/
Автор: Ким Рехо
Теги: русская литература художественная литература восточная литература лев толстой
ISBN: 5-9208-0050-X
Год: 2000
Текст
РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК
ИНСТИТУТ МИРОВОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
им. А.М.ГОРЬКОГО
ЛЕВ ТОЛСТОЙ
литературы Востока
ИМАИ РАН, «Наследие»
Москва
2000
Утверждено к печати Ученым советом
Института мировой литературы
им. А.М.Горького РАН
Ответственный редактор
Ким Рехо
Редакционная коллегия:
Н.К.Гей, К.Н.Ломунов, Н.И.Никулин, Е.П.Челышев
Издание осуществлено при финансовой поддержке
Российского гуманитарного научного фонда
№ проекта 99-04-16138
ISBN 5-9208-0050-Х
© И МЛ И РАН, «Наследие», 2000
От редколлегии
Проблема мирового значения русской литературы, ее взаимо¬
отношений с литературами Запада и Востока все более привлекает
внимание исследователей. Составной органической частью этой
общей проблемы является тема “Лев Толстой и литературы Восто¬
ка”, которой и посвящен данный коллективный труд.
На современном уровне развития литературоведческой науки
стало очевидно, что говорить о месте русских классиков в мировой
литературе невозможно без учета того влияния, которое они ока¬
зывают на развитие художественной культуры стран Востока.
Литературные связи Востока с Толстым имеют уже более чем
вековую историю, если начать отсчет с 1886 года, когда впервые на
японском языке увидел свет перевод-переложение отрывка из
“Войны и мира”. Творческое освоение художественного опыта
Толстого в странах Азии становится процессом активным, тесно
связанным с эстетической потребностью национальных литератур.
Вклад Толстого в литературы зарубежного Востока необъятен
и многообразен. Тему “Толстой и Восток” можно раскрыть во
множестве аспектов: философское наследие Востока в жизни и
творчестве Толстого; роль Толстого в творческом формировании
виднейших писателей Востока; Толстой и становление реализма в
литературах Востока; традиции Толстого в современном восточ¬
ном романе; значение художественного опыта Толстого для фор¬
мирования жанра романа-эпопеи в литературах Востока; проблема
перевода, национальной адаптации и переработки произведений
Толстого; судьба произведений Толстого в странах Азии; образ
Толстого в культуре народов Востока. Эти и другие проблемы так
или иначе отражены в статьях сборника, исследованы на конкрет¬
ном материале литератур стран Дальнего Востока, Юго-
Восточной Азии и Ближнего Востока.
Подготовка и выпуск этого труда проходили на протяжении
последнего десятилетия, насыщенного радикальными переменами
не только в общественной жизни, но и в сфере науки. Уходят в
прошлое авторитарные установки, подвергаются пересмотру
прежние подходы к изучению творческого наследия великого пи¬
сателя.
Определить в полном объеме значение художественного насле¬
дия Толстого для литератур Востока - задача громадная, требую¬
щая дальнейших серьезных изысканий и коллективных усилий.
3
Важно не только теоретико-методологическое углубление изучае¬
мой проблемы, предстоит собрать и обобщить множество новых
материалов, литературных фактов и явлений, еще мало изученных,
но проливающих свет на вопрос об “истории” Толстого в зару¬
бежной Азии.
Настоящий коллективный труд, хотелось бы надеяться, послу¬
жит стимулом для дальнейших исследований проблем творческих
связей Востока с великим русским писателем.
Редколлегия выражает глубокую скорбь по поводу безвремен¬
ной кончины наших коллег - Л.Л.Громковской, Е.А.Западовой,
А.З.Розенфельд, ушедших из жизни, не дождавшись выхода в свет
этой книги. Их активное участие в труде помогло осуществить
коллективную разработку темы “Толстой и Восток”.
4
Ким Рехо
ЛЕВ ТОЛСТОЙ И ВОСТОК
На исходе XX века напряжение в мире возрастает: человечество
стоит у порога глубокого системного кризиса. Цивилизация буду¬
щего требует опоры в новых формах социального общежития. И
вновь всюду заговорили о Толстом. Не так давно в Токио образо¬
валось Японское Общество Толстого — преемница довоенного
Общества распространения идей Толстого. После долгих холодных
лет взаимной изоляции Южная Корея приступила к изданию мно¬
готомного Собрания сочинений Л.Н.Толстого. Собственно, Толс¬
той не переставал волновать умы восточной интеллигенции на
всем протяжении последнего столетия. Глобальные идеи великого
писателя, связанные с решением коренных задач жизнеустройства,
стали особенно актуальными в наши дни.
Сегодня в мировом толстоведении накоплен огромный матери¬
ал, затрагивающий различные аспекты творчества писателя, ха¬
рактеризующий его связи с зарубежным миром. Однако надо кон¬
статировать, что “восточный раздел” толстоведения далеко не со¬
ответствует реальному объему и содержанию работ, проделанных
на Востоке за последнее столетие.
Восток не менее Запада причастен к мировой славе Толстого.
Очевидно, что о всемирном признании великого писателя уже не¬
возможно говорить без учета его многогранных восточных связей
и того вклада, который он внес в развитие общественной мысли и
художественных культур стран Азии. Заметим, однако, что еще до
недавнего времени мировое значение творчества Толстого рас¬
сматривалось преимущественно в рамках его признания в литера¬
турах стран западного полушария. В книге Т.Мотылевой, хотя она
и называется “О мировом значении Л.Н.Толстого” (1975), вовсе
отсутствует проблема “Толстой и Восток”.
Может возникнуть вопрос: существует ли на Востоке более или
менее развитое толстоведение как таковое? Возможно, слабая из¬
ученность восточных связей Толстого как раз и отражает уровень
развития толстоведения на самом Востоке?
Прежде чем ответить на поставленные нами вопросы, необхо¬
димо отметить, что неравномерность и специфика исторического и
литературного развития стран Востока конца XIX-XX веков, ра-
5
зумеется, наложили отпечаток как на характер восприятия твор¬
чества Толстого, так и на уровень освоения его наследия. Если в
таких развитых литературах Востока, как японская, критическая
мысль уже в 80-90-х годах прошлого столетия интересуется твор¬
чеством Толстого в качестве феномена мировой литературы и пы¬
тается осмыслить значение его творчества для собственного худо¬
жественного развития, то в некоторых странах Востока, литерату¬
ра которых все еще тесно связана со старыми эстетическими кано¬
нами, например, в Бирме или Афганистане, продолжается по сей
день процесс начального ознакомления с творчеством русского пи¬
сателя.
Кроме того, надо учесть и идеологические ситуации в странах
“пробуждающейся Азии”. Если Индия, а также Китай, в своем по¬
литическом и духовном неприятии колониализма нередко проти¬
вопоставляли свою культуру всему западному миру, то Япония,
избежавшая европейской колонизации, широко распахнула двери
для освоения сфер общечеловеческого. По широте и глубине из¬
учения творчества Толстого Япония, бесспорно, занимает особое
место. Поражает прежде всего количество переводов произведений
Толстого на японский язык, частота повторяемости их изданий.
По сведениям библиографии “Художественные произведения
Толстого в переводах на иностранные языки. Отдельные зарубеж¬
ные издания” (Всесоюзная книжная палата, 1961) роман “Война и
мир” переведен на 13 языков, переиздавался в Англии — 8 раз, в
Германии — 14, в Японии — 7. Однако, по данным изданной в
Японии “Библиографии Толстого (1886-1970)”, составленной
проф. Хоккё Кадзухико, только за послевоенные 10 лет (1949-1959)
роман “Война и мир” печатался в Японии 5 раз, а всего - более 20
раз в разных переводах различными издательствами. Собрание со¬
чинений Толстого в объемах от 10 до 47 томов выходило 13 раз, а
перечень книг и сборников статей японских и зарубежных авторов
о Толстом насчитывает 72 названия, в том числе 38 японских.
Многочисленные журнальные публикации о Толстом не поддают¬
ся точному учету. Пожалуй, нигде, кроме России, произведения
Толстого не переиздавались столько раз, как в Японии. Нигде вне
России не писали о Толстом так много, как в Японии, причем не
только специалисты, но и рядовые читатели.
Примечателен и такой факт. В течение двух с лишним лет - с
сентября 1916 по декабрь 1918 года из месяца в месяц в Японии
выходил даже специальный журнал “Торустой кэнкю” (“Изучение
Толстого”). На его страницах печатались работы не только япон¬
ских, но и зарубежных авторов — Д.Мережковского, Ф.Сологуба,
Н.Гусева, П.Бирюкова, В.Черткова, Ильи Толстого, А.Сергеенко,
6
а также Р.Роллана, Г.Брандеса, П.Бурже, Э.Гарнета, Дж.Генри,
А.Брюкнера и многих других.
Масштабная работа по переводу произведений Толстого, моно¬
графий и статей о нем, опубликованных в русской и западно¬
европейской печати, продолжалась и в дальнейшем. Такой
“универсализм” в изучении толстовского наследия был важен; он
значительно расширил круг пишущих о Толстом в Японии. О нем
писали не только специалисты-русисты, но и писатели, и филоло¬
ги, не владевшие русским языком. Лучшая монография о “Войне и
мире”, по общему мнению японских ученых, принадлежит Хонда
Сюго - историку японской литературы.
По широте и глубине изучения толстовского наследия Япония,
бесспорно, занимает одно из первых мест в мировом толстоведе-
нии. И если в обобщающих работах о восточных связях Толстого
преобладают японские материалы, то это отражает реальное по¬
ложение вещей.
Конечно, говоря о восприятии русской литературы в странах
Востока, необходимо отличать процесс “ознакомления” от творче¬
ского “освоения”. В Европе, как пишет В.И.Кулешов в книге
“Литературные связи России и Западной Европы в XIX веке”
(1965), ознакомление с русской литературой началось намного
раньше ее освоения. Уже в первой половине XIX века во француз¬
ской печати появлялись статьи о русских писателях, однако твор¬
ческое освоение русской литературы в странах Западной Европы
началось не ранее 80-х годов.
В Японии же этот разрыв между ознакомлением и творческим
освоением весьма незначителен во времени. Первые переводы из
русской художественной литературы появились в Японии в начале
80-х годов: в 1883 году - “Капитанская дочка” Пушкина и
“Порог” Тургенева, а в 1886 году - отрывок из “Войны и мира”
Толстого. Пройдет еще немного времени, и уже в 1889 году Фта-
батэй Симэй опубликует роман “Плывущее облако”, положивший,
как утверждают исследователи, начало развитию новой японской
литературы. По словам автора, роман написан под непосредствен¬
ным влиянием русской классики.
Анализ японских работ о Толстом, опубликованных в 90-х го¬
дах прошлого столетия, показывает, что критика той поры вплот¬
ную подходит к постижению существенных черт творчества писа¬
теля. Об этом речь будет еще впереди, здесь же мы подчеркнем, что
освоение художественного наследия Толстого на Востоке началось
уже в 90-х годах, спустя лишь десятилетие после Европы.
“История Толстого” в странах Востока длится уже более века.
Изучение этой столетней истории важно не только для междуна-
7
родного толстоведения, но и для осмысления путей развития со¬
временных литератур Азии, тесно связанных с нравственной и эс¬
тетической традицией русской литературы, особенно Толстого.
Разумеется, формы восприятия творчества Толстого различны в
тех или иных странах Востока. Это связано с огромным внутрен¬
ним многообразием этого культурного ареала. Но, раскрывая на¬
ционально-особенное в восприятии творчества русского писателя,
необходимо попытаться выявить общие, непреходящие черты об¬
раза Толстого, глубоко укоренившегося в различных восточных
культурах.
Нельзя не заметить, что восточные связи Толстого рассматри¬
вались до недавнего времени главным образом с точки зрения то¬
го, что дал великий писатель Востоку, а обратные связи мало ин¬
тересовали исследователей.
Между тем Толстой не переставал осмысливать срединное по¬
ложение России между Европой и Азией, до конца жизни питал
глубокий интерес к Востоку, стремясь понять его душу, основы во¬
сточной культуры. В известном “Письме к китайцу” (1906) он раз¬
мышляет об историческом назначении народов Китая, Персии,
Индии, призванных указать всем народам выход из того
“переходного положения”, в котором они все находятся. В беседе с
японским писателем Токутоми Рока Толстой конкретизирует свое
понимание миссии России и восточных народов: эта миссия заклю¬
чается в том, чтобы обеспечить условия, при которых бы “люди
обрели настоящую жизнь”, ибо существование в условиях
“цивилизации, которая достигается с помощью машин, в действи¬
тельности ничего не стоит” (19, с. 198). Со взглядами Толстого
можно спорить, однако сегодня стало ясно, что земля не выздоро¬
веет, пока человек болен машиной цивилизацией.
Обратившись к духовному наследию древнего Востока, Толс¬
той находит в нем много созвучий с тем, что пережито им в мучи¬
тельных поисках всеобщей истины. Но как раз этот “восточный
строй” в мышлении и настроениях писателя долгое время подвер¬
гался анафеме. В статье “Новые темы в толстоведении” (1992)
К.Н.Ломунов пишет: «В обстановке радикальных перемен, проис¬
ходящих в нашем обществе, участвуя в процессах его дальнейшей
демократизации и гуманизации, наша наука о литературе не может
не подвергнуть пересмотру прежние свои подходы к изучению та¬
ких тем, как “Христианская религия и русская культура”,
“Христианство и русская классика” (...), “Православная церковь и
Лев Толстой”» (22, с. 10). В этот перечень мы бы добавили и такие
темы, как “Толстой и буддизм”, “Толстой и философское наследие
Востока”.
8
Проблема “Толстой и Восток” привлекла внимание еще при
жизни писателя. В 1906 году вышла статья В.Г.Черткова “Толстой
и японцы”. Спустя 20 лет, в 1926 году в Германии на немецком
языке опубликована книга П.И.Бирюкова “Толстой и Восток”. В
последующие годы работы на эту тему выходили редко, скорее
эпизодически. Заметным явлением стал выход известной книги
А.Шифмана “Лев Толстой и Восток” в 1960 году. Автор ввел в на¬
учный обиход новые, ранее неизвестные материалы из переписки и
воспоминаний о личных контактах писателя с деятелями культуры
стран Азии и сделал важную попытку осмыслить значение твор¬
чества Толстого для развития литератур Востока.
Однако, как отмечает А.Шифман в предисловии ко второму из¬
данию (1971) своей книги, “связи Толстого с Востоком, воздей¬
ствие его художественного опыта и гуманистической мысли на со¬
временный мир изучены еще далеко не полностью”. Углубленная
разработка темы “Толстой и Восток” остается, считает он, насущ¬
ной задачей современного литературоведения. В 1982 году выхо¬
дит сборник статей “Русская классика в странах Востока”, куда
вошли и работы о Толстом. Но заметных сдвигов не произошло.
Как пишет Е.П.Челышев в статье “Лев Толстой и индийская лите¬
ратура”, “по сути дела, проблема исследования влияния Толстого
на индийскую литературу ни у нас, ни в Индии еще по-настоящему
не ставилась” (33, с. 36). Это замечание справедливо и в отношении
других восточных культур.
Влияние Толстого на Азию было всеобъемлющим, оно не огра¬
ничивалось областью художественной культуры и общественной
мысли. Действие этого влияния коснулось личных судеб не одного
поколения восточной интеллигенции. Ромен Роллан имел все осно¬
вания заявить в своей известной статье “Ответ Азии Толстому”,
что “воздействие Толстого на Азию окажется, быть может, более
значительным для ее истории, чем воздействие его на Европу” (29,
с. 328-329).
Тема, обозначенная в заглавии данной статьи, чрезвычайно
обширна. Она предполагает собирание, систематизацию и обоб¬
щение огромного, еще малоизученного материала восточных свя¬
зей Толстого. Надо ли говорить, что такая задача может быть ре¬
шена лишь коллективными усилиями исследователей.
Настоящая работа, разумеется, не претендует на всестороннее
изучение интересующей нас темы. Автор намеренно отбирает
только некоторые факты и явления - главным образом те, которые
наиболее существенны для осмысления характера и особенностей
связей Толстого с Востоком, а также значения творческого воздей¬
ствия великого писателя на развитие современных литератур Азии.
9
I
Связь Толстого с Востоком не была односторонним движением,
как это бывало с европейскими знаменитостями. Во взаимоотно¬
шениях Запада и Востока в новое и новейшее время не было ра¬
венства сторон, того взаимного притяжения, которое стало оче¬
видным в наши дни. Европа была ориентиром для модернизирую¬
щейся Азии, а западным прогрессистам казалось, что от
“застойного” Востока и взять-то нечего. Отношение Толстого к
Востоку было принципиально иным. Оно было обоюдосторонним,
отличалось подлинной взаимностью. Не только Восток шел к
Толстому, но и Толстой к Востоку.
Толстому был абсолютно чужд комплекс “цивилизованного
превосходства” по отношению к азиатским народам. Он даже го¬
ворил, что европейцы покоряют восточные народы не потому, что
сами духовно выше, а наоборот. Это чувство равенства у Толстого
вовсе не “деланное”, не искусственное, а естественно вытекающее
из всемирной отзывчивости русской души, из его убеждения об ис¬
торической и психологической близости России и Востока. Отве¬
чая на письмо китайского публициста Чан Чинтуна в начале де¬
кабря 1905 года, Толстой отмечает, что в истоках культур России и
Китая лежат общие трудовые и нравственные идеалы. “Вполне со¬
гласен с вами,— пишет он,— что есть внутренняя, духовная связь
между двумя великими народами, русским и китайским, и им надо
идти рука об руку” (31, т. 76, с. 63). Во взглядах Толстого на Во¬
сток, несомненно, отразилось евразийское своеобразие русской
культуры.
Восток не был для Толстого лишь неким объектом знания для
расширения интеллектуального кругозора, что было характерно
для Запада нового и новейшего времени. Он учился, осваивал муд¬
рость Востока для собственного духовного развития. Для него во¬
сточные источники были внутренне ближе западных. Известно, что
Толстой, познакомившись с учением Лао-цзы, хотел выучить ки¬
тайский, чтобы читать древнекитайского философа в подлиннике.
Очень верно замечание В.В.Кожинова о том, что “атмосфера без¬
условного равенства воплощена во всех творениях русской литера¬
туры, воссоздающих образы народов Азии — ив лермонтовском
“Герое нашего времени”, и в кавказских повестях Л.Н.Толстого (в
“Хаджи-Мурате” писатель даже как бы переходит границы ра¬
венства, выдвигая на первый план черты превосходства горцев над
русскими) ” (15, с. 53).
Примечательна в этой связи дневниковая запись писателя от 5
мая 1909 года: “Тоскливое состояние — недовольство — очевидно
10
внутреннее... Оч[ень] значительно было для меня чтение Лаотце.
Даже как раз гадкое чувство, прямо противуположное Лаотце:
гордость, желание быть Лаотце” (31, т. 57, с. 57). Великий писатель,
которому поклонялись Запад и Восток, считает древнекитайского
философа своим нравственным примером. По свидетельству близ¬
ких Толстого, “Лаоцзы” всегда был под рукой писателя, как бы
вошел в его повседневную жизнь. Д.П.Маковицкий вспоминает,
что Толстой, желая выразить свое отношение к чему-то, приводил
цитату из Лао-цзы.
Что сближает двух гигантов двух разнородных культур? Что
позволяет нам поставить рядом эти столь отдаленные друг от дру¬
га по времени имена? За неимением возможности охватить весь
комплекс сложных проблем о восприятии писателем духовного на¬
следия Востока, — это задача будущего — остановимся несколько
подробнее на поставленных вопросах.
Познакомившись с трактатом Лао-цзы в 70-х годах прошлого
столетия, русский писатель был потрясен глубиной мысли китай¬
ского философа. “Это удивительная книга,— говорил он.— Я про¬
сто ее буду переводить (с английского, французского, немецкого),
хотя это будет далеко от (подлинного) текста. Я было хотел начать
учиться по-китайски” (24, с. 480). Книга Лао-цзы называлась
“Даодэдзин” (“Книга о нравственности”), или просто “Лао-цзы”
— по имени ее сочинителя. Толстой дважды принимал деятельное
участие в переводах “Лао-цзы” на русский язык: в 1893 году со¬
вместно с Е.И.Поповым и, спустя два года вместе с японцем Кони-
си Масутаро в Ясной Поляне. Перевод Кониси под редакцией
Толстого увидел свет в 1913 году.
Толстой познакомился с “Лао-цзы” в период мучительных ис¬
каний смысла жизни, когда происходил перелом в его мировоззре¬
нии. Учение «дао», утверждающее человека естественного, це¬
нившего в человеке его извечную природную сущность, отвечало
умонастроению писателя. Ему нравился стиль мышления китай¬
ского философа — его объемный лаконизм, афористичность и па¬
радоксальность его суждений, которые стимулируют мыслитель¬
ную работу читателя, “направляя его ум,— как говорил Толстой,—
в сторону дальнейших выводов и неожиданных заключений”.
Главным составляющим компонентом в учении Лао-цзы Толс¬
той считает принцип “увэй” — “недеяние” или, как переводит пи¬
сатель, “неделание”. “Часто мысль эта,— пишет Толстой,— если
только она переведена переводчиком верно, выражена как бы
умышленно странно, но везде она, эта мысль, служит основой все¬
го учения” (31, т. 40, с. 351).
11
“Неделание” нередко воспринимают как отказ от всякой дея¬
тельности. Русский философ Вл.Соловьев трактует его как
“абсолютное безразличие”. В самом деле, индийские брамины
(последователи брахманизма) проповедуют абсолютное недеяние,
призывая к прекращению всякого действия. Культурологи подчас
связывают с “увэй” то, что принимается ими за восточную непо¬
движность, пассивность и даже созерцательность. Но обратимся к
самому Лао-цзы.
“Отдавшись учению, что ни день обретают. Следуя Пути, что
ни день теряют. А теряя все больше и больше, доходят до недеяния:
не действуют - и все совершается. Поднебесной всегда овладевают
посредством недеяния - тот, что действует, не сможет овладеть
Поднебесной” (“Из книги мудрецов”. М., 1987).
Суждения Лао-цзы построены на парадоксах, на недосказан¬
ности. Знание, обретенное учением, может стать не только благом,
но и источником заблуждения. Обретая, теряют. Лучше отказаться
от ложного знания^доверившись естественному течению жизни.
Уже тогда, в Лао-цзы понимал, что многие наши беды
происходят не от того, что мы чего-либо не делаем, а, наоборот,
оттого, что мы излишне много делаем. Поэтому “совершенно муд¬
рый следует естественности всего сущего и не смеет действовать”.
Не предпринимать никаких попыток насильственно переделать
или преобразовать что-либо в угоду собственным желаниям и
произволу. Согласно Лао-цзы это и есть “делать недеяние”, и к
пассивности отношения не имеет.
“Это великая истина, слишком часто забываемая нами,— гово¬
рит Толстой. - Если бы мы признавали обязательность этого уче¬
ния, мы бы понимали, что нельзя начать делать доброе, не пере¬
став делать злое, прямо противоположное этому доброму” (31, т.
40, с. 388).
Не многие, к сожалению, знают и помнят в наши дни статью
Толстого “Неделание”, в массовой серии она не издавалась. Между
тем, Толстой придавал ей огромное значение. Сохранилось восемь
редакций рукописи.
Поводом для написания этой остро полемической статьи по¬
служила речь Эмиля Золя в защиту труда и науки, с которой писа¬
тель выступил на студенческом банкете. “Неделание” начинается с
изложения мысли китайского философа. “Все бедствия людей, по
учению Лаодзи,— говорит Толстой,— происходят не столько от
того, что они не сделали того, что нужно, сколько от того, что они
делают то, чего не нужно делать. И потому люди избавились бы от
всех бедствий личных и в особенности общественных, которые
преимущественно имеет в виду китайский философ, если бы они
12
соблюдали неделание... И я думаю, что он совершенно прав” (31,
т. 29, с. 185).
В своих суждениях о значении труда, о цивилизации Толстой
опирается на учение «дао». Лао-цзы вместе с русским писателем
как бы включился в спор, в котором отразилось состояние умов
европейской интеллигенции конца XIX века.
Выступление Золя не удовлетворяло Толстого своей односто¬
ронностью: говоря о пользе науки, которая делает “жизнь здоро¬
вой, радостной и избавляет людей от бесчисленных мучений”, он
не обращает должного внимания на оборотную сторону медали.
Трудиться? Над чем? — спрашивает Толстой. “Фабриканты и про¬
давцы опиума, табака, водки, биржевые спекулянты, изобретатели
и фабриканты истребительных машин, все военные и прочие люди
работают, но совершенно очевидно, что человечество только вы¬
играло бы, если бы все эти трудящиеся прекратили свою рабо-
ту”(31, т. 29, с. 35-36.). Человеку необходимо остановиться на
мгновение в своей деятельности, призадуматься и сопоставить тре¬
бования разума с тем, что он делает
Очень долго мы не внимали этой простой и ясной истине. Чело¬
век все меньше созерцает, все время в действии. В результате во что
мы превратились? В безликих муравьев, в винтики, лишенные спо¬
собности думать, и потому сделались жестокими. И сегодня мы все
еще не осознаем всю меру своих заблуждений.
Золя призывал молодежь смотреть ввысь, не верить в какую-то
высшую силу, не восторгаться идеалом. Конечно, если речь идет о
теологическом пустословии, то он прав, но без идеала, без Бога
внутри себя, — считает Толстой,— человек лишится способности
одуматься и тогда может разрушиться все мироздание. Послушаем
Толстого: “Итак, если бы мне предложили дать единый совет, со¬
вет, который я считаю наиболее полезным для людей нашего века,
я бы сказал им только одно: ради Бога, остановитесь хоть на
мгновение, перестаньте работать, оглянитесь вокруг, подумайте,
что вы из себя представляете и какими бы вы должны были быть,
подумайте об идеале” (31, т. 29, с. 41).
В шкале ценностей Лао-цзы на первое место ставит смирение.
Горным вершинам он предпочитает долины и реки, которые всегда
стремятся быть ниже окружающих. “Высшая добродетель подобна
воде. Вода тем и хороша, что она дает добро всем существам и не
спорит с ними”. Это из “Лао-цзы”. Там также сказано: “Слабые
побеждают сильных, мягкое преодолевает твердое. Это знают все,
но люди не могут это осуществить”.
13
Предание гласит: когда Лао-цзы обратился к старому учителю
за наставлением, тот раскрыл рот и спросил: Есть зубы? Нет. Ви¬
дишь язычок? Да. То-то!...
Образ долины и воды — это своеобразная символика, часто по¬
вторяющаяся в “Писании о нравственности”. В “Пути жизни”
Толстой неоднократно обращается к этим образцам-символам.
Там мы читаем: “чтобы быть сильным, «надо быть как вода. Нет
препятствий - она течет; плотина - она остановится; прорвется
плотина - она снова потечет; в четырехугольном сосуде она четы¬
рехугольна; в круглом она кругла». Оттого, что она так уступчива,
она нужней всего и сильней всего” (31, т. 40, с. 143).
Толстому близко даосское презрение к внешним проявлениям
славы и силы, к ложной значительности. Сущность вещей - жен¬
ственна. Лао-цзы рассматривает жизнь не с точки зрения героики,
а, напротив, возвеличивает красоту мягкой женственности в про¬
тивоположность грубой мужской силе. Он противопоставляет
внешним признакам ложной значительности истинную ценность
слабого, малого.
Развитие такого рода этических представлений приводит, есте¬
ственно, к отрицанию всякого насилия и войны.
“Начав читать 31 главу “Лао-цзы”, Толстой воскликнул:
“Потрясающе! Он договаривается до конца! Велик Лао-цзы! Уже
три тысячи лет назад он безоговорочно отрицал войну. Достойно
восхищения”,— так вспоминает японский переводчик Кониси Ма-
сутаро. В этой главе было сказано: “Хорошее войско — средство,
[порождающее] несчастье, его ненавидят все существа. Поэтому че¬
ловек, следующий дао, его не употребляет...” (8, 124).
Перейдя к последующему абзацу, Толстой вдруг поморщился.
Там было сказано: “Войско - орудие несчастья, поэтому благород¬
ный [правитель] не стремится использовать его, он применяет его
только тогда, когда его к этому вынуждают”. Толстой возмутился:
“Это называется компромисс. Еще губы не высохли, сказав:
“Войско — орудие несчастья”, и уже другое — “когда к этому вы¬
нуждают...” Лао-цзы никак не может сказать нечто подобное.
Может быть, позднее добавление? Надо выяснить” (46, с. 22-23).
