/ С водою он игрался/ И говорил,
что принципы/ Прекрасны и опасны/ А наши компромиссы/ Совсем не ордо-
нансы» (Autobiography, р. 153).
«О военных книгах», Конец перемирия ("On War Book", The End of the Armistice,
1940), Collected Works, vol. 5, p. 642.
«Футуристы», Тревоги и смятение ("The Futurists" Alarms and Discussions).
Time's Abstract and Brief Chronicle, p. 77.
Heretics, p. 26.
Там же, с. 30; см. Ian Crowther, Thinkers of Our Time: Chesterton (London: Claridge
Press, 1991), pp. 23 ff.
What's Wrong with the World, p. 25.
Donald Suddaby, Village Fanfare (1934; London: Oxford University Press, 1954).
Также и у Стэплдона Последние Люди, столкнувшись с неизбежностью конца
света, отправляются в прошлое, чтобы понять, как удавалось выжить прежним
поколениям (Last and First Men, 1930). Саддэби, несомненно, был хорошо зна-
ком с сагой Стэплдона, хотя и привнес много собственных интересных идей.
What's Wrong with the World, p. 27.
Heretics, p. 100.
Там же, p. 35. Имеет смысл привлечь для сравнения речь Уэстона в переводе
с космического языка на понятный для нас (За пределы безмолвной планеты;
С. S. Lewis, Out of the Silent Planet, pp. 158-162).
Heretics, pp. 23 f.
Wells, Anticipations (1900) in Anticipations, and other Works, p. 256.
Там же, p. 310.
Там же, p. 332,334. В 1930 году врач, выступавший на Конференции Современ-
ных Членов Церкви, с гордостью заявил о том, что в его приходе слепой паре
было отказано в праве вступить в брак (их также принуждали к стерилизации
под угрозой отлучения от социальной помощи и посильного для них заработ-
ка). «Новый вид рабства», - гневно писал по этому поводу Честертон (Weekly,
August 30,1930, in Brave New Family, p. 231).
Примечания
222
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
И
12
13
14
15
16
17
18
Глава 12
Hilaire Belloc, The Servile State, 3rd ed. (London: Constable, 1927), p. 114.
Перелетный кабак, пер. В. Муравьева. The Flying Inn, p. 202.
Belloc, Servile State, p. 140.
Этот итог весьма напоминает манипулируемое общество, которое Оруэлл с
ужасом и отвращением изобразил в Океании, живущей по идеологическим за-
ветам ангсоца. См. также статью Оруэлла «Джеймс Бернхэм и управленческая
революция» (G. Orwell, "James Burnham and the Managerial Revolution" (1946),
http://whitewolf.newcastle.edu.aU/words/authors/O/OrwellGeorge/essay/
ShootingElephant/jamesbumham.html: «Капитализм исчезает, однако социа-
лизм не торопится ему на смену. Ныне складывается новая форма планово-
го, централизованного государства, которое не будет ни капиталистическим,
ни демократическим в общепринятом смысле слова. Этим новым обществом
будут править люди, эффективно контролирующие средства производства:
управляющие инженеры, бюрократы или военные. Их всех Бернхэм объеди-
няет под именем «менеджеров». Эти люди устранят прежний класс капитали-
стов, сокрушат рабочий класс и организуют общество таким образом, чтобы
сосредоточить в своих руках всю власть и все экономические рычаги. Будет
уничтожено право частной собственности, но не будет установлена обществен-
ная собственность». Оруэлл признавал, что Беллок и Честертон также пред-
сказывали возникновение нового рабовладельческого государства, однако не
разделял ни обреченной уверенности Бернхэма в неотвратимости такого хода
событий, ни его презрения к справедливости.
Wells, Anticipations, р. 135 f.
Там же, р. 250.
Там же, р. 259.
Там же, р. 263.
К. С. Льюис, За пределы безмолвной планеты, пер. С. Кошелева, М. Мушинской,
А. Казанской (Lewis, Out of the Silent Planet, p. 20).
Fancies versus Fads, p. 91.
"The Ideal of a Leisure State: Versus Wells' World Set Free" in Illustrated London
News, March 21, 1925, http://www.chesterton-library.net/leisure.txt. В 1926 году
ту же картину рисовал Фриц Ланг в фильме «Метрополис» (1926).
См. Джек Уильямсон, Гуманоиды (Jack Williamson, The Humanoids, 1948) и позд-
нейшие римейки истории будущего от Айзека Азимова.
Cobbett, р. 72, см. Canovan, G. К. Chesterton, р. 35.
Петр Кропоткин в: Emile Capouya & Keitha Tompkins, eds, The Essential Kropotkin
(London: Macmillan, 1976), p. 106.
What's Wrong with the World, pp. 272 f.
Томас Джефферсон (1816), цитируется у: Adrienne Koch, The Philosophy of Thom-
as Jefferson (New York: Columbia University Press, 1943, p. 163).
Цитируется у: Daniel Guerin, Anarchism: From Theory to Practice, trans. M. Klopper
(New York and London: Monthly Review Press, 1970, p. 106).
Cm. Karl A. Wittfogel, Oriental Despotism: A Comparative Study of Total Power (New
Haven: Yale University Press, 1957).
Примечания
223
19
20
21
22
23
24
25
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
Там же, с. 78.
Суждение доктора Джонсона (The Judgement of Dr. Johnson, 1927, p. 294).
Левит 25:25, в той же главе запрещается давать деньги в рост соплеменникам-
израильтянам.
Данте, Божественная комедия, Ад, песнь 17.
Collected Verse, р. 101, см. Вечный человек (The Everlasting Man, р. 96).
All Things Considered (London: Methuen, 1908), pp. 10 f.
Cm. L. S. Goodwin, The Pure Food, Drink, and Drug Crusades, 1879-1914 (Jefferson,
NC: McFarland, 1999).
Глава 13
Logan Pearsall Smith, All Trivia, p. 44.
Ортодоксия, гл. II: Сумасшедший, пер. Л. Сумм (Orthodoxy, р. 20).
Wells, Anticipations, ch. 9 in: Anticipations, and Other Works, p. 248.
Там же, с. 253 сл.
Об этом пишет Клайв С. Льюис в знаменитом эссе Человек отменяется (The Abo-
lition of Man, 2nd ed. (London: Bles, 1946).
Anticipations, p. 257 ff.
«Преступление коммуниста» в: Позор отца Брауна, пер. И. Петровского ("The
Crime of the Communist", Scandal of Father Brown, p. 178 f.).
«Султан», Людская смесь ("The Sultan", Miscellany of Men, http://www.dur.
ac.uk/martin.ward/gkc/books/misc.txt.
Стоит добавить, что Дарвина он называл в числе людей, которыми англичанам
следовало бы гордиться куда больше, чем своими завоеваниями: «Пускай бы
зулусы гордились тем, как ниспровергают князей и поглощают провинцию за
провинцией. Это было бы понятно, однако не странно ли, что этим более все-
го хвастает народ, давший миру Шекспира, Ньютона, Берка и Дарвина?» («В
защиту патриотизма», "In Defence of Patriotism", The Defendant (1901), http://
www.gutenberg.net/dirs//l/2/3/4/12245-h/12245-h.htm). Честертон имел свои
претензии и к Дарвину, и к Берку, что не мешало ему восхищаться их гением и
признавать всемирное значение их открытий.
«Есть основания полагать, что вакцинация сохранила жизнь тысяч людей, ко-
торые из-за своей болезненной конституции пали бы жертвой оспы. Таким об-
разом слабые члены общества приумножились и дали потомство. Всякий, кто
имеет опыт в разведении домашних животных, понимает, насколько эта ситуа-
ция вредна человеческому роду. Недостаток заботы или неверно направленная
забота чрезвычайно быстро приводит к деградации любой породы домашнего
скота, но едва ли найдется столь невежественный хозяин, который допустил
бы до размножения худшие из имеющихся у него экземпляров — а ведь имен-
но это происходит с человечеством». Charles Darwin, The Descent of Man (1871;
Princeton, NJ: Princeton University Press, 1981, vol. 1, p. 168). Подробнее воззре-
ния Дарвина я обсуждал в книге Biology and Christian Ethics (Cambridge: Cam-
bridge University Press, 2000).
Примечания
224
и
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
Монолог Уризена у Блейка (Четыре Зоа, Вала, Седьмая Ночь (1797), строки 117-
129. Blake Complete Writings, ed. G. Keynes (London: Oxford University Press, 1966,
p. 323).
H. G. Wells, Mr. Belloc Objects, p. 53. Рассуждения Уэллса основаны на ошибке:
даже если наши предки имели большее сходство с обезьянами, чем мы имеем
ныне, во всяком случае это не были одинокие обезьяны. См. Wiktor Stoczkowski,
Explaining Human Origins: Myth, Imagination and Conjecture, trans. Mary Turton
(Cambridge: Cambridge University Press, 2002) — замечательный обзор мифоло-
гических источников чрезвычайно популярных и даже «научных» домыслов о
доисторическом человеке.
Н. G. Wells, Mr. Belloc Objects, pp. 30 ff. вслед за выступлением Артура Кейта на
собрании Королевского медицинского общества 16 ноября 1925.
What's Wrong with the World, p. 23.
Там же, p. 259.
Wells, Anticipations, p. 264.
В романе Первые люди на Луне (The First Men in the Moon, 1901); см. также What's
Wrong with the World, p. 263 о «душе улья» у Метерлинка.
The Problem of Birth Supply, Anticipations, and Other Works, p. 322.
«Умеренный убийца», Пять праведных преступников, пер. Е. Суриц (Four Fault-
less Felons, р. 39).
"The Return to Religion" in The Well and the Shallows.
Fancies versus fads, pp. 179 ff.; cm. Edward J. Larson, Summer for the Gods: The Scopes
Trial and America's Continuing Debate over Science and Religion (Boston: Harvard Uni-
versity Press, 1998) о политическом и экономическом контексте этого суда. Луч-
шее понимание «гуманитарных» убеждений Брайана дает книга Stephen Jay
Gould, Rocks of Ages: Science and Religion in the Fullness of Life (London: Jonathan
Cape, 1999). В 1931 году Честертон вступил в публичные дебаты с Кларенсом
Дарроу, поборником дарвинизма: «Складывалось впечатление, что Дарроу
весь день проспорил с тетушкой-фундаменталисткой и продолжал поединок с
выдуманным им самим спарринг-партнером» (Ward, GKC, р. 497).
What's Wrong with the World, p. 248.
См. также Canovan, G.K. Chesterton, p. 56.
Doug Linder, Stephen Jay Gould, http://www.law.umkc.edu/faculty/projects/ftri-
alsconlaw/gouldsj.html. Гулд не признал Дарвина полностью виновным в такой
«лжеинтерпретации». Сегодня мы сумеем отделить социальный дарвинизм от
научного, однако во времена Дарвина и много десятилетий спустя эта граница
не устанавливалась с достаточной отчетливостью.
Eugenics and Other Evils, ch. 7. Кстати говоря, это не означает, что вакцинация —
дурное дело; Честертон не говорит даже, что государство не вправе навязывать
гражданам принудительную вакцинацию, он только напоминает о склонности
общества навязывать людям даже те догмы, которые многие из членов этого же
общества не разделяют.
«Преступный череп», Тревоги и смятение, пер. Н. Трауберг ("A Criminal Head"
in Alarms and Discussions, http://www.gutenberg.net/dirs/etexto6/aldscl0.txt).
Имеет смысл уточнить, что легенда о диспуте Томаса Гексли с епископом Уил-
берфорсом в передаче разрасталась: маловероятно, чтобы Гексли выиграл этот
Примечания
225
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
спор, не слишком правдоподобно даже, что он был основным оппонентом
Уилберфорса, хотя сам Гексли считал себя единственным и успешным против-
ником епископа. Сэмюэль Уилберфорс (1805-73) принадлежал к семье извест-
ных реформаторов, отнюдь не сочувствовавшей антилиберальным воззрени-
ям дарвинистов, но в критике теории Дарвина как таковой он ограничивался
преимущественно научными доводами. См. David V. Hull, ed., Darwin and His
Critics (Chicago: University of Chicago Press, 1983) — подборка ранних откликов
на Происхождение видов.
См. Philip Н. Gosse, (1810-88) Omphalos (London: J. van Voorst, 1857). См. Хорхе
Луис Борхес «Сотворение мира и Ф. Госс» Новые расследования (J. L. Borges, "The
Creation and P. H. Gosse", Other Inquisitions, pp. 22-25).
"Inge versus Barnes", The Thing, ch. 28, http://ww.dur.ac.uk/martin.ward/gkc/
books / The_Thing. txt.
Томас Мальтус (1766-1834) предполагал, что любой вид способен размножиться
сверх пределов, предусмотренных его средой обитания, и потому для сдержи-
вания излишнего роста популяции «включаются» голод, болезни и нападения
хищников. Из этого он делал логический вывод: не следует поощрять размно-
жение бедняков, поскольку это ведет к коллапсу. И Дарвин (1809-82), и другой
первооткрыватель принципа естественного отбора Альфред Уоллес (1823-1913)
ссылались на Мальтуса как на источник своего вдохновения.
Fancies versus Fad, р. 187; см. также G. В. Shaw, 2nd ed. (London: Bodley Head, 1935),
p. 284, где Честертон пытается понять, «каким же это образом животные ухи-
тряются отращивать органы, которые им нужны прямо сейчас, и в то же время
отращивать органы, которые понадобятся им лишь спустя века».
Alonso Р. Dominguez, А.С. Miller, R.A. Ketcham, М. J. Cookson and Т. В. Rowe
"The Avian Nature of the Brain and Inner Ear of Archaeopteryx", Nature 430 (2004):
pp. 666-669.
Fancies versus fads, p. 192.
См. Вечный человек: «В этом очерке я пишу об истории и религии человека и по-
тому не буду строить догадок о том, каким он был до того, как стал человеком.
Возможно, тело его развивалось из тела животного, но мы не знаем фактов,
бросающих свет на происхождение его души». Пер. Н. Трауберг. (The Everlast-
ing Man, р. 47.)
См. Peter J. Bowler, The Eclipse of Darwinism: Anti-Darwinian Evolution Theories in the
Decades around 1900 (Baltimore and London: John Hopkins University Press, 1983).
Avowals and Denials, p. 59; Brave New Family, p. 204.
Anticipations and Other Works, p. 313.