Так или иначе, Толстой больше к этой фразе не возвращался, он
не включил ее ни в одну из своих “народных книг”, ни в “Мысли
мудрых людей на каждый день”, ни в “Путь жизни”. Кстати, со¬
временные китайские исследователи сомневаются в подлинности
этой фразы, считая это погрешностью позднейших интерпретаций.
“Победу следует отмечать похоронной процессией”,— вот это
подлинный Лао-цзы.
14
Во время работы над “Войной и миром” Толстой еще не был
знаком с философией Лао-цзы. Тем более удивительно то, что
нравственно-философская концепция в романе Толстого, образ
мышления и характер поведения его любимых героев кажутся со¬
звучными учению китайского философа.
Но как раз “восточные приметы” в “Войне и мире” вызвали
наибольшие споры уже после первой публикации начала романа в
“Русском вестнике”. Кутузов якобы “снижен” Толстым, писатель
исходит из ложных теорий и создает односторонний, надуманный
образ, отдающий «диким, чисто восточным фатализмом». Не
только русская, но и западно-европейская критика не могла про¬
стить писателю его “уход в глубь степей Азии”.
Действительно ли Кутузов, как он изображен Толстым,— это
генерал, который ничего не делает, фаталист с мистическими
“чисто азиатскими” чертами русского характера?
О лености и лукавстве Кутузова говорили при дворе, но не
Толстой. “Старый, толстый, сонливый придворный и ленивый
главнокомандующий, как его называли молодые приближенные
государя...”,— пишет Толстой, явно дистанцируясь от подобных
суждений.
Действительно, поведение Кутузова не отвечает общепринято¬
му мнению о том, каким должен быть полководец. Приближенные
к государю молодые офицеры негодовали, не понимая скрытого
смысла кутузовского “бездействия”. Сам же Кутузов в беседе с
князем Андреем раскрывает ту сокровенную подоплеку, которая
составляет основу его “неделания”. “Взять крепость не трудно,—
говорит он,— трудно кампанию выиграть. А для этого не нужно
штурмовать и атаковать, а нужно терпение и время... А верь, го¬
лубчик: нет сильнее тех двух воинов, терпение и время; те все сде¬
лают, да советчики этим ухом не слышат, вот в чем горе! Одни хо¬
тят, другие не хотят. Что же делать? ... Я тебе скажу, что делать, и
что я делаю. В нерешительности, мой друг,— он помолчал,— воз¬
держивайся” (31, т. II, с. 172).
Через восприятие умного князя Андрея Толстой дает свою
оценку этим суждениям Главнокомандующего: “У него не будет
ничего своего. Он ничего не придумает, ничего не предпримет,—
думал князь Андрей,— но он все выслушает, все запомнит, все по¬
ставит на свое место, ничему полезному не помешает и ничего
вредного не позволит. Он понимает, что есть что-то сильнее и зна¬
чительнее его воли,— это неизбежный ход событий, и он умеет ви¬
деть их, умеет понимать их значение и, ввиду этого значения, умеет
отрекаться от участия в этих событиях, от своей личной воли, на¬
правленной на другое...” (31, т. II, с. 173).
15
Кажущееся “бездействие”Кутузова оказывается на деле его во¬
левым актом, как у Лао-цзы. Он отрекается от действия, от воле¬
вых усилий, направленных на действия, в силу своего умения ви¬
деть неизбежный ход событий и понимать их историческое значе¬
ние. Отсюда в приведенных отрывках мы видим глаголы, подчер¬
кивающие внутреннюю мыслительную работу Кутузова
(“запомнит”, “умеет видеть”, “понимает”), и параллельно — гла¬
голы, отрицающие внешнее действие (“не предпримет”, “не позво¬
лит”, “умеет отрекаться от участия в событиях”). Кутузов выска¬
зывает свое неприятие тех вещей, которые не согласуются с его ви¬
дением развития событий. В решающие же минуты он проявляет
твердость и отстаивает свои позиции.
Если внимательно прочитать текст романа, то оказывается, что
Кутузов, “бездействующий” после ухода из Москвы, больше всего
боится того же “бездействия” со стороны Наполеона. Вступив в
поверженную Москву, Наполеон занимается активной военно¬
политической и прочей деятельностью, но не этого опасался Куту¬
зов, а возможного его “бездействия”: “Он придумывал всякого ро¬
да движения Наполеоновской армии, всей или частей ее — к Пе¬
тербургу на него, в обход его, придумывал (чего он больше всего
боялся) и ту случайность, что Наполеон станет бороться против
него его же оружием, что он останется в Москве, выжидая его” (31,
т. 12, с. 112).
Но эти случайности не произошли. Тогда один только Кутузов
знал, что их быть не могло, он один “понимал значение совер¬
шавшегося события”. Армия Наполеона, по убеждению писателя,
“не могла быть спасена ничем, потому что она в самой себе нес¬
ла... неизбежные условия гибели” (31, т. 12, с. 114). Писатель исхо¬
дит из своей нравственной концепции истории. В нашествии нет
моральной правоты.
Заслуга Кутузова, по Толстому, состояла не в стратегическом
маневре, а в осознанном “неделании”. Когда не только генералы,
но и сам царь в письме обвиняет главнокомандующего в без¬
действии и напоминает, что он “обязан ответом оскорбленному
отечеству в потере Москвы”, Кутузов по-прежнему ответил
“неделанием”: он один — тот, который, казалось бы, по своему
положению главнокомандующего, должен был быть расположен к
наступлению — он один все силы свои употреблял на то, чтобы
удержать русскую армию от бесполезных сражений” (31, т. 12, с.
70). Обратим внимание на рассуждение самого Кутузова: “Они
должны понять, что мы только можем проиграть, действуя насту¬
пательно. Терпенье и время, вот мои воины-богатыри! — думал
Кутузов. Он знал, что не надо срывать яблока, пока оно зелено,
16
испортишь яблоко и дерево, и сам оскомину набьешь” (31, т. 12,
с. 111).
И после выступления Наполеона из Москвы Кутузов употреб¬
ляет все силы, чтобы противостоять генералам, требующим немед¬
ленной истребительной войны. “Ком снега невозможно растопить
мгновенно. Существует известный предел времени, ранее которого
никакие усилия тепла не могут растопить снега. Напротив, чем
больше тепла, тем более крепнет остающийся снег.
Из русских военачальников никто, кроме Кутузова, не понимал
этого” (31, т. 12, с. 116-117).
Кутузовское “неделание” осмысливается Толстым вновь, спустя
много лет, в его оценке учения Лао-цзы. Образы неспелого яблока,
кома снега, использованные Толстым в “Войне и мире” как мета¬
фора “неделания”, прямо перекликается с той аналогией, которую
привел писатель, объясняя суть учения Лао-цзы: “Вроде того,—
пишет Толстой,— как не следует делать никаких усилий для того,
чтобы выводить птенца из скорлупы... Это может только повре¬
дить ему. В свое же время он сам вылупится, силой своей сущности.
Так что неделание не значит ничего неделание, а может быть, один
из самых активных по сосредоточенности процессов в нашей жиз¬
ни” (12, с. 377).
Так мысль и поведение Кутузова, представлявшиеся сначала
странными, все чаще и чаще находят свое оправдание. До Толстого
только один Пушкин с гениальной прозорливостью увидел муд¬
рость кутузовского “деятельного” неделания. “Один Кутузов”,—
писал он,— мог предложить Бородинское сражение; один Кутузов
мог отдать Москву неприятелю, один Кутузов мог оставаться в
этом мудром деятельном бездействии, усыпляя Наполеона на по¬
жарище Москвы и выжидая роковой минуты: ибо Кутузов один
облечен был в народную доверенность, которую так чудно он
оправдал!» (26, с. 485-486).
Пушкин дал точную формулу исторического значения кутузов¬
ского “недеяния” - “мудрое деятельное бездействие”, отличая его
от ничего неделания и фатализма. Толстой как бы продолжил
мысль Пушкина, расширил и углубил ее, создавая образ Кутузова.
Для Толстого “недеяние” — это философия “великого понимания”.
Как уже отмечалось, заслуга Кутузова, по Толстому, не в гени¬
ально просчитанном стратегическом маневре, а в понимании
«’’значения совершающегося события”, в понимании главной
“причины” всех причин» управляющей историческими событиями.
Кутузов нутром чувствует “мысль народную”, которая являет¬
ся для него “причиной всех причин”, он как бы проник и раство¬
рился в ней, слился с нею, и доверился ей, и это позволяет ему ка-
17
ким-то чутьем увидеть, почувствовать естественный ход событий,
и не мешать этому процессу, а быть в нем, внутри этого процесса.
Исследуя историю войны с Наполеоном, Толстой приходит к вы¬
воду, что эта коренная черта личности русского полководца гораз¬
до важнее иных стратегических планов, в которых отразилось
своеволие составляющих их военных руководителей.
Что делает Кутузов в час погибели наполеоновской армии, ког¬
да всюду кипели мстительные страсти? Кутузов, для которого
“погибель французов, предвиденная им одним”, есть “его душев¬
ное, единственное желание”, говорит генералам про “золотой
мост” для отступающей армии, чтобы скорее очистить русскую
землю от неприятеля. Московский генерал-губернатор Растопчин
называет Кутузова сумасшедшим главнокомандующим, оскорб¬
ляющим “русское чувство”, и требует “мстительного ответа”.
Кутузов же понимал, что теперь, когда враг был повержен и
каждый из отступающих “желал только одного — отдаться в
плен”, истребительная война потеряла смысл. “Зачем сраженье и
загораживание дороги и потеря своих людей и бесчеловечное до¬
бивание несчастных? — рассуждает он.— Зачем все это, когда от
Москвы до Вязьмы без сражения растаяла одна треть этого вой¬
ска?» (31, т. 12. с. 117). Сострадательная жалость, сменяющая жаж¬
ду мести, была собственно отражением “мысли народной”, кото¬
рую носил в себе Кутузов. Сопротивление злу возможно только
путем делания добра. Это универсальный метод, по Толстому. Ку¬
тузов отрицает ненависть и разрушение.
Особенно запоминается Кутузов как носитель глубинного на¬
родного чувства, в сцене, когда ему привезли донесение об отступ¬
лении Наполеона из Москвы:
“— Господи, Создатель мой! Внял Ты молитве нашей... — дро¬
жащим голосом сказал он, сложив руки. — Спасена Россия. Благо¬
дарю Тебя, Господи!— ион заплакал” (31, т. 12. с. ИЗ).
Не восторжествовал, а заплакал! Он заплакал от радости за
спасенное Отечество, заплакал, потому что понимал: за военными
успехами стоят тысячи безвозвратно потерянных жизней.
В народном сознании война есть всегда “нечто противное чело¬
веческому естеству”. Кутузов счел свою миссию законченной, как;
только военные действия перенеслись за пределы Отечества. Он
умер у самых границ России. Толстому уже не нужно было описы¬
вать Лейпцигскую битву и взятие Парижа.
И опять вспоминается “Лао-цзы”. В главе 31 мы читаем:
“Главное состоит в том, чтобы соблюдать спокойствие, а в случае
победы себя не прославлять. Прославлять себя победой — это зна¬
чит радоваться убийству людей. Тот, кто радуется убийству людей,
18
не может завоевать сочувствие в стране... Победу следует отмечать
похоронной процессией” (8, с. 124).
Учение Лао-цзы о “неделании” родилось из любви к человеку.
Древний философ, живший в смутном и яростном времени, когда
вся страна горела в огне бессмысленных и жестоких междоусобиц,
призвал людей остановиться хотя бы на мгновение, чтобы огля¬
нуться вокруг себя, и подумать о себе и своем предназначении. Об
этом писал и Толстой в статье “Неделание”: подумайте, “что вы из
себя представляете и каким вы должны были быть”. В этой необ¬
ходимости “одуматься” Толстой видит смысл “неделания”, суть
лаоцзыского отрицания войны. Идеям Лао-цзы прямо созвучна и
та “мысль народная”, которую Толстой выразил в “Войне и мире”.
Разумеется, великая эпопея Толстого вдохновлена прежде всего
русской историей, русской жизнью, ее традициями. В основе исто¬
рико-философских воззрений Толстого, его видения событий 1812
года лежит, как утверждает Д.С.Лихачев, широкий “древнерусский
субстрат”. Его отрицание далеких походов за пределы России, по¬
нимание истинно великого в простоте и правде, поклонение
безымянным подвигам связано с нравственным кодексом, вырабо¬
танным в русской летописной философии истории после XIII века:
«Концепция “Войны и мира” — это расширенная концепция рус¬
ских военных повестей XIII-XVII веков» (21, с. 138).
Примечательно и признание самого Толстого о том, что у за¬
падно-европейских и восточных философов прошлого он “находит
те же истины — до которых он сам с трудом добрался” (24, с. 397).
Но дело в том, что Толстой познакомился с “Лао-цзы” спустя
10 лет после завершения “Войны и мира”. Основываясь на этом
факте, японский исследователь Суэканэ Такэо считает, что, хотя в
романе Толстого немало лаоцзыских реминисценций, говорить о
непосредственном влиянии идей китайского философа на русского
писателя нельзя. Все это верно, но, думается, тем больший интерес
представляет для нас именно типологическая схожесть философ¬
ских воззрений двух гигантов мировой мысли.
Интересную мысль высказывает Е.И.Рачин в книге
“Философские искания Льва Толстого” (1993). “Долговременная
привязанность к древнекитайской философии,— писал он,— не-
прекращающееся духовное наслаждение при каждом новом чтении
Конфуция, Лао-цзы говорят об осознанном выборе Толстым своих
учителей. Их учения совпали с его собственными взглядами и по¬
тому стали частью и его жизни” (27, с. 144). Здесь речь шла о позд¬
нем Толстом. Разве будет ошибкой предположить, что у русского
писателя была некая генетическая предрасположенность к Востоку,
19
его космологическим и нравственным понятиям, и это отразилось
отчасти в “Войне и мире”?
Еще работая над романом “Война и мир”, Толстой выразил
тревогу, что сокровенная мысль книги может быть не понята чита¬
телями. В марте 1868 года в письме М.П.Погодину он писал:
“Мысли мои о границах свободы и зависимости и мой взгляд на
историю не случайный парадокс, который на минутку занял меня.
Мысли эти плод всей умственной работы моей жизни и составляют
нераздельную часть того миросозерцания, которое бог один знает,
какими трудами и страданиями выработалось во мне и дало мне
совершенное спокойствие и счастье. А вместе с тем я знаю и знал,
что в моей книге будут хвалить чувствительную сцену барышни,
насмешку над Сперанским и т.п. дребедень, к[оторая] им по силам,
а главное-то никто не заметит” (31, т. 61, с. 195).
История изучения “Войны и мира” подтверждает опасения пи¬
сателя. Уже современная ему критика подвергла сомнению всю
концепцию романа. Статья Н.Шелгунова так и называлась
“Философия застоя” (1871). “Толстой говорит, что активное дей¬
ствие не является подлинной силой,— пишет критик,— а напротив,
слабость интеллекта есть движущая сила. Но это совершенно про¬
тивоположно тому, чему нас учили мыслители нового времени.
Кто прав? Огюст Конт или Толстой? Запад или Восток? Кто ведет
мировую историю? Европейцы или азиаты?” (34, с. 392).
Возмущение “застойной” философией Востока было общим
местом для стран, вступивших на путь модернизации. Толстой не
укладывался в рамки идей нового времени с его рационализмом,
культом героя и ничем не ограниченным стремлением к “успеху”.
Характерно, что философские журналы Японии конца XIX - нача¬
ла XX в. также пестрят статьями, “разоблачающими” “застойную”
философию Лао-цзы, виновного якобы в отставании Азии от Ев¬
ропы. Культ Наполеона, человека деятельного и энергичного, был
характерен и для модернизирующегося Востока.
Японский отклик на статью Толстого “Неделание” был более
чем сдержан; автор заметки “Критика теории Толстого о недела¬
нии” (1895) относит взгляды писателя к утопическим иллюзиям,
тормозящим общественный прогресс.
Примечателен и другой пример. В сентябре 1928 года в двух
номерах центральной корейской газеты “Тонъа ильбо” была напе¬
чатана статья о Толстом, написанная советским генконсулом Чи-
чаевым по просьбе той же газеты в связи со 100-летием со дня
рождения писателя. Размежевав творчество Толстого на “поло¬
жительное” и “отрицательное”, автор статьи советует корейским
читателям отказаться от тех произведений, в которых проповеду-
20
ется “нигилизм”, отрицаются “общие законы развития человече¬
ского общества”. Достаточно обратить внимание на “застой” на¬
родов Азии, чтобы понять вредность ложных теорий русского пи¬
сателя,— заключает автор.
Учение о недеянии существует уже в течение многих веков. Но
люди не следуют ему, не могут остановиться. Взаимное истребле¬
ние продолжается. Что же мешает людям осуществить идею недея¬
ния? Что же для этого необходимо? Надо изменить наше понима¬
ние жизни, отвечает Толстой, должна произойти перемена в самом
сознании человека. Культ материального бытия, индивидуалисти¬
ческого своеволия, загнавший цивилизацию в тупик, должен усту¬
пить место осознанию человеком себя как существа духовного,
божественного.
Толстой мечтал издать “Всемирную библиотеку”, которая
представляла бы некую Библию человечества. Английский журна¬
лист Уильям Стэд, посетивший писателя в Ясной Поляне в мае
1888 года, вспоминает: “Он питает глубокое уважение к китай¬
цам — Конфуцию, Менциусу (т.е. Мен-цзы) и Лао-Цзы. Их следо¬
вало бы издать едва ли не в числе первых, так же как и книгу, изла¬
гающую сущность буддизма” (19, с. 110).
Эти книги вместе с Евангелием, книгами выдающихся европей¬
ских мыслителей должны были, по мысли Толстого, “служить мил¬
лионам читателей путеводителем в их трудах и днях”, принести им
ощутимую пользу, повлиять на “общее развитие истории”.
И надо сказать, что когда модернизирующаяся Азия, пренебре¬
гая собственным наследием, обратилась к “бегству от Азии”, Толс¬
той немало способствовал возврату в Азию восточной интелли¬
генции.
2
Представления о Толстом, распространенные в различных
странах Востока, несомненно, имеют отличительные черты. Но в
то же время есть некая черта, которая является общей для стран
Востока. Это - ощущение духовного родства с русским писателем.
Для Востока характерно интимное, очень личное отношение к
творчеству Толстого.
Произведения писателя, конечно, были важным составляющим
его образ компонентом, но на Востоке изучение Толстого не огра¬
ничивалось чисто академическим штудированием. Он был нрав¬
ственным авторитетом, ему глубоко верили, чувствуя внутреннее
тяготение к нему. «Толстой никогда не был для японцев только пи-
сателем-художником,— пишет Н.И.Конрад.— Многих из них он
21
учил тому, как надо жить. Они его так и называли: “Учитель”» (16,
с. 400). Так воспринимали Толстого не только в Японии, но и в
других странах Востока.
Дж.Неру, объясняя причину особой популярности русского пи¬
сателя в Индии, отмечал, что она определяется не только высокими
достоинствами его произведений, но и “духовным сходством меж¬
ду ним и Махатмой Ганди” (“Литературная газета”, 1960, 19 нояб¬
ря). Ганди, обретший свой путь под сильным влиянием учения
Толстого, признавал его “своим”, ибо ему были близки социаль¬
ные и нравственно-философские идеи великого художника и мыс¬
лителя.
Благодаря духовным связям Толстого и Ганди широко распро¬
странилось в Индии и странах Юго-Восточной Азии представле¬
ние о русском писателе как об Учителе и наставнике жизни. Так,
писатель Бхишам Сахни утверждает: «Его (Толстого.— К.Р.) от¬
рицание насилия, его приверженность идеям мира, его проповедь
универсальной любви были весьма сходны со всем тем, что широко
распространено в Индии, чему индийцы поклоняются с незапамят¬
ных времен. Вся наша поэзия “бхакти” пронизана этим духом...
Поэтому в голосе Толстого мы улавливаем многие знакомые,
близкие нам ноты, что делает его для нас все более родным и близ¬
ким» (30, с. 37).
Однако бытует и мнение, что мятущаяся натура Толстого никак
не согласуется с утонченной смиренностью восточного характера.
Так, проводя личностные аналогии между Толстым и Ганди, Тагор
считал последнего ближе себе, ибо “у Ганди все природно: просто¬
та, скромность, чистота; борьба его облечена в высокие одежды. У
Толстого же всюду мятеж: гордость против гордости; страсть про¬
тив страсти; все у него — сопротивление, даже само непротивле¬
ние” (9, с. 3).
В книге “Духовная трагедия Льва Толстого” И.М.Концевич
приводит эти строки из сочинения Ромена Роллана “Махатма Ган¬
ди”, как признак того, что неистовая натура русского писателя
чужда Востоку. Так был ли Толстой очень русский с его
“необструганным” мужицким обличьем действительно “своим”,
по-настоящему любимым писателем на Востоке?
Образ Толстого начал складываться на Востоке в начале века.
Это было время, когда великий писатель во всеуслышание развен¬
чивал зачинщиков войны, клеймил колониальные разбои в Азии.
Он пришел на Восток как гигант, как глашатай идей. Страстное
выступление писателя в дни русско-японской войны японцы назы¬
вали “сисику” - “рычание льва”.
22
Образ “Толстого-льва”, несомненно, запечатлелся в сознании
восточных читателей. Его сравнивали еще с китом и океаном.
Японскому писателю Нагаё Ёсиро он казался “диким быком” в
сравнении с Чеховым-“блохой”. Тогда же Хироцу Кадзуо реши¬
тельно возразил ему, утверждая, что “тихая стойкость” Чехова по
силе своей ничуть не уступает “взрывной энергии” Толстого.
(Традиционная эстетика Японии возвеличивает значительность
малого.)
Образ неистовствующего гиганта-правдоискателя, возможно,
смущал японцев в начале знакомства с русским писателем, но он
отвечал привычному представлению о великом человеке-пророке.
Он был одной из вершин гималайских гор, далекой, недосягаемой
для обыкновенных людей. Знакомство японцев с художественным
произведением Толстого изменило многое в их представлении о
русском писателе.
В 1893 году в Японии вышла повесть “Казаки” в переводе Тая-
ма Катая, в будущем одного из корифеев новой японской литера¬
туры. Прочитав повесть, японцы не могли не заметить, что тол¬
стовская мысль о слитности человека и природы не противоречит
их собственным мироощущениям. Оленин ощущает себя частичкой
этой природы, “одним из миллионов комаров, витающих в возду¬
хе”. Преобладание лирического начала в “Казаках” также привле¬
кало японцев. «До сих пор хорошо помню, как я работал над пере¬
водом “Казаков”,— вспоминает Таяма Катай.— Я вдумывался в
страдания Оленина, думал о жизни Лукашки, об отношении стари¬
ка Брошки к природе. Странная жизнь на Кавказе переплелась с
мечтой и страданием безымянного начинающего писателя из стра¬
ны Дальнего Востока” (54, с. 87-88).
Примечательно, что японская критика почти сразу заметила
как отличительную черту произведений Толстого — поэтичность
его реалистического видения, скрытую в его прозе поэзию жизни.
Автор статьи “Граф Толстой” (1896), сравнивая его с западно¬
европейскими писателями, утверждает, что “он реалист, но не та¬
кой, как Золя — реалист без души... У Толстого не только прони¬
цательные глаза, но и сердце. Он исходит из правды жизни и пишет
правду, в его произведениях бьется сердце художника” (48, с. 12).
Толстой, наблюдающий окружающий мир теплым человече¬
ским взглядом, неизмеримо ближе душевному настрою японцев.
Великий человек, не скрывающий своих слез при виде людских
страданий, гораздо дороже, чем недоступный властитель дум.
Один из японских последователей Толстого заметил: “В этом ги¬
ганте мировой литературы живет душа ребенка, которого трогают
до слез бесхитростные рассказы крестьян” (47, с. 152). Образ
23
“слезливого” и сострадающего Толстого занял прочное место в
душе японцев. И они готовы доверить ему свои сокровенные думы.
В июне 1906 года писатель Токутоми Рока посетил Ясную По¬
ляну и остановился на несколько дней у Толстого. Вернувшись на
родину, он написал Толстому: “Прежде всего позвольте мне Вам
сказать, каким счастьем было для меня быть с Вами. Видеть Вас,
слушать, как Вы говорите, и открывать собственное сердце — все
это было таким блаженством, что десять тысяч верст кажутся мне
одним шагом. Всего лишь пять дней, но эти пять дней, поверьте,
будут счастливейшим воспоминанием моей жизни (37, с. 168). Сам
Толстой в письме Софье Андреевне от 2 июля 1906 года писал:
“Очень радовался им как сыну, говорил нотацию как бы к сыну”.
Чувство родственной близости - лейтмотив и преобладающий
пафос очерков, книг и высказываний восточных авторов о Толс¬
том.
Хара Хисаитиро, переводчик “всего” Толстого на японский
язык, назвал свою книгу “Мой Толстой” (1972); Китамикадо Дзи-
ро, всю жизнь посвятивший переводу и распространению идей
Толстого в Японии, дал своей книге название “Состою в родстве с
Толстым” (1981). По признанию индийского писателя
Д.П.Чатурведи, “чем больше читаешь Толстого, тем все больше
начинает казаться, что он исключительно близок нам по духу” (33,
с. 202). Об этой же духовной близости говорит и известный араб¬
ский писатель Махмуд Теймур: “Герои романов Толстого настоль¬
ко близки по духу нам, людям Востока, что их от нас отличают
только имена” (3, с. 65-66).
Следует рассказать и о японском паломнике, писателе Фудзиэ
Сидзуо. 2 октября 1970 года он стоял у могилы Толстого в Ясной
Поляне. Не отдавая себе отчета, он нагнулся, взял горсть святой
для него земли. В эссе “Горсть земли с могилы Толстого” (1972) он
писал: “В боковом ящике письменного стола я храню ком высох¬
шей земли с могилы Толстого. Когда умру, я попрошу похоронить
меня вместе с этой землей” (47, с. 152). С именем Толстого япон¬
ский писатель связал свою судьбу.
Глубинное чувство привязанности к Толстому было ответом
Азии на любовь и уважение, которые питал великий писатель к
Востоку, его народу и культуре. В годы беззастенчивого колони¬
ального разбоя он писал: “Почему же людям, живущим христиан¬
ской жизнью, не пойти просто, как Миклухо-Маклай, жить к ним,
а нужно торговать, спаивать, убивать” (1900). Толстой с гневом и
болью пишет, как “ужасно то, что своими поступками и клеветами
... они ... разлучают с вами нас, страдающих от того же насилия
той же шайки разбойников” (31, т. 34, с. 340). Известно, что Толс-
24
той осуждал японцев за то, что они “так быстро и легко усвоили
себе все дурные стороны так называемой европейской культуры”,
называя это “нехорошим признаком” (5, с. 141).
Толстой сблизил Россию с Востоком, он был подлинным дру¬
гом Азии, защитником обездоленных людей без различия рас, и
таким вошел в сознание народов благодарного Востока. И потому
уход и смерть писателя с такой глубокой болью отозвались в стра¬
нах Азии. Горестные вести пришли в Корею в дни национального
позора: страна была аннексирована Японией. В эти трагические
дни Че Нам Сон, видный деятель корейской культуры, счел необ¬
ходимым выпустить специальный номер редактируемого им жур¬
нала “Сонён” (“Юность”), посвященный кончине Толстого. Он хо¬
тел рассказать читателям, что хотя русский писатель родился “в
своей стране, его идеи и дело принадлежат всему человечеству”.
Спецвыпуск состоял из очерка жизни и творчества Толстого, но¬
вых переводов трех произведений писателя, в том числе рассказ
“Много ли человеку земли нужно”, а также его изречений. Че Нам
Сон написал стихотворение “Оплакиваю смерть Учителя”, где он
возвеличивает Толстого как глашатая мира и истины. Выпуск тол¬
стовского номера был для Че Нам Сона своеобразным протестом
против колониального разбоя.
В 1935 году, через четверть века, корейцы вновь с особым
почтением отмечали 25-ю годовщину со дня смерти Толстого. По¬
жалуй, нигде на Востоке эта дата не отмечалась с таким внимани¬
ем, как в Корее. Полным ходом шла пятнадцатилетняя война на
Азиатском материке (1931-1945). На этом фоне вызывает удивле¬
ние количество опубликованных в корейской печати статей и заме¬
ток о Толстом. 20 ноября 1935 года все центральные газеты вышли
специальными номерами, посвященными памяти великого писате¬
ля. В статье “О вечном в творчестве Толстого”, опубликованной в
газете “Тонъа ильбо” (“Азия”), критик Хан Сик считал особен¬
ностью художественного реализма Толстого то, что писатель не
только срывает всяческие маски с лица лживого общества, но и
утверждает право обездоленных на переустройство жизни на спра¬
ведливых началах. Именно в этом корейский критик усматривает
вечное, непреходящее значение творчества великого писателя (см.:
55). Писать так в те годы было небезопасно. Любовь к Толстому
была самоотверженной, она придавала корейской интеллигенции
силу и мужество.
На формирование образа Толстого в странах Востока воздей¬
ствуют различные исторические и культурные факторы и, конечно,
само творчество писателя. Но роль отдельных произведений в этом
процессе весьма различна. В отличие от “Войны и мира” или
25
“Анны Карениной”, привлекших внимание в основном “элитной”
аудитории, роман “Воскресение” читали самые широкие социаль¬
ные круги, читали в городах и селах. Он в огромной степени спо¬
собствовал формированию образа Толстого “снизу”.
Эта замечательная книга обошла весь мир. Но нигде толстов¬
ский роман не оказал столь универсального воздействия на чита¬
телей, как это было на Востоке. Биограф Л.Н.Толстого П.Бирюков
в статье “Толстой и Восток” (1924 г.) пишет: «Как известно, в тече¬
ние 1899 года на всех языках, по всему миру печаталось
“Воскресение” Толстого. Конечно, до восточных стран оно дошло
в 1900 г.» (4, с. 393).
Действительно, по сведениям П.Д.Драганова, известного би¬
блиографа произведений Толстого, “Воскресение” переведено и
издано на персидском языке в 1900 году (7, с. 5), но этот перевод
исследователям не удалось идентифицировать. В 1902 году в япон¬
ском журнале “Сётэнти” (“Малая планета”) появился отрывок из
романа под названием “Ночь и утро”. Возможно, это самая ранняя
попытка перевода “Воскресения” на Востоке. Спустя год Утида
Роан публикует перевод отрывков из “Воскресения” на страницах
газеты “Маинити”. С 5 апреля по 22 декабря 1905 года газета
“Нихон симбун” печатает из номера в номер новый перевод того
же автора. Отдельным изданием “Воскресение” в переводе Утида
вышло в двух томах: первый — в 1908, второй — в 1910 году.
С начала 10-х годов начинается буквально триумфальное шест¬
вие “Воскресения” по странам Азии.
В Китае в 1913 г. роман появился сразу в двух переводах, в те¬
чение 16 лет, с 1942 по 1958 г., роман печатался там 6 раз в перево¬
де Гао Чжи, с интервалом в 3-5 лет. По свидетельству китайского
исследователя Гэ Баоцюаня, только в одном 1983 году
“Воскресение” издавалось 4 раза в разных переводах.
Первое издание романа на корейском языке, под названием
“Дикая роза”, относится к 1918 году. Учитывая читательский
спрос, сеульская газета “Меиль симмун” в течение 1922-1923 гг.
публикует в 223 номерах новый перевод романа.
И арабские страны - не исключение. Переводы “Воскресения”
стали появляться, начиная с 1907 года, и сразу же приобрели ши¬
рокую известность. Об этом свидетельствует вернувшийся в 1909
году из Египта русский писатель и путешественник С.Елпать-
евский: «Профессор арабского языка из каирских школ, который
познакомил меня с тем редактором, переведшим на арабский язык
отдельные вещи Толстого и Горького, рассказывал мне, какой
успех имели в Египте его переводы “Воскресения” Толстого и в
особенности “Исповеди” Толстого и Горького. Он рассказал мне,
26
как за неделю перед моим приездом он был с двумя русскими в
гостях в деревне у феллахов на развалинах древнего Мемфиса, как
разговор, коснувшийся Толстого, не ушел уже от Толстого» (35,
с. 449-450).
Чем объясняется столь всеобщее на Востоке влечение к роману
“Воскресение”? Восточные читатели увидели главное в романе -
его высокий моральный пафос. Еще в 1908 году японский писатель
и переводчик Утида Роан заметил: «Хотя и есть критики, которые
ставят “Воскресение” ниже двух предыдущих романов Толстого -
“Войны и мира” и “Анны Карениной”, но в мастерстве изображе¬
ния тончайших движений человеческой души “Воскресение” не
уступает другим произведениям великого писателя, и уже никто не
сомневается в том, что этот роман является одним из шедевров ми¬
ровой литературы» (43, с. 205). Но “Воскресение”, продолжает
Утида,— “этот великий роман, и величие его не столько в его ху¬
дожественных достоинствах, сколь в высокой этической идее”.
Толстой смотрел на мир не сверху, не с позиций правящего
класса, но снизу, с позиций миллионов трудящихся. Это, собствен¬
но, и обеспечивало его произведениям широкую читательскую
аудиторию. Автор “Воскресения” был близок людям как заступник
обездоленных. В исступленном крике Катюши писатель выразил
гнев угнетенного и поруганного человека, свое авторское неприя¬
тие той социальной системы, жертвой которой оказалась его ге¬
роиня. Судьба Катюши не была исключением. Это “очень обыкно¬
венная история”, с которой читатели сталкивались в жизни. Они
забывали, что действие происходит в России, воспринимали горь¬
кую долю героини как свою собственную. Характерно, что в неко¬
торых странах Востока “Воскресение” издавалось под такими на¬
званиями, как “Печальная история Катюши” (в Корее), “Катя” (в
Турции), “Катюша” (два перевода в Японии). Образ Нехлюдова
как бы отодвигался на второй план.
Но роман “Воскресение”— не только “молот”, занесенный над
ложью современного общества, но и роман о духовном воскресе¬
нии, о влиянии высоких идеалов на духовную жизнь человека, не¬
когда совершившего зло. “Мораль” толстовского романа оказала
сильнейшее воздействие на восточных читателей. Примечательно,
что в 1926 году корейская газета “Меиль симмун” в течение трех
месяцев из номера в номер печатает “Воскресение”, причем не весь
роман, а ту часть, где происходит моральное перерождение герои¬
ни. Публикация называлась “Воскресение Катюши”. Привлекало
внимание читателей и нравственное возрождение Нехлюдова.
Увлечение толстовским романом в Японии было всеобщим. В
1914 году оно достигло пика. Имя писателя и его героини Катюши
27
Масловой было у всех на устах. Этому способствовала инсцени¬
ровка, осуществленная драматургом и режиссером Симамура Хо-
гэцу в театре Хайюдза в Токио. Успех спектакля был настолько ве¬
лик, что “Воскресение” ставилось не только в больших и малых
городах Японии, но и за ее пределами — в Корее, Китае и, говорят,
даже во Владивостоке, где существовала большая диаспора из Во¬
сточной Азии. Только за четыре года, начиная с 1914 года,
“Воскресение” было поставлено на японской сцене 444 раза.
В японской постановке “Воскресения” Катюша поет. Компози¬
тор Накамаура Симпэй написал музыку на стихи Симамура Хо-
гэцу и Сома Гёфу. Песня Катюши, записанная на пластинку, рас¬
пространилась по всей стране и начала жить самостоятельно. Она
положила начало новому песенному жанру “рюкока” - популяр¬
ной, слегка европеизированной модной песенке. Чем же объясняет¬
ся популярность в Японии этой сентиментальной песенки, которой
во многом обязан своим успехом спектакль в Художественном те¬
атре? Ответ частично дает сам Симамура Хогэцу: “Когда поешь
эту песню, то мысленно представляешь себе реку, несущую свои
воды по бескрайним просторам России, извилистую, как сама
жизнь, представляешь себе раннюю весну, и тихий отсвет луны,
сияющей над землей. В этой стране Катюша любила, и здесь раз¬
вернулась ее жизненная драма” (50, с. 33).
В Японии вошла в моду и прическа “Катюша” (на прямой про¬
бор). Не только прическу, но и шпильку для волос, расческу, обру¬
чальное кольцо назвали именем Катюши, существовала даже игра
“Катюша”. Акиба Таро в “Истории новой японской драмы” (1956)
пишет, что без учета этих фактов история быта и нравов японцев
периода Тайсе (1911-1924) будет неполной. Это заявление истори¬
ка японской культуры примечательно:. Толстой вошел в быт япон¬
цев, живет в их повседневной жизни. Из европейски знаменитых
писателей такое случилось, пожалуй, только с одним Толстым.
Роман “Воскресение” стал заметным явлением и в истории об¬
щественной мысли современной Японии. Вокруг романа разгора¬
лась идейная борьба. Лекция профессора Киотского университета
Такигава Косин «Юридические идеи в романе Толстого
“Воскресение”», прочитанная в 1932 году, послужила поводом для
гонения прогрессивной профессуры.
Такигава нашел в романе много созвучного своим убеждениям.
Он утверждал, что “преступление есть продукт общества, поэтому,
чтобы искоренить его, необходимо создать общество, в котором не
будет условий для его совершения”. Этот основной тезис лекции
полностью перекликается с идеей Толстого, который писал, что
“условия жизни как будто систематически доводят до необходи-
28
мости того поступка, который называется преступлением”. Лекция
профессора Такигава была неприемлема для властей, которые
усматривали в ней чуть ли не пропаганду марксистской теории со¬
циального переустройства. Это событие вошло в историю Японии
как “Инцидент Киотского императорского университета”.
Роман “Воскресение” пользовался широчайшей популярностью
на Востоке, потому что Толстой не делил искусство на “элитарное”
и “массовое”. Для него назначение искусства — постижение смыс¬
ла жизни, ответ на вопрос, почему и как должен жить человек. Он
писал для всех, веря, что понимают искусство все. Известно, что
Толстой требовал от своих “избранных” читателей “очень немно¬
гого” — чтобы они “были чувствительными”, от души могли по¬
радоваться за героя или пожалеть его, “поплакать” над теми мес¬
тами повести, которые заденут за сердце. “Воскресение” затронуло
сокровенное в душе восточных читателей и стало для них одним из
самых любимых произведений русского писателя. Толстой стал
близок им как художник, сердце которого сострадало при виде
страданий других. Он заступник обездоленных — таким рисовался
образ великого писателя в сознании массовых читателей Востока.
Разумеется, образ Толстого в общественном сознании и культу¬
ре Востока необходимо рассматривать в эволюции. Происходит
смена читательских поколений. Молодую аудиторию сегодня
больше волнует уже история Анны Карениной, ее гордый вызов
косной общественной морали и ее трагическая гибель.
Но в восточном представлении о Толстом есть черты, не под¬
властные времени. Это запечатлевшийся в душах людей образ ве¬
ликого человека, который говорил на равных с царями и импера¬
торами, развенчивал их преступные деяния и в то же время не
оставлял без внимания письмо безымянного студента из Азии, от¬
вечал на его вопросы о смысле жизни. Глубоко человечный образ,
созвучный душе людей Востока.
3
Для того, чтобы произведения Толстого перешагнули нацио¬
нальные границы и обрели новую жизнь в “чужой” среде, необхо¬
дим был подвижнический труд целой плеяды талантливых пере¬
водчиков — неутомимых посредников между культурами стран и
народов. Их имена должны быть известны не только благодарным
читателям, но и вписаны в анналы международных культурных
связей.
Картины переводов произведений Толстого на языки стран
Азии производят пестрое впечатление. И тут накладывает свой от-
29
печаток неравномерность развития культур этих стран — в новое и
новейшее время. Если Япония уже к 20-м годам перевела большин¬
ство произведений Толстого и выпустила несколько собраний его
сочинений, то в других странах, например, в Афганистане, первое
знакомство с Толстым состоялось лишь во второй половине 40-х
годов. Различие в религиозных верованиях и культурных традици¬
ях вносит разнородность в общую картину переводческой деятель¬
ности.
Но поскольку в восприятии Толстого в странах Востока есть
некая общая закономерность, она, несомненно, отразилась в пере¬
водческом деле и прежде всего отборе произведений для перевода.
Если не считать “осовременивающуюся” Японию, то почти все
страны Азии начали переводить Толстого с произведений писателя
на религиозно-нравственные темы, с рассказов из “Народной кни¬
ги”. Выбор определялся идеологическими нуждами страны.
Так, сборник “Религиозные рассказы Толстого” на китайском
языке был издан в Гонконге в 1907 году. В Монголии, где вплоть
до начала XX века было очень сильно влияние ламаистского духо¬
венства и житийные жанры занимали главное место в литерату¬
ре,— первыми были переведены житие “Будда” (1915), а также рас¬
сказ-притча “Карма” (1916).
В странах Азии, где крестьянство составляет основную часть
населения, рассказы-притчи Толстого, в которых ярко отражены
крестьянские воззрения на добро и зло, на труд, вызывают повы¬
шенное внимание. Так, в Афганистане знакомство с произведения¬
ми Толстого началось с рассказов “Много ли человеку земли нуж¬
но” и “Бог правду видит, да не скоро скажет”. Ганди еще в Южной
Африке переводил “Народные рассказы” Толстого, в том числе
“Сказку об Иване-дураке и его двух братьях” (1911) и опублико¬
вал в своей газете “Индийское мнение”. С этой же сказки позже, во
второй половине 50-х годов, бирманские читатели начинают зна¬
комиться с Толстым.
Толстовские “Народные рассказы” с их дидактизмом и назида¬
тельностью были близки читателям мусульманского и буддийского
Востока. Примечательна в этой связи ремарка известного арабско¬
го переводчика Халия Бейдаса: “Я перевел много рассказов Льва
Толстого,— говорит он.— Я твердо убежден, что для арабов Лев
Толстой — самый понятный русский писатель. Толстой часто вы¬
ражает свои мысли в форме притчи - это знакомо арабу” (5). Лю¬
бопытно, что переводчики, стремясь приблизить оригинал к
местным традициям, допускали произвол: исключали из текста
подлинника те места, которые казались им неприемлемыми с точки
зрения местных нравов и обычаев, а порой добавляли что-то от
30
себя, исходя из идеологических нужд страны. Так поступали, на¬
пример, монгольские переводчики, желая усилить буддийские мо¬
тивы в толстовских рассказах.
Переводческий произвол был распространенным явлением не
только на Востоке, но и на Западе. И французские переводчики в
свое время приспосабливались к требованиям своего “образо¬
ванного вкуса”, к своим канонам, за что порицал их еще Пушкин.
“Долгое время французы пренебрегали словесностию своих сосе¬
дей,— писал Пушкин.— Уверенные в своем превосходстве над всем
человечеством, они ценили славных писателей иностранных отно¬
сительно меры, как отдалились они от французских привычек и
правил, установленных французскими критиками.
В переведенных книгах, изданных в прошлом столетии, нельзя
прочесть ни одного предисловия, где бы не находилась неизбежная
фраза: мы думали угодить публике, а с тем вместе оказать услугу и
нашему автору, исключив из его книги места, которые могли бы
оскорбить образованный вкус французского читателя. Странно,
когда подумаешь, кто, кого и перед кем извинял таким образом!”
(26, с. 488-489).
Подобная кичливость, конечно, не была характерна для Восто¬
ка. Национальная адаптация, переложения, являясь “предпере-
водами”, были “своеобразными формами и методами включения
русской классики в национальные восточные литературы” (30, 16).
Правда, справедливости ради надо сказать, что и Восток не избе¬
жал своего чванства. Достаточно вспомнить, как еще в конце XIX
в. китайский переводчик Линь Шу в своей работе руководствовал¬
ся, по его словам, лишь желанием “показать, что представляют со¬
бой западные книги, и дать понять, что европейская литература не
способна сравниться с китайской” (11, 271). Он был уверен, что на
Западе, где господствуют “реальные науки”, нет места для высокой
поэзии. Ясно, что подобного рода амбиции были преходящими.
Активно включившись в орбиту мировых связей в XX веке, Восток
открывает не только технический гений Европы, но и ее
“сокровенную душу”. Изменяется и отношение к переводу евро¬
пейских книг. Переделка, национальная адаптация постепенно
утрачивают свое значение. Современные переводчики отдают себе
ясный отчет в том, что, передавая, по возможности адекватно,
форму и содержание европейского подлинника, они тем самым
способствуют обогащению собственной художественной культуры.
История перевода произведений Толстого и русской литерату¬
ры в целом отличается своим драматизмом. Переводчиками были
чаще всего передовые интеллигенты, для которых их труд был не
ремеслом, а высоким служением обществу. Они были часто про-
31
водниками “опасных” идей. В условиях восточной деспотии их
конфликт с властью был неизбежен.
Назым Хикмет перевел “Войну и мир” в бурской тюрьме. Шел
1943 год. Позже он вспоминал о тех днях: “С первых же дней рабо¬
та захватила меня. Я проводил за ней все дни, а порой и рассвет за¬
ставал меня за узким тюремным столом. Снова и снова переживал
я вместе с героями романа их радости и горести... Месяц за меся¬
цем, в течение трех лет, переводил я первую половину романа.
Вторую его половину переводил Зеки Баштимар (друг юности
Хикмета, с которым они учились вместе в Москве. —К.Р.). Под его
именем и был напечатан наш общий перевод (мое имя было под
запретом)” (35, с. 428-429).
О жизни и творческой деятельности японца Китамикадо Дзиро
можно было бы написать целую повесть. Он родился в 1913 году в
зажиточной помещичьей семье. Учился на английском отделении
Токийского университета. Его ждала блестящая карьера. Однако
случайно прочитанная книга Толстого круто изменила его судьбу.
Гуманизм русского писателя, его понимание смысла жизни на¬
столько увлекли молодого Китамикадо, что он решил читать
Толстого в подлиннике. Он оставил престижный университет, по¬
ехал в Харбин — центр российской эмиграции, жил на квартире
русской эмигрантки и усваивал язык великого писателя. Был пред¬
военный 1936 год, спустя два года вышел “Закон о всеобщей моби¬
лизации духа нации”. В этих условиях Китамикадо под влиянием
идей Толстого отказывается от военной повинности. Угрозы вла¬
стей не смогли поколебать его решимости. С той поры он живет на
острове Кюсю, в глухой горной деревушке. Живет крестьянским
трудом по завету Толстого. Пашет землю, когда солнце, а когда
дождь — читает и переводит любимого писателя. В 1981 году он
издал книгу “Жизнь одного отказчика от военной повинности”.
Она имеет подзаголовок “Ведомый Толстым”.
В 1978-1979 годах Китамикадо опубликовал свои переводы
“Войны и мира”, “Анны Карениной” и “Воскресения”. Это стало
событием в культурной жизни Японии. Известный толстовед Хок-
кё Кадзухико писал: “Переводы Китамикадо Дзиро производят
глубокое впечатление, потому что они выполнены не только голо¬
вой, но и всем сердцем. Он вложил в перевод всю свою душу. Это
переводческие шедевры, о которых трудно было мечтать в Япо¬
нии” (56). Перевести “всего” Толстого - в этом Китамикадо видит
смысл своей жизни. Он мечтает, чтобы книга Толстого вошла в
каждый японский дом.
В японском толковом словаре есть термин “тандокуяку”,— что
дословно означает: “единоличный перевод всех сочинений одного
32
писателя”. Так, Хара Хисаитиро осуществил “тандокуяку” Толсто¬
го — в его “единоличном” переводе вышло Собрание сочинений
Толстого в 22-х томах (издательство “Тюокоронся”, 1936-1940 гг.).
Оно состояло из 13 томов художественной прозы писателя и 9 то¬
мов остальных произведений, включающих: 1. Неизданные руко¬
писи; 2. Статьи по социальным проблемам; 3. Статьи об искусстве
и воспитании; 4. Статьи о религии; 5. “Путь жизни”; 6. “Круг чте¬
ния” (в 2 томах); 7. Дневник; 8. Письма.
Как видим, японские читатели получили довольно полную би¬
блиотеку литературного наследия Толстого. Однако Хара не удо¬
вольствовался этим и продолжал переводить Толстого. В 1949—
1980 гг. издательство “Коданся” публикует в его же переводе Со¬
брание сочинений Толстого в 47 томах.
Тем временем читательский спрос на книги Толстого растет, и
все новые издательства включаются в работу над собранием сочи¬
нений писателя. В 1951-1953 годах издательство “Согэнся” выпус¬
кает собрание сочинений Толстого в 14 томах в переводе Ёнекава
Macao, куда вошли только художественные произведения. В 1959—
1969 гг. издательство “Кавадэсёбо синея” осуществило новую пу¬
бликацию Собрания сочинений Толстого в 18 томах в переводе
Накамура Хакуё и его приемного сына Накамура Тору. Спустя три
года, в 1972-1978 гг. это же издательство снова выпускает упомя¬
нутое Собрание в роскошном подарочном оформлении.
В Японии, как и в других странах Востока, ранние переводы из
русской литературы делались через языки-посредники - англий¬
ский, французский и немецкий. Таковы первые три издания Со¬
браний сочинений Толстого: в 13 томах в 1919-1920 гг., в 14 томах
в 1924-1925 гг, последнее 14-томное собрание переиздавалось в
1926-1928 гг. — 61 книга в дешевой карманной серии. Японская
библиотека Толстого в 22-х томах в переводе непосредственно с
русского впервые вышла в 1929-1931 годах в издательстве
“Иванами” под редакцией Ясуги Садатоси - известного составите¬
ля русско-японского словаря. С конца 20-х годов в Японии уже
невозможны стали “вторичные переводы”, издательства их не при¬
нимали.
В начале 60-х годов, когда в Японии была переведена большая
часть из художественного наследия Толстого, закономерно возник
вопрос: каково качество переводов Толстого, сделанных в Японии?
Поводом для дискуссии послужило открытое письмо Китамикадо
Дзиро, опубликованное в журнале “Поэзия и права” (1960, № 2).
Китамикадо проанализировал японские переводы трех известных
романов Толстого, которые выдержали несколько переизданий, и
указал на конкретных примерах многочисленные их ошибки и не-
33
точности. “Мне стало не по себе,— писал Китамикадо,— когда по¬
думал, что в течение нескольких десятилетий японцы читали Толс¬
того в неверных переводах. Это, конечно, касается чести и досто¬
инства самого автора, но надо думать и о читателе. При этой мыс¬
ли я не могу молчать” (56, с. 763).
Выступление Китамикадо вызвало большой отклик в централь¬
ных и местных газетах, а также во многих литературных журналах.
Речь шла собственно о проблемах дальнейшего развития перевод¬
ной литературы в Японии. Надо было оглянуться назад и подверг¬
нуть самопроверке уже сделанное. В свое время Ромен Роллан, го¬
воря о французских переводах произведений Толстого, испытывал
ту же потребность публично заявить об их изъянах. Китамикадо
напомнил слова Роллана из его предисловия к четвертому изданию
“Жизни Толстого”. «Пользуясь случаем,— писал Р.Роллан,— я хо¬
тел бы заявить французским читателям, что некоторые переводчи¬
ки, не стесняясь, исказили Толстого, произвольно изменяя его
текст. Так, например, в одном месте они опускали целые фразы, а в
другом — добавляли от себя. Если, несмотря на все эти умышлен¬
ные порчи подлинника, Толстой остается великим, то это потому,
что он истинно великий художник».
Недостатки японских переводчиков были иного рода. Перевод¬
чики были искренни и преданны Толстому, их труд нельзя назвать
иначе как подвижническим, а ошибки — “болезнью” роста на пути
совершенствования. Сделанное легче улучшать. Окончательных и
абсолютно идентичных переводов не существует. Поэтому ориги¬
нал всегда один, а вариантов его перевода может быть множество.
Но каждый новый перевод есть очередной шаг к совершенствова¬
нию. Такими и были переводы Китамикадо.
Разумеется, узкопрактических рецептов или правил, как надо
переводить, быть не может, как и в любом творческом деле. Но у
каждого переводчика есть свои принципы. Переводческое кредо
Китамикадо - переводить текст Толстого так, как если бы
“писатель родился японцем и писал на японском языке” (47, с. 144).
Но и такой подход к переводу, хотя он и привлекателен, нельзя
считать бесспорным. Здесь, собственно, затронута “вечная” ди¬
лемма: “или показать специфику и впасть в экзотику, или сохра¬
нить привычность и утратить специфику, заменить ее спецификой
одного из стилей того языка, на который делается перевод” (32,
с. 321).
Есть еще один принцип, который представляется Китамикадо
главным. Это его убеждение в том, что Толстого нельзя переводить
без духовного единения с писателем. Необходимо очищение души.
В этой связи он остро осуждает одного из весьма известных пере-
34
водников Толстого за то, что тот, работая над переводом, одно¬
временно преподавал русский язык в Военной академии. Эти заня¬
тия несовместимые, считет он. Моральный максимализм Китами-
кадо понятен, для него переводить Толстого — дело святое.
С проблемой перевода произведений Толстого на Востоке свя¬
зан еще один немаловажный аспект. Речь идет о посреднической
деятельности русских православных миссий, а также ученых-
востоковедов. Нередко они первыми несли вести о великом писа¬
теле, а выпускники духовных семинарий при русской православ¬
ной миссии были первыми переводчиками Толстого на родной
язык непосредственно с русского. Русские ученые-востоковеды пе¬
реводили рассказы Толстого на язык тех стран, где они работали, и
издавали их, преодолевая все преграды, чинимые местными влас¬
тями. Их подвижнический труд еще не оценен по достоинству.
Так, первые персидские переводы из Толстого были осущест¬
влены под руководством русского миссионера П.Введенского. Это
— рассказы “Ассирийский царь Ассархадон”, а также “Много ли
человеку земли нужно”, которые неоднократно переиздавались.
Первыми переводчиками Толстого на арабский язык были вы¬
пускники школ и семинарий Императорского Православного Па¬
лестинского общества. Один из них, Антуан Баллан, учился в Ка¬
занской духовной академии. В Египте одним из первых и квалифи¬
цированных переводчиков Толстого был уроженец Палестины,
выпускник Назаретской семинариии Селим Кобени. Он перевел
“Крейцерову сонату” (1904), “Власть тьмы” (1909), а также опу¬
бликовал ряд статей о Толстом, в том числе “Учение графа
Л.Н.Толстого” (1901). В Палестине над переводами трудился дру¬
гой воспитанник Назаретской семинарии — Халиль Бейдас. Его
переводы пользовались большим успехом. Чтобы удовлетворить
читательский спрос, Бейдас с 1908 по 1914 гг. издавал ежемесячный
журнал “ан-Нафаис”, в котором систематически печатал переводы
из русских авторов (см. 35, с. 448).
Примечательна и посредническая деятельность русской право¬
славной духовной миссии в Японии. Созданные в 1873 году
И.Д.Касаткиным, в течение почти полувека возглавлявшим рус¬
скую духовную миссию в этой стране, Православная школа в Ха¬
кодате, а затем семинарии (мужская и женская) и катехизисные
училища при Русской духовной миссии в Токио превратились в
очаг просвещения и стали проводниками русской культуры в Япо¬
нии (10, с. 248). Касаткин всемерно поощрял публикацию русских
классиков, на страницах выпускаемых православной миссией жур¬
налов “Сэйкё симпо” (“Православный вестник”), “Синкай”
(“Море сердец”), “Уранисики” (“Скромность”) печатались перево-
35
ды из русской художественной литературы, в том числе и Толсто¬
го. Из русской духовной семинарии вышли Кониси Масутаро, пе¬
реведший вместе с Толстым “Лао-цзы”, Сэнума Какусабуро и его
жена Сэнума Каё, Курода Отокити, Нобори Сёму, для которых пе¬
реводы и изучение русской литературы стали делом всей жизни.
Русские ученые и писатели выполняли работу, предназначен¬
ную национальной восточной интеллигенции. Б.Ринчен в статье
“К истории перевода в Монголии” (1971) пишет, что первые мон¬
гольские переводы из русской художественной литературы, в том
числе Толстого, изданные типографским способом в Санкт-
Петербурге в типографии Академии наук, “оказались в юрте степ¬
ного арата, у стариков-книголюбов” (28, с. 337). Немалую посред¬
ническую роль сыграли русские разночинные интеллигенты Закав¬
казья, имевшие тесные контакты с Ираном. Они привезли туда со¬
чинения русских писателей в переводах на западно-европейские
языки, знакомили с ними иранских читателей (30, с. 109). Заслужи¬
вает внимания и деятельность писательницы О.С.Лебедевой, кото¬
рая познакомила турецких читателей с творчеством Толстого.
Владея в совершенстве турецким и арабским языками, она в 1881
году приехала в Константинополь, чтобы получить разрешение
тамошних властей на переводы русских писателей на турецкий
язык. Но в ней подозревали тайного русского агента и деятель¬
ность ее в Турции была запрещена. После долгих мытарств Лебе¬
девой все же удалось при содействии известного турецкого писате¬
ля Ахмеда Мидхата издать в Турции четыре произведения Толсто¬
го — “Семейное счастье”, “Ильяс”, “Два старика” и “Чем люди
живы”. В письме к Л.Н.Толстому от 23 июля 1894 года Лебедева
сообщает, что все эти переводы “имели большой успех и были
проданы нарасхват”. “Вообще я должна сказать,— писала
О.Лебедева,— что Ваша популярность в мусульманском мире не
менее велика, нежели в России и в остальной Европе... Всякому
слову Вашему поклоняются как изречению из Корана или Еванге¬
лия” (35, с. 403). О.Лебедева также сообщает, что ее переводы из
Толстого разошлись за короткий срок небывалым для того време¬
ни тиражом — 40 тыс. экземпляров. Возможно, здесь есть некото¬
рое преувеличение. Другой источник указывает, что первое зна¬
комство с русской литературой “носило спорадический характер”,
что турецкие читатели познакомились с творчеством Толстого в
основном во французских переводах (2, с. 96-97).