Cm. Chesterton Eugenics (1922), ch. 6, http://www.dur.ac.ak/martin.ward/gkc/
books/Eugenics.html.
Ортодоксия гл. Ill: Самоубийство мысли, пер. Л. Сумм (Orthodoxy, р. 34). В Веч-
ном человеке (The Everlasting Man, р. 26) Честертон (в пику Уэллсу) опирается
на Машину времени самого же Уэллса (The Time Machine, 1895), доказывая, что
«быстро» или «медленно» — понятия субъективные: «В этом дивном кошма-
ре герой видит, как зелеными ракетами взвиваются деревья, земля вспыхивает
зеленым пламенем травы и солнце словно метеор проносится по небу» (пер.
Н. Трауберг).
См. Richard Dawkins, "Gaps in the Mind" in: P. Singer & P. Cavalieri, eds., The Great
Ape Project: Equality Beyond Humanity (London: Fourth Estate, 1993, pp. 80-87).
Примечания
226
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
What's Wrong with the World, p. 264.
"The Philosophy of Islands" (1903), переиздано в The Spice of Life, ed. D. Collins
(Beaconsfield: Finlayson, 1964), http://www.chesterton.org/gkc/philosopher/
philosophyislands.htm.
Для современной научной фантастики это весьма привычная тема. Одни ав-
торы мечтали о том, что внешние, физические различия не будут играть су-
щественной роли: к примеру, все разумные существа должны признавать
необходимость медицинской помощи больным, даже если будут проблемы с
распознаванием диагноза у представителей другого вида (см. рассказы Джейм-
са Уайта из цикла Sector General — действие происходит в больнице, приспо-
собленной под нужды различных разумных существ). На другом полюсе —
авторы, подобные Станиславу Лему, который (особенно в Соляриев) отрицал
всякую возможность осмысленного контакта. Вероятно, более всего у нас осно-
ваний рассчитывать на частичное и неполное взаимопонимание, как это весьма
успешно показано в циклах Кэролайн Черри Шанур (Chanur) и Иноземец (For-
eigner).
William James, The Principles of Psychology (New York: Macmillan, 1890, vol. 1, pp.
288 f.). Уильям Джеймс (1842-1910) был поклонником Честертона и как-то раз,
когда он гостил в Райе, по соседству с Честертоном, брат Джеймса Генри с тру-
дом отговорил его от желания подглядеть за Честертоном через забор (Ward,
GKC, р. 322, см. также Автобиографию Честертона (Autobiography, рр. 202 ff.).
Ортодоксия, гл. III: Самоубийство мысли, пер. Л. Сумм (Orthodoxy, р. 33). Эта
мучительная проблема терзала и Дарвина: «Меня постоянно преследует ужас-
ное сомнение: поскольку разум человека развился из разума низших живот-
ных, можно ли приписывать какую-то ценность выводам этого разума? Кто бы
поверил в выводы обезьяньего разума (допуская, что разум обезьяны способен
на какие-то выводы)?» Charles Darwin in: F. Darwin, ed., The Life and Letters of
Charles Darwin (London: Murray, 1887, vol. 1, pp. 315-316). Cm. Alvin Platinga, War-
rant and Proper Function (New York: Oxford University Press, 1993).
"The Long Bow", Alarms and Discussions. Это эссе было написано после прочтения
неназванной повести Уэллса, скорее всего, это был Остров доктора Моро (The
Island of Dr. Moreau, 1910).
What's Wrong with the World, p. 9.
Fancies versus Fads, p. 149.
«Тень акулы», Поэт и безумцы, пер. Н. Трауберг (The Poet and the Lunatics, p. 70).
Heretics, p. 143.
«Тень акулы» Поэт и безумцы, пер. Н. Трауберг (The Poet and the Lunatics, p. 58),
ср. Блейк: «Кощунство не дико и не вольно, кощунство — прозаично и пошло.
Считать заурядным то, что счастливый человек обожествляет своим воображе-
нием и восторгом — вот кощунство» (Blake, р. 178).
Тайна отца Брауна, пер. И. Стенича (1927; Father Brown Stories, р. 817). Эта мысль
с одобрением цитируется Оливером Саксом в книге Антрополог на Марсе (Oli-
ver Sacks, An Anthropologist in Mars, London: Picador, 1995, p. xvii. Большое спа-
сибо моей дочери Верити за эту ссылку.
См. Ward, GKC, р. 103 — в письме приводится довольно «объективный» отчет о
начале дня: проснулся, оделся, не опоздал на поезд.
Примечания
227
54
55
56
57
1
2
3
4
5
6
7
8
9
Heretics, р. 152.
"Cyclopean", Collected Poems, р. 354.
Человек, который был Четвергом, пер. В. С. Муравьева (The Man Who Was Thurs-
day, p. 168). Cm. "Questions of King Milinda" in: S. Radhakrishnan & C. Moore, eds.,
Sourcebook in Indian Philosophy (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1957).
В этой книге буддист Нагасена отвергает и деконструирует любые сложные
цельности: кулаки, колесницы, лица и люди — это лишь собрания разрознен-
ных, случайным образом сложенных фрагментов.
"A Fairy Tale", Collected Poems, p. 354.
Глава 14
Наполеон Ноттингхилъский, пер. В. С. Муравьева. Napoleon of Notting Hill, p. 11.
См. Шар и крест (The Ball and the Cross, p. 68): безуспешно попытавшись вос-
препятствовать дуэли, толстовец удаляется, «напевно бормоча строку Джеймса
Рассела Лоуэлла "Новый день новый долг нам несет"». Эго строка из стихотво-
рения «В нынешних бедствиях», далее сказано: «Время старое благо стирает».
Из этого же стихотворения можно было бы позаимствовать и другие мысли, ко-
торые пришлись бы Честертону по душе, например: «Для народа и для мужа/
Наступает время действий/ Время выбора пришло/ Либо благо, либо зло»,
однако «прогрессивный» отказ от прошлого и релятивизация понятий добра и
зла Честертона никак не устраивала. Джеймс Рассел Лоуэлл (1819-91) — амери-
канский поэт.
«Добро и зло местами не менялись: что прежде, то и теперь, что у эльфов и
гномов, то и у людей. Нужно только одно отличать от другого — в дому у себя
точно так же, как в Золотом Лесу». Толкин, Властелин колец, т. 2, пер. В. С. Му-
равьева и А. А. Кистяковского (Tolkien, The Lord of the Rings, vol. 2, p. 40).
"The Surrender upon Sex", The Well and the Shallows (1935).
Этак книга была переиздана с предисловием Питера Сингера под названием
Animal Rights (London: Centaur Press, 1980). См. Stephen Winsten, Salt and His
Circle (London: Hutchinson, 1951). После прочтения этой книги Ганди утвердил-
ся в вегетарианстве.
Blake, р. 203, см. мою статью "Vegetarianism and the Ethics of Virtue" in: Steve
F. Sapontzis, ed., Food for Thought: The Debate over Eating Meat (New York: Pro-
metheus Books, 2004, pp. 139-151).
Ортодоксия, гл. VI: Парадоксы христианства, пер. Н. Трауберг (Orthodoxy, р. 97).
Вегетарианцам в прозе Честертона приходится хуже, чем евреям: поэт из
Перелетного кабака, обратившись, отказался от вегетарианства, а добрый
еврей вполне может оставаться евреем. Для честного вегетарианца вроде
меня Честертон бывает порой... нелегок, вроде как Льюис в одной из ча-
стей Нарнии, где выясняется, что ребенок растет трусом и ябедой исклю-
чительно по вине либеральных, вегетарианствующих и не гоняющихся за
дисциплиной родителей! Оруэлл на подобные темы высказывается еще
решительнее (и грубее), как будто вовсе не понимая, в чем тут загвоздка
(Wigan Pier, р. 162).
All Things Considered, р. 216.
16 Перевернутое время
Примечания
228
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
Dickens, р. 197.
Частично этот материал я использовал в статье "Conducta decente hacia los ani-
imales: un enfoque traditional" in Theorema 18, №3 (1999), pp. 61-83.
«Происхождение личности», Послание семьям, 22-го февраля 1994. http://
www.ewtn.com/library/PAPALDOC/JP2FAMLT.HTM. Иоанн Павел II (Павел
Войтыла, 1920-2005) постоянно призывал к поискам «третьего пути», уважаю-
щего «права работника и достоинство труда». Kelly Oxford Dictionary of Popes,
pp. 326-28.
«Великая тайна», там же.
Evangelium Vitae (Евангелие жизни), 25 марта 1995. http://www.vatican.va/holy_
father / john_paul_ii / encyclicals / documents / hf_jp-ii_enc_25031995_e vangelium-
vitae_en.html.
Иоганн Гердер, цитируется у Дж. Бейкера (J. Baker, Race, Oxford: Claredon
Press, 1974, p. 22). «Понго» в нынешней терминологии — орангутанг. Свобо-
домыслящие люди той эпохи, в том числе Вольтер, не признавали готтентотов
людьми. В итоге единство человечества удалось отстоять тем, кто в спорных
случаях науке предпочитал Библию.
См. Lewis Hanke, Aristotle and the American Indians (London: Hollis & Carter, 1959,
p. 37): «Кажется, никогда в истории — ни прежде, ни потом — могущественный
император (а в 1550 году Карл V, повелитель Священной Римской империи,
был самым могущественным монархом Европы, к тому же владевшим огром-
ными заморскими территориями), не распоряжался приостановить победонос-
ную войну до тех пор, пока не будет решен вопрос о справедливости этих за-
воеваний».
См. статью «Является ли человечество природным видом?» ("Is Humanity a Nat-
ural Kind?" in: T. Ingold, ed., What is an Animal? (Unwin Hyman, 1988, pp. 17-34,
переизд. в: The Political Animal, London: Routledge, 1999).
Неандертальский человек (Homo Neanderthalensis) существовал в Европе еще
тридцать тысяч лет назад. Есть также свидетельства о присутствии в ту же эпо-
ху «маленького народа», Homo Florensis, по крайней мере в виде изолирован-
ной островной популяции.
Вероятность обнаружения «разумной» инопланетной жизни порождает и
другие проблемы; мало кто из моралистов готов утверждать, будто мы вправе
без малейших угрызений совести истребить разумных инопланетян, буде они
когда-нибудь нам встретятся.
См. «Умеренный убийца», Пять праведных преступников (пер. Е. Суриц): «Быть
ребенком — не болезнь. Даже оставаться ребенком — тоже не болезнь». (Four
Faultless Felons, р. 39).
Evangelium Vitae.
All Things Considered, p. 215. Это один из немногих текстов, где Честертон при-
знает и даже отстаивает равноправную человеческую природу «чернокожих».
Некоторые издатели из политкорректности заменяют здесь «ниггера» на «аф-
риканца».
"The Mummer", Miscellany of Men.
Вечный человек, пер. Н. Трауберг (The Everlasting Man, р. 59).
"The Roots of Sanity", The Thing, chap. 25.
Примечания
229
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
16*
All Things Considered, p. 219.
Fancies versus fads, p. 121. Роберт Сильверберг в цикле Маджипур (Majipoor)
изображает огромных морских драконов, которых промышленно ловят и
убивают, но в итоге выясняется, что драконы — чрезвычайно разумные суще-
ства, сознательно приносящие себя в жертву (Понтифик Валентин; Valentine
Pontifex, 1983). Маловероятно, чтобы из таких же побуждений действовали и
киты.
Blake, р. 74.
«В защиту смирения», Защитник ("In Defence of Humility", Defendant, 1901),
http: / / www.gutenberg.net / dirs/1/2/2/4/12245/12245-h /12245-h / htm.
Keith Thomas, Man and the Natural World (Harmondsworth: Penguin, 1094, p. 93).
Подобное законодательство выглядит не более нелогичным, чем правила,
предписывающие, чтобы лекарства, бытовые продукты и косметика «испыты-
вались» на животных, прежде чем они будут опробованы на человеке.
Там же, р. 147 с цитатой из Роберта Бойля (1744). У Льюиса в Переландре одним
из признаков бесовской одержимости становится «невинная забава» раздирать
на части живых лягушек.
Уильям Блейк, «Пророчества невинности» (1803). William Blake, "Auguries of
Innocence", Complete Writings, p. 431.
Thomas Man and the Natural World, p. 159. См. E. S. Turner, All Heaven in a Rage
(1964; London: Open Gate Press, 1992), где дается общий исторический фон и
Shevawn Lynam, Humanity Dick Martin: A Life of Richard Martin (1975; London:
Lilliput Press, 1989) о судьбе и суждениях члена парламента, ответственного за
эти реформы.
По Аристотелю «хорошая жизнь» человека — это та жизнь, которую ведет хо-
роший человек, а не то существование, какое могло бы устроить большинство
людей по их неразумию или испорченности. Эвдемония, блаженная жизнь —
это жизнь в согласии с добродетелью. Разумеется, в подобном блаженстве Ари-
стотель отказывал детям и рабам, ибо те не имеют свободного выбора и понятия
о благородстве. Поскольку наши стандарты несколько поскромнее, мы можем
судить о том, какой образ жизни, скорее всего, предпочло бы то или иное жи-
вотное.
В наше время индейку откармливают искусственно и убивают с помощью ме-
ханизма. Излишний вес птицы препятствует естественному размножению, так
что индейка вряд ли пользуется какой-либо из Пяти Свобод, провозглашенных
Британским Советом по Благосостоянию Животных в качестве основы для бла-
госостояния этих самых животных, и напрочь лишена Четвертой Свободы —
возможности вести себя в соответствии со своей природой.
В Вечном человеке (Everlasting Man, р. 16) Честертон вполне справедливо заме-
чает, что мальчик, выросший в семье наездников, «возмутится, когда обидят
лошадь, ибо знает, как надо с ней обращаться», а также знает, что «конь и чело-
век вместе добры и мудры... и потому могут стать символом чего-то высшего»
(пер. Н. Трауберг). Из этого, однако, следует, что мы понимаем потребности и
природу лошади.
William James, The Will to Believe (New York: Longmans, Green & Co., 1987, p. 58).
All Things Considered, p. 220.
Вечный человек, пер. H. Трауберг (Everlasting Man, р. 17)
Примечания
230
40
41
42
43
44
45
46
47
48
1
2
3
4
5
Там же, р. 307.
What's Wrong with the World, p. 264.