^ Надо сказать, что роль языка-посредника до сих пор мало при¬
влекала внимание исследователей. Между тем первые переводы
произведений Толстого на восточные языки были, как правило,
“вторичными” — через английский в Северо-Восточной и Юго-
36
Восточной Азии, французский в арабских странах и изредка через
немецкий. Для восточной интеллигенции начала века эти языки
служили “окном” в мир, следовательно можно предположить, что
европейски образованные восточные читатели могли познако¬
миться с творчеством Толстого значительно раньше, чем появи¬
лись первые переводы произведений Толстого на их родном языке.
Это означает, что знакомство с творчеством Толстого на Востоке
началось значительно раньше, почти одновременно с Европой, т.е.
уже в 60-х годах, когда появились первые переводы на английском
языке.
“Вторичные” переводы - явление довольно распространенное
на Востоке. Нередко перевод, сделанный с каких-либо европейских
языков, становится источником нового, теперь “вторичного” пере¬
вода. Этот “вторичный” перевод может стать, в свою очередь, ис¬
точником “тройного” перевода. Например, с японского (который
является переводом с русского или английского) перевели в свое
время китайцы, а с китайского — вьетнамцы. Естественно, при
этом повторялись ошибки и неточности, допущенные при переводе
с оригинала, а также искажения во “вторичных” переводах.
Профессиональные переводчики непосредственно с русского
языка появляются в 20-х годах. В наши дни “вторичные” переводы
отошли в прошлое. И все же умалять значение “вторичного” пере¬
вода преждевременно. Они очень живучи. Например, в Китае, по
словам китайского посла в Москве г-на Ли Фэнляна, “до сих пор
переводы на китайский язык даже таких классиков, как Лев Толс¬
той, были в основном вторичны, то есть выполнялись с европей¬
ских языков,— теперь же началась большая работа по переводу
непосредственно с русского” (“Литературная газета”, 12 марта
1997 г.).
В истории восточных литератур XX века переводная литерату¬
ра занимает особое место. Она стала заметной и очень внушитель¬
ной частью отдельных национальных культур. Появление перево¬
дов произведений Толстого на восточные языки становится фак¬
том национальной культурной жизни. Это в огромной степени
способствовало формированию образа великого писателя, шире —
образа России, как страны правдоискателей и естественных друзей
Азии. И мы с благодарностью назовем имена тех переводчиков и
писателей, которые способствовали не только мировой славе
Толстого, но и укреплению связей России с Азией.
Вот они, эти имена: Хара Хисаитиро, Ёнэкава Macao, Накаму¬
ра Хакуё, Китамикадо Дзиро - в Японии; Лу Синь, Го Можо, Цао
Ин — в Китае; Ли Гван Су, Че Нам Сон, Пак Хен Кю — в Корее;
Ч. Лодойбамба — В Монголии; Нгуен Хай Ха, Као Суан Хао, Ни
37
Ка — во Вьетнаме; Махатма Ганди, Премчанд, М.Мадху — в Ин¬
дии; Мья Тан Тин, Джо Аун - в Бирме; Назым Хикмет, Хасан Али
Эдиз — в Турции; Селим Кубайн, Рашид Хаддад, Абдельазиз
Амин аль-Ханиджи — в арабских странах; Керим Кошаварз, Реза
Азерахши, Казем Ансари — в Иране; Абдулкапим Мухиб — в Аф¬
ганистане.
4
На рубеже веков Восток активно включился в орбиту мировых
связей. Освоение общечеловеческого стало важнейшей задачей за¬
рождающейся новой литературы. Знакомство началось с Англии,
классической буржуазной страны, послужившей ориентиром для
модернизации Азии. В 80-х годах прошлого столетия японцы за¬
читывались произведениями английского политического деятеля и
писателя Бенджамина Дизраэли (“Коннонгсби”, “Эндимион”), но
увлечение “всем” английским продолжалось недолго. Происходит
ценностная переориентировка. Состоялась неожиданная встреча с
русской литературой. Неожиданная потому, что в те годы в пред¬
ставлении Востока Россия пребывала еще на периферии как миро¬
вой политической, так и литературной карты. Характерно, что в
первом японском переводе пушкинской “Капитанской дочки”,
опубликованном в 1883 году, имена русских персонажей были за¬
менены английскими. Так, Гринев превратился в Смита, а Мария
— в Мэри. Спустя три года перевод был переиздан под названием
“Сказание о Смите и Мэри”.
Японская литературная статистика показывает, что уже к 1908
году приходит конец господству английской и французской лите¬
ратур в Японии. Русская литература обогнала их и по количеству
переводов, и по силе воздействия на умы японских читателей.
Смена читательских интересов произошла в тот период, когда
новая японская литература оформлялась идейно и эстетически,
когда японские читатели задумывались над смыслом человеческо¬
го существования в этом меняющемся мире. “В эти годы, когда
взоры японских читателей были обращены на реальную действи¬
тельность, на взаимоотношения общества и человеческой жизни,
русская литература сменила английскую,— пишет Оота Сабуро,
видный исследователь-компаративист.— Английский образ мыс¬
лей, английский взгляд на человека и общество уже не заслуживали
прежнего внимания применительно к японской действительности”
(52, с. 12). Это произошло в Японии в начале века. Несколько поз¬
же, в 20-30-х годах, то же самое повторилось и в других странах
Азии, когда там происходил процесс становления новой литерату¬
ры.
38
Чем объясняется это тяготение Востока к русской литературе?
Евразийское географическое расположение России сыграло свою
роль, но важнее было другое: созвучность духовной культуры. За¬
канчивая обзор переводов произведений иностранных авторов на
корейский язык, Ким Бен Чол — автор капитального исследования
“История переводной литературы Кореи нового и новейшего вре¬
мени” (1975) пишет так: “Нас удивляет тот факт, что среди зару¬
бежных литератур, с которыми познакомились корейские читатели
в 20-х годах, русская литература занимает первое место по коли¬
честву переводов, оставив позади английскую, американскую,
французскую и немецкую. Таблицу переводов украшают произве¬
дения классиков русской литературы XIX века” (45, с. 442).
Образ России как евразийской державы не сложился в истори¬
ческом сознании Востока. Для него Россия была европейским сосе¬
дом. Восточных реформаторов интересует, прежде всего, опыт
петровских преобразований. Однако время вносит существенные
коррективы в представления о России. Внимательные восточные
читатели не могли не заметить самобытность русской литературы
и поняли, что ее представления о мире и человеке существенно от¬
личаются от западно-европейских. И это “отличие” от Запада не
вызвало “протеста”, а, напротив, притягивало к себе интеллиген¬
цию Востока. Стремясь выявить национальное своеобразие рус¬
ской литературы, восточная критика все чаще сопоставляет ее с за¬
падно-европейской.
Критик Кувабара Кэндзо в статье о русской литературе, опу¬
бликованной в 1893 году, пишет: “Заканчивая обзор творчества
главных русских писателей, я хотел бы подчеркнуть мысль о том,
что хотя у каждого из этих писателей свой, только ему присущий
метод наблюдения и исследования действительности,— нельзя не
признать, что у них есть нечто общее в понимании творческих це¬
лей, а также структуры романа. Об этом стоит говорить как об
особом явлении в истории мирового романа. Европейский роман
обычно тяготеет к анализу, создает картину жизни путем скрупу¬
лезного анатомирования, как это наблюдается у Бальзака и Жорж
Санд, или же подгоняет жизнь под некую умозрительную схему.
Русский же роман не ограничивается анализом действительности,
он стремится к универсальному повествованию о реальной челове¬
ческой жизни” (41, с. 176).
Мы приводили здесь столь длинную цитату не только для того,
чтобы показать теоретический уровень восприятия русской лите¬
ратуры в Японии конца XIX века, но и чтобы попытаться ответить
на вопрос: чем была близка русская литература Востоку.
39
Обращаясь к творчеству Толстого, тот же критик Кувабара от¬
мечает особо характерный для писателя поворот от повествования
“из головы” к повествованию “из сердца”. Толстой - аналитик че¬
ловеческой психики, и в этом, считает Кувабара, он близок Стен¬
далю. Но между ними есть огромная разница. Метод Стендаля, по
мнению критика, отличается научной бесстрастностью, логикой
анализа. Толстой же, напротив, наблюдает окружающий мир
теплым сердцем художника.
Толстовское поэтическое восприятие мира, его понимание того,
что суть вещей духовна, находили живой отклик в среде японской
интеллигенции, разочарованной засилием голого прагматизма в
современной жизни. Японцы с восторгом встретили лирический
шедевр Толстого - повесть “Казаки”, в числе первых из произведе¬
ний писателя переведенную на японский язык.
Историки восточных литератур единодушны в том, что вы¬
дающиеся писатели, стоящие у истоков новых литератур, почти без
исключения находились под глубоким влиянием русской литерату¬
ры, что они прошли школу реализма Толстого. Приведем выска¬
зывания самих писателей. Назым Хикмет: “Убежден, ни один ту¬
рецкий писатель, если он настоящий художник, не прошел и не
пройдет мимо творческого опыта Толстого - этого гиганта миро¬
вой литературы” (Авторизованная запись беседы писателя, хра¬
нится в Государственном музее Л.Н.Толстого).
Лао Ше, выдающийся китайский писатель, автор трилогии
“Четыре поколения одной семьи”: «Толстой — самое глубокое и
самое необъятное море в океане художественной прозы... Его
сердце вмещало целую эпоху... Его произведения уже пустили кор¬
ни в Китае. Он оказал влияние на всех представителей новой лите¬
ратуры, появившейся после “движения 4 мая”. Все хотят овладеть
его ширью и глубиной» (20, с. 611). Таких красноречивых свиде¬
тельств множество.
Религиозно-этическое учение Толстого оказывало глубокое
влияние на творчество Ли Гван Су — основоположника новой
прозы в современной корейской литературе. Он писал, что Толс¬
той оказывал самое большое влияние на его литературные взгляды
(49, с. 413). Как Толстой, он искал “нравственную цель” твор¬
чества. Этика была неотделимой от его творчества. В романе
“Сердечность” (1935) Ли Гван Су возвышает самоотверженность в
любви, красоту моральную как высшую духовную силу. Он пере¬
вел на корейский язык драму “Власть тьмы”, находя в ней созвуч¬
ные ему толстовские идеи. Власть “тьмы” может быть побеждена
акимовской моралью, признанием “бога в себе”.
40
С расширением художественного кругозора писателей все за¬
метнее становится их обращение к Толстому-художнику, давшему
миру великие образцы реалистического романа, и потребность в
освоении художественных принципов толстовского реализма.
Примечательно в этой связи признание индийского писателя, Бхи-
шам Сахни: “Толстой был пионером среди тех, кто наполнил лите¬
ратуру социальным содержанием. Реалист до мозга костей, он рас¬
сматривал человека в сложном комплексе его взаимоотношений с
другими людьми, стремился найти его место в жизни, определить
его роль в обществе. Мы в Индии в то время также шли к социаль¬
ному реализму. Волновавшие наше общество проблемы были
весьма близки к тем, которые волновали передовую русскую обще¬
ственность. Поэтому мощный призыв Толстого, наполненный ис¬
кренним сочувствием к угнетенным, тревогой за судьбу стра¬
дающего человечества, немедленно находил отклик в наших серд¬
цах” (33, с. 200).
Если вдуматься в смысл приведенных выше высказываний вид¬
нейших деятелей новых литератур Востока, то естественно возни¬
кает вопрос: почему именно русский, а не западно-европейский
реализм приковывал к себе всеобщее внимание в тот ответствен¬
ный период, когда происходило становление новых национальных
литератур.
Причину, видимо, следует искать, прежде всего, в историческом
соответствии нравственных и эстетических идеалов русской лите¬
ратуры духовным потребностям обновляющегося Востока.
Во второй половине XIX века Россия была самой молодой ев¬
ропейской страной. Западное общество переживало настроения
“конца века”, с характерным для него скепсисом. В это время, ког¬
да в Западной Европе гуманизм Возрождения был уже деформиро¬
ван под воздействием буржуазной индивидуалистической филосо¬
фии, Россия заново решала радикальную возрожденческую про¬
блему личности. “Реалистические достижения русской литературы
заключают в себе в снятом и переосмысленном виде многие перво-
открытия западно-европейских писателей. Это сказалось и на
структуре реалистического героя русской литературы. Он столь же
национально самобытен, как и все типичные характеры, созданные
западно-европейскими писателями, но в том или ином аспекте не¬
сет в себе сопоставление русского и западно-европейского, под¬
ключая одно к другому и освещая одно другим” (18, с. 349).
Эту “универсальность” русской литературы необходимо иметь
в виду при изучении русско-восточных литературных связей. Вос¬
принимая опыт русских классиков XIX века, Восток питался одно¬
временно и животворными идеями европейских культур эпохи
Возрождения и Просвещения.
41
В одной из статей, посвященных современному звучанию
Шекспира, известный японский критик Фукуда Цунэари отметил,
что японская литература, вступив в контакт с Западом, должна
была в первую очередь осваивать идеи и дух Возрождения, но она
увлеклась современной ей европейской литературой “конца века”,
и, к несчастью, эта “зашедшая в тупик” литература и стала ориен¬
тиром для японских писателей. Эта “большая опрометчивость”,
утверждает Фукуда, обернулась бедой для новой японской литера¬
туры, “исказила ее развитие”. Действительно, в последней четверти
XIX века японцы, только что познакомившиеся с творениями
Шекспира и не успевшие как следует осмыслить их суть, уже стал¬
киваются с литературой “конца века” с ее кричащим скепсисом и
крайним эгоцентризмом. Эти настроения явно не отвечали духов¬
ным запросам японской литературной молодежи, в ком еще жили
принципы “движения за свободу и народные права”. В этих усло¬
виях идеалы внутренне свободной личности японцы могли найти и
действительно находили в русской литературе. Читателям Востока
было чуждо любопытство Запада, разговоры о загадочной русской
душе, склонной якобы к рефлексии. Их восхищали прежде всего
самоотверженность русского литературного героя, его последова¬
тельные и доскональные искания правды жизни. Именно русская
классика, вобравшая в себя идеалы европейского гуманизма и пе¬
реосмыслившая их в соответствии с потребностями собственного
развития, как раз и послужила тем эстетическим субстратом, кото¬
рый питал новую японскую литературу — самую молодую из всех
литератур Востока в прошлом столетии. И не случайно, что в во¬
сточных романах XX века мы нередко сталкиваемся с персонажа¬
ми, черты которых напоминают тургеневского Рудина или тол¬
стовских героев Оленина и Нехлюдова.
Примечательно в этом отношении творчество японских писате¬
лей, объединившихся вокруг литературного общества “Сиракаба”
в 1910 году. Само название “Сиракаба” (“Белая береза”) уже ассо¬
циируется с Россией. В общество входили почти исключительно
молодые аристократы. Выходцы из высших японских сословий
они ничем не были обремены “тяжелее серебряной ложки”. Но эта
большая группа мыслящих аристократов сделала своей целью по¬
иск смысла жизни и познание самого себя. Одним из литературных
вождей был для них Лев Толстой. Его гуманизм и критика господ¬
ствующего класса, к которому писатель принадлежал по рожде¬
нию, находили живой отклик у членов общества “Сиракаба”. Под
влиянием Толстого они углубились в “самоанализ”, критиковали
сословные привилегии.
42
Творчество группы “Сиракаба” занимает значительное место в
истории японской литературы XX века. Из ее среды вышли такие
выдающиеся писатели, как Мусянокодзи Санэацу, Сига Наоя, Са-
томи Тон, Арисима Такэо. И все они находились под глубоким
влиянием Толстого, особенно его “Воскресения”. Они ценили
прежде всего значение морального подвига Нехлюдова, книга ин¬
тересовала их в плане его этических исканий. Образ “кающегося
дворянина” представлялся им главным в романе.
Тема отношений аристократа и горничной, перерастающих в
проблему “я и другие”, стала одной из центральных в творчестве
писателей “Сиракаба”. На судьбе соблазненной девушки невоз¬
можно было в Японии строить роман. Издавна считалось: женщи¬
на — игрушка в руках мужчины, ее неотъемлемый атрибут — фа¬
талистическое смирение. Однако в справедливости этих устояв¬
шихся за многие века житейских правил усомнились молодые
“искатели истины” из “Сиракаба”. И не только усомнились, но и
бросили вызов косной традиционной морали. Один из них, поэт
Сэнкэ Мотомаро — сын барона, министра юстиции,— женился на
горничной, что вызвало разрыв с отцом. Сэнкэ отказался от мате¬
риальной помощи родителей, переселился в деревню и жил до кон¬
ца своих дней трудом землепашца и сочинением стихов.
Несомненно, что при этом крутом повороте в сознании Сэнкэ и
его друзей все время присутствовал образ Нехлюдова, история его
отношений с Катюшей. Мораль “Воскресения” живет и в твор¬
честве Мусянокодзи Санэацу (сборник рассказов и эссе “Пустыня”,
1908), и в автобиографической повести Сига Наоя “Ооцу Дзюнки-
ти” (1911). В 1918 году по заветам Толстого Мусянокодзи основал
колонию “Новая деревня”. Он отдал все свои средства на приобре¬
тение 10 тысяч цубо (1 цубо равен 3,3 кв.м.) пустующей земли в
префектуре Миядзаки и поселился там вместе с девятнадцатью
единомышленниками. Вставали в шесть утра, работали в поле до
пяти часов вечера, пятый день недели — выходной. Праздники
устраивали в дни рождения Сакья Муни (Будды), Иисуса Христа,
Огюста Родена, Льва Толстого. Вечерние часы и праздничные дни
посвящались искусству.
Нередко судьба одного и того же произведения иностранного
автора оказывается разной в различных национальных условиях.
Вступая в сложное взаимодействие с “чужой традицией”, с иными
эстетическими воззрениями, одно и то же произведение Толстого
воспринимается по-разному, оказывает порой прямо противопо¬
ложное воздействие на литературный процесс. Пример тому судьба
романа “Анна Каренина” в странах Востока.
43
Характерно, что в мусульманских странах Востока и в странах
индуистской веры “поведение” Анны воспринималось однозначно
с отрицательной оценкой. Турецкая газета “Танин” писала в но¬
ябре 1920 года об “Анне Карениной”: это поучительное произведе¬
ние о справедливой каре, постигшей “беспутную, неверную жену”.
В Египте критик Махмуд аль-Хафиз называет героиню “великой
грешницей”, заслуживающей самого сурового наказания. В Индии
подходили к толстовскому роману также отрицательно, с позиции
индуистской морали. Даже Рабиндранат Тагор, высоко ценивший
прозу Толстого, считал роман “нездоровым, болезненным”.
Смена поколений, демократизация восточного общества, есте¬
ственно, накладывает свой отпечаток на читательское восприятие
толстовского романа. В 1960 году вьетнамский писатель Нгуен Ту¬
ан “осудил” Анну за “эгоистическую чувственную жизнь” и тут же
получил отпор. “За личной трагедией Толстой видел глубоко
скрытые социальные пружины,— говорит критик Нгуен Хай Ха.—
Огромная реалистическая ценность произведения состоит в том,
что писатель показал фальшь и бесчестность света, который и был
причиной, толкнувшей Анну на роковой шаг” (25, с. 9).
Для японских писателей “Анна Каренина” стала школой освое¬
ния опыта реалистического романа. Молодой Симадзаки Тосон, в
будущем выдающийся представитель японского критического реа¬
лизма, углубился в изучение “анатомии” “Анны Карениной”. «Во
время пребывания в местечке Кисо (1898 г.— К.Р.) я внимательно
изучил “Анну Каренину”, делал пометки на полях, разбирал
структуру романа, а иногда пытался реконструировать строение
сюжета. Эту книгу я храню как память тех лет» (39, с. 99).
Под глубоким влиянием творчества Толстого находился и Ари-
сима Такэо, автор замечательного произведения японского крити¬
ческого реализма “Женщина” (1910-1921). Его дневниковая за¬
пись, датированная 23 марта 1907 года, показывает, какое сильное
впечатление произвел на него роман русского писателя: «С глубо¬
чайшим удовлетворением я прочитал “Анну Каренину”. Это ше¬
девр, оказывающий могучее воздействие на читателя. Я думаю, что
по своей гармоничности и благородству идей, по суровости крити¬
ки действительности и чувству сострадания “Анну Каренину”
можно сравнить с “Божественной комедией” Данте» (38, с. 1065).
Арисима восторгался толстовским мастерством психологиче¬
ского анализа, но в то же время считал недостатком романа его
сюжетную многолинейность: Левин вмешивается даже в государ¬
ственные дела. Толстой часто увлекается событиями, не имеющими
связи с основным сюжетом,— утверждает Арисима.
44
Этот пример говорит о том, как трудно пробивал себе дорогу в
японской литературе жанр эпического романа. В романе Арисима
“Женщина” главная героиня Ёко, умная, гордая, рвущаяся к пол¬
ноценной жизни, наделена многими чертами Анны Карениной. Но
если Толстой в своем романе нарисовал широкую картину жизни
пореформенной России и показал судьбы героев в тесной связи с
эпохой 70-х годов, то в книге Арисима сюжет сосредоточен на
личной драме Ёко, ставшей жертвой ханжеской морали. Как отме¬
чает японская критика, в романе Арисима недоставало комплекс¬
ного восприятия многослойной структуры образа мира, характер¬
ного для “Анны Карениной”. Узость повествовательных рамок во¬
обще характерна для японского критического реализма 20-30-х
годов.
Исключительная роль в расширении социального кругозора
писателя, шире - поэтического диапазона восточных литератур
принадлежит Толстому-эпику. Долгие века в художественной
культуре Востока господствовала поэзия. Газель, широко распро¬
страненная в персидской поэзии стихотворная форма, состоящая
из не менее чем трех и не более двенадцати двустиший, или япон¬
ское трехстишие хокку из 17 слогов воспевали главным образом
любовь и красоту природы. Жизнь, кипящая на многолюдной
площади или на базаре, оставалась вне поля зрения. В прозе также
преобладала малая повествовательная форма — рассказ. И с этой
спецификой так или иначе сталкивались писатели, стремящиеся к
синтетическому, широкому охвату действительности, воссозданию
реальных событий и многосложных человеческих характеров.
Очень поучителен японский путь от трехстишия хокку и эго¬
беллетристики (“ватакуси сёсэцу”), где герой замыкается в кругу
интимных переживаний, к эпосу. Остановимся на этом несколько
подробнее.
Критик Саэки Сёити, который восторгался художественной
мощью “Войны и мира”, высказывал весьма скептические сужде¬
ния в отношении возможностей создания произведений эпического
масштаба в японской литературе, так как у японцев иное, отличное
от европейцев, восприятие жизни. “В противоположность евро¬
пейцам,— пишет Саэки Сёити,— приверженным к структуре,
японцы всегда чувствуют себя неуютно перед симметрией. Они на¬
ходят красоту вне структуры, стараются ее несколько деформиро¬
вать (...) К их понятию прекрасного не очень подходят произведе¬
ния с четкой структурой” (43, с. 166).
Разумеется, “бесплановый метод”, пренебрегающий аналитиче¬
скими исследованиями и архитектоникой произведения, не способ¬
ствует развитию реалистического искусства. Размышляя о специ-
45
фике художественного мышления Запада и Востока, Ито Сэй в
статье “Возможности современной литературы” (1950) также заяв¬
ляет, что закон социальной перспективы, лежащий в основе реали¬
стического искусства, естественен для Запада, японская же литера¬
тура, склонная к камерности сюжетов, якобы не приемлет законов
художественной логики. Поэтому, утверждает Ито Сэй, японский
писатель предпочитает полифонии монотонность, раскрытию мно¬
гогранных общественных связей - исповедь о себе. Ито Сэй отвер¬
гает мысль не только о необходимости, но даже о возможности пе¬
ренести жанр романа-эпопеи в японскую художественную культу¬
ру: «После буржуазной революции 1868 года не раз говорили, что
в Японии, как в Европе, пора создать роман, изображающий соци¬
альную структуру всего общества, подобный “Войне и миру”, в ко¬
тором переплелись бы воедино межгосударственные отношения,
придворная среда, жизнь военачальников и рядовых солдат. Но
попытки японских писателей создать подобные произведения за¬
ранее обречены на неудачу» (44, с. 252).
Ито Сэй, как и Саэки Сёити, несомненно, абсолютизирует спе¬
цифику японского художественного мышления, и это приводит в
конечном итоге к консервации сложившихся черт национальной
самобытности, к предпочтению традиционных форм методу реали¬
стического романа.
Очень своевременным оказалось выступление известного писа¬
теля и критика Накамура Синьитиро против тенденции изолиро¬
вать японскую литературу от мирового литературного процесса. В
статье “В защиту литературы” (1962) он пишет: «Мнение о том,
что от восприятия опыта европейской литературы больше нет
пользы, демонстрирует лишь узость понимания национальной спе¬
цифики японского искусства. (...) Я думаю, что ничем нельзя
оправдать попытку создать новую литературу путем повторения
политики “закрытых дверей”. В настоящее время в качестве моде¬
ли романа мы представляем произведения Бальзака и Стендаля,
Толстого и Достоевского. Конечно, мы ... учитываем также воз¬
можность специфики японских произведений Танидзаки Дзюнъи¬
тиро и Кавабата Ясукари» (40, с. 65).
Отражением структурных сдвигов в японской литературе, обус¬
ловленных тягой писателей к широкому художественному синтезу,
является концепция “тотального романа” (“дзэнтай сёсэцу”), сло¬
жившаяся в японской критике послевоенных лет.
Суть этой концепции, выдвинутой писателем Нома Хироси, в
том, что всестороннее изображение человека предполагает рас¬
крытие в нем реального соотношения трех аспектов его бытия —
социального, психологического и физиологического (“Об экспе-
46
риментальной литературе”, 1949). Это реалистический в своей
основе метод, отражающий “тотальные” связи между человеком и
миром в противовес замкнутой конструкции эгобеллетристики
(см.: 13, с. 109-112).
Соотнося человека с целым миром, стремясь не к
“плоскостному”, а к “вертикальному”, уходящему вглубь позна¬
нию действительности, японские писатели тяготеют к жанру эпиче¬
ского романа, дающего простор для изображения значительного
исторического периода, насыщенного драматизмом социальной
борьбы.
Творчество крупного прозаика Нома Хироси 50-60-х годов по¬
казывает, каким трудным и мучительным оказался путь его вос¬
хождения к “тотальному” роману. Работая в течение двадцати с
лишним лет над многотомным романом “Круг молодежи”
(1970)— о духовных исканиях японской интеллигенции предвоен¬
ных лет,— Нома остро почувствовал, с какими композиционными
и иными трудностями связано эпическое повествование. Узкие
рамки эгобеллетристики не соответствовали его определившемуся
к этому времени эпическому замыслу. Нома тяготеет к
“многолинейному” изображению действительности, к социально¬
психологическому анализу отдаленных друг от друга жизненных
явлений. Он приводит имена писателей, к книгам которых он об¬
ращался во время работы над “Кругом молодежи”, и в числе пер¬
вых называет автора “Войны и мира”.
Конечно, бессмысленно искать в “Круге молодежи” следы под¬
ражания “Войне и миру”. Более того, новизна трактовки проблемы
“истории и народа” в романе Нома не имеет прямых соответствий
с толстовским реализмом. И тем не менее роман Нома Хироси, от¬
личающийся эпическим размахом, постановкой острых социаль¬
ных проблем современности, преемственно связан с творчеством
Толстого.
В творчестве современных японских писателей произведения о
второй мировой войне, естественно, занимают большое место.
Критика обратила внимание на особенности освещения темы вой¬
ны в романе Гомикава Дзюмпэя “Война и люди” (1965-1975). В
этом многотомном романе-эпопее воссоздается жизнь целой стра¬
ны в трагический период ее истории — от начала японской агрес¬
сии в Маньчжурии в конце 20-х годов до суда Международного
военного трибунала над военными преступниками. Необходи¬
мость реализации грандиозного творческого замысла обусловила
обращение писателя к форме многопланового эпического полотна,
ему оказалась близка “оркестровая” полифония толстовской эпо¬
пеи “Война и мир”.
47
Традиции Толстого в романе Гомикава сказались, прежде всего,
в жгучей ненависти писателя к милитаризму, в суровом и реали-
стически-конкретном изображении войны. В обстановке милита¬
ристских настроений, когда в Японии появлялись одна за другой
книги, прославляющие военных “национальных героев”, Гомикава
создал “безгеройное” произведение, разрушая миф о сверхчелове-
ке-завоевателе. И вместе с тем он возвеличивает человеческое му¬
жество и солидарность, проявляющиеся в условиях военных испы¬
таний.
Если в “Войне и мире” любимые герои писателя проверяют себя
участием в народной войне против чужеземного вторжения, то
многие персонажи Гомикава, лишенные этой нравственной опоры,
бессмысленно погибают в захватнической войне, либо, пройдя че¬
рез испытания военных лет, становятся на путь сопротивления ми¬
литаризму. Японский писатель учится не только толстовскому ис¬
кусству правдивого изображения войны, но и следует его принципу
испытаний нравственных качеств человека в условиях войны.
Японский роман сегодня развивается не через противопостав¬
ление традиционных лирико-субъективных форм повествования
реалистическому методу, а, напротив, на путях постоянного их
взаимодействия. Творчество Толстого отвечало потребностям раз¬
вития современной японской прозы, стремящейся к широкому ху¬
дожественному синтезу, к эпическому освоению многогранной
действительности.
Тяготение к эпической форме повествования, обращение к
творческому опыту Толстого-эпика характерно для других литера¬
тур Азии. Мао Дунь, автор романа “Перед рассветом” (1933), яв¬
ляющегося, по мнению исследователей, одним из главных завоева¬
ний новейшей китайской литературы, первым образцом социаль¬
ной эпопеи в Китае, утверждает, что художественный метод, кото¬
рым написан роман “Перед рассветом”, во многом предопределен
Бальзаком, но особенно Львом Толстым. Речь идет, конечно, не о
подражании, но о творческом освоении изобразительных приемов
“Войны и мира”. Действие в романе Мао Дуня начинается с описа¬
ния гостиной в доме У Суньфу. На похороны старого господина У
собралось много народа, все рассуждают и спорят о сложной по¬
литической ситуации в стране, о японской агрессии. Так писатель с
первых страниц вводит читателя в ход событий. (Вспомним описа¬
ние вечера в салоне Анны Шерер, с которого начинается роман
“Война и мир”.)
Примечательно, что Гомикава Дзюмпэй также начинает свой
роман “Война и люди” с описания банкета столичной аристокра¬
тии, финансовых воротил, арамейских чиновников в роскошном
48
саду загородной виллы Годая Юскэ. Показывая сильных мира се¬
го, раскрывая их захватнические цели накануне японской агрессии
в Китае, писатель сразу же знакомит читателя с сутью дела.
Такой прием романных заявок теперь широко распространен в
произведениях восточных авторов, и, думается, произошло это не
без влияния автора “Войны и мира”.
Роман-эпопея стал, бесспорно, одним из ведущих жанров в со¬
временных литературах Востока. Это закономерно, ибо неизмери¬
мо расширилась сфера художественного освоения мира.
Одним из основоположников современной реалистической про¬
зы в литературе хинди стал Премчанд. Его роман “Арена” (1925),
повествующий об освободительном движении Индии начала 20-х
годов XX века, был “эпосом гандийского движения”. Изображая
индийское общество в переломный момент истории, Премчад об¬
ращается к реалистическому методу Толстого, и прежде всего, к
диалектике человеческих характеров, определяющейся логикой
развития исторических событий. Художественной историей индий¬
ского общества начала века были и романы-трилогии Мули Радж
Ананда “Деревня” (1939), “За черными водами” (1940) и “Меч и
серп” (1942). И, работая над историческими романами, Ананд так¬
же опирался на опыт автора “Войны и мира”, этой, как писал он,
“симфонии России”. Сила толстовского романа убедила его в том,
что насыщенная событиями жизнь индийского общества требует
воплощения именно в эпической форме повествования.
Конечно, можно оспаривать и действительно оспаривают исто¬
рическую концепцию русского классика. Эту полемику мы нахо¬
дим в романе-диалоге турецкого писателя Самима Коджагёза
“Люди в папахах” (1962) и “Во весь опор” (1963). Однако художе¬
ственный авторитет “Войны и мира” неоспорим на Востоке, за¬
рождение и развитие романа-эпопеи в литературах Азии связано в
первую очередь с традициями Толстого-эпика.
Особого внимания заслуживает роль Толстого в становлении
антивоенной литературы на Востоке.
В начале 90-х годов Толстой приобщается к всемирному анти¬
военному движению и до конца своих дней остается его активным
участником. Эта сторона многогранной деятельности великого пи¬
сателя была настолько значительной, что, как отмечает
К.Ломунов, “во-первых, должна быть отмечена в летописи борьбы
за мир и, во-вторых, должна быть взята на вооружение миролюби¬
выми силами нашего времени” (23, с. 184). В этой “летописи”,
устанавливающей глубочайшие связи писателя со всемирным дви-
49
жением против войны, заслуженное место, бесспорно, займет тол¬
стовский памфлет “Одумайтесь!”, прозвучавший с огромной силой
в дни русско-японской войны.
Можно было бы привести немалое количество свидетельств,
показывающих воздействие Толстого на антивоенное движение в
странах Востока. Роль Толстого особенно велика в Японии, кото¬
рая со времени японо-китайской войны 1894 года всю первую по¬
ловину XX века провела в непрерывных войнах, и где антивоенная
литература (“хансэн бунгаку”) оформилась как самостоятельное
направление, заняв видное место в истории национальной художе¬
ственной культуры.
Антивоенная литература не имела в Японии больших традиций,
ибо на протяжении многих веков страна не знала чужеземных на¬
шествий. Классический эпос Японии повествует главным образом
о междоусобицах, убеждая читателя в непостоянстве всего земного
в духе эзотерического буддизма. Многое изменилось со времени
японо-китайской войны 1894 года, обострившей социальные про¬
тиворечия в стране. Шовинистический лозунг “Это моя страна —
права она или нет”, вызвал большие сомнения у многих японцев,
для которых война стала проклятием.
Впервые за многовековую историю в Японии возникает мас¬
совое движение против милитаризма, получившее название
“хэймин ундо” (“движение простых людей”), развернувшееся с
большой силой во время русско-японской войны. Именно в этот
период, когда закладывались основы антимилитаристских тради¬
ций в японской культуре, Толстой, выразивший настроения мил¬
лионов обманутых людей во всем мире, оказал сильнейшее воздей¬
ствие на общественное сознание Японии. Газетный отчет о митин¬
ге, состоявшемся 20 октября 1903 года в Токио, дает представление
о силе этого воздействия. “На митинге, где присутствовало свыше
600 сторонников мира,— писала “Хэймин симбун” (“Народная га¬
зета”), орган антивоенного и социалистического движения
“хэймин ундо”),— Нисикава Кодзиро ознакомил участников с ан¬
тивоенными выступлениями Толстого и выразил полную солидар¬
ность с ним. Речь Нисикава была огненной, голос его был подобен
звуку разрывающегося в яростном пламени молодого бамбука...”
(53, с. 15).
Когда толстовский памфлет “Одумайтесь!” появился в лондон¬
ской газете “Times” от 27 июня 1904 года, почти все центральные
газеты и журналы Японии тотчас же откликнулись на него. Спустя
месяц памфлет был переведен с английского на японский и 7 авгус¬
та 1904 года опубликован в газете “Хэймин симбун”. Великий пи¬
сатель, который, по его собственным словам, смотрел на происхо-
50
дящее “снизу, от ста миллионов”, привлек к себе всеобщее внима¬
ние в Японии.
Смелость, с которой он развенчивает защитников войны и их
приспешников, “смелость, с которой он прямо говорит о том, о
чем до него не смели сказать сто тридцать миллионов русских и
сорок пять миллионов японцев, смелость, с которой он прямо пи¬
шет о том, о чем до него никто не отважился писать” (17, с. 562),
восхитила японцев. Толстовский памфлет знаменателен еще и тем,
что в нем картина общества, охваченного войной, отражает со¬
стояние обеих стран — России, и Японии. Своим воззванием
“Одумайтесь!” Толстой обращается к совести миллионов людей по
обеим сторонам фронта. “Толстой-обличитель,— пишет
К.Ломунов,— широко и с полным знанием дела оперировал не
только русским, но и зарубежным материалом. Его обличений
боялись не только русские императоры, но и американский прези¬
дент, немецкий кайзер, японский микадо” (23, с. 51).
Со времени “открытия страны” правящие круги Японии делали
все возможное, чтобы, заимствовав у Запада технику вооружения,
с ее же помощью двинуться на соседние страны Азии, а затем и на
тот же Запад. Толстому была чужда эта Япония, заблудшая, под¬
ражающая всему скверному в Европе. Будущее просвещенной
Японии он видел не на путях империалистического разбоя, не в
возвеличивании “бусидо” - традиции самурайства, а на ниве мир¬
ного труда одаренного народа.
Эти идеи Толстого глубоко созвучны мыслям Окакура Тэнсина,
автора знаменитой “Книги о чае” (1906). Вступая в диалог с зару¬
бежными читателями, Окакура Тэнсин утверждает, что подлинный
ключ к характеру японцев следует искать не в “бусидо”, а в эстети¬
ке мирного чайного обряда (“тядо”).
«Иностранные обыватели называли нас варварами, пока мы
предавались мирному занятию искусством,— говорит Окакура.—
Но с тех пор, как Япония устроила на полях Маньчжурии крова¬
вую бойню невиданного масштаба, они называют ее цивилизован¬
ной страной. В последнее время стали много говорить о “бусидо”,
но почти никто не обращает внимания на “тядо”. “Бусидо” - это
искусство смерти, оно учит наших солдат умирать в ложном во¬
одушевлении. “Тядо” - это искусство жизни. Если цивилизован¬
ность зависит от успеха кровавых войн, мы скорее согласимся
остаться варварами» (51, с. 158).
В пору шовинистического угара Окакура Тэнсин был убежден¬
ным противником войны и возвеличивал не “бусидо”, самурайский
кодекс чести, а мирный обряд “тядо” - путь чистоты и достижения
гармонического единства с окружающим миром. Вступая в спор с
51
иностранными обывателями, отстаивая мирный путь историческо¬
го развития Японии, Окакура Тэнсин, можно сказать, видел в
Толстом своего единомышленника в западном полушарии.
Антивоенная литература Японии развивалась в острой борьбе с
официозной литературой, воспевающей “романтику” войны. Та-
каяма Тёгю, например, упрекает японских писателей за то, что они
слишком долго пребывают в сфере утонченной красоты, тогда как
время требует масштабных произведений, прославляющих нацио¬
нальных военных героев.
Выступая против милитаризации литературы, Котоку Сюсуй
вновь обращается к творчеству Толстого. В статье “Антивоенная
литература” (1900) он утверждает: “Величие Ду Фу и Ли Бо в том,
что они писали о бедствиях войны, желая мира народам (...) Мы
ожидаем от писателей произведений, отвергающих ложь и варвар¬
ство, проникнутых духом Истины, Добра, Красоты и великого со¬
страдания, которые только и могут обессмертить их имена и при¬
нести им мировую славу”. «Нашей литературе сегодня не нужны
сотни “Киплингов”, она ждет не дождется своего Толстого» (17,
с. 251).
Выдающимся памятником японской антивоенной литературы
является стихотворение Ёсано Акико “Не отдавай, любимый,
жизнь свою!”, имеющее подзаголовок “Брату в войсках, ведущих
осаду Порт-Артура” (1904). В разгар русско-японской войны по¬
этесса смело бросила вызов ортодоксальной морали, господ¬
ствующей в Японии в течение столетий:
И что тебе твердыня Порт-Артура?
Пускай падет иль устоит навек.
Купец твой предок, а не воин хмурый -
Не завещал разбойничий набег!
Сам государь нейдет на поле брани,
В бой не ведет нас во главе колонн.
Когда ж и вправду он сердец избранник,
То разве может слепо верить он,
Что доблестно лить кровь людей, как воду,
За жертвой в поле рыскать, как зверью,
И пасть таким велениям в угоду?
Не отдавай, любимый, жизнь свою!
(Пер. В.Н.Марковой)
Это было неслыханной дерзостью - заговорить об император¬
ской особе с такой откровенной прямотой, соотнося его политику
с судьбами людей, вовлеченных в водоворот захватнических войн.
52
Выступая в защиту жизни, японская поэтесса заговорила со
смелостью Толстого, поднявшего голос во имя гуманности, против
братоубийственной войны. Толстой верил, что наступит время,
когда обманутый народ опомнится и скажет своим правителям:
“Да идите вы, безжалостные и безбожные цари, микады, ми¬
нистры, митрополиты, аббаты, генералы, редакторы, аферисты, и
как там вас называют, идите вы под ядра и пули, а мы не хотим и
не пойдем. Оставьте нас в покое пахать, сеять, строить, кормить
вас же, дармоедов” (31, т.36, с. 143).
Ёсано Акико испытывает ту же толстовскую потребность непо¬
средственно говорить с обманутыми людьми, чтобы освободить их
от шовинистического дурмана. В стихотворении Ёсано настолько
очевидны толстовские мотивы, что исследователи проводят пря¬
мые параллели между стихами поэтессы и строками из памфлета
Толстого “Одумайтесь!”.
Толстовские антивоенные традиции продолжают жить и в
творчестве послевоенных японских писателей. И не только япон¬
ских, но и писателей других стран Востока. Потому что антивоен¬
ное наследие Толстого стало сегодня нравственной традицией ми¬
ровой литературы.
* * *
Заключая обозрение восточных связей Толстого, мы приходим
к естественному выводу: воздействие великого писателя на литера¬
туру, шире - культуру стран Востока, может быть сравнимо с ве¬
сенним дождем, обновляющим и оплодотворяющим землю.
Роль и значение литературных контактов и взаимоотношений
определяется в конечном счете творческими результатами этих свя¬
зей - созданием эстетических ценностей, являющихся вкладом в
национальную и мировую литературу. Исследователи восточных
литератур XX века единодушны в том, что творчество таких круп¬
нейших писателей, стоявших у истоков новой литературы, и опре¬
деливших во многом направление ее развития, как Симадзаки То-
сон, Арисима Токэо, Акутагава Рюноскэ в Японии, Лу Синь, Лао
Ше, Мао Дунь в Китае, Премчанд, Мулк Радж Ананд в Индии,
Назым Хикмет в Турции, Селим Колейн в Египте и многие дру¬
гие,— неразрывно связано с освоением творческого наследия вели¬
кого русского писателя. Эта связь прослеживается и в области ли¬
тературы, и в сфере общественной мысли, она наложила свой пло¬
дотворный отпечаток не только на творческий опыт выдающихся
писателей, но и на жизненные судьбы отдельных читателей.
Толстой больше, чем кто-либо из русских писателей, способ¬
ствовал познанию России на Востоке. “Через Толстого мы узнали
53
и полюбили Россию”,— говорит индийский писатель Банарасидас
Чатурведи (33, с. 214). В 1927 году Акутагава Рюноскэ, получив¬
ший одним из первых восточных писателей XX века международ¬
ное признание, написал в предисловии к сборнику переводов его
произведений на русский язык: “Среди всей современной ино¬
странной литературы нет такой, которая оказала бы на японских
писателей и даже скорее на японские читательские слои такое же
влияние, как русская. Даже молодежь, не знакомая с японской
классикой, знает произведения Толстого, Достоевского, Тургенева,
Чехова. Одного этого достаточно, чтобы стало ясно, насколько
нам, японцам, близка Россия... Мое предисловие кратко. Но его
написал японец, который считает ваших Наташу и Соню нашими
сестрами. С этой мыслью и читайте написанное мной” (1, с. 25-26).
Примечательные слова! Такое чувство родственной близости
возможно, конечно, в условиях полной взаимности. И Толстой от¬
ветил Азии своей любовью, глубокой верой в будущее ее народов.
Он включил учение древних мудрецов Востока в мировой поток
нравственных ценностей человечества. В “стопроцентном русском
графе” благодарные читатели Востока чутко улавливают
“востокость” его натуры.
Говорят, что сегодня классики “умирают”. Это правда лишь
отчасти. Действительно, многие писатели, которыми зачитывались
в странах Азии на рубеже веков, теперь представляют преимуще¬
ственно исторический интерес. Но Толстой и сегодня имеет там
своих постоянных читателей. Его авторитет не подвластен време¬
ни. Изменчива политическая конъюнктура, подвижно читатель¬
ское сознание, но постоянна величина художественного наследия
Толстого, ибо оно принадлежит всему человечеству.
ПРИМЕЧАНИЯ
1. Акутагава Рюноскэ. Новелла. Эссе. Миниатюры. М., 1985.
2. Алькаева Л.О. Русская классика в Турции (К вопросу о влиянии русской
литературы на турецких писателей) // Русская классика в странах Востока.
М., 1982.
3. Арабские писатели о русской и советской литературе // Современный
Восток. М., 1958, №9.
4. Бирюкова П. Толстой и Восток // “Новый Восток”, 1924, № 6.
5. Гольденвейзер А.Б. Вблизи Толстого. Т.1. М., 1992.
6. Меренз Джорж. Человек, который познакомил арабов с Россией //
“Литературная газета”, 27 апреля 1946.
7. Драганов П.Д. Гр.Л.Н.Толстой как писатель всемирный и распространение
его произведений в России и за границей. С.-Пб., 1903.
8. Древнекитайская философия. Т. 1. М., 1972.
9. Духовная трагедия Льва Толстого. М., 1995.
54
10. Иванова Г.Д. Из истории русско-японских литературных связей
(Деятельность первых русских ученых в Японии) // “Япония. Ежегодник”.
1982, М., 1933.
11. Из истории литературных связей XIX века. М., 1962.
12. Интервью и беседы с Львом Толстым. Сост. В.Я.Лакшин. М., 1986.
13. Ким Рехо. Русская классика и японская литература. М., 1987.
14. Ким Рехо. Современный японский роман. М., 1977.
15. Кожинов В. Размышления о русской литературе. М., 1991.
16. Конрад Н. Запад и Восток. Статьи. М., 1972.
17. Котоку Сюсуй. Антивоенная литература// “Контекст. 1986”. М., 1987.
18. Купреянов Е.Н., Макогоненко Г.П. Национальное своеобразие русской
литературы. Л., 1976.
19. Литературное наследство. Т. 75. Толстой и зарубежный мир. Книга первая.
М., 1965.
20. Тоже. Книга вторая. М., 1965.
21. Лихачев Д.С. Литература - Реальность - Литература. Л., 1981.
22. Ломунов К.Н. Новые темы в толстоведении // “Яснополянский сборник”.
Тула, 1992.
23. Ломунов К.Н. Лев Толстой в современном мире. М., 1975.
24. Маковицкий Д.П. У Толстого. Яснополянские записки. Литературное
наследство. Т. 90. Книга вторая. М., 1979.
25. Никулин Н.И. Восприятие творчества Л.Н.Толстого в странах Востока.
Доклад на советско-японском симпозиуме по литературоведению. Токио,
1987 (в рукописи).
26. Пушкин А.С. Поли. собр. соч. в 10-ти томах, т.7. М.; Л., 1949.
27. Рачин Е.И. Философские искания Льва Толстого. М., 1993.
28. Ринчен Б. К истории перевода в Монголии // “Мастерство перевода”. Сб-к
статей. М., 1971.
29. Роллан Р. Ответ Азии Толстому // Роллан Р. Собр. соч. т. 14, Л., 1933.
30. Русская классика в странах Востока М., 1982.
31. Толстой Л.Н. Поли. собр. соч. (Юбилейное издание). М., ГИХЛ, 1928-1958.
32. Федоров А.В. Введение в теорию перевода. М., 1958.
33. Челышев Е.П. Лев Толстой и литературы Востока // Л.Н.Толстой и
современность. Сб-к статей и материалов. М., 1981.
34. Шелгунов Н.В. Сочинения. Изд. второе, т. 2. С.-Пб., 1895.
35. Шифман А. Толстой и Восток. Изд. первое. М., 1960.
36. Шифман А. Толстой и Восток. Изд. второе, М., 1971.
37. Японский паломник. Воспоминания Токутоми Рока. Публикация
А.Шифмана //Литературное наследство. Т. 75. Толстой и зарубежный мир.
Книга вторая. М., 1965.
38. Арисима Такэо. Дзэнсю (Поли. собр. соч), т. 12. Токио, 1925.
39. “Бунгаку” (Литература). Токио, 1959, № 5.
40. “Бунгаккай” (Литературный мир). Токио, 1962, № 5.
41. “Васэда бунгаку”. Токио, 1893, №41.
42. “Гакуто”. Токио, 1969, № 2.
43. “Гундзо”. Токио, 1969, № 2.
44. Ито Сэй. Танидзаки Дзюнъитиро-но бунгаку (Творчество Танидзаки
Дзюнъитиро). Токио, 1968.
45. Ким Бен Чол. Хангук Кындэ бонёкмунхакса ёнгу (История переводной
литературы Кореи нового и новейшего времени). Сеул, 1975.
46. Кимура Такэси. Роси Кайсэцу (Комментарий к русскому переводу “Лао-
цзы”). Токио, 1968.
55
47. Китамикадо Дзиро. Торустой-тоно юэн (Состою в родстве с Толстым).
Токио, 1981.
48. “Кокумин-но томо” (“Друзья народа”), т. 18, № 280. Токио, 1896.
49. Ли Гван Су. Чжондзип (Поли. собр. соч.). Т. 16, Сеул, 1963.
50. Нагано Тадаси. Рюкока-но идэороги (Идеология популярных песен).
Киото, 1974.
51. Окакура Тэнсин сю (Окакура Тэнсин. Избранное). Токио. 1970.
52. Оота Сабуро. Хонъяку бунгаку (Переводная литература). Токио, 1959.
53. Сирё. Киндай нихон си (Материалы по новой истории Японии), т. 1.
Токио. 1953.
54. Таяма Катай. Токио-но сандзюнэн (30 лет в Токио). Токио, 1917.
55. Хан Сик. О вечном в творчестве Толстого // “Тонъа ильбо”. Сеул, 1935, 20
ноября.
56. Хонъяку-то гояку-но мондай (Проблемы художественного перевода).
Токио, 1970.
57. Хоккё Кадзухико. Сэнсо-то хэйва-но сюппан-ни ёсэтэ (К выходу “Войны и
мира” в новом японском переводе) // “Кумамото нити-нити симбун”, 1979,
25 июня.
56
Л.Л. Г ромковская
ЛЕВ ТОЛСТОЙ И ТОКУТОМИ РОКА
(К проблеме литературного влияния)
Одна из самых впечатляющих страниц обширной летописи рус¬
ско-японских литературных связей бесспорно принадлежит ис¬
тории взаимоотношений Л.Толстого и Токутоми Рока (1868-1926).
Едва прикоснувшись к творениям Толстого, Рока стал пылким
почитателем таланта “яснополянского старца”, а затем и его пре¬
данным последователем. Вся жизнь Рока прошла под знаком вер¬
ности Учителю, в этом убеждает и материал его произведений и
факты биографии.
Неудивительно, что эта тема, уже давно привлекавшая внима¬
ние исследователей, в значительной мере разработана (1). Неуди¬
вительно и то, что она до сих пор не исчерпана — многогранность,
а точнее, безграничность гения и личности Л.Толстого делает ее
принципиально неисчерпаемой.
* * *
Фактически канва истории взаимоотношений Токутоми Рока и
Л.Толстого достаточно хорошо известна, поэтому мы лишь бегло
напомним ее основные вехи (2).
В 1890 г. Токутоми, тогда скромный двадцатидвухлетний со¬
трудник издательства “Минъюся”, опубликовал статью “Звезда
русской литературы граф Толстой”. Автор публикации не знал в
то время ни единой строки Толстого, статья была всего лишь пере¬
сказом очерка из американского журнала. Почин, однако, был
сделан, и одним из важных последствий было пробуждение у Рока
глубокого интереса к творчеству русского писателя. Он прини¬
мается разыскивать его сочинения в английских переводах, и уже
через два-три года начитанность Рока такова, что он отваживается
взять заказ на книгу о Толстом — в 1893 году “Минъюся” пред¬
приняло выпуск серии литературных портретов “Двенадцать вели¬
ких писателей”(3).
57
Книга, вышедшая в 1897 г., обнаружила в авторе уже незауряд¬
ного по тем временам знатока произведений Л.Толстого. Задуман¬
ная как биографическая работа Рока, тем не менее, содержала в се¬
бе попытку аналитического рассмотрения творчества Толстого и
путей развития русской литературы.
Этот труд открыл собой “эру Толстого” в Японии, принеся ав¬
тору заслуженную известность, впрочем, пока не вышедшую за
пределы узкого круга литературной элиты.
Подлинный дебют Токутоми Рока состоялся тремя годами поз¬
же, когда увидел свет его роман “Лучше не жить” (’’Кукушка”),
ставший литературной сенсацией и долгие годы удерживавший
звание бестселлера. Роман перекочевал на театральные подмостки
и в кино, где ему также сопутствовал успех; по нему, переведенно¬
му в течение первого десятилетия XX века на многие европейские
языки, судили о японской литературе тех лет.
Период творческого взлета, ознаменованный созданием ше¬
девров, на которых воспитывалось не одно поколение японцев —
книг “Природа и человек” (1900) и “Летопись воспоминаний”
(1901), — завершился психологическим кризисом писателя. Пере¬
жив его, Рока ощутил непреодолимую потребность обращения к
религии. Еще в ранней молодости он вступил в лоно христианства,
но крещение было скорее формальным актом, увенчавшим его
юношеские мечтания, ибо никаких следов религиозного рвения в
жизни Рока в те годы не обнаруживается. Религиозные искания,
связанные с духовным возрождением, побудили Токутоми Рока со¬
вершить паломничество к святым местам — в Иерусалим, а затем к
“величайшему пророку современности”, как он называл Толстого.
Визиту в Ясную Поляну предшествовал обмен письмами с
Л.Толстым (4). Вместе с письмом Рока послал в Ясную Поляну
свою давнишнюю книгу о Толстом и роман “Намико” — так в ан¬
глийском переводе звучало название “Лучше не жить”. Толстой
прочитал “Намико” и отозвался о произведении Рока доброжела¬
тельно (5).
17 июня 1906 г. Рока вошел в гостеприимно открытые ворота
яснополянской усадьбы. Он ощущал себя посланцем доброй воли,
которого мыслящая Япония направила к Толстому сразу же после
окончания кровопролитной войны. Менее всего он помышлял о
литературном ученичестве, его обуревали сомнения нравственного
порядка, разрешить которые, как он надеялся, могло общение с
Толстым.
Пять дней в Ясной Поляне, наполненные содержательными бе¬
седами со Львом Николаевичем, стали поворотным моментом в
жизни японского паломника. По примеру своего Учителя он пере¬
58
селился в деревню близ Токио, где оставался до конца дней, пыта¬
ясь осуществить идеал, завещанный Толстым — жить крестьян¬
ским трудом. Вслед за Толстым Рока поднялся до открытого про¬
теста против правительства публично, и в печати, выразив возму¬
щение несправедливостью смертного приговора двенадцати со¬
циалистам, привлеченным к суду по так называемому “делу Ко-
току” (6).
После поездки в Россию личные контакты с Толстым не только
не оживились, как можно было бы ожидать, но напротив, почти
прекратились, если не считать двух-трех писем Рока, содержание
которых в общем не вышло за рамки этикета (7). Но это вовсе не
означало, что Рока охладел к своему кумиру, как иногда истолко¬
вывают эту ситуацию, — в последующие годы он размышляет над
уроками Толстого, претворяет в жизнь его заветы. (8) Испытывая
порой сомнения в правильности избранного пути, он, однако, не
свернул с этого пути, это удостоверено событиями его жизни и,
что, может быть, более значимо, тенденциями творчества. Не раз
Рока обращался к памятной для него поездке в своих книгах
(’’Записки паломника”, “Новая весна”), отголоски творческого
контакта с Толстым ощутимы в произведениях “Бормотание зем¬
ляного червячка”, “В тени смерти”, “Фудзи”.