«Наблюдая в 1694 году петушиные бои при английском дворе, принц Людвиг
Баденский заметил, что ему бы и в голову не пришло, на какую отвагу и вели-
кодушие бывает способна птица» (Thomas Man and the Natural World, p. 183).
All Things Considered, p. 218 f. Разумеется, это рассуждение об охоте грешит ро-
мантичностью и сентиментальностью, ибо охотники вовсе не опасаются того,
что их добыча может напасть на них, а если бы такое случилось, вряд ли бы они
приняли как жестокое, но справедливое возмездие.
Уильям Виндхем (1750-1810) дружил с Сэмюэлем Джонсоном и Эдмундом Бер-
ком, был сотрудником Уильяма Коббета.
«Элиан приводит ничем не подтвержденный пример жестокого обращения с
животным, а доктор Голдсмит рассказывает нечто подобное в своей истории со-
баки: «Несколько лет тому назад во время бычьей травли на севере Англии, где
в ту пору был весьма распространен этот варварский обычай, какой-то моло-
дой человек, похвалясь отвагой своего пса, побился об заклад на незначитель-
ную сумму, что в подражание тому рассказу Элиана он будет, одну за другой,
отрубать лапы у своей собаки, покуда не отрубит все четыре, и что после каж-
дой ампутации пес будет и далее нападать на быка с таким же воодушевлени-
ем, как если бы не понес ни малейшего ущерба» (G. Nicholson, On the Primeval
Diet of Man, 1801; переиздано с предисловием Рода Приса в издательстве Edwin
Mellen Press, 2000). Благодарю Рода Приса, предоставившего мне это издание.
Этнический шовинизм сыграл свою роль в дебатах той эпохи: когда Виндхем
заявил, что травля быков способствует укреплению мужества англичан, оппо-
ненты язвительно возразили, что в таком случае испанцы должны были бы да-
леко превзойти мужеством англичан.
К примеру, Уильям Тенн, Обитатели стен (William Tenn, Of Men and Monsters,
1968).
"The Elf of Japan", Miscellany of Men, http://www.dur.ac.uk/martin.ward/gkc/
books/misc.txt.
«Хнакра — наш враг, но она же и наша возлюбленная». За пределы безмолв-
ной планеты, пер. С. Кошелева, М. Мушинской, А. Казанской (Out of the Silent
Planet, p. 87).
Глава 15
«Сапфировый крест», Неведение отца Брауна, пер. Н. Трауберг ("The Blue Cross",
Father Brown Stories, p. 27).
«В защиту дешевого чтива», Защитник, пер. А. Ливерганта ("In Defence of Реп-
пу Dreadfuls", The Defendant, http://www.dur.ac.uk/martin.ward/gkc/books/
penny-dreadfuls.html).
«Сердитый автор прощается с читателем», Людская смесь, пер. С. Белова ("The
Angry Author" Miscellany of Men).
Ортодоксия, гл. II: Сумасшедший, пер. Л. Сумм (Orthodoxy, р. 15).
Платон, Законы, IV, 714, пер. А. Н. Егунова. См. также Аристотель, Политика,
Примечания
231
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
III, 1287а: «Итак, кто требует, чтобы властвовал закон, по-видимому, требует,
чтобы властвовало только божество и разум, а кто требует, чтобы властвовал
человек, привносит в это и животное начало, ибо страсть есть нечто животное и
гнев совращает с истинного пути правителей, хотя бы они были и наилучшими
людьми», пер. С. А. Жебелева.
Р. А. Лафферти, Прибытие в Иестервайн (R. A. Lafferty, Arrive at Easterwine, New
York: Ballantine, 1973, p. 190).
См. P. Merlan, Monopsychism, Mysticism, Metaconsciousness (The Hague: Nijhoff,
1963).
Ортодоксия, гл. V: Флаг мироздания, пер. Н. Трауберг (Orthodoxy, р. 75).
Blake, р. 112. Честертон заведомо принимал сторону Робеспьера против Эд-
мунда Берка: «Революция взывала к абстрактной и вечной справедливости, не
стесненной местными обычаями и выгодами», в то время как Берк поступался
«правами человека» в пользу «прав англичанина» (What's Wrong with the World,
p. 258). Абстрактная справедливость гораздо лучше согласуется с революцией,
нежели обычное право.
«Мы умножаем страх перед законом всеми страхами беззакония. Мы боимся
правосудия не потому, что оно разит по правилам, а потому, что оно бьет всле-
пую». Автобиография, гл. VIII, пер. Н. Трауберг (Autobiography, р. 177).
All Things Considered, pp. 10 f., http://www.dur.ac.uk/martin.ward/gkc/books/
ephemeral.html.
Человек, который был Четвергом, пер. В. С. Муравьева (The Man Who Was Thurs-
day, p. 45).
Ересь полубратцев или простецов, обратившая личный отказ Франциска от
собственности в программу. См. Francis of Assisi, р. 156 f.
"The Elf of Japan", Miscellany of Men.
Fancies versus Fads, p. 176.
Шери Теппер, Красота (1992); Терри Пратчет, Дамы и господа (1992); Сюзанна
Кларк, Джонатан Стрендж и мистер Норрелл (2004).
Мерзейшая мощь, пер. Н. Трауберг (That Hideous Sttrength, р. 236).
Ортодоксия, гл. V Флаг мироздания, пер. Н. Трауберг (Orthodoxy, р. 76). См. так-
же "The Surrender of a Cockney", Alarms and Discussions: «Поклонение природе
представляет собой большую моральную угрозу, нежели обычное и вульгар-
ное поклонение горожан человеку, ибо поклонение природе чаще обращается
в обожествление безличной тайны, безразличия, безжалостности».
Это, подчеркиваю, вовсе не мой взгляд на науку, и не точка зрения Честертона:
таков логический вывод из теории Дарвина.
A. D. Galloway, The Cosmic Christ (London: Nisbet & Co., 1951).
Льюис Человек отменяется, пер. Н. Трауберг (Lewis The Abolition of Man, p. 49).
См. мою статью "Science Fiction and Religion" in David Seed, ed., Companion to Sci-
ence Fiction (Oxford: Blackwell, 2005, pp. 95-110).
Схоластика послужила закваской для «правильных» диспутов и поиска точ-
ных определений. Теория Галилея, согласно которой реальный мир оказался
вовсе не похожим на мир, данный обычному человеку в повседневном опы-
те и наблюдении, требовала особенно тщательного изучения прежде, чем ее
Примечания
232
можно было бы перевести из статуса гипотез в принятые теории. Галилей на-
рушил данное церковным властям слово преподавать свою систему исклю-
чительно как гипотезу; что касается Дарвина, он не только не противился,
но поддерживал некоторые из самых мерзких предрассудков викторианской
эпохи.
24 Об этом см. Chesterton, The Thing (London: Sheed & Ward, 1929). Большая часть
сборника была написана в ответ на невежественные и заведомо неблагожела-
тельные высказывания насчет католицизма и католиков.
25 «Три типа людей», Тревоги и смятение, пер. Н. Трауберг: «Грубо говоря, в мире
есть три типа людей. Первый тип — это люди; их больше всего, и, в сущно-
сти, они лучше всех. Мы обязаны им стульями, на которых сидим, одеждой,
которую носим, домами, в которых живем; в конце концов, если подумать, мы
и сами относимся к этому типу. Второй тип назовем из вежливости «поэты».
Они большей частью сущее наказание для родных и благословение для чело-
вечества. Третий же тип — интеллектуалы; иногда их называют мыслящими
людьми. Они — истинное и жесточайшее проклятие и для своих, и для чужих.
Конечно, бывают и промежуточные случаи, как во всякой классификации.
Многие хорошие люди — почти поэты; многие плохие поэты — почти интел-
лектуалы. Но в основном люди делятся именно так. Не думайте, что я сужу
поверхностно. Я размышлял над этим восемнадцать с лишним минут». "Three
Kinds of Men", Alarms and Discussions, 1901.
26
Dickens, p. 173. Крайности такого подхода ко вселенной мы находим у неко-
торых современных фантастов, чьи персонажи — наши (а то и не наши) от-
даленные потомки с той или иной целью обновляют вселенную. К примеру,
это происходит у Стивена Бакстера в Кораблях времени и цикле Хини (Heechee)
Фредерика Пола.
27
«Поклонение свободного человека». "A Free Man's Worship" (1903), Collected
papers of Bertrand Russell, vol. 5: Contemplation and Action, 1902-14 (London:
Routledge, 1985), http://www.luminary.us/russell/freeman.html. Олаф Степ-
лдон в «Последних и первых людях» и в «Создателе звезд» рисует столь же без-
отрадную картину.
28 Баллада о белом коне, пер. И. Пешкова (The Ballad of the White Horse, Collected
Verse, p. 232).
29 Слова Макиэна, Шар и крест, пер. Н. Трауберг (The Ball and the Cross, p. 98 f).
30
Ортодоксия, гл V: Флаг мироздания, пер. Н. Трауберг (Orthodoxy, р. 78).
Глава 16
1 «Говорят, в некоторых клубах разрешается спорить обо всем, кроме религии и
политики. Никак не пойму, о чем же там спорят, — ведь только эти предметы
важны или занятны», — писал Честертон в предисловии к «Тяжелым Време-
нам» Диккенса (пер. Н. Трауберг), http://www.dur.ac.uk/martin.ward/gck/
books/dickens_A_C_2.html. С другой стороны, «в настоящем мы все склонны
делать одну и ту же ошибку — мы слишком много значения придаем полити-
ке. Мы стали забывать о тех важнейших вещах в жизни человека, что остаются
одинаковыми и при султане и при сенате, под властью Нерона или святого Лю-
довика. Рассвет всегда прекрасен, ранний подъем всегда неприятен до крайно-
сти, при всяком режиме человек нуждается в дружбе и еде, учится терпеливо
переносить и чужаков, и труд, и вплоть до последнего нашего вечера на Земле
Примечания
233
2
3
4
5
6
7
8
9
10
И
12
13
14
15
16
17
18
все также будут спешить к своим гнездам усталые птицы и отказываться от сна
усталые дети». "What Is Right with the World" T. P.'s Weekly, http://www.dur.
ac.uk/martin.ward/gkc/books/What_is_Right_With_the_World.html. Так что в
отсутствии политики и религии мы сможем вплоть до последнего заката бесе-
довать о еде и работе, о детях и друг о друге.
Heretics, р. 107. Уолтер Патер (1839-94), преподаватель колледжа Брейзноуз и
автор книги Эпикуреец Марий (Marius the Epicurean, 1885) проповедовал «новый
эпикуреизм», не спокойное блаженство Эпикура, а скорее экстаз. Он оказал
влияние на Оскара Уайльда, но также и на Джеральда Мэнли Хопкинса (ан-
глийский поэт, 1844-1889) и У. Б. Йейтса.
Heretics, рр. 13, 15. Более философская версия этой же идеи предполагает, что
Все (то есть «космос») не является чем-то, ибо не принадлежит к какому бы то
ни было «виду» и не ограничен «чем-то другим», если только он не ограничен
трансцендентным Богом. См. Stanley Jaki, Is There a Universe? (Liverpool: Liver-
pool University Press, 1993).
Heretics.
Там же, p. 16.
Fancies versus Fads, p. 144 f.
Chaucer, p. 182.
Cp. Heretics, p. 85: «Пища богов» — это, по сути, сказка «Джек — Победитель ве-
ликанов», рассказанная с точки зрения великана». «Герберт Уэллс и великаны»
Еретики, пер. Н. Трауберг, А. Сергеева.
"On the Novel with Purpose", The Thing, ch. 15.
На таком корабле в романе Джина Вулфа Книга долгого солнца (Book of the Long
Sun, 1993) путешествует Патера Силк, персонаж, которого многие сравнивают с
отцом Брауном, хотя сходство сводится к их двойной профессии — священника и
детектива. Очень интересную вариацию той же темы (причем без межпланетных
полетов) представляет роман Джона Краули Маленький, большой (Little, Big, 1981):
семья, которой уготовано здесь, на знакомой планете, положить начало Новой
Земле, должна забыть свое предназначение, чтобы суметь его осуществить.
В Инферно Ларри Нивена и Джерри Пурнелла (1976) рассказчик (скончавшийся
автор научной фантастики) большую часть повествования занимает попытками
сочинить не очень-то правдоподобное научное объяснение тому, что он пережи-
вает в Дантовом Аду. Почему-то рассказчику не приходит в голову, что все это мо-
жет быть сложной «виртуальной реальностью» (если б роман был написан лет на
десять-пятнадцать позже, такое объяснение пришло бы совершенно естественно).
Вечный человек (The Everlasting Man, р. 227).
Святой Францсик Ассизский, пер. Н. Трауберг (St. Francis of Assisi, p. 137).
Там же, p. 141.
Там же. Сам Честертон был уверен, что такие фокусы, если это не фальшивка,
опасны для человека. См. об этом в Автобиографии (Autobiography, рр. 74 L).
Франциск Ассизский, пер. Н. Трауберг (St. Francis of Assisi, p. 140).
Сюрприз (The Surprise, Collected Works, vol. 11, p. 325, говорит монах).
Внятное обсуждение проблемы «особого вмешательства Бога» можно прочесть
в книге Nicholas Saunders, Divine Action and Modern Science (Cambridge: Cam-
bridge University Press, 2002).
Примечания
234
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
Хьюго Гернсбек (Hugo Gersback, 1884-1867) в 1926 году основал журнал Amazing
Stories для футурологической фантастики. Его роман Ralph 124С41+ (дополнен-
ное издание 1925; Lincoln: University of Nebraska Press, 2000) едва ли не впервые
в этом жанре выводит «профессора-спасителя мира». «Физическое превосход-
ство» заглавного персонажа «было пустяком по сравнению с его титаническим
умом». Увы, и в этой истории Честертон не нашел бы Джека.
Sinister barrier (дополненное издание, 1943). Альтернативный подход к тому же
материалу предлагает его роман Sentinels from Space (1951): наблюдатели — это
мы сами, наша подлинная, бессмертная, путешествующая во вселенной ипо-
стась. К этой же теме обращается Боб Шоу во Дворце вечности (The Palace of
Eternity, 1969).
"Skepticism and spiritualism", Illustrated London News, April 14,1906, http://www.
dur.ac.uk/martin.ward/gkc/books/skeptic.html.