Прежде чем заняться непосредственным рассмотрением сочине¬
ний Рока с тем, чтобы выявить в них следы толстовского влияния,
заметим, что мы далеки от мысли абсолютизировать это влияние,
приписывать особую предрасположенность натуры Рока к духов¬
ному наставничеству Толстого, ибо именно эта предрасположен¬
ность, чертами которой были неустанный поиск Истины и нрав¬
ственный максимализм, послужила основой той редкостной вос¬
приимчивости видения мира и художнических идей Толстого, ка¬
кую мы наблюдаем у японского писателя. Рока словно ощущает,
как счастливо и оптимально найдено и выражено Толстым то, что
перечувствовано им самим. Немаловажно, что и Толстой как бы
шел ему навстречу, стремясь постигнуть суть этических доктрин
Дальнего Востока, миросозерцания буддизма, религиозных воз¬
зрений японцев. Свидетельства близости собственных взглядов
Толстого к некоторым догматам этих учений столь очевидны, что
это дало основания А.М.Горькому (не без раздражения!) назвать
его “восточным философом” (9).
Неоднозначность феномена литературного влияния, зыбкость
этого понятия обуславливает широкий диапазон его видов и форм.
Но даже при столь свободных пределах термин “влияние” иногда
кажется слишком определенным, а потому неприемлемым: “Связь
распутинской прозы с русской классикой ощущается непроизв
59
о л ь н о, параллели напрашиваются сами. Это не та внешняя связь
и формальные сопоставления, которые принято называть заим¬
ствованием или влиянием и доказывать прямыми сопоставлениями
образов, сцен и словесных оборотов. Это просто кровнаяродс
твенность, которая вырастает при проникновении художников
разных масштабов, веков и индивидуальностей к одним глубин¬
ным источникам” (Разрядка моя. —Л.Г.) (9а).
Как мы видим, “прямые сопоставления” при всей их доказа¬
тельности, а скорее, именно в силу этой доказательности, самооче¬
видности, наименее интересны для исследователя. Иногда они и
менее существенны, чем тонкие сцепления причин и следствий и
размытые, но бесспорно существующие связи. “Не столь важно,
что гуманисты XV и XVI столетий использовали ту или иную де¬
таль или даже заимствовали целый ряд образов у Горация, важно
то, что у Горация они воспринимали — более чем у какого-либо
иного поэта — стиль одической лирики и учились видеть реальный
мир” (96).
В произведениях Рока можно обнаружить все многообразие ви¬
дов литературного влияния — от явного заимствования идей, сю¬
жетов, образов, сцен до едва уловимых черт подобия, когда почти
невозможно разграничить следы контактного влияния и типологи¬
ческие схождения.
Если один художник, интуитивно или осознанно, постигает са¬
мые основы творческой манеры другого, то бывает, что они бук¬
вально “переплавляются” в его собственный подход к материалу и
стиль.
Следуя хронологическому принципу, начнем с первого из худо¬
жественных произведений Токутоми, романа “Лучше не жить”
(10). Стало хрестоматийным называть Намико, героиню романа,
“японской Анной Карениной”. Нам кажется, однако, что сопо¬
ставление этих двух произведений правомерно лишь в том смысле,
что так же, как история Анны Карениной повлекла за собой пове¬
ствование обо всей пореформенной России, судьба Намико высве¬
тила вековые пласты японского уклада и современные его сдвиги.
(Забегая вперед, скажем, что, на наш взгляд, больше оснований го¬
ворить о сходстве Анны и Садако — героини романа “Куросио”).
Немаловажно, думается, что уже первый роман Токутоми, вы¬
делявшийся своим новаторским характером в литературном пото¬
ке эпохи, соответствовал толстовским представлениям о смысле и
назначении искусства. Известно, что размышляя над задачами ли¬
тературы, Л.Толстой неизменно высказывался за ее “полезность”.
Оттенки этого требования менялись, но в наиболее общем виде оно
включало в себя три условия: новизна содержания, яркая форма
60
произведения (’’как принято у нас называть, талант”) и заинтере¬
сованное отношение автора к теме повествования.
Если новизна содержания состоит в том, что автор поднимает
тему впервые, либо разрабатывает ее под принципиально иным уг¬
лом зрения, то этому условию как нельзя лучше отвечал роман То-
кутоми. Никто из японских писателей до него не создал произведе¬
ния, в котором бы так масштабно, исторически достоверно отра¬
зились важнейшие события эпохи, а узловые проблемы времени
получили новое освещение.
В центре повествования — женская судьба, но содержание ро¬
мана вышло далеко за рамки семейной темы, проблемы женского
бесправия. Положение женщины было важным симптомом состоя¬
ния общества, одной из самых больных его проблем, но, совер¬
шенно очевидно, задачей, не имеющей самостоятельного решения.
И все узлы романа, точно так же, как и в жизни страны, стянуты на
противоборстве нового со старым, европеизации со стремлением
сохранить национальные устои, живого человеческого чувства с
традицией, “гнетом мертвых”.
Художественная завершенность романа — второе условие “по¬
лезности” литературного произведения по Толстому — удостове¬
рена небывалым успехом у современников и, что более ценно, вре¬
менем. Как уже было упомянуто, роман “Лучше не жить” оставал¬
ся в числе наиболее читаемых произведений не один десяток лет.
И, наконец, авторская заинтересованность, “горячее отношение
к предмету”. Тема женского бесправия взывала к душе Рока не
только потому, что была тогда в высшей степени актуальной, но и
в силу его личного пристрастия. В семье, где он рос, сохранялся
конфуцианский домострой с его отношением к женщине как к су¬
ществу низшего порядка, сам Рок всю жизнь пытался избавиться
от собственной деспотичности, от взгляда на жену как на бесправ¬
ное создание, но то и дело срывался, всякий раз сожалея, что не
умел обуздать себя.
Попутно заметим, что, подобно Толстому, Рока постоянно ис¬
пытывал недовольство собой, неудовлетворенность результатами
своего труда. Так, в предисловии к юбилейному 100-му (!) изданию
“Лучше не жить”, которое состоялось уже через десять лет после
первой публикации романа, автор сетовал на то, что, давно не пе¬
речитывая книгу, он теперь обнаружил в ней “массу огрехов”:
«Это незрелое младенческое произведение... Недостаткам нет чис¬
ла. Получив предложение издать ее в сотый раз, я взялся перечиты¬
вать с единственной мыслью: “Что же тут можно исправить”, но
увидел только промахи”. Невольно приходит на память другая са-
морецензия: свой рассказ “Поликушка” Лев Толстой назвал бол¬
61
товней “на первую попавшуюся тему человека, который владеет
пером”. А узнав о предстоящем переводе на японский язык “Анны
Карениной”, великий писатель встревожился, полагая, что роман
“покажется скучным японской публике вследствие тех больших не¬
достатков, которыми он переполнен...».
В 1901 году увидел свет роман Рока “Летопись воспоминаний”,
в котором выведен “герой своего времени” — юноша эпохи
Мэйдзи. У нас принято сопоставлять “Летопись воспоминаний” с
трилогией “Детство”, “Отрочество” и “Юность”. Однако японские
исследователи высказывают мнение о том, что “Летопись воспо¬
минаний” написана под впечатлением “Давида Копперфильда”.
Ни та, ни другая точка зрения не аргументирована сколько-нибудь
серьезно, но “японская” версия кажется более предпочтительной.
Видимо, сопоставимость “Летописи” и толстовской трилогии ока¬
зывается возможной именно потому, что оба произведения тяго¬
теют к одному источнику — роману Диккенса. Дело в том, что и
Л.Толстой, и Рока, работая каждый над своей книгой, читали и пе¬
речитывали “Давида Копперфильда”, оба писателя признавались в
том, что эта книга произвела на них сильное впечатление.
В романе”Куросио” (1902) многое заставляет вспомнить Толс¬
того. Уже в самом замысле многоплановой эпопеи — несомненное
влияние “Войны и мира”, но более всего следует говорить о реми¬
нисценциях из “Анны Карениной” и в первую очередь — о чертах,
роднящих Садако с Анной. В романе “Куросио” у Токутоми Рока
как обычно ярко прозвучала “женская тема”. История графини
Китагава Садако — подлинный “роман в романе”, хотя эта линия
и остается побочной.
Садако происходила из родовитой, но впавшей в бедность
семьи. Она получила домашнее образование — мать передала ей
все свои знания и умения, обучив истории и литературе, игре на
кото и каллиграфии. Но главным было воспитание чувства долга.
Графу Китагава Садако принесла в приданое свою изысканную
красоту, воспитанность, основанную на представлениях о женской
скромности, и шкатулку, где среди многих фамильных реликвий
хранился кинжал в черных лакированных ножнах. Все это — ред¬
кая красота, кротость, лучшая из женских добродетелей и кинжал
проложили ей путь к трагическому концу: не вынеся издевательств
мужа, Садако покончила с собой.
Даже самый беглый взгляд позволяет уловить черты сходства в
прорисовке образов Анны и Садако: обе они обладают редкостной
красотой, и та и другая замужем за богатым сановником, и та и
другая приходят к трагическому финалу, правда каждая проходит
свой собственный крестный путь. Это понятно, любые схождения
62
здесь были бы более чем неуместны: женская судьба, похожая на
судьбу Анны, в условиях Японии была невозможна. Любопытно,
что у Садако есть беспутный брат, о котором мы знаем немного,
но уже самый этот факт заставляет думать об аналогии с легко¬
мысленным Стивой Облонским. Есть среди приятельниц Садако
своеобразная “Бетси Тверская” и т.п. Но кроме совпадений такого
рода, немало сцен в “Куросио” вынуждают вспомнить Толстого.
Так, например, описание напряженного ожидания графа Китагава,
опаздывающего на похороны Садако, вызывает ассоциации со
сценой в церкви во время свадьбы Левина и Кити, когда среди
собравшихся нарастает недоумение по поводу необъяснимого от¬
сутствия жениха.
Остановимся подробнее на сцене гибели обеих героинь. У Толс¬
того читаем: “Она хотела упасть под поравнявшийся с ней середи¬
ною первый вагон. Но красный мешочек, который она стала сни¬
мать с руки, задержал ее, и было уже поздно: середина миновала ее.
Надо было ждать следующего вагона. Чувство, подобное тому, ко¬
торое она испытывала, когда, купаясь, готовилась войти в воду,
охватило ее, и она перекрестилась. Первичный жест крестного
знамения вызвал в душе ее целый ряд девичьих и детских воспоми¬
наний, и вдруг мрак, покрывавший для нее все, разорвался, и
жизнь предстала ей на мгновение со всеми светлыми прошедшими
радостями. Но она не спускала глаз с колес подходящего второго
вагона. И ровно в ту минуту, как середина между колесами порав¬
нялась с нею, она откинула красный мешочек и, вжав в плечи го¬
лову, упала под вагон на руки и легким движением, как бы гото¬
вясь тотчас же встать, опустилась на колена”.
В описании самоубийства Садако — явное отталкивание от
толстовского текста. Если у Толстого “жизнь предстала ей на
мгновение со всеми светлыми прошедшими радостям и’’, то
перед мысленным взором Садако пронеслась вся ее
“безрадостная жизнь”; если Анна пытается сброситьс ру¬
ки мешающий ей красный мешочек, то Садако “обмотала чет¬
ки вокруг кисти”; если Анна опустилась на колени “легкими
движениями”, то Садако, закутав колени накидкой, “всей тя¬
жестью упала на острие кинжала”.
Разумеется, подобные параллели не могут не навести на мысль
о том, что Рока — великолепный знаток Толстого. Убедительное
подтверждение этой мысли мы находим в книге “Записки палом¬
ника”, написанной после путешествия по Ближнему Востоку и Рос¬
сии. Глава книги “Пять дней в Ясной Поляне” рассказывает о
встрече с Толстым. Интересно проследить, как Рока воспринимает
яснополянскую жизнь. Он чувствует себя так, словно попал в хо¬
63
рошо знакомое место — в окружающей природе и людях он от¬
крывает истоки литературных ситуаций и образов. Знакомство с
Андреем Львовичем дает ему основания предположить, что
“Андрей мог бы послужить прототипом Николая Ростова”, пре¬
старелая няня напоминает ему Наталью Савишну из трилогии
“Детство”, “Отрочество” и “Юность”. Толстой и Рока отправля¬
ются купаться на реку Воронка и японский гость отмечает: «О Во¬
ронке упоминается в романе “Анна Каренина”. Я думаю, что это
название взято отсюда...» Узнав, что Толстой, вернувшись с про¬
гулки, обычно спит, Рока припоминает: “Старый князь Болкон¬
ский говорил, что сон перед обедом — золотой”. Вот гость при¬
глашен принять участие в сенокосе и — «все это напомнило ему
сцену сенокоса в романе “Анна Каренина”». Наблюдая Толстого,
он приходит к выводу о том, что привычки старшего брата Левина
“были на самом деле привычками самого Толстого”. (О том, что
Рока превосходно ориентируется в русской литературе, говорит и
его замечание: «Пейзаж напомнил мне “Записки охотника”») (11).
В Ясной Поляне сбываются многие предчувствия Рока, но глав¬
ное, он получает тот необходимый импульс, ради которого, озабо¬
ченный поисками собственного пути, японский писатель предпри¬
нял свое паломничество. Трудно даже просто перечислить, что бы¬
ло переговорено в беседах с Толстым и другими обитателями Яс¬
ной Поляны. Важно признание Рока: “Каждая минута моего пре¬
бывания здесь драгоценна”; это означает, что он занят напря¬
женной духовной работой. Рока остро ощущает неповторимость
ситуации, ее исключительность и непреходящую ценность:
“Сегодня в последний раз я увижу Толстого, который, гуляя в этом
лесу, говорит с Богом и размышляет о человеке. Завтра мне при¬
дется с ним расстаться, нас разделят моря и горы, и он останется
только в воспоминании. При этой мысли каждый шаг, прибли¬
жавший к этому мгновению, вызывал во мне щемящее чувство
утраты” (12).
Накануне отъезда Рока сказал Толстому: “Если бы я следовал
своему желанию, то навсегда остался бы в этом доме. Однако я не
могу не ехать. Я должен решить свои задачи и приложить к этому
все силы. Я должен выполнить до конца свой долг. До сих пор я
только мечтал, но не жил по-настоящему, а теперь, возвратившись
домой, я начну деятельную жизнь”.
Уже через две недели после возвращения из России Рока при¬
ступает к осуществлению первого шага на новом пути — учрежда¬
ет свой собственный ежемесячный журнал (13). В первом его вы¬
пуске помещен памфлет Рока “Горечь победы”, основой которого
послужила публичная речь, произнесенная им в Первой высшей
64
нормальной школе. Это было привилегированное учебное заведе¬
ние, выпускники которого, как правило, продолжали образование
в Императорском университете. Выступление в подобной аудито¬
рии с проповедью ненасилия, при условии всеобщего опьянения
триумфом победы в недавней войне с Россией, можно квалифици¬
ровать как поступок, граничащий с героизмом. В памфлете, как и в
выступлении, Рока разрабатывает на понятном и близком аудито¬
рии японском материале толстовский тезис: “И лавровый венок
по-прежнему есть в то же время и терновый венок для народа-
победителя. Мы, русские, в войне с Японией потеряли очень мно¬
го... Но разве японцы приобрели благо и свободу? Увеличилась ли
сумма счастья в Японии после ее победы? ... Ошибка состоит в до¬
стижении цели — насилием”.
Претворяется в жизнь и наказ Толстого о переселении в сельс¬
кую местность с тем, чтобы заняться крестьянским трудом. Уже в
феврале 1907 г. Рока официально становится крестьянином сло¬
боды Касуя деревни Титосэ в пригороде Токио. Попытки Рока
осуществить этот завет Толстого нельзя назвать успешным, однако
его стремление следовать путем, указанным Учителем, не вызывает
сомнения.
Яркое свидетельство верности Учителю — памфлет Рока “О
бунте”, венчающий собой ряд мер, предпринятых им в защиту со-
циалистов-анархистов, привлеченных к суду по обвинению в
“оскорблении трона” и приговоренных к смертной казни (14). По¬
разительно, что Рока буквально повторяет Толстого в своей реак¬
ции на трагические события. Толстой писал Александру III, прося
помиловать убийц его отца: “Что такое революционеры? Это лю¬
ди, к[оторые] ненавидят существующий] порядок вещей, находят
его дурным, и имеют в виду основы для будущего порядка вещей,
к[оторый] будет лучше... Есть только один идеал, который можно
противопоставить им: тот, из которого они исходят, не понимая
его и кощунствуя над ним,— тот, к[оторый] включает их идеал,
идеал любви, прощения и воздаяния добра за зло” (14-а).
Обращение Рока к императору Муцухито с просьбой о помило¬
вании осужденных опоздало, т.к., по его собственному выражению,
смертная казнь совершилась “с таким проворством, что не хватило
бы времени заткнуть уши от удара грома”. В памфлете, написан¬
ном после казни, Рока, отмежевываясь от идеологии анархизма (”я
испытываю отвращение к пролитию крови”), пишет, что казнен¬
ные “мечтали о новом мире, в котором люди будут свободны и
равноправны; они готовы были посвятить свою жизнь благу чело¬
вечества... Кем бы они ни были в глазах закона — перед небом они
не мятежные вассалы, не разбойники, а патриоты и люди долга. И
65
вот они мертвы. Их смерть — это их победа. Это звучит парадок¬
сально, но то, что они потерпели поражение перед чуждым им за¬
коном, стало их победой. Умерев, они остались жить. Двенадцать
анархистов мертвы, но посеяны семена, которые взойдут несчет¬
ным числом новых анархистов. Они с достоинством приняли му¬
ченическую смерть”.
Новое сочинение Рока “Бормотание земляного червячка” по¬
явилось только в 1913 году. Эта книга, некоторый предваритель¬
ный итог деревенской жизни, считается вершиной творчества Рока
— поэта природы. Концепция Токутоми Рока не выходит за рамки
японской художественной традиции, основополагающей чертой
которой было отрицание иерархии в мире растений и животных.
Скрытая красота самой жизни делает желанным объектом ис¬
кусства травинку, насекомое, неброский цветок и даже земляного
червя. И у Толстого природа выступает во всей своей неприкра¬
шенное™, истинности живого существования. Великий художник
внимателен и к сухому стеблю, и к прелому листу, и к непоэти¬
ческому лопуху. Общность взгляда на природу была, по-видимому,
одной из тех изначальных предпосылок, которые облегчили для
Рока усвоение других уроков Толстого.
Итоги, которые подводит Рока в “Бормотании земляного чер¬
вячка”, не всегда радостны. Прежде всего это касается самого ав¬
тора, поскольку желанная цель — жить крестьянским трудом — не
достигнута. Называя себя “эстетствующим мужичком”, Рока полон
самоиронии в автопортрете: «Он очень доволен, если настоящий
крестьянин, проходя мимо, увидит, как он несет на плече бочку с
удобрением. Он очень горд, если хозяйка крестьянского дома по¬
хвалит его: “Вот вы как наловчились!”.
А еще больше важничает он, если разряженные господа и дамы,
приехав из города, застанут его в разгаре работы. Кое-кто из сто¬
личных гостей, изредка посещающих его, наверное, думают, видя в
его облике усердного крестьянина: “Он действительно поднаторел
в этом деле!”. Но деревенские жители уже разглядели его истинный
облик».
Горькую иронию вызывает беспросветная косность, мерзость
жизни соседей-крестьян. Так, в рассказе с выразительным названи¬
ем “Гнойник” речь идет о большой семье, где едва ли не каждый
отмечен печатью вырождения. Пьянство и разврат родителей при¬
водят к рождению неполноценных детей — слепых, немых, слабо¬
умных. Нечистоплотность, лень, всевозможные пороки гнездятся в
этом человеческом муравейнике.
Ироническая тональность, в которой Рока рассказывает о без¬
ропотных непротивленцах, таких, как слабоумный Хиса
66
(“Гнойник”) или жалкий в своем бессилии герой рассказа “Двести
иен”, наводит на мысль о ревизии некоторых толстовских запове¬
дей. Рока кажется близким к тому, чтобы впрямую отвергнуть
идею непротивления. Но даже если это наблюдение справедливо,
то его значимость не идет в сравнение с тем, как выразительно де¬
монстрирует Рока верность Толстому в знаменитом эссе
“Земледелие”. Знаменательна уже сама тема земли, есть в произве¬
дении и прямое цитирование Толстого: “сила России — это сила
земледельцев”, есть и перифраза толстовского “покорения земли
мотыгой”: “И когда Лондон и Париж, Берлин, Нью-Йорк и Токио
станут пристанищем лисиц и зайцев, когда мир приблизится к
своему концу, — и тогда, я думаю, мотыга земледельца,
вздымаемая в плодородных равнинах Сахары, блеснет в лучах ве¬
чернего солнца” (15).
Книга “В тени смерти” (1917), сочинение, отразившее тяжелую
душевную депрессию автора, также вызывает ассоциации с духов¬
ными исканиями Толстого. Само выражение “в тени смерти” заим¬
ствовано из Библии: “Лицо мое побагровело от плача, и на веждах
моих тень смерти...”; “Человек полагает предел тьме и тщательно
разыскивает камень во мраке и тени смертной”. По форме книга —
дорожный дневник с описанием семейного путешествия. Досто¬
примечательности, памятные места... Но истинный смысл книги
раскрывался в заключении: “Бродивший в тени смерти, чтобы уло¬
вить ее, я был отброшен на стезю жизни. Во чреве кита Иона дол¬
жен был отправиться в Ниневию. Я бежал, пытаясь скрыться, но во
вселенной нет места, куда бы можно было спастись бегством. Я хо¬
тел умереть, но пока не заслужил смерти”. Известно, что легенда
об Ионе была одной из любимых Толстым, он, например, приво¬
дил ее в книге “В чем моя вера”: “Иона пророк хочет быть правед¬
ным и удаляется от развращенных людей, он брезгает развращен¬
ными ниневитянами и убегает от них. Но Бог показывает ему, что
он, пророк, только затем и нужен, чтобы сообщить заблудшим лю¬
дям свое знание истины. Как ни убегает Иона от своего назначе¬
ния, Бог приводит его через кита к ниневитянам и делается то, чего
хочет Бог, т.е. ниневитяне принимают через Иону учение Бога и
жизнь их делается лучше”.
В настойчивом обращении к библейским сюжетам и образам
можно увидеть начало осознания Рока своей мессианской роли.
Это становится очевидным в последующих его произведениях.
В “Новой весне” (1918), как полагают, Рока провозгласил
“отказ” от Толстого. По крайней мере такова общепринятая ин¬
терпретация слов: “Я покинул Толстого... Для меня это то же, что
покинуть отца. Но покинуть отца, покинуть Толстого — для меня
67
означает покинуть самого себя”. Это заявление истолковывают
как отказ от идей Толстого и его художественных принципов.
(Однако “покинул” и “отказался” — не синонимы. Рока, как мы
знаем, расставаясь с Толстым, понимал, что эта разлука — навсег¬
да.) Уже само содержание “Новой весны” ставит под сомнение
правильность подобной интерпретации. Эта книга — одно из са¬
мых замечательных сочинений Рока, представляет собой сборник
эссе и мемуаров. Обращение к теме весны — знаменательно, это,
конечно, не столько время года, сколько символ обновления, нача¬
ла новой жизни, возрождения. И в этой новой жизни Рока оказы¬
вается вновь близок Толстому, писавшему: “Разговор о боже¬
ственном навел меня на великую, громадную мысль, осуществле¬
нию которой я чувствую себя способным посвятить жизнь. Мысль
эта — основание новой религии... религии Христа, но очищенной
от веры и таинственности”. Но религиозная окрашенность харак¬
терна и для “Новой весны”. Рока описывает охватывающее его по
времени экстатическое состояние, ему грезятся райские видения,
себя и жену он видит Адамом и Евой. Закончив трудиться над
“Новой весной”, Рока отметил в дневнике: “Эта вещь написана по
воле божьей” (16). Он убежден в том, что начало новой жизни ему
предписано свыше, точно так же, как перстом божьим ему указано
объехать мир, ибо “в доме отца моего обителей много”. Эти слова
из Библии Рока процитировал в начале книги “Из Японии в Япо¬
нию” (1921). Двухтомник “Восток” и “Запад”— не столько до¬
рожный дневник, сколько летопись жизни “божественной пары”,
супругов Токутоми, совершающих кругосветное путешествие. Рока
полагал, что это его сочинение войдет в состав Священного писа¬
ния. Он установил для себя новое летоисчисление и год начала пу¬
тешествия — 1919-й — стал “первым годом новой эры”. Но сквозь
пелену религиозного тумана все же пробивается прежний Рока — в
живости наблюдений, в нетерпимости к злу, что вновь говорит о
его верности Толстому. Несмотря на то, что Рока видит себя мес¬
сией и занят по преимуществу этим, он все же находит в себе до¬
статочно гражданственности, чтобы обратиться с письмом, от¬
правленным из Иерусалима в лондонскую “Таймс”, к участникам
Парижской мирной конференции — Ллойд Джорджу, Вильсону,
Сайондзи. В письме содержался призыв к полному отказу от войн,
к упразднению торговых барьеров, препятствующих свободному
общению людей, к коренной реформе денежного обращения в ка¬
честве меры по осуществлению всеобщего братства... Миролюби¬
вый призыв Рока был обращен к тем, кто собрался для дележа во¬
енной добычи и, разумеется, не имел никаких последствий.
68
Объективно следуя завету Толстого: “Я думаю, что самое важ¬
ное и полезное людям, что может написать человек, это то, чтобы
рассказать им правдиво пережитое, передуманное, перечувство¬
ванное им”, — Рока романом “Глаза черные и глаза карие” (1914)
начал линию исповедальной автобиографической прозы, линию,
которая завершилась неоконченным романом “Фудзи”, работу над
которым прервала смерть писателя. Толстой когда-то говорил ему:
“Меня хвалили за мои старые произведения, но теперь я вижу, что
это только клочки бумаги...”. Рока незадолго до смерти вторит
Учителю: «Произведения, которые я писал в ранний период, были
до такой степени банальны, что я сам смирился с мнением критики,
называвшей меня “Здравомыслящим писателем”, в “Фудзи” же я
вывел себя насколько возможно, неприглаженным, “неприче¬
санным”».
Тема, вынесенная нами в название, необъятна. Творческие связи
Рока и Толстого, в отличие от их личных контактов, еще только
начали изучаться. Будущее, по нашему мнению, сулит как новые
открытия, так и опровержения того, что сегодня кажется бесспор¬
ным. Но неколебимо бесспорным останется убеждение в необхо¬
димости интенсивного поиска — забвение или замалчивание рус¬
ско-японских литературных связей наносит урон обеим литерату¬
рам.
ПРИМЕЧАНИЯ
1. Среди работ на эту тему следует отметить книгу А.И.Шифмана “Лев Толстой и
Восток” (М., 1960) и статьи Н.И.Конрада “Токутоми Рока” и “Толстой в
Японии” // Конрад Н.И. Японская литература. — М., 1974.
2. Отошлем читателя к упомянутым работам А.И.Шифмана и Н.И.Конрада, а
также к нашей книге “Токутоми Рока. Отшельник из Касуя” (М., 1983).
Фактически материал из нее по необходимости использован в данной статье.
3. Кроме Л.Толстого, в “Двенадцать великих” были включены В. Гюго,
Вордсворт, Эмерсон, Маколей, Карлейль, Гёте, Такидзава Бакин, Рай Санъё,
Араи Хакусэки и Тикамацу Мондзаэмон, Огю Сорай.
4. Письмо Толстого, написанное с запозданием, не застало адресата в Японии, он
был уже на пути в Иерусалим. Содержание этого письма Рока узнал в Ясной
Поляне, где ему показали копию.
5. Толстой сказал: “Из романа Токутоми я получил представление о жизни
высших японских сословий, о самураях, о военном духе...”.
6. По примеру русских народовольцев, убивших Александра II, японские
анархисты готовили покушение на императора. В заговоре участвовали четыре
человека, однако на скамье подсудимых оказалось двадцать шесть
социалистов, привлеченных по принципу “и они могли быть причастными”.
Это была мера, направленная на то, чтобы обезглавить нараставшее
социалистическое движение — среди привлеченных был Котоку, лидер партии
Хэймин. “Дело об оскорблении трона” породило большую литературу и в
69
Японии, и у нас. См. книгу Г.Д.Ивановой “Дело об оскорблении трона” (М.,
1972).
7. Рока писал сразу же по возвращении домой: «Здесь я уже нашел ваши книги
“Конец века”, “Единое на потребу”, “Великий грех”, которые вы мне прислали
через г.Черткова. Я тотчас же стал их читать и был счастлив почувствовать,
что во всех существенных вопросах я согласен с вами». Известно также письмо
Рока, написанное Софье Андреевне после смерти Л.Н.Толстого.
8. Распространенное мнение о том, что Рока под конец жизни отошел от
Толстого, нам кажется недоказательным.
9. А.М.Горький писал: “Не люблю я... восточного философа Льва Толстого — не
люблю” (Письмо А.М.Горького к неустановленному лицу // Достоевский.