Фрэнсис Галтон (1822-1911), родственник Чарльза Дарвина и основатель евге-
ники, решил проверить действенность молитв, подсчитав среднюю продолжи-
тельность жизни и учтя общее физическое состояние европейских монархов,
за которых возносились всенародные молитвы. "The Efficacy of Prayer", The
Fortnightly Review 67 (August 1, 1872), http://www.abelard.org/galton/galton.
htm#prayer: «Монархи оказались самыми кратковечными из богатых и поль-
зующихся всяческими преимуществами людей. Следовательно, молитвы не
оказывают никакого действия, разве что кто-нибудь выдвинет довольно сомни-
тельную гипотезу — дескать, сами по себе условия существования королевской
особы фатальны для здоровья и продолжительности жизни, и эти условия от-
части, пусть не полностью, устраняются действием публичной молитвы».
Там же.
What's Wrong with the World, p. 27.
Вечный человек (The Everlasting Man, p. 130 f.).
См. также "Homesick at Home" (1896) из The Coloured Lands (London: Sheed &
Ward, 1938, переизд. в: Daylights and Nightmare, pp. 23-26. См. также R. A. Laf-
ferty, Past Master (New York: Ace Books, 1968, p. 97).
Жив-человек, пер. К. Чуковского. Manalive, pp. 150-66
См. также эссе о «Безумном чиновнике», в котором «китайщиной» называется
«жестокое наказание под аккомпанемент чинных пословиц и сентенций, чей
подлинный смысл давно забыт». "The Mad Official", A Miscellany of Men, http://
ww.catholic-forum.com/saints I gkcl3008.htm.
Пер. В.Л. Топорова. Blake, Complete Wrings, p. 434; см. книгу Честертона Blake,
p. 147 f.; см. также Coates, Chesterton and the Edwardian Cultural Crisis, pp. 93 ff. о
насущности «частного и предметного».
«Восторженный вор», Пять праведных преступников, пер. Е. Суриц. Four Fault-
less felons, pp. 146 ff.
Там же, p. 148.
См. L. Sejoume, Burning Water, trans. I. Nicholson (London: Thames & Hudson,
1957).
«Маска агностика» ("The Mask of the Agnostic" The Thing, ch. 10,1929).
«Индж против Барнса» ("Inge versus Barnes" The Thing, ch. 28, http://www.dur.
ac.uk/martin. ward/gkc./books/The_Thing.txt.
Примечания
235
35
36
37
38
39
40
41
1
2
3
4
5
6
7
8
См. Поэт и безумцы (The Poet and the Lunatics, p. 91), см. также «Зерцало безум-
цев» ("The Mirror of Madmen" Collected Poems, p. 344.
Cm. Nick Bostrom, Anthropic Bias: Observation Selection Effects in Science and Philoso-
phy (London: Routledge, 2002).
Ортодоксия, гл. II: Сумасшедший, пер. Л. Сумм. Orthodoxy, р. 26. Этот кошмар
Альфред Бестер реализовал в романе Человек без лица (The Demolished Man,
1954).
Ортодоксия, гл. VIII: Романтика ортодоксии, пер. Л. Сумм. Orthodoxy, р. 138.
Ортодоксия, гл. VI: Парадоксы христианства, пер. Н. Трауберг, р. 100.
New Jerusalem, pp. 165 ff.
Ортодоксия, гл. Ill: Самоубийство мысли, пер. Л. Сумм. Orthodoxy, р. 41.
Заключение
«Человек, который думает задом наперед» ("The Man Who Thinks Backwards"
Miscellany of Men, http://www.worldwide.school.org/library/books/lit/short-
stories / Miscellany ofMen / chap4.html.
«Удивительное убежище» Поэт и безумцы, пер. Н. Трауберг. The Poet and the
Lunatics, p. 176.
Illustrated London News, November 22,1913, Collected Works, vol. 29 (San Francisco
Ignatius Press, 1988, p. 589), цитируется у A. De Silva Brave New Family, ed. A. De
Silva (San Francisco: Ignatius Press, 1990, p. 25).
Будет лишь справедливо по отношению к дарвинистам признать, что вопре-
ки опасениям Честертона эта революционная теория в итоге способствовала
улучшению взаимоотношений человека и животных: поскольку мы оказались
в родстве, есть все основания ожидать, что наши «родичи» испытывают многие
эмоции и чувства, схожие с нашими, в том числе боль, страх и печаль. См., на-
пример, James Rachel Created from Animals (Oxford: Oxford University Press, 1990).
Но хотя дарвинисты способны заметить «активное» дурное обращение с живот-
ным и даже выступить против него, «пассивные» варианты дурного обращения,
недостаток заботы или несоответствие образа жизни природе животного, они
вряд ли признают злом. Расхожая мораль «чувствует», что некая «цельная при-
рода» искажается грубым вмешательством — генетическим, биохимическим,
экологическим и так далее — нос точки зрения дарвинистской морали, считаю-
щей за главное благо адаптироваться к обстоятельствам, количество свиней, кур
и прочего скота само по себе служит показателем их благополучия, независимо
от того, насколько далеко эти животные ушли от «природы».
Fancies versus Fads, р. 74.
"The Drift from Domesticity", The Thing, ch. 4 (1929, переизд. в Brave New family, p.
53). Стремление понять ту цель, ради которой изначально создавалось то или
иное учреждение или правило, поддерживает и Гордон Диксон в Абсолютной
энциклопедии (The Final Encyclopaedia, London: Sphere Books, 1984, pp. 381 ff.) от
лица Хэла Мейна.
The New Jerusalem, p. 1; ср. Спайк Миллиган, «Задом наперед к Рождеству» ("I'm
Walking backwards for Christmas", 13 декабря 1955 The Lost Year).
Short History, p. 71.
Примечания
236
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
Франциск Ассизский, пер. Н. Трауберг. St. Francis of Assisi, p. 13.
What's Wrong with the World, p. 292.
Вечный человек, пер. H. Трауберг. Everlasting Man, р. 229.
Там же.
Возвращение Дон Кихота, пер. В. С. Муравьева. The Return of Don Quixote, p. 295.
См также St. Francis of Assisi, p. 11 ff.
Short History, p. 21, см. также введение в книгу Диккенса История Англии для
юных: «Иногда бывает и так, что главный долг думающего гражданина — де-
лать нечто противоположное обычному делу радикалов. Может оказаться, что
высшая задача наша — цепляться за любые остатки прошлого, какие мы только
сумеем найти, ибо земля уходит из-под ног, и мы проваливаемся в забвение всего
человеческого, проваливаемся в варварство. Таков был выбор всех мыслящих лю-
дей в эпоху, которую мы называем темными веками, то есть с VI века примерно
по X. Пошлый прогрессистский взгляд не даст нам ни малейшего представления
об этой поре, это была перевернутая эпоха. Прежнее представляется нам варвар-
ством, новое — просвещением, но в ту пору просвещение принадлежало древ-
ности, а все варварское, грубое невежественное было молодо и, вероятно, модно.
Республика угасающей тенью отошла в небытие, успешно осуществлялся экспе-
римент с деспотизмом. Христианство оказалось не только «лучше» восставших
против него племен, оно оказалось еще и разумнее. Оглядываясь, люди различа-
ли в прошлом разум и прогресс; обращая взгляды вперед, видели междоусобный
раздор и обессмысленную традицию. При обсуждении подобной эпохи все наши
привычные представления о реформах и консерватизме оказываются неуместны-
ми. Консерватор и был подлинным реформатором в ту пору: тот, кто не подпи-
рал всеми силами руины Рима, не припадал к истокам римского христианства —
тот способствовал сползанию мира в хаос идиотизма». (Child's History of England,
http: / / www.dur.ac.uk/martin.ward/gkc/books/dickens_A_C_2.html.
Short History, p. 22.
Толкин упрекал Честертона в полном непонимании «Севера» (The Letters of J.
R. R. Tolkien, ed. H. Carpenter, London: Allen& Unwin, 1981, p. 92). Возможно,
Толкин прав, однако Честертон был хорошо знаком с влиятельным в ту пору
«нордическим» мифом.
Баллада о белом коне, пер. И. Пешкова. Ballad of the White Horse: Collected Poems, p.
225.
См. также Orthodoxy, p. 63 f., где Честертон обнаруживает «кораблекрушение»
в предыстории каждого человека: «Пусть моя фантазия смешна, но все вещи в
мире кажутся мне романтическими обломками Робинзонова корабля». Орто-
доксия, гл. IV: Этика эльфов, пер. Л. Сумм.
«Починить или прикончить? Любишь вещь — чини, а если не дорога она — при-
канчивай. Поскольку в олигархию я не верю, не стану я латать ее и укреплять,
как не стал бы латать испанский сапог». What's Wrong with the World, p. 266.
Там же, p. 63; Ларри Нивен предусмотрел общественные спальни в Мире вне
времени (A World Out of Time).
What's Wrong with the World, p. 258.
Heretics, p. 35.
Как это происходит в «Восторженном воре». Пять Праведных Преступников.
Four Faultless Felons.
Примечания
237
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
What's Wrong, p. 47.
Наполеон Ноттингхилъский. Napoleon of Notting Hill, p. 25.
Там же, p. 12.
Утопия ростовщиков. The Utopia of Usurers, Collected Works, vol. 5, p. 427. Иными
словами, все, что есть, является мостом между прошлым и будущим.
«Закон Мура», впервые сформулированный в 1965 году Гордоном Муром, гла-
сит: мощность вычислительных систем возрастает по экспоненте. Electronics 38
(8), http: / / www.intel.com/research/silicon/moorespaper.pdf.
См. Across Realtime (1986) и его эссе (http://www.ugkc.caltech.edu/-phoenix/
vinge/vinge-sing.html) (1993) и многие другие сайты. Тема специально обсуж-
дается под руководством Робина Хэнсона в Electronics 38 (8), http://www.imte!.
com / research / silicon / moorespaper. pdf.
См. Конец детства Артура Кларка (Arthur Clarke Childhood's End, 1953), Челн на
миллион лет Пола Андерсона (Poul Anderson The Boat of a Million Years, 1989),
Стальной пляж Джона Барли (John Varley Steel Beach, 1993).
Эта перспектива удручала также Оруэлла: «Логическим итогом механическо-
го прогресса станет превращение человека в нечто вроде заспиртованного моз-
га в банке». (Wigan Pier, р. 187).
Слова Вейна в Наполеоне Ноттингхилъском, пер. В. С. Муравьева. (Napoleon of
Notting Hill, p. 153). Цитируется Хью Кеннетом (Hugh Kennet Paradox, p. 138),
который далее высказывает предположение, что Воскресенье в романе Чело-
век, который был Четвергом являет образ человечества и потому стоит выше
добродетелей отдельных людей. Обладающий самосознанием компьютер в
Стальном пляже Джона Барли (1993), запрограммированный понимать каждо-
го жителя Луны и с каждым заводить дружбу, сходит с ума из-за неразреши-
мых противоречий. Воскресенье будет, пожалуй, покрепче: «Альбион Блейка,
безымянный, пан-ироический НСЕ — Общечеловек Джойса» (Paradox, р. 141).
Слова Гейла, «Преступление Гэбриела Гейла», Поэт и безумцы, пер. Н. Трау-
берг (The Poet and the Lunatics, p. 92).
Как у Эддисона, Рыбный обед в Мемисоне (Е. R. Eddison, A Fish Dinner in Memison,
1943).
При всем при том (All Things Considered, р. 78).
Потрясающие пустяки (Tremendous Trifles, р. 271). Эта тема неоднократно про-
звучала в рассказах о колонистах на далеких планетах: они забыли свое про-
исхождение и помнят только, что они «не отсюда». Например, Нил Смит, Том
Пейн Мару (L. Neil Smith, Тот Paine Маги, New York: Ballantine, 1984).
Ортодоксия, гл. IV: Этика Эльфов, пер. Л. Сумм. Orthodoxy, р. 64.
Наполеон Ноттингхилъский (Napoleon of Notting Hill, p. 25).
«В защиту бессмыслицы», Защитник ("In Defence of Nonsense", The Defendant,
http://www.gutenberg.net/dirs/l/2/2/4/12245/12245-h/12245-h.htm.
Karl G. Schmude, The Man Who Was Chesterton:A Centenary Essay (Australian Cath-
olic Truth Society, no. 1661(1974), http://www.pamphlets.org.au/cts/australia/
actsl661.html): «Если б Честертон дожил до поры освоения космоса, он бы на-
помнил нам, что главная цель полета на Луну — заново открыть Землю».
Cobbett, р. 53.
Примечания
238
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
«В защиту смирения», Защитник ("In Defence of Humility" The Defendant, http://
www.gutenberg.net/dirs/l/2/2/4/12245/12245-h/12245-h.htm).
Предисловие к сборнику Защитник (The Defendant, http://www.gutenberg.net/
dirs/l/2/2/4/12245/12245-h/12245-h.htm).
Fancies versus Fads, p. 176.
Чарльз Диккенс, гл. 3, пер. Н. Трауберг (с цитатой из воспоминаний Диккенса, ко-
торые Джон Форстер приводит в биографии писателя: John Forster, Life of Charles
Dickens, http://www.st-andrews.ac.uk/-jfec/ge/forster.html). Приведем также отры-
вок из первого (современного Честертону) русского перевода:
«В этом секрет своеобразного реализма, благодаря которому Диккенс умел
оживлять самые тихие или же самые мрачные уголки Лондона. В его описани-
ях встречается ряд мелких подробностей, вроде какого-нибудь окошка, перил,
замочной скважины, которые он заставляет как бы оживать перед глазами чи-
тателя. И предметы эти начинают казаться более живыми и одушевленными,
чем они могут быть в жизни.
Очевидно, что подобного реализма в действительности не существует, Эго реа-
лизм вымышленный, гнетущий реализм сновидений, это — состояние челове-
ка, который грезит наяву, но не человека, который внимательно рассматривает
все встречающееся на его пути. Диккенс дал нам прекрасный образец того, как
это навязчивое увлечение мелочами мало-помалу овладевало им. И он даже
стал находить в нем какое-то болезненное удовлетворение.
Рассказывая о кафе, в которых он укрывался в свои наиболее мрачные дни, Дик-
кенс вспоминает об одном из них, расположенном где-то на Сент-Мартинс-Лэйне:
«Я помню лишь то, что оно было расположено близ церкви и что к дверям его
была прикреплена овальная стеклянная вывеска, на которой для внимания про-
хожих были выведены слова: «COFFEE ROOM». И даже сейчас, если мне случается
бывать в каком-либо кафе, на окнах которого находится та же надпись, то стоит
мне прочесть ее наоборот "Moor eeffoc", как мне часто приходилось делать в ту
пору, когда я сидел углубленный в свои мрачные думы, — я чувствую, как во
мне моментально закипает кровь». Нелепое слово «Морифок» — девиз истинного
реализма. Эго — высшее достижение правильно примененного реалистического
принципа, состоящего в том, что нередко самый грубый факт превращается в са-
мую фантастическую выдумку» (перевод А. П. Зельдович, изд. Прибой, 1929 г.).
«Теперь все признали, что пейзаж можно увидеть точнее и яснее, если его пере-
вернуть». Франциск Ассизский, пер. Н. Трауберг. St. Francis of Assisi, p. 67.
Один из персонажей Пола Андерсона при виде того совершенства, какого до-
стигли животные, восклицает: «Бедный старина Честертон! Если б он дожил до
этих чудес, что так усовершенствовали разум животных! Какими парадоксами
разразился бы он!» (Brain Wave, 1954; London: Mayflower, 1965, p. 107).
Ортодоксия, гл. I Предисловие в защиту всего остального, пер. Л. Сумм. Orthodoxy,
р.11.
Ортодоксия, гл. VIII Романтика ортодоксии, пер. Л. Сумм. Orthodoxy, р. 123. Ср.
перевод речи Уэстона на обычный язык у Льюиса (За пределы безмолвной плане-
ты. С. S. Lewis, Out of the Silent Planet, pp. 158-62).
Аристотель, Метафизика 1.982bl2
Ортодоксия, гл. I: Предисловие в защиту всего остального, пер. Л. Сумм. Orthodoxy,
р. 10.
Heretics, рр. 304 f.
Г. К. Честертон: библиография
Список произведений Г. К. Честертона чрезвычайно велик,
причем немало его текстов остается малодоступным даже для
англоязычного читателя, пока все эссе и публикации не будут со-
браны в полном собрании сочинений, подготавливаемом Ignatius
Press. Еще больше неожиданностей для отечественного читателя.
Лучше всего мы знакомы с романами Честертона и циклами рас-
сказов: в результате многолетних подвижнических усилий Ната-
льи Леонидовны Трауберг и собранной ею «команды» в России
узнали не только отца Брауна, но и парадоксального мистера
Понда, поэтического и не вовсе безумного Гейла, отягощенного
знаниями и печалями Хорна Фишера, не говоря уж о праведных
преступниках, об удивительных людях с удивительными про-
мыслами и о тех, кто буквально исполняет нелепые английские
поговорки, превращая Англию в крестьянскую утопию. Из «не-
художественных» (если бывает Честертон нехудожествен) нам
были даны трактаты (Ортодоксия, Вечный человек) и четыре био-
графии (Франциск, Фома, Диккенс и Автобиография плюс главы из
Чосера); за пределами русского языка покуда остаются любимые
на родине автора литературоведческие биографии — Блейк,
Браунинг и Стивенсон — а также весьма любопытные работы о
Бернарде Шоу и Уильяме Коббете. Стихотворениями Честертона
восхищаются все, кто их прочитал, но мало кто отваживается на
перевод, и даже знаменитая Баллада о белом коне с тонкой игрой
аллитераций еще ждет своего часа. Еще сложнее обстоит дело с
эссе. Наталья Леонидовна Трауберг «по интенции» переводила
25 эссе в год, и в сравнительно «вегетарианскую», по ее термино-
логии, пору появился сборник «Писатель в газете», познакомив-
ший нас с искрометным стилем Честертона в переводах Натальи
Леонидовны и других мастеров отечественной школы. Потом
«дверь отворилась», и в пятитомниках издательств «Бук Чембэр
Интернэшнл», а затем «Амфоры», эссе рассыпались огромными
честертоновскими пригоршнями. И все же достаточно любой
книги, посвященной творчеству Честертона, чтобы мы увидели,
Библиография
240
как мало мы прочли до сих пор. Значительная часть сборников
представлена по-русски отдельными эссе, и мы с благодарностью
используем те названия, которые дала этим сборникам в русском
переводе Н. Л. Трауберг. К некоторым сборникам, особенно
поздним или опубликованным посмертно (Sidelights on New Lon-
don and Newer York, The Brave New Family и т.д.), переводчики еще
не подступались. Названия этих сборников приводятся в конце
библиографического списка по-английски. Для более ясной кар-
тины библиография рассортирована по жанрам, в скобках указан
год издания на языке оригинала.
Романы
Возвращение Дон Кихота The Return of Don Quixote (1927)
Деревья гордыни (повесть, впервые опубликована в сборнике Daylight
and Nightmare) Жив-Человек Наполеон Ноттингхильский Перелетный кабак Человек, который был Четвергом Шар и крест Manalive (1912) The Napoleon of Notting Hill (1904) The Flying Inn (1914) The Man Who Was Thursday (1908) The Ball and the Cross (1909)
Циклы РАССКАЗОВ
Клуб удивительных промыслов
Охотничьи рассказы
Парадоксы мистера Понда
Поэт и безумцы
Пять праведных преступников
Рассказы об отце Брауне
Неведение отца Брауна
Мудрость отца Брауна
Недоверие отца Брауна
Тайна отца Брауна
Позор отца Брауна
Человек, который слишком
много знал
The Club of Queer Trades (1905)
Tales of the Long Bow (1925)
The Paradoxes of Mr. Pond (1935-1937)
The Poet and the Lunatics (1929)
Four Faultless Felons (1930)
Father Brown Omnibus (1929), пол-
ный цикл издан в 1983 году
The Innocence of Father Brown (1911)
The Wisdom of father Brown (1940)
The Incredulity of Father Brown (1926)
The Secret of Father Brown (1927)
The Scandal of Father Brown (1935)
The Man Who Knew Too Much (1922)
Библиография
241
Пьесы
Колдун Суждение доктора Джонсона Сюрприз Magic (1913) The Judgment of Dr. Johnson (1927) The Surprise (издана посмертно, 1952)
Биографии и историография
Автобиография Блейк Браунинг Краткая история Англии Диккенс Коббет Стивенсон Святой Фома Аквинский Autobiography (1936) William Blake (1910) Robert Browning (1903) A Short History of England (1917) Charles Dickens (1906) William Cobbett (1925) Robert Lotlis Stevenson (1927) St. Thomas Aquinas: The Dumb Ox (1933)
Святой Франциск Ассизский Чосер Шоу St. Francis of Assisi (1923) Chaucer (1932) George Bernard Show (1909)
Трактаты
Вечный человек Ортодоксия The Everlasting Man (1925) Orthodoxy (1908)
Сборники эссе, переводившиеся на русский язык
Безумие и ученость Вот это Lunacy and Letters (посмертно, 1958) The Thing: Why I am a Catholic (1929)
Еретики Заметки со стороны о новом Аондоне и еще более новом Нью-Йорке Защитник Аюдская смесь Новый Иерусалим Обычный человек Польза от различий Потрясающие пустяки Heretics (1905) Sidelights of New London and Newer York (1932) The Defendant (1901) The Miscellany of Men (1912) The New Jerusalem (1920) The Common Man (посмертно, 1950) The Udes of Diversity (1920) Tremendous Trifles (вариант названия Непустяшные пустяки, 1909)
Библиография
242
При всем при том Пристрастие - не причуда Разные люди All Things Considered (1908) Fancies versus Fads (1923) Varied Types (1903, расширенное издание Twelve Types, 1902)
Тревоги и смятение Alarms and Discussions (вариант названия Смятения и шатания, 1910)
Утопия ростовщиков Что стряслось с миром Utopia of Usurers (1917) What's Wrong with the World (1910)
Сборники эссе, травелогов, статьей и рассказов,
НЕ ПЕРЕВОДИВШИЕСЯ на русский язык
Avowals and Denials Brave New Family Daylight and Nightmare (1934) посмертно (1990) рассказы, не вошедшие в сборники (1986)
The End of the Armistice опубликовано Фрэнком Шидом в качестве «пророчеств Честертона» в 1941
Eugenics and Other Evils The Outline of Sanity The Resurrection of Rome The Well and the Shallows What I Saw in America (2000) (Контуры здравого смысла, 1926) (1930) (1935) (1922)
Стихотворные сборники и поэмы
The Ballad of the White Horse The Grave of Arthur Баллада о белом коне (1911) Могила Артура или Миф об Артуре (1930)
«Lepanto» «Лепанто» (опубликовано в сборнике Poems, 1915)
The Wild Knight сборник юношеских стихотворений (1900)
Wine, Water and Song сборник стихотворений из Пере- летного кабака, опубликован в 1915
The Collected Poems The Coloured Lands Collected Works, vol. 10 сборник рассказов, стихотворений, эссе и рисунков, опубликованных в 1939 году Мейзи Уорд
Аннотированный указатель
1984 (роман Дж. Оруэлла, см.
также Оруэлл, Джордж) 28,
204п5, 204п8
Morning Post 217п12
New Witness (журнал Сесиля
Честертона) 70,191п12,212пЗ,
213п16
Oxford Dictionary of Popes (Ок-
сфордский словарь римских
пап) 209пЗ,214п32,228п212
Аборт 137
Ад 22,42,53,105,192п6,205п6,
233п11
Адамизм, см. также Нудизм, На-
гота 140,141
Айвивуд, лорд (Перелетный ка-
бак) 50,51,55,56, 67, 78,207п1
Айзекс, Годфри 67, 68,212пЗ
Айзекс, Руфус 67, 68
Алкоголь см. также Пиво, Вы-
пивка 51,94,194п38,208п16,
Альтернативная история см.
также История, Прошлое,
Виртуальная реальность 3,
19, 73,90, 106, 186, 190пЗ, 207п7,
208п24
Альфред, король 5,10,34,38
Американцы 58,69,71, 73, 74,
117,135(1), 171,173, 215п35,
220п22
Анархизм 3,37-40, 72, 77, 82,84,
98-107,204п7,218п22
Ангелы 15,42,144,156,165,168,182
Англосаксы см. также Нации
69, 74, ПО
Андерсон Пол xiii, 84,195п13,
219пЗ, 219п4,237п30,238п47
Антисемитизм см. также Евреи,
Сионизм, Нацизм, Ростов-
щичество 68, 72, 212п11
Аптеки 6,87,219п10
Аристотель 188,229п34,231п5,
239п50
Аристократия см. также Ры-
царство 23,29,58, 61, 62, 74,
89, 90,104,201п7,210п6
Армяне 52, 72, 74
Ацтеки 172
Бакстер, Стивен (род. 1957) - ан-
глийский фантаст, осваиваю-
щий далекий космос и альтер-
нативную историю 232п26
Бальдр 207п10
Бальфур, Артур Дж. 201 п7,
207п1
Батская ткачиха, Батская вдова
(Кентерберийские паломники)
79,89
Бедняки 14,22,31,34,45,51,
55,56, 61, 69,88,98, 99,101,
105,106, 109-111, 113-115, 128,
132-136,139, 164,200п2,201п4,
208п18,210п2,210п5,225п30
Бейлис, Мендель 77,213п16,
213п23
Беккет, Томас 166
Беллетристика 17,23
Беллок, Хилари ix, 9, 74,83,90,
98-100,189п1,195п4,198п51,
212п11,218п24,222п4
Тише, за нами следят (But Soft,
We Are Observed) 9,83,195n4
Рабовладельческое государство
(The Servile State) 98-100
В указателе переводчиком сделаны пояснения некоторых имен, которые чита-
тель может не знать, но знание которых необходимо для понимания книги.
17 Перевернутое время
Аннотированный указатель
244
Бенфорд Грегори (род. 1941) -
американский физик и
писатель-фантаст. Некоторые
его повести и романы пере-
ведены на русский язык; его
будущее - с автомобилями
«редкими, как достойные
правительства» - что-то такое
напоминает... xiii, 26, 83,146,
218п26
Бергман, Ингмар 194пЗ
Берк, Эдмунд (1729-1797) -
британский политический
деятель, один из основателей
консерватизма, последователь-
ный противник Французской
революции 182, 223п9, 231п9
Бессмертные 24,137,152,184,
234п20
Бестер, Альфред (1913-1987) -
американский журналист,
писатель-фантаст, участвовал
в создании комиксов «Су-
пермен» и «Бэтмен», автор
знаменитых фантастических
рассказов и романов, первый
лауреат премии «Хьюго», «Ве-
ликий мастер» по титулатуре
Американской Ассоциации
Фантастов xiii, 203п26, 235п37
Бизнесмены 6,31,49, 87, 88,168
«Билль Слабоумных» 48
Бир, Грег (род. 1951) - американ-
ский писатель-фантаст, женат
на дочери Пола Андерсона.
В русских переводах хорошо
представлены его любимые
темы - освоение космоса,
нанотехнологии, ускоренная
эволюция, существа из иных
миров 205п8
Блейк, Уильям ix, 78,197п30,
206п18, 217п4, 224п11, 226п51,
237п32
«Прорицания невинности» 13,
171,196п27,229п32
Блиш, Джеймс (1921-1975) - аме-
риканский писатель-фантаст,
последние годы жизни провел
в Англии, где основал Британ-
ский Фонд Научной Фантасти-
ки xiii, 58,160, 209п9, 221 п28
Бог 3,7,11,15,19,23,31,37-39,
41,42, 70,110,122,126,133,134,
142,151-153,155,159,160,165-
167,169-175,184 190п5,197п34,
203п2, 204п8, 213п17,233п3,
234п18
Большевизм 20, 74
Бонапарт Наполеон 20, 35,
198п51
Борхес, Хорхе Луис xiii, 10,
195п9,201п8, 203п2,216п52,
220п18,225п28
Бостром, Ник (род. 1973) - про-
фессор Оксфордского уни-
верситета, философ, один
из основателей Всемирной
ассоциации трансгуманистов.