Материалы и исследования. Вып. 5. Л., 1983).
9а. Старикова Е. Жить и помнить // Новый мир, 1971, №11, с. 243.
96. Голинищев-Кутузов И.Н. Романские литературы. — М., 1975, с. 134.
10. Мы выбрали из вещей Рока, во-первых, те, которые традиционно связаны с
творчеством Толстого, а во-вторых, произведения позднего периода, которые
принято считать свободными от воздействия русского писателя. А.И.Шифман
пишет: “Под конец жизни Токутоми отошел от религиозно нравственной
доктрины Толстого, о чем свидетельствуют его поздние романы, трактаты и
статьи” (Литературное наследство, т. 75, кн. 2. М., 1965, с. 168).
11. Токутоми Рока перевел с английского несколько произведений русской
классики. Так, в частности, он был первым переводчиком рассказа
И.С.Тургенева “Бирюк”.
12. Рока называл реку Воронку своим “новым Иорданом”, имея в виду, что в
Ясной Поляне он обрел новую веру.
13. Журналу “Кокутё” суждена была недолгая жизнь, он вышел всего в двух
номерах.
14. О действиях Рока в связи с “делом Котоку” см.: Громковская Л.Л. Токутоми
Рока. Отшельник из Касуя. М., 1983, с. 137-144.
14а. Толстой Л.Н. Поли. собр. соч. (Юбилейное издание). М., ГИХЛ. 1928-1958. Т.
63, с. 52.
15. Толстой в беседе с Рока сказал: “Единственное допустимое покорение — это
покорение земли мотыгой”.
16. Любопытная деталь — на письменном столе Рока в его кабинете в Касуя
стояла небольшая картина с изображением русской деревеньки и портрет
Л.Н. Толстого.
70
Такаси Фудзинума
(Япония)
ПОСТАНОВКА СПЕКТАКЛЯ “ВОСКРЕСЕНИЕ”
японским драматургом Хогэцу Симамурой
Роман Льва Толстого “Воскресение” стал известен японским
.читателям в конце прошлого века, почти сразу после его издания,
но круг читателей, познакомившихся с ним, был крайне ограничен.
Во-первых, тогда не было перевода этого романа, а во-вторых, да¬
же в среде интеллигенции не многие японцы владели иностранны¬
ми языками в такой степени, чтобы без затруднения читать произ¬
ведения художественной литературы. Первый перевод "Воскре¬
сения” на японский язык появился в 1908 году. Все же широкой
массе читателей он оставался по-прежнему неизвестен.
Вскоре, однако, в 1914 году, произошел настоящий взрыв обще¬
ственного внимания к роману “Воскресение”, и роман стал из¬
вестен почти всем японцам. До сих пор есть японцы, которые не
читали “Войны и мира” и “Анны Карениной” и не знакомы с их
героями Наташей Ростовой и Константином Левиным, но вряд ли
найдется японец, который не знал бы о романе “Воскресение”, Ка¬
тюше Масловой и Дмитрии Нехлюдове.
Бум интереса к роману был вызван не самим произведением, а
спектаклем, поставленным японским театром “Гэйдзюцу-дза” под
руководством Хогэцу Симамуры по сценарию французского писа¬
теля Анри Батайля. С этим спектаклем театральная группа
“Гэйдзюцу-дза” объехала почти всю страну и посетила некоторые
зарубежные города. Многим японцам случилось увидеть представ¬
ление своими глазами, а те, кто не побывал в театре, имели воз¬
можность познакомиться с фабулой романа по заметкам в прессе,
просто понаслышке или через “Песню Катюши”. Как известно, ни
в романе Толстого, ни в сценарии французского писателя нет ни¬
какой песни Катюши. Она была вставлена в спектакль переводчи¬
ком сценария и постановщиком спектакля Х.Симамурой. С целью
привлечь внимание публики, он “изобрел” простой, но эффектный
71
прием, суть которого заключалась в том, что актриса в роли Ка¬
тюши пела песню на сцене. Он сам сочинил слова песни и попросил
своего друга, композитора С.Накаяма, создать мелодию.
Новый прием и сама песня очень понравились зрителям. Не бу¬
дет преувеличением сказать, что половину успеха спектакля
“Воскресение” можно отнести за счет исполнения этой песни.
Вскоре она стала распространяться самостоятельно: была выпуще¬
на в продажу ее грампластинка. Прошло более 80 лет после того
легендарного бума, но до сих пор спектакль “Воскресение” время
от времени появляется на японской сцене. Например, в 1991-1992
годах виднейший японский театр “Хайю-дза” показал его несколь¬
ко десятков раз по всей Японии, правда, уже по новому сценарию и
в своей новой режиссуре. “Воскресение” Хогэцу Симамуры уже
давно исчезло со сцены. Но “Песня Катюши” не только сохраняет¬
ся у нас в памяти, но и часто поется людьми разных поколений.
По всей Японии есть специальные залы, комнаты или камеры,
которые называются “караокэ”. Они оборудованы магнитофонами
с высококачественными громкоговорителями, микрофонами, ви¬
деомагнитофонами и другими аппаратами. Посетители могут петь
свои любимые песни под аккомпанемент оркестровой музыки, за¬
писанной на пленке, на экране телевизора показывается видео¬
фильм, соответствующий содержанию песни. Певец может чув¬
ствовать себя настоящим артистом, выступающим перед орке¬
стром в концертном зале. В репертуаре залов “караокэ” есть раз¬
нообразные песни, старые и новые, отечественные и иностранные.
Среди них “Песня Катюши” занимает прочное место.
Так как в истории японской литературы и театра редко случа¬
лось, чтобы широкие круги населения были так сильно увлечены
произведением мировой классики, то это должно стать предметом
научного рассмотрения. Это явление до сих пор недостаточно изу¬
чено. Многие исследователи, считая постановку “Воскресения”
вульгаризацией романа великого писателя, незначительным эпизо¬
дом в истории литературы и театра, не видят необходимости в из¬
учении данного явления.
В последние годы изданы несколько работ на эту тему, но они в
основном посвящены личной жизни Симамуры и актрисы Сумако,
игравшей роль Катюши, в особенности, истории их любви. Одна
из этих книг безо всяких обиняков называется “Половая жизнь и
смерть Симамуры и Сумако”. Я не буду отрицать, что их личная
жизнь вызывает большой интерес, так как ради любви к молодой
актрисе Симамура бросил и профессорскую должность (он был
преподавателем в университете Васэда), и семью, и положение пер¬
воклассного писателя. Сумако ответила на любовь Симамуры не
72
менее страстно. Она смело бросила вызов моралистам, уважающим
“общепринятую” нравственность. Наконец она пожертвовала
своей жизнью ради любви к Симамура,— через два месяца после
его скоропостижной смерти от гриппа она покончила с собой, что¬
бы “догнать”его.
Бессмысленно отрицать, что деятельность любого человека не
может быть оторвана от его личной жизни. Однако достижения
Симамуры и Сумако в искусстве, включая и постановку
“Воскресения”, нельзя объяснять лишь реалиями их частной жизни.
Излишне большой интерес к интимным сторонам их жизни может
дать искаженное представление об их творчестве вообще и о по¬
становке “Воскресения” в частности.
Данная статья является скромной попыткой раскрыть значение
“Воскресения” в процессе творческой деятельности Симамуры и в
то же время в контексте эволюции японской литературы и театра
вообще.
1
Прежде всего нужно хотя бы бегло проанализировать, в каком
положении находилось японское общество и литература в те годы,
когда жил и работал Хогэцу Симамура.
В 1868 году в Японии совершилась своеобразная буржуазная
революция, известная под названием “Мэйдзи исин” (буквально -
“обновление в эпоху Мэйдзи”). Она произвела коренные измене¬
ния во всех областях жизни японского народа. Государственная
власть перешла из рук сёгунов, управлявших страной в течение 265
лет, в руки императоров, которые при управлении сёгунов остава¬
лись формальными главами государства. Была ликвидирована по¬
литика “сакоку” (закрытия страны), открылись нормальные ди¬
пломатические отношения между Японией и другими странами.
Японский народ получил возможность более или менее свободно
общаться с иностранцами. В области науки и искусства возникли
условия для творческих контактов с деятелями и культурой других
стран, в особенности, наиболее цивилизованных западных. Появи¬
лись предпосылки для развития новой японской литературы.
После двух подготовительных десятилетий начался так назы¬
ваемый “первый период” новой японской литературы. Начало это¬
го этапа отмечено статьей Сёё Цубоути “Сущность литературы” и
повестью Симэй Фтабатэй “Плывущее облако”. Будучи соратни¬
ками в литературе и друзьями в личной жизни, Цубоути и Фтабат¬
эй, в принципе, шли в одном направлении к созданию новой лите¬
ратуры. Но, обладая своими творческими индивидуальностями,
73
делали это различным путем. Цубоути, веря в “восприимчивость”
японской литературы, стремился соединить ее традиционные эле¬
менты с новыми для японцев элементами западной литературы.
Футабатэй же, не отказываясь от традиции, поставил себе целью
перекодировать японскую литературу в существенно новую си¬
стему. При этом русская литература, начиная с произведений
И.Тургенева, послужила ему самой надежной почвой.
Различие творческих подходов к литературе этих двух передо¬
вых литераторов базировалось на различии их мировоззрений.
Цубоути был готов принимать все то, что существовало в окру¬
жающем мире, и мог спокойно наблюдать жизнь. Фтабатэй же, не¬
довольный действительностью, стремился преодолеть ее противо¬
речия и противопоставить им какую-то иную, более совершенную
реальность. Итак, новая японская литература уже в самом начале
была чревата противоречиями, однако в тот период они не мешали
ее прогрессу, а, напротив, служили своего рода двигателями ее раз¬
вития. Первый период, продолжавшийся около двадцати лет, был
в некоторой степени хаотическим, зато не было такого плодотвор¬
ного периода ни до, ни после него.
В эти годы появились выдающиеся писатели, наследовавшие
лучшие достижения традиционной литературы и в то же время
удовлетворявшие запросам читателя. Писатели этого направления,
например, Итиё Хигути и Рохан Кода, до сих пор пользуются сим¬
патией читающей публики. С другой стороны, появились писатели,
которые прилагали большие усилия для привития элементов за¬
падной литературы на японскую почву. К этому разряду, помимо
вышеупомянутого Симэя Фтабатэя, принадлежали Огай Мори и
другие.
Согласно установившемуся мнению, к 1905-1907 годам отно¬
сится начало второго периода, когда японская литература, уже по-
своему усвоив элементы европейской словесности, стала показы¬
вать более или менее определенно национальное “свое лицо”.
Этот второй период развития новой японской литературы
обычно называют “периодом натурализма”, но сразу нужно ого¬
вориться, что в данном случае слово “натурализм” имеет весьма
широкий и расплывчатый смысл и нельзя отождествлять его с на¬
турализмом в литературах других стран. Неясность японского
термина “натурализм” обусловлена неопределенностью позиции,
которую занимали представители этого направления. Некоторые
из них считали себя натуралистами по той причине, что они хоте¬
ли, по примеру Золя, объективно анализировать человека и обще¬
ство. Другие называли себя натуралистами в силу того, что скру¬
пулезно описывали незначительные факты повседневной жизни.
74
Третьи относили себя к разряду “натуралистов” потому, что ста¬
вили в своих произведениях злободневные вопросы, касающиеся
социальной жизни. Четвертые находили свой “натурализм” в том,
что старались познать трансцендентную реальность. Одним сло¬
вом, в число японских натуралистов могли входить писатели и
критики любого направления: собственно натуралисты, реалисты
и символисты.
Во втором периоде развития японской литературы перед писа¬
телями стоял ряд сложных проблем: отношение между государ¬
ством и частным лицом, между искусством и народом и т.п. Ре¬
шить практически эти проблемы было возможно только на базе
нового мировоззрения, новых литературных приемов. Однако в те
годы японские литераторы не сознавали всей актуальности этих
проблем и, принимая натурализм как данность, не старались по-
настоящему вооружиться теорией.
Начало японского натурализма отмечено двумя повестями:
“Нарушенный завет” Тосон Симадзаки (1906) и “Постель” Катай
Таяма (1907). Авторы этих повестей находились под влиянием со¬
временной им французской литературы, принадлежали к одному
литературному кружку, были личными друзьями и считали друг
друга единомышленниками. Однако, из-за различия теворческих
манер, их произведения сильно отличались друг от друга. Если ав¬
тор “Нарушенного завета” Т.Симадзаки, следуя примеру
С.Фтабатэя, писал в реалистическом ключе типа русских классиков
и не терял из виду общественных вопросов, то автор “Постели”,
К.Таяма, делал главный акцент на личной жизни, имел склонность
замыкаться внутри своей проблематики, оторвавшись от обще¬
ственных аспектов бытия. Иначе говоря, с самого начала у Таяма
чувствовался отход от “натурализма”.
По словам выдающегося критика Кэн Хирано, «для нормально¬
го развития японского натурализма “Нарушенный завет” должен
был стать отправной точкой. Новая японская литература должна
была бы формироваться на основе творческой платформы
Т.Симадзаки» (1,50).
Однако критика стала подвергать повесть Т.Симадзаки
“перекрестному огню”. Ее обвиняли в старомодной романтике, из¬
лишке вымыслов, отсутствии естественности, претензиях на попу¬
лярность, неразработанности стиля, плохом подражании роману
Достоевского “Преступление и наказание” и т.д. и т.п. “Постель”
же К.Таяма была вознесена до небес, как образец новой литерату¬
ры, несмотря на то, что содержание повести сводится к признанию
ее героя — писателя средних лет, в наивной любви к своей молодой
ученице. Не только читающая публика, но и профессиональные
75
писатели и критики нашли в ней “смелую и искреннюю исповедь
(confession) добросовестного человека”.
Критики К.Хирано и М.Накамура справедливо считали, что
выбор “Постели” в качестве литературного образца был несчаст¬
ным для японской литературы. После победы “Постели” над
“Нарушенным заветом” в литературе Японии появились признаки
вырождения. В результате возник жанр “ватакуси сёсэцу” - эго¬
беллетристики, который не имеет аналогий в мировой литературе.
Отличительными чертами этого жанра являются замкнутость на
событиях личной жизни, монистическая точка зрения, монологиче¬
ское изложение материала, отождествление автора с героем, отре¬
шенность от общественной жизни, отказ от четкой структуры про¬
изведения (предпочтение непрерывному потоку повествования).
Тем не менее нельзя сваливать на писателей всю ответственность за
состояние литературы на том этапе ее развития.
Во-первых, нужно иметь в виду специфическую судьбу новой
японской литературы. Она формировалась на рубеже XIX-XX ве¬
ков, поэтому ей пришлось в одно и то же время воспринимать от
западной литературы самые разнообразные элементы: реалистиче¬
ские и символические, романтические и натуралистические. Такая
обстановка вызывала у японских литераторов большие затрудне¬
ния в освоении западного наследия и выборе своего индивидуаль¬
ного пути.
Во-вторых, процесс формирования японской национальной ли¬
тературы совпал по времени с усилением националистической по¬
литики японского государства. Официальные идеологи, ученые и
деятели культуры подчеркивали самобытность национальных черт
японского народа, которые, по их мнению, заключаются прежде
всего в альтруизме, в готовности пожертвовать личным благом во
имя всеобщего благополучия, вернее сказать, ради государства.
Они, утверждая превосходство альтруизма над эгоизмом, кото¬
рым, по их убеждениям, отличаются западные народы, призывали
японцев быть готовыми в любой момент поставить интересы им¬
перского государства выше личных целей. Человек с его внутрен¬
ним миром и личной судьбой отодвигался на второй план.
В этой обстановке японским писателям становилось работать
труднее и труднее - отражать диалектику отношений между чело¬
веком и обществом, частным и общим, давать реалистическое
изображение жизни и человеческих характеров. Многие из них, уй¬
дя в рамки своей личной жизни, довольствовались монологиче¬
ским выражением своих чувств, наблюдением жизни со своей узко
личной точки. Таким образом родился специфический жанр эго¬
беллетристики.
76
Творческая деятельность Хогэцу Симамуры протекала именно
в это сложное для японской литературы время.
2
Симамура Хогэцу родился в семье разорившегося владельца
железного рудника, и его детство было тяжелым. Его незаурядная
натура проявлялась уже в юности, особенно во время учебы в уни¬
верситете Васэда. В студенческие годы он заинтересовался эстети¬
кой, и она всю жизнь оставалась его самым любимым предметом.
Его дипломная работа была на тему об особенностях эстетическо¬
го сознания. Работа получилась такая яркая, что ее сразу помести¬
ли в журнале “Литература Васэда”. Симамура окончил универси¬
тет с золотой медалью. Перед ним открылась блестящая перспек¬
тива академической карьеры. Он не отказался от нее, но все же не
хотел закрываться в стенах университета. Как пишет Кунимото
Кавадзоэ, один из самых компетентных исследователей Симамуры,
молодой ученый хотел работать в сфере, пограничной между фи¬
лософией и литературой (2, с. 378). По-видимому, он стремился
разработать для литературы новые философско-эстетические
основы в противовес современным ему писателям, которые опира¬
лись исключительно на интуицию и вдохновение.
В этом отношении он следовал примеру своего учителя
С.Цубоути, одного из теоретиков новой японской литературы.
Цубоути, в свою очередь, возлагал надежды на молодого Симаму-
ру, как на своего наследника в области эстетики и литературы. Цу¬
боути был прав: Симамура имел такие же разносторонние способ¬
ности, как и он сам. Но Цубоути не учел, что новые условия жизни
не позволят Симамуре спокойно наблюдать жизнь со стороны, как
это было с самим Цубуоти. Судьба Симамуры складывалась в бо--
лее трудных условиях, чем у людей предыдущего поколения. Перед
ним не было проторенных путей.
Первый период деятельности Симамуры, который начался в
1891 году и продолжался до 1902 года, почти полностью совпадает
с первым периодом развития новой японской литературы. В эти
годы он занимался эстетикой и теорией искусства, написал
несколько рассказов и повестей, развернул активную деятельность
в области критики. Его признали как молодого многообещающего
критика и писателя, но ему не удалось пока написать ни одного
значительного произведения.
Первый период деятельности Симамуры окончился его поезд¬
кой за границу. Университет Васэда отправил его в долгосрочную
командировку, чтобы он как будущий ведущий специалист усо¬
77
вершенствовал свои знания и познакомился с новыми тенденциями
в западной литературе. Сначала он поехал в Англию, где был на
стажировке в Оксфордском университете в течение двух лет, затем
переехал в Германию и десять месяцев учился в Берлинском уни¬
верситете. Жизнь за границей была для него удачной. Он почти
полностью выполнил две главные задачи: приобрел основательные
знания в эстетике и классической литературе и познакомился с но¬
выми явлениями в западной литературе и искусстве. Его возвраще¬
ние в Японию в сентябре 1905 года совпало с окончанием Русско-
японской войны, когда Япония, войдя в число великих держав,
встретила новую эру своей истории. В то же время японская лите¬
ратура вступила во второй период своего развития - период
“натурализма”.
На Родине встретили Симамуру с большой надеждой. Универ¬
ситет Васэда сразу поручил ему несколько курсов лекций по эсте¬
тике, истории и теории литературы и др. Одна из самых престиж¬
ных газет того времени “Ежедневная токийская газета” (Токио ни-
тинити симбун) предложила ему вести раздел литературной крити¬
ки и рецензий.
Однако, точно не зная об изменениях, происшедших за время
его трехлетнего отсутствия на Родине, Симамура имел неверное
представление о японской литературе. Одним из его серьезных за¬
блуждений была уверенность, что японская литература развивает¬
ся синхронно с литературами западно-европейских стран. Он так¬
же полагал, что японские писатели имеют ясное представление о
западной литературе начала XX века, например, о символизме, о
границах реалистического метода, о поисках новых средств худо¬
жественной изобразительности и т.д.
Но в действительности сведения о новых явлениях в литерату¬
рах Запада у японских литераторов того времени были скудные и
отрывочные. Симамура также думал, что японские литераторы,
как и западные, понимают натурализм в контексте эволюции
взглядов на натуру (природу) и отношений человека к ней. Когда
Симамура упоминал о натурализме конца XIX века, он имел в ви¬
ду взгляды Руссо на природу, и надеялся, что у японских интелли¬
гентов такой же широкий кругозор.
В статьях “Литература сама по себе” (1905) и “Рутинерст-
вующая литература” (1906) Симамура сопоставлял литературу с
религией в том смысле, что они обе имели возможность достичь
истины, преодолевая барьеры повседневной жизни. Подобные
взгляды не согласовывались с главным направлением японского
“натурализма”.
78
Через некоторое время Симамура заметил разрыв между сво¬
ими мнениями и преобладающими установками в среде японских
писателей. Друзья и ученики посоветовали ему принять общую
тенденцию. Он пошел на компромисс, чтобы встать на одну сту¬
пень со своим временем. В течение двух лет, в 1907-1908 годах,
Симамура написал ряд статей и рецензий, защищаю¬
щих “натурализм”. Однако даже в годы сближения с “нату¬
рализмом” он постоянно относился к нему скептически. В рецен¬
зии на “Постель”, в которой он объявил себя “натуралистом”, мы
находим оговорку автора: “По крайней мере, пока натурализм -
новейший вкус в японской литературе” (4, т. 2, с. 47). По словам
“пока” и “вкус” можно предположить, что Симамура счи¬
тал “натурализм” не прочным направлением, а временным увле¬
чением.
По свидетельству близких к нему людей, Симамура, вернув¬
шийся на Родину полный надежды, скоро стал угрюмым и апатич-
ным, на его лице читались явные признаки разочарования. Нако¬
нец он не вытерпел и стал выражать свой скептицизм и недоволь¬
ство “натурализмом”. Первым примером этого была статья “Рас¬
суждения о натурализме как о взглядах на жизнь” (1909), в которой
он подводил итоги своей критической деятельности в течение по¬
следних двух-трех лет. Следующая статья, опубликованная в том
же году, отражала еще более пессимистическое настроение автора,
само заглавие “Скептицизм и признание” уже говорит об этом.
Следует акцентировать внимание на том, что деятельность Си-
мамуры-натуралиста, которая продолжалась всего три года, при¬
несла ему славу первого критика-натуралиста, но оставила в нем
ощущение душевной пустоты. С самого начала своей деятельности
Симамура стремился поставить новую литературу на прочную
теоретическую почву и соединить искусство с поисками смысла
жизни. “Натурализм” отдалил писателя от избранного им пути.
3
Из такого тяжелого положения Симамура нашел выход в теат¬
ральном искусстве.
Во-первых, театр представлялся ему гораздо более широким и
свободным полем деятельности, чем литература. Новые веяния в
искусстве еще не коснулись театра Японии того времени. Японский
театр находился под тяжестью старых предрассудков, обновление в
театре началось на двадцать лет позже, чем в литературе, зачина¬
телями которой были Сёё Цубоути и Симэй Футабатэй. Перед Си-
мамурой простиралось невозделанное пространство, свободное
для творческих поисков.
79
Во-вторых, японский театр имел прочную и плодотворную поч¬
ву для дальнейшего развития. В течение многих веков в Японии
существовали разные виды театрального искусства: но, кёгэн,
бунраку, кабуки и т.д. В XVIII веке японский театр достиг чрезвы¬
чайно высокого уровня художественной культуры. Его традиции, с
одной стороны, тормозили развитие нового театра, но, с другой
стороны, имели благоприятные предпосылки для возникновения
новых тенденций.
В-третьих, новая японская литература, которая с самого начала
имела слабый контакт с широкими массами читателей, после на¬
ступления XX века стала еще более отходить от них. Японский
классический театр, наоборот, отличался тесной связью с публи¬
кой. Кабуки и кукольный театр бунраку были главным местом для
развлечения разных слоев населения. Престижные ведущие теат¬
ральные группы имели свои постоянные театры в столице или в
каких-либо больших городах, но в то же время они гастролирова¬
ли по всей Японии. Кроме таких престижных театров были и мел¬
кие передвижные группы, которые, переезжая из города в город, из
деревни в деревню, доставляли удовольствие простым людям. Не¬
редко жители в провинциях имели свои самобытные театры, уро¬
вень которых бывал довольно высоким. По легендам, народный
кукольный театр на небольшом острове Авадзи был базой для
бунраку, прославившегося своим мастерством; из группы бродячей
актрисы Окуни происходил театр кабуки, который теперь пользу¬
ется мировой славой. Эти своеобразные традиции японского теат¬
ра давали театральному искусству нового времени возможность
развиваться в тесной связи с народом.
В-четвертых, Симамура, будучи любителем театра с юных лет,
просмотрел много спектаклей во время пребывания в Англии и
Германии и вернулся в Японию как большой знаток западного, в
особенности современного театра. Никто не мог бы познакомить
японскую публику с западным театром лучше, чем он. Еще труднее
было бы кому-либо другому соединить японские театральные тра¬
диции с западными и на этой основе создать новый японский те¬
атр.
Наконец, у Симамуры уже имелась реальная основа для начала
реформаторской деятельности в театре. В 1905 году С.Цубоути с
помощью Симамура создал “Общество литературы и искусства”,
на базе которого в 1909 году был основан первый в Японии Ин¬
ститут театрального искусства. Появился зародыш нового театра.
Симамуре предстояло исполнять роль акушера в рождении актеров
для нового театра. Так началась активная деятельность Симамуры
- драматурга, переводчика иностранных пьес, их постановщика и
наставника актеров.
80
В 1911 году, когда Симамура уже отошел от “натурализма”, по
его инициативе Институт театрального искусства был реорганизо¬
ван в театральную труппу “Гэйдзюцу-дза” для постановки спек¬
таклей нового направления. В том же году построен грандиозный
театр “Тэйкоку-гэкидзё”, первый в Японии театр в западном стиле
с современным оборудованием. Видный писатель того времени
Сосэки Нацумэ, приглашенный на торжественное открытие этого
театра, записал в дневнике: “Новый театр ни в чем не уступает лю¬
бому первоклассному театру европейских стран” (3, с. 63). Именно
этот театр стал центром деятельности Симамуры с труппой
“Гэйдзюцу-дза”. По распространенному мнению, зачинателем но¬
вого театра в Японии считается Каору Осанай, который организо¬
вал кружок любителей театра под названием “Свободный театр” в
1909 году. Однако, на мой взгляд, честь основоположника нового
театра по праву принадлежит Симамуре.
Итак, третий период творческой деятельности Симамуры, ко¬
торый почти полностью посвящен театру, начался в 1909 году и
продолжался до его смерти в 1918 году. В первые годы этого пе¬
риода он написал несколько оригинальных пьес, но они не полу¬
чили высокой оценки в критике.
Главная заслуга Симамуры состоит в переводе и постановке
пьес западных драматургов. Хорошо осведомленный в театраль¬
ной жизни западной и северной Европы, он смог выбрать лучшие
произведения: “Родина” Г.Судермана, “Кукольный дом” и
“Женщина с моря” Г.Ибсена, “Монна Ванна” и “Семь принцесс”
М.Метерлинка, “Клеопатра” В.Шекспира, “Медведь” А.Чехова,
“Воскресение” и “Анна Каренина” Л.Толстого и др. Этот перечень
показывает, что главная цель Симамуры заключалась в ознаком¬
лении японской публики со спектаклями, представляющими пере¬
довые тенденции мирового театра того времени. Правда*
“Клеопатра” Шекспира не принадлежит к разряду новых пьес, но,
вероятно, Симамура выбрал ее, найдя в ней злободневный вопрос
об эмансипации женщин.
Среди таких спектаклей “Воскресение” и “Анна Каренина” за¬
нимают особое место. Симамура перевел сценарии, написанные по
этим романам другими писателями, и поставил по ним спектакли.
Эти два спектакля не отражали новые тенденции. Но Симамура
включил их в свой репертуар, так как его привлекало идейно¬
художественное содержание этих произведений.
Это интересует нас тем более, что в первые годы своей деятель¬
ности Симамура не питал симпатии к Толстому. В 1908 году он на¬
чал специально изучать жизнь и творчество Л.Толстого в связи с
тем, что университет поручил ему курс лекций по Толстому. От¬
81
ношение Симамуры к Толстому постепенно изменилось, но все же
в статье «Мое личное мнение о “Воскресении”», написанной в 1909
году, мы читаем: «Хотя в последнее время мне пришлось изучать
роман Л.Толстого “Воскресение”, он по-прежнему мне не очень
нравится. Если сказать с некоторым преувеличением, то последние
две трети романа не нужны. Мне кажется, что автор с целью дока¬
зать правильность своего мировоззрения с трудом довел повество¬
вание до тех пор, пока все не закончится восхвалением человеко¬
любия и самопожертвования... В самом начале романа автор изла¬
гает свои “философские” мысли, суть которых сводится к тому, что
весна является весной, как ни стараются люди изуродовать землю.