Стремится к расширению
человеческих возможностей
(искусственный интеллект,
клонирование), допускает,
что все мы обитаем в матри-
це или представляем собой
биологическую модель, за-
пущенную постчеловеческой
цивилизацией для испытания
или развлечения 235п36
Брайан, Уильям Дженнингс
(1860-1925) - американский
политик. Несколько раз балло-
тировался в президенты, но
вершиной его карьеры стал
пост госсекретаря, то есть ми-
нистра иностранных дел (1913-
1915). Помимо своей роли на
«Обезьяньем процессе» Брай-
ан запомнился как сторонник
освобождения Ирландии,
пацифист (за 2 года на посту
госсекретаря успел заключить
Аннотированный указатель
245
с различными странами около
30 договоров, предусматривав-
ших разрешение конфликтов
через арбитражный суд), а
также как неутомимый оратор
114,224п21
Брак 36,45,84, 85, 96, 99,102,172,
214пЗЗ,219пЗЗ, 221п44
Бредбери, Рэй (род. 1920) - классик
американской фантастики 7
Марсианские хроники 7,194п35
Британская империя 21,33,
50,52,57, 74, 75,161176,200пЗ,
212п9
Буддизм 19,129,147,164, 227п56
Буджолд, Лоис Макмастер
(род. 1948) - американская
писательница-фантаст. Мно-
жество ее книг переведено на
русский язык с отличной ре-
комендацией: «Это Вселенная
могущественных супердержав
и долгих, жестоких войн». В
наступившем спустя тысяче-
летие, но весьма похожем на
наш мире действует все тот
же «герой дамских романов» -
обаятельный и несносный
аристократ 198п46,218п30
Будущее xi, 1,2,4-7,9,11-13,17,
19,21,25,28,29,50,51,57, 60, 65,
67, 73, 82, 91, 93, 94, 99,101,112,
122,124,131,133,146,152,159,
165,170,171,175,176,179,180,
182,184,185,192п12,196п19,
196п29,197п41, 222п12, 237п27
Буры 21, 73,181,198п55,203п28,
209п13
Бэринг, Морис 19,198п51,208п1,
Бюрократия 11,13,35, 75, 86,
100,103,104, 202п4,
Ваал см. также Карфаген 33,
202п15
Вавилон 66
Вакцинация 114,115, 223п10,
224п25
Варли, Джон (род. 1947) - аме-
риканский писатель-фантаст,
также пишет под псевдони-
мом «Герб Боэм» 82,146,
237п30, 237п32
Вверх тормашками (как способ
видеть реальность) 22
Вегетарианцы 51,130-133,146,
153, 154,182,189п1,207п2,
227п5,227п8,
Ведьмы 70,147,177,180, 210п10
Вейцман, Хайм см. также Сио-
низм 75
Верность (лояльность) 14,24, 69,
71, 72, 75,136,138,140,150,156,
159,169,184
Вивисекция см. также Живот-
ные, Гуманизм 127,128,132,
133,136,137,146
Виги, отношение к истории 15,
62, 220п16
Викторианцы 4,15,18,26, 30, 88,
89,106,110,232п23
Виктория (королева) 25,57
Виртуальная реальность 7,116,
175,184,223п11
Виттфогель, Карл (1896-1988) -
немецкий специалист по срав-
нительной социологии, автор
книг о Китае и восточном
деспотизме. После 1933 года
эмигрировал в США 104
Властелин колец см. также
Толкин 164,193п20,209п10,
219п31,227п3
Воздушный шар 8, 39,58
Война ix, 3,21,32-36,58, 60,64, 68,
71-23, 77, 81-83, 86-98,105,130,
132,135,163,180,181,199п55,
199п56,202п14,203п27, 205п9,
209п13, 211п24,218п20, 228п16
Волшебство (колдовство) vi, х,
8,18,23,24, 34, 90, 98,177,180,
186,194пЗ 203п4
Воображение vii, 1,2,5,10,
14-18,20, 21,24, 26,29, 94,145,
17*
Аннотированный указатель
246
158,159,161,169,170,180,185,
197п41,206п12,220п27
Воровство см. Собственность,
Справедливоеть 30, 210п2
Воспитание, образование см.
также Дети 7,12,23, 79, 80, 88,
98, 99,114,188
Восток 6,46, 51, 54-57,155
Врачи 14, 45, 47,48,55,137,173,
174,177,221
Время 3,5,16,24,28,73,81,99,94,
109,116,122,130,143,144,159,
179,184-186,193п18, 200п77,
205п6, 211п25, 225п39, 227п2
Всемирное государство см. так-
же Космополиты, Бюрокра-
тия 82, 91, 95, 215п36
Вселенная, космос 5,19,23,42-44,
54,55, 81,108,113,109,123, 128,
129,157,160,162,165,166,168,
177,183,184,186,188,192п6,
205п5, 219п4, 223п3,232п26,
234п20, 238п40
Вторжение похитителей тел
39,204п10
Вторник (Человек, который
был Четвергом) 38,40, 204п6
Вульгарность 17, 72, 94, 97,171,
187,196п19, 231П18
Вулф, Джин (род. 1931) - амери-
канский писатель-фантаст, ав-
тор множества переведенных
на русский язык и прочитан-
ных книг. Кстати, католик, как
и Честертон xiii, 11, 206п17,
233п10
Выбор см. также Альтернатив-
ная история, Свобода х, 19,
21, 35,40,41, 76, 86,125,132,
151,184, 204п12, 227п2, 229п34,
236п14
Выпивка см. также Алкоголь
6,51
Галилей, Галилео (1564-1642) -
итальянский физик и астро-
ном. Его гипотеза о гелиоцен-
трической системе мира не
подкреплялась достаточными
доказательствами, но Гали-
лей сумел сделать себе пиар,
представив дело так, будто
католическая церковь из
обскурантизма замалчивает
революционную теорию. В об-
ратной перспективе с Галилея
отсчитывается конфликт Нау-
ки и Церкви. 152,158, 231п23
Галтон, Фрэнсис (1822-1911) -
английский антрополог и
психолог, обосновывал наслед-
ственность психологических
особенностей индивидуума.
170, 234п22
Гамильтон Питер (род. 1960) -
американский писатель-
фантаст 165
Ганди Махатма (Мохандас Карам-
чанд Ганди, 1869-1948), один
из основателей национально-
освободительного движения
Индии на принципах нена-
силия (сатьяграха). Своим учи-
телем Ганди обычно называл
Толстого, однако обнаружен-
ная связь с одной из фантазий
Честертона, право же, любо-
пытна 36,227п5
Гарретт Рэнделл (Филип Дэвид,
1927-1987) - американский
писатель, по образованию -
инженер-химик, по призва-
нию - священник. Много-
ликий автор со множеством
соавторов (среди них - Роберт
Силверберг, третья жена Гар-
рета Вики Хейндрон, Лоуренс
Дженифер) и еще большим
количеством псевдонимов
(наиболее известные - «Марк
Филипс», под которым со-
вместно с Лоуренсом Дже-
нифером написана трилогия
Аннотированный указатель
247
об экстрасенсах, анаграмма
Даррел Лангарт и своеобраз-
ная русская транскрипция Р.
Гэррет в переводе 1980 года).
Автор детективных рассказов
о лорде д'Арси в параллельном
мире и примыкающего к этому
циклу романа «Слишком мно-
го волшебников». После смер-
ти Гарретта серию продолжил
Майкл Курленд. 90,236п28
Геймен Нил (род. 1960) - автор
фэнтези, хорроров, попу-
лярных комиксов. Родился
и приобрел популярность в
Англии, но переехал в Аме-
рику, чтобы жить в доме из
фильма «Семейка Адамс».
Фильм по его роману «Звезд-
ная пыль» хорошо известен и
в России, но этим творчество
весьма плодовитого фантаста
(он видит ужасы даже во сне,
а поутру переносит их на
бумагу, то бишь на хард-диск)
отнюдь не исчерпывается. Вот
недавно смотрели Коралину в
стране кошмаров. 200п73
Гексли, Томас Генри 2,124,174,
192п6, 224п27
Геноцид см. также Армяне,
Евреи 52,177
Гердер, Иоганн Готфрид 228п15
Германия см. также Пруссаче-
ство 11,51,68,69,91,114,141,
180
Гернсбек, Хьюго 168,192п5,
234п19
Гиббс Какбытонибыло (Перелет-
ный кабак) 14,163
Гибсон Уильям (род. 1948) - Уи-
льям Гибсон (род. 1948) - аме-
риканский писатель-фантаст,
живет в Канаде. «Отец кибер-
панка», автор термина «кибер-
пространство». В его мрачном
будущем всем заправляют
конкурирующие корпора-
ции. По понятным причинам
культовый роман Гибсона ча-
стенько транслитерируют как
«Нейромантик», «Некромант»
и «Некромантик». Последнее
само по себе прекрасно: то ли
некромант-недоросток, то ли
нек(роман)тик xiii, 2, 7,192п5
Гильдии см. также Красильщик,
Аптеки 16,87,88,208п17
Гитлер, Адольф 32, 73, 77,100
Глаза vi, 8-10,88,128, 129,155,
160,187,238п45
Город 11, 18,37,38,43,45,58,
69, 76, 86-88,95, 103,104143,
180, 188,2ОЗпЗ, 203п4,209п5,
210п13,214п23
Город-сад 182
Госсе, Филипп (1810-1888) - ан-
глийский натуралист, спе-
циалист по морской биологии
и энтомологии 116
Государство см. также Всемир-
ное государство, Общество,
Правительство 12,29,31,34,
47,48,57-60, 75-77, 80-87, 96,
100-106,110,114,152-154,176,
179,183,196п21,197п32,202п16,
216п42,222п4,224п25
Грех см. также Искупление, На-
казание 7,53, 72, 75,93,109,
133, 172,173
Грехопадение 123, 138, 142, 151,
190п5
Гуингм (Путешествия Гулливера)
105
Гулд, Стивен Джей (1941-2002) -
американский палеонтолог,
автор теории эволюционных
«скачков» 114,224п24
Гулливер 13
Гуманизм как лояльность своему
виду см. также Востром, Ник
136, 138,140,224п21
Аннотированный указатель
248
Гуманисты (новые), они же Лига
Гуманитариев 130-133,153
Данте, Алигьери 21, 186,223п22
Дарвин, Чарльз xi, 4,30,48,87,
96, 99,103,108-150,157,158,177,
178,182,192п6,201п9,223п9,
223п10,224п21,224п24225п27,
225п30,226п45,231п19,232п23,
234п22,235п4
Дарвинизм см. Дарвин
Демократия 28,29, 60,80,133,
151,154,196п19,222п4
Дерби (скачки) 33,35, 151,163
Деревья х, 5,6,8,18,21,22,37,
128, 151,156,165,177,185,186
194п32,203п4,207п1, 225п39
Деревня, в т.ч. русская 32, 69, 76,
87,88,93,98
Детективы ix, 3,4,18,168,
220п27,233п10
Дети 1,4,14,17,24,26, 31-33,35,
56, 70,83, 102, 109,111-113, 120,
150,186,190п5,200п72,206п21
Детоубийство см. также Жерт-
воприношение, Аборт,
Молох 70,137,202п15,213п17,
229п34,233п1
Джеймс, Уильям 144,226п44
Джек Победитель Великанов
164,233п8,234п19
Джефферсон, Томас 60,103,113,
203п9,222п16
Джонбар точки см. также Аль-
тернативная история 19
Джонс, Ада см. также Честер-
тон, Сесиль 190п2,191п12
Джонсон, Сэмюэль (доктор
Джонсон) 104,223п20,230п44
Дизраэли, Бенджамен 52,57
Дик, Филип К. (1928-1982) - аме-
риканский писатель-фантаст,
«разрушитель реальности».
По его романам сняты филь-
мы «Бегущий по лезвию
бритвы», «Вспомнить все» и
др. xiii, 201 п8
Дикари см. также Первобытный
человек 56,140,141,172
Диккенс, Чарльз ix, 89,187,
199п64,220п18,232п1,235п14,
238п45
Диксон, Гордон (1923-2001) - аме-
риканский писатель-фантаст,
родился в Канаде xiii, 159,
235п6
Дилэни, Сэмюэль Рэй (род.
1942) - американский писа-
тель, скрестивший научную
фантастику с темами расовых
и сексуальных меньшинств,
насилия и семиотики (!). Его
романы издавались во всем
мире с середине 60-х годов (XX
века, по земному времени), в
России - существенно позже.
Но лучше позже, чем никогда
215п34
Дистрибутизм 58-60, 98-107,
190п2,211п16
Доггер-банка (инцидент) vii,
199п56
Драконы 26, 151,167, 180, 186,
200п73,200п77,229п27
Дрейфуса дело см. также Бейлис,
Антисемитизм 77
Дуэль 39,45,46, 67, 82,227п2
Дарроу, Кларенс Стюард (1857-
1938) - американский писа-
тель, автор афоризмов. «Исто-
рия повторяется. Это один из
ее недостатков» 224п21
Евангелие от Матфея 217п53
Евгеника 48, 96, 114,121,189п5,
196п30
Евреи см. также Палестинский
вопрос, Сионизм 18, 67-77,
82,105,130,204п7,212п11,
213п16,213п22,213п23,214п25,
215пЗЗ, 215п38,215п40,216п44-
49, 220п22,227п8
Европа см. также Запад 18-20,23,
36,52,56,61-63, 70-75,89-91,103,
Аннотированный указатель
249
104,133,151,152,180, 207п7,
211п28,215п34,216п44, 228п16
Едгин (Батлер) 13
Ереси xi, 19,109,140,141160,175,
192п11,211п28, 231п13
Железная дорога 4,197п41
Женщины см. также Феминизм
3, 24,37,40,53,56,57, 65, 70,
78-85,102,113,120,130-132,149,
150,176,190п2,191п12, 216п51,
217п5,217п7, 217п13, 217п16
Жестокость см. также Живот-
ные, Висисекция 48,56,
69, 73, 92, 96, 98, 101,106,113,
118,127, 133-137,143,146,163,
211п24
Жертвоприношение см. также
Детоубийство 70, 202п15,
213п17
Животные х, xi, 21,106, 111, 116,
117,119,122-124,127,128,130-
147,151,178,180,182, 223п10,
225п31,226п45, 229п30, 229п35,
230п45,235п4
Запад см. также Европа 6,23,52,
53,56,57,110,131,171,199п66,
202п23
Звезды 4,5,10,15, 25,42-44,
92,149,165,175,183,186,187,
191п9,195п13, 204п4
Знание 7,10,16,47, 75, 96,102,
133,151,165,166,173, 179,183,
194п1
Йейтс, Уильям Батлер 2ОЗпЗ,
233п2
Иерусалим 64-66, 76, 202п23,
Индейка 133, 144, 229п35
Индж, Уильям Ралф (1860-1954) -
англиканский священник,
постоянный оппонент Честер-
тона. Отличался замечатель-
ным презрением к глупцам, из
которых состоит все чело-
вечество... за одним, весьма
извинительным исключением
viii, 235п34
Индуизм 19,35,56, 131,132
Инквизиция 63, 91, 96,163,179,
Инопланетяне 8,10,17,44, 74,
124,125,144-150,156,165,185,
204п10, 238п19
Иоанн Павел II (папа) 133-138,
228п12
Иоанн, король 53, 64
Ирландцы 25,51, 69, 74,110,171,
216п51, 220п23
Искупление см. также Грех 41,
172,173
Искусство см. также Шутки 17,
30,40,43, 64,155, 156,162
Ислам см. также Турция 18,35,51-
54, 78, 91,154,198п49,202п16,
207п7,211п22
Испания см. также Саламанка,
диспут 19, 75,179
История см. также Первобыт-
ный человек, прошлое, буду-
щее, футуристы xi, 3,14-20,
29,52-54, 62-64, 70, 73, 75, 85, 88,
90-95,103, 104,109,116-119,136,
139,150, 156-158,166,176-179,
183,186,215п36,220п18, 225п34,
228п16
Итальянцы См. также Муссоли-
ни, Бенито 34, 69, 73, 86, 219п1
Итон, Гай (Чарльз Ли Гай Итон,
он же Гасан Ли Гай Итон или
Гасан Абдул Хаким) род. в 1921 го-
ду в Швейцарии, учился в Кем-
бридже, служил в Британской
дипломатической службе. В
1951 году принял ислам, член
Британского Мусульманского
совета, автор ключевых книг
по исламу для западного
читателя, в том числе Ислам
и участь человека (Islam and the
Destiny of Man) 202nl6
Кальвинизм 53,54,110,211n28
Камни 6,25, 29,127,145,184,188,
202п4
Капитализм 12,56,59, 61, 66, 70,
98,103,109, 222п4
Аннотированный указатель
250
Кард, Орсон Скотт (род. 1951) -
американский писатель-
фантаст 149,165,198п54,
Карфаген 38, 70, 86,202п15
Католичество ix, 20, 35, 64,71,
89,90,110,137,142,154,159,
161,164,189п5,196п21 197пЗЗ,
198п31,210п5,212пЗ, 213п22,
232п24
Кафка, Франц 37,203п2
Кейт, сэр Артур 111, 174-175,
224п13
Кеннер, Хью (1923-2003) - амери-
канский филолог, литератур-
ный критик ix, 204п4
Кингс Кросс, станция 193п21
Киплинг, Редьярд 36, 60,80,
196п25,204п8,209п13,209п14
Китайцы 15,18,27,171,207п7,
234п28
Киты 143-147,239п27
Кларк, Артур (1917-2008) - ан-
глийский писатель, входит в
«Большую тройку» фантастов
7, 146,147, 184, 197п41,237п30
Клютц Джон Фредерик (род.
1940) - уроженец Канады,
живет в Англии, специалист
по научной фантастики, соста-
витель наиболее авторитетных
энциклопедий НФ 212п301
Коббе тт, Уильям 1,101,230п44
Комиксы см. также чтиво 17,18,
48,191п14
Корен, Майкл 68, 75
Короли 20, 23,28-32,57, 60-66,88,
89,190п5
Космонавты 42,165-168,173,195п8
Космополитизм 5,32,54,56, 60,
70, 71,211п22
Космос см. Вселенная
Кошки 138, 147, 151,155, 177
Кошмар 7,21,22, 37-39,45, 175,
199п57
Кощунство 127,226п61
Красильщики 87
Красота 121,141,211п16
Краули Джон (род. 1942) в
литературе работает в жанре
фэнтези, в кино - в жанре до-
кументальном, историческом.
Из этого сочетания рождается
сложная литература, отмечен-
ная множеством премий, в том
числе Булгаковской 87,180,
195п13,208п24, 233п10
Крест 3,42-48,206п15
Крестовые походы 54, 64,219п4
Крестьяне 20,27,29, 36,46,58,
59,63,71,74-76,100, 153,172,180
Крокодилы 148,156,157
Кропоткин, Петр 103,202п14
Кругосветное путешествие см.
также главу Жив-Человек х, 171
Кэррол Льюис 26,27,200п72
Лавкрафт, Говард Филлипс
(1890-1937) - американский
писатель, мастер ужасов и ми-
стики, создатель Ктулху. Как
и Честертон, любил ссылаться
на придуманные им самим
древние книги 205п6
Лафферти, Рафаэль Алозиус
(1914-2002) - американский
писатель-фантаст. В России
завоевывает поклонников,
медленно и неуклонно.
Медленно - потому как тоже
«мастер парадоксов», «раз-
рывающего башку юмора» и
словесных игр. Поди, переведи
xiii, 15,197пЗЗ
Левит 223п21
Лейбористов, движение см. так-
же социализм 61, 91,189п5
Лессинг, Дорис (род. 1919) -
английская писательница,
лауреат Нобелевской премии.
В своем творчестве сочетает
точную автобиографию с при-
хотливой космической футу-
рологией, а также с психоло-
Аннотированный указатель
251
гией, в том числе патологией
развития 199п55,207п7
Лир, Эдвард 26,27,200п72
Литература см. также Сказ-
ки xii, 17, 18,21,23,24,29,
53,150,162-164,167,189п1,
200п79215п36
Личность 24,50, 82,134,137, 175,
178,228п12
Логика 18,22,26,48,95,117, 125,
127,141,153,207п9
Ложь 66,187
Лонг, Уолтер vii, 76-79. 216п51
Лондон 28-32,37,37,39,40, 66,
84,108,185,187,190п2,196п23,
238п45
Лотерея 30,201п8
Лоуэл, Джеймс Рассел 207п2
Лошади 4,105,108,113,123,138,
144,145,151,193п26,229п36
Льюис, Клайв xiii, 99,100,124,148
Льюис, К.С. Произведения
За пределы безмолвной планеты
99, 100, 124,148, 159,168,
205п5, 222п9,239п49
Мерзейшая мощь 156, 194п39,
205п12,206п16, 208п20
Переландра 168,190п4,199п60,
221п31
Хроники Нарнии 227п8
Человек отменяется (Abolition of
Man, The) 223п5,231п21
Лэнгфорд, Дэвид Роуленд (род.
1953) - английский писатель-
фантаст 190пЗ
Любовь 56,5973, 78, 85, 88,139,
147,148,153,160,197п32
Лягушки 143,229п31
Макдональд, Джордж (1824-
1905) - английский писатель-
сказочник, собиратель шот-
ландского фольклора, один из
родоначальников христиан-
ской фэнтези 24, 199п65
Мальтус, Томас (1766-1834) -
английский священник и
демограф, автор теории о
насильственном ограничении
рождаемости во избежание
перенаселения земли 99,117,
225п30
Мария Стюарт, королева Шот-
ландии 19,198п49
Мария, мать Иисуса 45,54, 93
Маркони скандал 67, 77
Марсиане 27,57, 145
Материализм 40,113,114,
166, 168,174-178,184
Милитаризм см. также Прусси-
анство, Война 3,36, 73, 92,
114
Миллер, Уолтер (1923-1996) - аме-
риканский писатель-фантаст,
участник Второй Мировой
войны (служил в авиации),
вызвавшей у него серьезные
психологические отклонения.
Избегал людей, спустя много
лет покончил с собой xiii, 181,
192п10
Миллиган, Спайк 179,236п7
Мистика 2,56, 78, 102, 104, 128,
140,148,155,188,
Михей 194п38
Млекопитающие 145
Молитва 7, 170,234п22
Молох см. также Карфаген 19,
33, 70,202п15
Монастыри 62,84,172,210п5
Монктон Джонс, М. Э. 88,
220п15
Монополии 84,104
Моррис, Уильям 21, 63, 197п32,
216п16
Мура закон 237п28
Муравьи см. также Насекомые
102,108,112,124, 125, 156
Мусульмане
см. Ислам
Муссолини, Бенито 34,202п19,
209п13
Мутанты 74,113,180
Аннотированный указатель
252
Нагота см. также Адамизм, Ну-
дизм 141,142
Наказание см. также Грех 47,
55,56,80, 81, 98,100,154,172,
192п6,206п17206п20, 216п44,
234п28
Насекомые см. также Муравьи,
Улей 102,112,128,205п5
Наука 6,12,15,56, 95,110, ИЗ-
117, 125-128,152,157,158,165,
174,193п18,202п15,209пЗ,
215п36,228п15,231п19
Нацизм см. Антисемитизм,
Фашизм 33,137, 139
Нации и народы 13, 29, 32,34,
36,52,57, 67-91,171-173,202пЗ,
214п16
Недостающее звено см. Проме-
жуточные формы
Несправедливость и Безнрав-
ственность (определения
Честертона) См. также Рели-
гиозные гонения 106
Нивен, Ларри (Лоренс ван Котт
Нивен, род. 1938) - амери-
канский писатель, работает в
жанре научной фантастики
с элементами детектива 156,
233п11,237п20
Нигилизм см. также Анархия,
Революция 38,39, 131
Никарагуа 29,36, 60
Ницше, Фридрих В. xi, 191
Нонсенс см. также Лир 25-27
Нравственность см. также Реля-
тивизм, Честность 17,18, 61,
127,140,150,151,163
Обещания, обеты 50, 84,152,
172,206п26
Общественный договор 45,54,
82
Общество 6,21,30, 60, 62, 67,
79-82,100,106,110,112,131,134,
152,176,201р8
Объективность см. также Реаль-
ность 145,159
Обычай см. также Предрассудок
1,11,12,16,45,55, 70, 77, 78,
82, 96,105,106,114,115,130,
141-143,149,150,171,181,190п2,
214п26,216п44,230п45,231п9
Одежда см. также Нудизм, Ада-
мизм 69,124, 131,140, 141
Океан 10,44,114,168
Олигархия см. также Плутокра-
тия, Сквайры 58,152,153,
236п19
Опасность 21,36,38,48,50,57,
80,82, 93, 94,120,134,165,171,
179,197п43
Оптимизм 2,5,15,19,43,56,104,
160, 183, 192п6
Оруэлл, Джордж ix, 28, 90,177,
190п2,202п20,204п5, 204п8,
222п4,227п8,237п31
Отбор (искусственный и есте-
ственный) 118, 121, 123, 125,
225п30
Отец Браун ix, 4, 73, 79, 109,128,
149,168, 189пЗ, 221п27,233п10
Оттоманская империя см. так-
же Турция 52, 69
Палестинский вопрос см. также
Сионизм 64, 70, 75, 76, 216п44
Паломники, пилигримы 89, 94,
97,114
Папы см. также Католичество
64, 73, 91, 133-135,209пЗ,
211п28,214п32
Парадокс 30,46, 60,161,178,187,
206п15
Парламент 9,20,446,51, 62,86,
104, 146, 189п1,201п4,220п16
Патер, Уолтер (1839-1894) - ан-
глийский искусствовед, родо-
начальник «Искусства ради
искусства» 162,233п2
Патриотизм см. также Нации
3,10,11, 31-35, 69-71, 76,87,
93, 196п21, 202п23, 203п28,
215п36215п36,223п9
Аннотированный указатель
253
Пейзаж 6,35,36,286,203п4,238п46
Первобытный человек 26,65,
223, 240,224п22
Пессимизм 2, 6, 24, 28,43, 64, 200,
260, 298п45,222п28
Пиво 50,89, 295, 254
Плантагенет 26,30,90,220п27
Платон 25,59, 82,94, 253,232п5
Плотин viii, 205пЗ
Плутократия см. также Бизнес-
мены, Ростовщичество 32,
34-36, 75, 200,208п2
Политеизм, многобожие 275
Польша 68,207п7
Порт Санлайт 98,208п23
Постмодернизм 275-279
Правительство см. также
Государство, Общество,
Правительство 23, 30-33, 39,
48,57-59, 67, 72, 80, 96, 202, 204,
206, 223, 224, 253, 254, 260, 273,
2О2п20,232п5
Пратчетт, Терри (сэр Теренс
Дэвид Джон Пратчетт, род.
1948) - английский писатель,
автор сатирической фан-
тастики. Создал «Плоский
мир», куда входит более
40 романов и собственная
поваренная книга xiii, 226,
232п26
Предрассудок см. также Обы-
чай, Религия 73, 74, 242, 247,
266,232п23
Прерафаэлиты см. также Сред-
невековье 89,220п28
Преступники см. также Наказа-
ние 23, 28,47, 90, 220-222, 225,
232, 254, 272,220п27
Пригород см. Город
Природа (гармония с природой,
поклонение природе, природа
животного) см. также Дарви-
на теория х, 5, 6, 9-22, 28,22,
39,40,80,88, 200, 209, 223, 228,
222-224, 228, 234-236, 240-249,
254-258, 266-270, 274, 276-278,
284-288,297п32,228п27,229п35,
232п28,235п4
Прогресс xi, 2, 24-26,24,32, 34,
82,88, 94,95, 98, 202, 223, 232,
240, 255, 268, 282, 283,227п2,
236п24,237п32
Промежуточные формы (в раз-
витии видов) 228-220
Прошлое см. также История,
Виги xi, 2,2, 7, 26, 27, 20,22,
33, 65, 79, 82, 86, 93,84, 226, 220,
222-225, 236, 262, 272, 276-282, 286,
222п37,227п2,236п24,237п27
Прощение см. Искупление
Пруссия, Пруссачество см.
также Тевтоны, Милитаризм
20,23, 33, 60, 68, 77,92,92, 242,
276, 282, 2О2п28
Пурнелл, Джерри (род. 1933) -
соавтор Ларри Нивена xiii,
233п22
Рабовладение 56, 62, 98-200, 223,
280,208п23,225п38,222п44,
222п4
Радикализм 28, 77, 83,98, 202,
282, 282,236п24
Разбойники 34, 257, 264
Расизм см. также Нацизм, Нации
72, 73, 98, 224, 240, 256
Рассел, Бертран (1872-1970) - ан-
глийский математик и фило-
соф, пацифист, член Фаби-
анского (социалистического)
общества. 260
Рассел, Эрик Фрэнк (1905-1978) -
английский физик и химик,
член Британского Межпла-
нетного общества, писатель-
фантаст, в его книгах Земля
зачастую оказывается «чьей-
то» лабораторией, зоопарком,
фермой или просто сумасшед-
шим домом 268
Реакционеры xi, 2,20, 34, 65, 272,
298п52
Аннотированный указатель
254
Реальность и реализм см. также
Скептицизм, Солипсизм,
Виртуальная реальность
х, 9,18,23,40,41,46,49, 74,
116,119,122, 125,129,202п15,
231п23,238п45
Революция и революционеры
1, 12,16,20,28,37,45,55,59, 65,
70, 76, 81,90, 98, 103, 131-133,
152,171,182,198п55,204п7,
216п51,220п16,231п9
Религиозные гонения см. также
Правительство, Сухой закон
105,106,153,154
Религия xi, 2, 7, 16,22,23,36,49,
54,56, 78,91, 93,110,154,159,
162-176, 185-188, 192п12, 206п44,
225п34,232п1
Релятивизм (моральный) 25,
227п2
Рим 33,36, 64, 86, 153,179,180,
181,202п15,236п14
Ричард I, король Англии 90
Ричард И, король Англии 20,
29,201
Робинзон Крузо 181,185
Робинсон, Ким Стенли (род.
1952) - американский
писатель-фантаст, марсианин
159,207п7
Родс, Сесиль Джон (1853-1902) -
британский колонизатор. Сын
священника, с 17 лет работал
в Южной Африке, разбогател
во время алмазной лихорадки,
практически монополизиро-
вал мировое производство ал-
мазов. Свое богатство исполь-
зовал для создания всемирной
Британской империи, непре-
рывно воевал и устраивал за-
говоры, с целью покорить (для
начала) Королеве Африку.
28,56,57,110,208п4
Романтика 17,24-27, 32,57, 62,
63, 73,131,164,169, 197п43,
236п18
Россия 21, 72, 77,104,171,199п56
Ростовщичество 59,62, 75, 87,
90,105,113,204п7,215п38,
215п40
Рыбы 10,127,145-147,155
Рыцарство 61,64,65, 76,88,90,
179,210п6,211п24
Саддеби, Дональд 98
Сакс, Оливер 9,195п7,226п52
Саламанка, диспут 135
Сатана 8,52, 63, 99,208п7
Сверхчеловек xi, 51,191п10,
204п8
Свобода см. также Анархия 3, 7
12,15,1640,50,54,57-62, 76, 77,
84, 85,88-91,96, 98-107, 113,125,
157, 160, 161,167,175,177,179,
180,185,196п21,196п25,203п27,
209п5,229п35
Свободная любовь 47,50
Святые 2,26,45,47,54,63, 70,
8184,89,147, 161,166-168
Секс см. также Свободная
любовь 94, 96, 149,151, 169,
190п5,
Сильверберг, Роберт (род. 1935) -
американский писатель-
фантаст, занимает второе ме-
сто после Айзека Азимова по
числу научно-фантастических
и научно-популярных книг.
17,173, 197п42,239п27
Симмонс, Дэн (род. 1948) - аме-
риканский писатель-фантаст
158,213п17
Сионизм см. также Палестин-
ский вопрос 75, 76,206п21
Сказки см. также Фольклор, Ли-
тература, Комиксы, Чтиво
4, 17,18,22-26,41,50,156,164,
198п18,199п60,211п16,233п8
Сквайры 58, 87
Аннотированный указатель
255
Скептицизм (см. также Опти-
мизм, Пессимизм) 26,28,225,
269, 270, 277
Слейд, школа искусств 204п6
Смайса бессловесная прислуга
4,8
Смех 22
Смит, Лестер Нил - амери-
канский писатель-фантаст,
участвовал в программе под-
готовки космонавтов xiii, 206,
237п36
Смит, Логан Пирсолл (1865-1946) -
американский эссеист, автор
афоризмов 2 22п25
Смит, Фредерик Эдвин vii, 52, 79
Сны 6,39-42, 275, 284
Собаки 232, 233, 238, 244-248, 255,
230п45
Собственность 22,40,59, 62, 87,
96, 203-205, 224, 230, 252,254,
262, 282,220п26,222п4,232п23
Солдаты см. также Война 60, 80,
82, 259,223п22
Солипсизм см. также Сны 39,40
Солт, Генри 232, 242
Социализм 22, 60, 202, 203, 276,
289п2,
Спенсер, Герберт 30,43,202п9
Спиритизм 229, 269,207п2
Справедливость 2,25,52, 76,80,
92-93, 206-209, 223, 224, 223, 230,
242, 244, 272, 282
Средневековье х, 29,22,29,30,
45, 62-65,69, 79, 86-97, 230, 242,
258, 263,2О2п20,220п6,220п28
Стивенсон, Роберт Луис 43,
298п45,205п6
Стоики 29, 226
Стэплдон, Олаф (1886-1950) -
британский философ и
писатель-фантаст. На русский
язык переведены главные
его романы: «Первые и по-
следние люди» и «Создатель
звезд». Основные темы: генная
инженерия, тератоморфизм,
слияние индивидуальных
разумов в Сверхразум х, 5,
222п22, 222п37
Суинберн, Алджернон Чарльз
38, 75, 298п55
Сумасшедший 6, 22,42,45-49, 62,
220, 242, 254, 277, 278
Сухой закон см. также Религиоз-
ные гонения 55, 254
Сущность см. также Природа,
Личность 227, 238, 285
Схоластика х, 95, 258,232п23
Сциентизм см. также Наука 225
Тайна 8, 20,40, 77, 227, 228, 244,
265-269, 286, 297п40,232п28
Тайные общества 3,34,37,
204п7
Танит см. также Карфаген; Фло-
бер, Густав 33
Тевтонская (германская) раса
72, 280,224п27
Тело 7,224
Теннисон, Альфред лорд xi, 298п2 8
Теппер, Шерри (род. 1929) -
американская писательница,
работает в жанре любовной,
авантюрной, а иногда и со-
циальной фэнтези 296п29,
299п67,232п26
Тигры xi, 28,40,42, 208, 257, 277,
203п26
Тирания 3, 7, 24, 20,36,56, 59, 63,
224, 233, 253,209п22
Тойнби, Арнольд 29, 298п53
Толкин, Джон Рональд Руэл xiii,
60, 65, 85, 256, 293п20,203п4,
208п22, 229п32,229п32,227пЗ,
234п26
Толстой, Лев и толстовцы 28,
46, 230-232,227п2
Травля быков 243-246,230п45
Турция см. также Ислам, Отто-
манская империя 52,52
Уайльд, Оскар vii, 262, 263,
206п25,233п2
Аннотированный указатель
256
Убийство см. также Преступни-
ки 3,25,32,40,49, 56,58, 79,
110,139, 144,146, 147, 154,166
Уилсон, Джеймс К. 84
Уилсон, Роберт Энтон (1932-
2007) - американский футу-
ролог, философ, анархист и
писатель, специалист по разо-
блачению оккультных прак-
тик и теорий заговора 116
Уильямс, Чарльз (1886-1945) -
английский писатель из круга
Толкина и Льюиса (инклин-
гов). Даже его друзья считали
Уильямса святым или ангелом
xiii, 207п11
Уильямсон, Джек (псевдоним
«Уилл Стюарт», 1908-2006) -
американский писатель-
фантаст. 19,208п26,222п12
Уиндхем, Уильям 146,230п44,
230п45
Улей 102,224п17
Уоллес, Альфред Рассел (1923-
1913) - британский натуралист
117,225п30
Уорд, Мартин xii, 204п14
Уорд, Мейзи - издатель и биограф
Честертона. Вместе с мужем
в 1926 году основала католи-
ческое издательство Sheed &
Ward, поныне одно из крупней-
ших в мире х, 193п19,193п22
Утилитаризм 3,198п18
Утопия xiii, 2, 12, 14,28, 45,54,
58, 63-65, 76,84,87,97, 107, 110,
112,158, 182,196,196п32
Уэллс, Герберт vii, х, xiii, 2,7,11,
14, 26, 32,36,43,44,54, 57, 65,
67, 73, 82-84, 95, 96, 99,100,108-
112,121,123,163,179,191П10,
192п8,192п9,193п19,196п19,
200п2,205п5,214п27,224п12,
225п39,226п46, 233п8
Уэльс 52
Фатализм 53, 192п6
Фауст 22
Фашизм см. также Муссолини
20,34
Феи см. Эльфы
Феминизм см. также Женщины
3, 65, 81,83,84
Феодализм см. также Средневе-
ковье 64,86,87, 180, 219п4
Филантропия см. также Гу-
манитарии, Религиозные
гонения, Сухой закон, Порт
Санлайт 55, 98,105,181
Фольклор см. также Сказки 22,
23,164
Фома Аквинский vii, ix, 190п5
Фонарь 4,37,44,80, 94,95,109,
145,155, 156, 171,203п4, 211п16
Франциск Ассизский 63,147,
161, 167,231п13
Франция, в т.ч. Французская ре-
волюция 38,39,45, 64, 71-74,
82,89,103,153,171,182,206п50,
220п26
Футбол 83, 217п5
Футурологи см. также Будущее,
История 1,11-15,86,130,150,
183,186,234п19
Футуристы 2,3, 92,221п32
Хайнлайн, Роберт (1907-1988) -
американский писатель-
фантаст, один из «Большой
тройки», 11, 73,81,159
Хаксли, Олдос 2, 96
Ханаан и жители Ханаана 18
Хартли, Лесли Поулз (1895-
1972) - английский писатель,
мастер «историй про привиде-
ния» 197п38
Худж и Гудж (Что стряслось с
миром) 101,102,181,182
Цель-в-себе (Кант) 134
Цыгане 72-74
Чапек, Карл xiii, 193п22, 207п2
Человечество x-xiii, 1-9,14,15,
28,37, 48, 79-81, 85-97,100-105,
112, 120-128, 134-141, 146-155,
Аннотированный указатель
257
156-161,170-172,179,184-188,
198п50,200п2,213п23,223п10,
228п15,228п17,228п22, 237п32
Черная смерть 64,183
Чернокожие 73, 99,214пЗЗ,
215п34,228п22
Черри, Кэролайн Дженис (род.
1942) - американская пи-
сательница, автор циклов
фэнтези и романов о будущем
(IV тысячелетие), где действу-
ют преимущественно ино-
планетяне, чья психология ей
досконально известна xiii, 81,
154,156,199п67,226п43
Честербеллок ix
Честертон, Сесиль - младший
брат Честертон, журналист,
умер от ран в 1918 г. xi, 67-70,
74, 79,110,191п12192п6,196п21,
213п16,218п24
Честность, в т.ч. интеллекту-
альная ix, 3,14-16, 74,84,126,
196п19,201п4,227п8
Чосер ix, 70, 87-89,220п18
Чтиво (дешевое) 17,18, 39,48,
197п44
Чудеса 6-10,23,144,162-180,
195п45,200п73
Шекли, Роберт (1928-2005) - аме-
риканский писатель-фантаст,
представитель философского
и сатирического направления
xiii, 197п43
Шекспир, Уильям 94,185,
295п6223п9
Шимпанзе 135-137
Шоу, Джордж Бернард ix, 3,
32, 67,131,187,189п1,192п12,
194пЗ
Шпеер, Альберт 32,201 п!2
Шутки 22,65,89,92
Эволюция см. также Дарвин xi,
108,110,111,114-119,122-124,
130,133,144,150,152,157,163,
188,192п6
Эгоизм 78,103,108,124,136,
192п6
Эгоизма ген см. также Дарвин
30,118,124,192п6
Эддисон, Эрик Рюкер (1892-
1945) - английский писатель,
классик «высокой фэнтези»,
переносящей читателя (даже
стилистически) в призрачный
и параллельный XVII век.
Любитель скандинавских саг,
подобно Толкину, Эддисон в
отличие от своего великого
собрата находил в них «битвы
ради битв» (герои его эпоса
оживляют умерших врагов,
чтобы продолжить упоение
битвой) и приправлял свою
прозу сексуальными сцена-
ми - также к возмущению
Толкина. У нас Эддисон еще
недавно был одним из «пре-
ступно непереведенных»
фантастов, ныне положение
исправляется 234п37
Эдемский сад см. также Грехопа-
дение 31,35,187
Эллис, Джордж - южноафри-
канский профессор приклад-
ной математики, автор книг
по космической структуре
времени и о нравственной
природе вселенной. Квакер,
борец с апартеидом, издатель
сборника «Вселенная далеко-
го будущего» по материалам
симпозиума Папской Ака-
демии Наук, награжденный
премией Темплтона viii
Эльфы 2-26,41, 60,124,155,156,
185,227пЗ
Эмигранты 29, 72, 214п25
Энциклопедия научной фанта-
стики см. Клютц
Язычники 5,56, 75,213п23,214пЗЗ
Японцы 27, 73,124,155,156
tAt БИБЛЕЙСКО-БОГОСЛОВСКИЙ
институт
[lEE.Hjj СВ- апостола Лндрея
сочетает в себе черты конфессионального и светского учебного
заведения, ориентирован на мирян, открыт межконфессиональ-
ному диалогу и свободным дискуссиям. Помимо библейско-
богословских предметов студенты ББИ изучают широкий спектр
общегуманитарных дисциплин.
В издательстве ББИ выходят книжные серии:
«Современная библеистика»
«Современное богословие»
«Богословие и наука»
«бцалог»
« История Церкви»
«Религиозные мыслители»
«Богословские исследования»
«Современная апологетика»
«Услышать Человека»
«Читая Библию»
и другие книги, а также
«Страницы: богословие, культура, образование».
Ежеквартальный журнал ББИ (издается с 1996 г.)
ИНТЕРНЕТ-МАГАЗИН
www.standrews.ru
Заказать каталог, а также информацию
о Книжном клубе Вы можете
по почте: ББИ, Иерусалимская ул„
д. 3, Москва, 109316,
по телефонам: (495) 670-22-00,670-76-44,
e-mail: sales@standrews.ru
и получить на нашем сайте www.standrews.ru
Подписано в печать 08.06.2009. Формат 60x84/16.
Бумага офсетная. Печать офсетная. Усл. печ. л. 15,87.
Тираж 1000 экз. Заказ № 2412.
Отпечатано в полном соответствии с качеством
предоставленных материалов в ОАО «Дом печати — ВЯТКА»
610033, г. Киров, ул. Московская, 122
Факс: (8332) 25-58-83, 53-53-80
http://www.gipp.kirov.ru
e-mail: order@gipp.kirov.ru