Эта философия банальная, в ней ничего оригинального нет!» (4, т.
1,с. 445-446).
Однако со временем оценка Симамурой творчества Толстого
претерпела серьезную эволюцию. Иначе он не перевел бы
“Воскресение” (точнее, сценарий французского писателя Анри Ба-
тайля) и не поставил бы спектакля по этому сценарию. «На мой
взгляд,— пишет Симамура в 1914 году, когда он готовился к по¬
становке “Воскресение”,— каждое действие этого спектакля имеет
свою прелесть. Иначе говоря, мое “Воскресение” получится так,
как будто бы пять одноактных спектаклей соединены одной общей
идеей». Пять лет назад “философия” Толстого, изложенная в нача¬
ле “Воскресения”, казалась Симамуре наивной, но теперь он ценит
глубину идей этого романа. В одной из заметок о “Воскресении”,
написанных в эти годы, Симамура с сожалением признается пу¬
блике: «Я исключил из своего спектакля все мысли Толстого, в
особенности критические рассуждения о социальной жизни, так
как невозможно выразить их специфическими средствами. Поэто¬
му сюжет спектакля “Воскресение” ограничен в рамках любовной
истории Нехлюдова и Катюши. Тем не менее я уверен, что одна те¬
ма любви уже доставляет удовольствие зрителям» (4, т. 7, с. 210).
После небывалого успеха “Воскресения”, в 1916 году, собираясь
поставить “Анну Каренину”, Симамура усмотрел главную цен¬
ность романа в его идейности. “Обаяние Толстого, — пишет он, —
так сильно, что интерес к нему снова и снова возникает во всех
частях света, даже в такой отдаленной стране, как Япония” (4, т. 2,
с. 600).
4
Разумеется, такое изменение во взглядах Симамуры не было
случайным, и его следовало бы изучить не только в плане его лич¬
ной жизни, но и в контексте истории японской литературы и соци¬
82
альной жизни того времени. Однако до сих пор подобная попытка
не была сделана. Часто считают главными причинами постановки
“Воскресения” желание Симамуры дать удачную роль своей лю¬
бовнице Сумако Мацуи и необходимость заработать деньги для
театра “Гэйдзюцу-дза”. Такое поверхностное толкование не от¬
крывает, а, наоборот, искажает истину.
Как уже отмечено, был ряд серьезных причин сближения Сима¬
муры с театральным искусством. К этому надо добавить, что у
Симамуры, положение которого становилось все более трудным,
появилось сильное желание “воскресить” себя, свою жизнь в окру¬
жающем мире. В 1912 году в письме к своему другу Г.Соме он
признается: “Я просто жалкое существо, не свободное от оков
окружающего мира. Вряд ли произойдет настоящая революция в
моей жизни, пока я не дойду до более резких противоречий... Хо¬
чется совсем изменить образ жизни. Подлинно свободная жизнь...
почти каждый день только о ней мечтаю” (4, т. 2, с. 611-612). Эти
слова недвусмысленно доказывают, что в эти годы Симамура раз¬
делял свое стремление к “воскресению” с великим русским писате¬
лем. Вот почему он заинтересовался “Воскресением” и поставил
его на сцене.
Поверхностные наблюдатели считают, что сценарий А.Батайля
не что иное как вульгаризация романа великого писателя, перевод
же Симамурой этого сценария еще более исказил роман. Но если
прочесть сценарий, то сразу окажется, что французскому писателю
удалось довольно хорошо передать сущность романа, хотя его со¬
держание, как указал Симамура, состоит почти исключительно из
любовной истории Нехлюдова и Катюши. Введение в спектакль
“Песни Катюши” японским драматургом считается худшим при¬
мером вульгаризации романа. Действительно, песня очень простая,
как показывает приведенный ниже первый куплет:
Катюша, моя милая,
Жалко с тобой расставаться.
Помолюсь Богу о тебе,
Пока снег не растает.
К тому же Сумако не очень хорошо пела. Пластинка “Песня
Катюши”, спетой Сумако, свидетельствует, что у нее привлека¬
тельный голос, но она не имела музыкального образования и осо¬
бых способностей к вокалу. Более того, странно, что сама Катюша
пела “Песню Катюши”. Но, несмотря на все это, публика быстро
запомнила эту песню и стала петь ее. Значит, именно с помощью
этой песни Симамуре удалось установить крепкую связь с публи¬
83
кой. По-видимому, не совсем справедливо связывать с “Песней Ка¬
тюши” вульгаризацию романа “Воскресение”. Сам Толстой опу¬
бликовал свой роман в популярном иллюстрированном журнале
“Нива”, желая, чтобы этот серьезный роман распространился сре¬
ди широких масс. Он не отделял популярную литературу от
“чистой”. Кроме того, выпуская книгу в свет, Толстой в первую
очередь имел в виду материальный вопрос. Как известно, необхо¬
димость заработать большую сумму денег — средства для отправ¬
ки духоборов в Канаду, заставила его опубликовать этот роман.
В этом смысле Симамура следовал примеру Толстого. При по¬
становке “Воскресения” связь с народом и материальная выгода -
эти два главных вопроса — стояли также перед японским режиссе¬
ром и драматургом. В статье “Театр как народное искусство”, на¬
печатанной в 1917 году, он пишет: “Вопрос об отношениях между
народом и искусством является самым жгучим вопросом для меня”.
Еще он пишет в этой же статье: «Выступление “Гэйдзюцу-дза” в
торгово-коммерческом районе Дсакуса в Токио, разумеется, имеет
непосредственную связь с финансовым интересом. Тем не менее я
не считаю, что можно все делать ради материальной выгоды» (4, т.
2, с. 620). Я даже себе позволю вообразить, что Толстой одобрил
бы смелость японского драматурга, если бы он был жив и ему слу¬
чилось бы своими глазами увидеть японский вариант спектакля
“Воскресение”.
5
Как уже подчеркивалось, при рассмотрении драматургической
деятельности Х.Симамуры не следует слишком преувеличивать
роль отношений Х.Симамуры и Сумако Мацуи. Все же нельзя при¬
знать, что без Сумако эта деятельность не была бы столь активной
и плодотворной. Один из членов “Гэйдзюцу-дза” вспоминает, что
когда он задал вопрос Симамуре, намекая на его страсть к Сумако:
“Что будет с театром, если вдруг уйдет Сумако?”, Симамура без
колебания ответил: “Тогда театр будет распущен”.
Сумако была необходима не только лично Симамуре, она была
предметом обожания публики. Она сыграла роли героинь во всех
спектаклях, поставленных “Гейдзюцу-дза”: Катюшу, Анну Каре¬
нину, Аксинью (“Власть тьмы”), Нору, Монну Ванну, Клеопатру и
т.д. После ее смерти прошло много десятилетий, но до сих пор лю¬
бой японец помнит о ней. Однако те, кто знал ее с детства, совсем
не ожидали, что она станет “звездой”. Несомненно, встреча с Си-
мамурой сделала из нее замечательную, привлекающую всеобщее
внимание актрису.
84
Мацуи Сумако родилась в семье бывшего самурая, зани¬
мавшегося земледелием. Семья бедная. Ее детство было безрадост¬
ным. Одна из ее одноклассниц вспоминает, что Сумако-школьница
не отличалась ни красотой, ни способностями, — ничем, кроме
крупного телосложения. Она вышла замуж в возрасте 17 лет, но ее
семейная жизнь не сложилась, всего через год она развелась. Так
как в то время в Японии развод считался постыдным, особенно для
женщины, родители не захотели принять разведенную дочь к себе.
Сумако переехала в Токио, где жила ее сестра, и стала посещать
курсы шитья, чтобы научиться ремеслу, которое даст ей возмож¬
ность зарабатывать на жизнь. Ее ждала жизнь обыкновенной
портнихи, но случай круто изменил ее судьбу. Она случайно встре¬
тилась с одним молодым человеком и стала жить с ним под одной
крышей. Молодой человек работал в только что открывшемся Ин¬
ституте театрального искусства. Под его влиянием Сумако посту¬
пила в этот институт в 1909 году и стала одной из первых девушек,
учившихся в театральном вузе. Через два года, когда ей было 25
лет, она уже сыграла роль Офелии в “Гамлете”, поставленном в
самом престижном театре “Тэйкоку-гэкидзё”, а еще полгода спустя
- Нору в “Кукольном доме”.
Разумеется, такой блестящий успех редко бывает у начинающей
молодой актрисы. Даже при наличии незаурядного артистического
таланта такой успех был невозможен. Помог случай. Вокруг Сума¬
ко происходили бурные события, связанные с созданием нового
японского театра, и она, наивная женщина, без оглядки погрузи¬
лась в этот не совсем безопасный водоворот. Она не имела хоро¬
шего образования (окончила только шестилетнюю школу), не
имела особых знаний в области литературы и искусства. Она была
“чистым листом”. Симамура, будучи ее учителем, ввел ее в теат¬
ральные круги, но, в свою очередь, и сам заразился ее энтузиазмом.
Его интерес к молодой актрисе превратился в симпатию, а симпа¬
тия - в любовь. Итак, любовь Симамуры и Сумако, которая обыч¬
но рассматривается в плане личной или даже сексуальной жизни,
на мой взгляд, являлась одной из сторон его творческой деятель¬
ности.
Несмотря на недостаток образования Сумако была, несомнен¬
но, интуитивно одаренной натурой. И хотя даже после того, как
она стала “царицей” японского театра, ее необразованность вызы¬
вала у многих раздражение,— этот недостаток, с другой стороны,
был большим преимуществом: она смело делала то, что ей хоте¬
лось, невзирая на условные этические нормы, и могла без всякой
боязни перевоплощаться в такие женские образы, как Нора, Анна,
Кармен, которые в тогдашней Японии считались безнравственны¬
85
ми. Сумако так глубоко вошла в свои роли, что не ощущала гра¬
ниц между ролью на сцене и ролью в реальной жизни. И в своей
личной жиизни она играла роль неординарной женщины.
Вероятно, одной из причин увлечения Хогэцу молодой актри¬
сой было то, что он нашел в своей любви к ней залог обновления и
“воскресения”. Вот где находится точка соприкосновения поста¬
новки “Воскресения” с личной жизнью драматурга.
Рассматривая драматургическую деятельность Симамуры, ис¬
следователи, как правило, сознательно или бессознательно упус¬
кают из виду то, что она приходится на 1910-1918 годы, т.е. имен¬
но на то время, когда русская революция, Первая мировая война и
другие исторические события потрясли мир. Нужно помнить так¬
же, что начало деятельности Симамуры в театре совпадает с годом
ухода Толстого из Ясной Поляны и его смерти. Я сказал бы, что и
постановка “Воскресения”, и стремление Симамуры к “воскре¬
сению” своей жизни явились отражением всеобщего волнения ми¬
ровых умов.
Почти одновременно с постановкой “Воскресения” в 1914 году
виднейший японский писатель С.Нацумэ написал роман “Кокоро”
(Сердце), в котором предупреждал читателя о наступлении кризиса
и ставил вопрос: что может быть опорой настоящей жизни? По су¬
ществующим материалам нельзя узнать, читал ли Симамура эту
повесть, смотрел ли Нацумэ спектакль “Воскресение”. (Я уверен,
что Нацумэ, по крайней мере, смотрел “Воскресение”.) Но незави¬
симо от того, была ли прямая взаимосвязь между ними, спектакль
“Воскресение” и роман “Кокоро” соприкасались друг с другом.
Перекликались они и с уходом и смертью Льва Толстого, который
в свой последний час предупреждал человечество о нависшей над
ним угрозе и указывал на необходимость духовного “воскресения”.
ПРИМЕЧАНИЯ
1. Хирано К. О повести “Нарушенный завет” // “Гакугэй”. Токио, 1938.
2. Кавадзоэ К. Исследование X.Симамуры // Лучшие произведения литературы
эпохи Мэйдзи. Т. 43. Токио, 1967.
3. Нацумэ Сосэки. Дзэнсю (Поли. собр. соч.) Т. 15. Токио, 1967.
4. Симамура Хогэцу. Дзэнсю (Поли. собр. соч.). Токио, 1919.
86
А. Н .Желоховцев
ТВОРЧЕСТВО Л.Н.ТОЛСТОГО В КИТАЕ
На тему “Толстой и Китай” написано немало статей и у нас, и в
Китае, а на Западе имеется даже монография (17). Исследователи
обратили внимание на влияние китайской философии на мировоз¬
зрение Л.Н.Толстого, а также на широко известные публицистиче¬
ские выступления писателя в связи с событиями в Китае (4).
“Письмо к китайцу” справедливо расценивается как первая пу¬
бличная декларация о жизненной важности дружбы русского и ки¬
тайского народов через головы их тогдашних императорских пра¬
вителей.
Имя Толстого стало известно китайской интеллигенции в конце
XIX века из европейских источников. Затем оно стало встречаться
на страницах китайских периодических изданий. Видный литера¬
туровед Гэ Баоцюань относит первое упоминание о Толстом в ки¬
тайской печати к 1900 году, когда в Шанхае обществом
“Гуансюхуэй” была издана книга “Нравы и политика России”.
«Русский граф Л.Толстой,— говорится в этой книге,— в моло¬
дости учился в Казанском университете. В 1851 году в возрасте 23
лет провалился на экзаменах, был исключен и поступил на дей¬
ствительную военную службу в Крымскую армию. В 1856 году
война окончилась, он вышел в отставку и занялся литературой для
собственного удовольствия. Лучшая книга жизни — “Война и
мир”, которая описывает нападение Наполеона на Россию в 1812
году. Русские читают и декламируют ее, ценят как сокровище» (10,
с. 17).
Чаще всего знакомство с творчеством Толстого происходило
через переводы на европейские и японский языки. Затем стали де¬
латься переводы с переводов — уже на китайский язык. К тому же
первые переводы были сделаны на письменном языке вэньянь, что
требовало очень серьезной стилизации и далеко уводило от ориги¬
нала.
В таких условиях многое в творчестве великого писателя оста¬
валось недоступным для читательского восприятия китайцев, хотя
идеи и сюжеты его книг получали все большую известность. Пока¬
зателен в этом отношении отзыв одного из современников на пер¬
87
вый перевод романа “Анна Каренина”, вышедший под названием
“Ана сяо ши” (Личная история Анны) в 1917 году: «“Личная исто¬
рия Анны” — знаменитое сочинение Толстого. Композиция очень
схожа с “Записками о камне”. Есть подобие в обстановке, ситуаци¬
ях и понимании смысла жизни. Только “Записки о камне” немного
уступают этой книге в стремлении к достоверности. Жизнеописа¬
ние Анны очень нелегко читать. В нем описываются мелочи семьи
и общества. Всего в ней больше тысячи двухсот страниц. Нужно
особое прилежание, чтобы дочитать до конца. Эта книга описы¬
вает разврат, роскошь и бесстыдство аристократического общест¬
ва России. Можно сказать, что это треножник для сжигания поро¬
ка. Главный герой книги Левин, вероятно, списан г.Толстым с са¬
мого себя. Этот человек от сомнений вновь обращается к вере. Од¬
нажды, услышав слова простого мужика, он внезапно прозревает,
и понимает, что его прежние сомнения бесполезны: царствие не¬
бесное не на небе, а в душе, и нечего искать его во вне. Такова ре¬
лигиозная философия г.Толстого. Это учение несовершенно, и о
нем следует подробнее поговорить в другом месте. Мастерство
изображения персонажей у Толстого очень напоминает Шекспира.
Его герои — Анна, супруги Левины, муж Анны — имеют и досто¬
инства, и недостатки; есть за что их восхвалять и порицать. Это не¬
совершенные люди, подобные таким персонажам Шекспира, как
принц Гамлет, король Лир, Отелло. Диккенс, описывая жизнь, вос¬
хвалял до выси девятого неба людей положительных, а отрица¬
тельных низвергал в бездну. Таков один из методов. Теккерей опи¬
сывал жизнь не так. В его книгах нет ни одного совершенно поло¬
жительного героя, и нет ни одного негодяя, которого нельзя было
бы спасти. Это иной метод. Его подтверждает жизненный опыт и
практика. Я следую ему. Г.Толстой тоже придерживается этого ме¬
тода» (13, с. 198).
Возможно, этот отзыв принадлежит не рядовому читателю, а
литератору, но, к сожалению, автор компиляции Цзян Жуйцзао не
смог установить, кому принадлежит этот анонимный отзыв совре¬
менника, характерный для китайского восприятия романа Толсто¬
го.
Сопоставление с классическим китайским романом Цао
Сюэциня “Сон в красном тереме” (XVIII век), который выступает
в цитате под названием “Записки о камне”, говорит о масштаб¬
ности произведения Л.Н.Толстого в глазах китайского читателя.
Оно сравнивается с лучшим, популярнейшим произведением ки¬
тайской литературы, действительно имеющим какие-то общие чер¬
ты с романом Толстого, хотя стадиально это совсем иная ступень
литературного и общественного развития. Достаточно точно по¬
88
няты автобиографичность образа Левина и смысл религиозной
философии Толстого, отразившейся в романе.
Китайский читатель проявил немалую степень проницатель¬
ности, отметив общность героев Толстого и Шекспира. Он сравни¬
вал “Анну Каренину” с произведениями Диккенса и Теккерея,—
следовательно, это был человек, начитанный в европейской лите¬
ратуре. Теккерей, по его мнению, ближе к Толстому, чем Диккенс.
Все это бесспорно говорит, что в прочитанном переводе имелось
основание для здравых суждений и восприятия определенных,
весьма существенных аспектов произведения русского писателя, но
в то же время отзыв неопровержимо доказывает неполноту и огра¬
ниченность этого восприятия. “Анна Каренина” показалась чита¬
телю “нелегкой” для чтения, короче говоря, скучной, и поэтому он
похвастался “особым прилежанием”, дочитав роман до конца.
Вряд ли здесь следует винить этого образованного человека: труд¬
ность при чтении китайского перевода “Анны Карениной”, несом¬
ненно, объясняется неконгруэнтностью перевода. Чем же еще мож¬
но объяснить утомительность и потребность в особом прилежа¬
нии?
В то же время теми же методами переводились на китайский
язык европейские приключенческие романы, например, книги Рай¬
дера Хаггарда, фабульность которых легко сохранить при перево¬
де на любой язык. Иное дело толстовская многоплановость и пси¬
хологизм, богатство и неповторимая точность его языка, пред¬
ставляющие для переводчика сугубую трудность. Вот почему про¬
изведения Толстого могли влиять лишь на тех китайских читате¬
лей, кто обращался к переводам японским, немецким, английским,
отличающимся более высокой переводческой культурой. То же
следует сказать и о китайских писателях, поскольку в те годы среди
них не было владеющих русским языком.
Характерным примером здесь может служить великий писатель
XX века Лу Синь. Он познакомился с творчеством Толстого еще
при жизни писателя, когда учился в Японии. Знакомство состоя¬
лось через посредство японских переводов. В то время статья Толс¬
того “Одумайтесь!” пользовалась популярностью у японской мо¬
лодежи, но первое упоминание Лу Синя о Толстом связано не с
нею, а с “Исповедью”. В статье 1908 года “Против зловещих голо¬
сов” он восхищался ею: “Августин, Толстой, Жан-Жак Руссо —
как велики их исповеди, наполненные голосом души. Если б в них
не было этого, а только погоня за красивостью, то остались бы од¬
ни высокопарные речи о пользе государству и поднебесной, но я
больше стремлюсь выслушать искреннюю исповедь. Если же сты¬
диться исповедаться перед людьми, то лучше схоронить свои рас¬
89
суждения в себе самом, отстирать всю грязь и показать одни до¬
стоинства, выразить постоянство натуры, чтобы выявить внутрен¬
ний свет человека. Если так поступить, то смысл жизни станет яс¬
нее, а личности не придется захлебываться в мутной воде...” (8, т.
7, с. 239).
Вот эта искренность Толстого, поразившая студента Лу Синя,
повлияла на его творчество. Поэтому не в прозе, а в публицистике
Лу Синя наиболее сильно толстовское начало — беспощадная ис¬
кренность, без робости перед собственными слабостями и
“грязью”.
Огромная по объему и исполненная высокого общественного
пафоса публицистика Лу Синя написана в духе исповеди: в этом ее
главная сила и особенность. Беспощадной искренностью, не жалея
себя и не скрывая собственных заблуждений, Лу Синь увлекал за
собой китайского читателя, особенно молодого, по-юношески
максималистского и бескомпромиссного. И это качество, как вы¬
сказался сам писатель еще в 1908 году, восходит к исповедям Авгу¬
стина, Руссо и Толстого.
Лу Синь знал литературу о Толстом. В его библиотеке имелась
приобретенная им книга “г.То и г.До” на японском языке (6, т. 1,
с. 514), вероятно, перевод труда Д.С.Мережковского о Толстом и
Достоевском, а также экземпляр рассказов Л.Н.Толстого в китай¬
ском переводе (8, т. 2, с. 907). В 1925 году он уже называет имя
Толстого рядом со Штирнером, Ницше и Ибсеном (8, т. 1, с. 296).
В 1928 году Лу Синь посвятил столетнему юбилею Толстого
специальный номер литературного журнала “Бэньлю”, который
издавал в Шанхае. В послесловии к этому номеру (от 23 декабря
1928 года) он писал: «Что касается этого колосса России XIX века,
то в Китае уже несколько лет находятся люди, знакомящие с ним
читателей, а в этом году нашлись и хулители, но влияние Толстого
на Китай на самом деле все-таки равно нулю. Из его трех крупных
сочинений “Война и мир” до сих пор никем не переведена, из его
биографий имеется только работа Ш.Саролеа в переводе на вэ-
ньянь и очень неполный и маленький сборник “исследований о
Толстом”». «На днях, чтобы уточнить несколько слов, я сам с
друзьями обошел несколько книжных магазинов иностранной ли¬
тературы и не нашел ни одной новой биографии, напечатанной в
строчку*. Так обстоит дело с его сочинениями. Что же до личного
поведения, то дело обстоит еще неприличнее. У нас есть богатые и
* Лу Синь имел в виду европейскую манеру типографского набора, которая
вошла в Китае в употребление только «после движения 4 мая» 1919 года, а до того
времени книги в Китае набирались исключительно столбцами иероглифов,
которые читались сверху вниз.
90
просвещенные революционеры-меценаты, которые открывают
книжные магазины и строят европейские дома, но нет помещиков,
которые бы раздавали свою землю крестьянам — поскольку это
“мелкотравчатый гуманизм”; есть сочинители и издатели, которые
ходатайствуют о “свободе печати”, но нет дураков, которые бы
писали императору обличительные послания — ведь это же и бес¬
полезно, и опасно. Что же касается “непротивления”, то оно у нас
есть, но не принципиальное, поскольку и события и люди другие:
кто сам бьет людей в морду, а кто подставляет свою морду под
удары; но если вы думаете, что найдутся многие, подобные рус¬
ским духоборам, готовые умереть, лишь бы не быть солдатами, то
это “необоснованные страхи” — как у человека, боявшегося, что
на него рухнет небо» (8, т. 7, с. 190).
Мнение Лу Синя о творчестве и личности Толстого очень высо¬
кое. Поведение Толстого в отношении царя, его нестяжательство,
проповедь гуманизма и миролюбия, а самое главное— действен¬
ность, активность его жизненной позиции в обществе— все это
импонировало Лу Синю, было близко ему по духу и, можно
утверждать, служило высоким образцом для его собственного,
личного поведения.
В приведенном отрывке Лу Синь ироничен, но за иронией стоит
вполне серьезное отношение к позиции Толстого в русском об¬
ществе и к тому примеру, который он подавал. Общественное слу¬
жение Толстого, как совершенно очевидно, представлялось Лу Си¬
ню образцом, достойным подражания.
Знакомство в Китае с творчеством Толстого и других русских
классиков только понаслышке угнетало и огорчало Лу Синя. 17
января 1924 года он писал: “Многим надоело слышать имена
Толстого, Тургенева, Достоевского. Но какие из их произведений
переведены в Китае? Наш взор замкнут на одной собственной
стране...” (9, т. 1, с. 167). При жизни Лу Синя это положение не из¬
менилось. В августе 1933 года писатель вновь грустно констатиро¬
вал: “В Китае много кричали о Толстом и Тургеневе, потом крича¬
ли о Синклере, но их избранные произведения так и не появи¬
лись...” (9, т. 5, с. 292).
Л у Синь знал творчество Толстого и его литературную судьбу,
в нем он черпал уверенность и вдохновение в своей многотрудной
борьбе с буржуазными литераторами и сторонниками “чистого ис¬
кусства”. Неудивительно, что Лу Синь говорил и о крестьянских
рассказах Л.Н.Толстого, о том, что писатель не боялся создавать
рассказы для крестьян и ничто не могло заставить его отложить
перо. В китайской литературе рассказы для крестьян появились в
сороковых годах с приходом в литературу Чжао Шули, выходца из
крестьянства.
91
Юбилей Л.Н.Толстого в 1928 году, для которого Лу Синь сде¬
лал все, что можно было сделать в тех условиях, навлек на него са¬
мого кампанию травли в печати и справа, и слева. Тем не менее Лу
Синь продолжал горячо защищать Толстого от вульгаризаторских
нападок. Еще в 1926 году он писал: «В Китае... умеют вослед дру¬
гим именовать Толстого “вульгарным вероучителем”, а о
“современном состоянии” Китая при этом полагают, что
“фактически общество жестко контролируется темными силами”.
“Обличение правительственного насилия”, которое было у Толс¬
того, у них отсутствует, нет у них и смелого “срывания всех и вся¬
ческих масок”, зато им известно, что гуманизм непоследователен, и
в то время, когда “людей беззвучно косят как траву”, они не воз¬
вышают голос даже до гуманистического протеста. Обличение и
протест для них — всего лишь “жвачка”, а не “прямая” акция. Я
вовсе не надеюсь, что публицисты займутся прямыми акциями; я
понимаю, что публицисты, вероятно, умеют писать статьи» (9, т. 2,
с. 62).
Становится понятным, почему активное участие Лу Синя в под¬
готовке и проведении столетнего юбилея Толстого навлекло на не¬
го клевету и необоснованные обвинения.
Лу Синь, очевидно, находил много общего в своей личной
судьбе с жизнью Толстого. Как и Толстой, Лу Синь почти всю вто¬
рую половину жизни посвятил публицистике; подвергался напад¬
кам в печати; бывало, чувствовал себя одиноким. Эту общность Лу
Синя с поздним Толстым хорошо почувствовали и его литератур¬
ные враги: “Хорошо еще, что не превратился по примеру Толстого
в вульгарного вероучителя!”^ написал о нем Фэн Найчао в 1928
году (14, с. 123).
Современные китайские исследователи показали, что Лу Синь,
пришедший к социалистическим убеждениям в конце своей жизни,
не разделял религиозно-этических взглядов Л.Н.Толстого, и в то
же время он никогда не выступал с прямой критикой учения Толс¬
того о непротивлении злу насилием (11, с. 154). Более того, как
видно из его высказываний, Лу Синь считал, что Китаю очень не¬
достает таких смелых и честных гуманистов, как Толстой, способ¬
ных возвышать голос в защиту обездоленных в периоды реакции и
социального насилия.
Лу Синь относился к русскому писателю с огромным уважением
и протестовал, когда его самого хоть в чем-нибудь сравнивали с
Толстым. Чжан Хуа сообщает: «Летом 1936 года по просьбе пере¬
водчика произведений Лу Синя на чешский язык Ярослава Пруше-
ка, Лу Синь поручил Фэн Сюэфэну написать короткую заметку в
две тысячи слов на тему “Место Лу Синя в литературе”. В том мес¬
92
те, где в статье говорилось о влиянии русской литературы на Лу
Синя, упоминались имена Льва Толстого и Горького: прочитав
заметку, Лу Синь вычеркнул эти имена» (14, с. 104).
В этом эпизоде сказалась природная скромность Лу Синя, не
желавшего упоминания своего имени рядом с мировыми величи¬
нами, тем более, что он сам так и не создал крупного литературно¬
го полотна: его замыслы о произведении крупной формы остались
неосуществимыми, публицистическая деятельность и политическая
борьба отняли у него все силы в последнее десятилетие жизни.
Столь же принципиальное отношение к критике проявлял Лу
Синь, когда имя Толстого приводилось в качестве образца и идеа¬
ла для подражания. В посвященной ему статье Фэн Сюэфэна уже
смертельно больной Лу Синь вычеркнул не только имена Толстого
и Горького, но и слова о себе: “гений литературы” (7, т. 2, с. 731). В
этой связи вспоминается следующий эпизод. Лю Баньнун, рабо¬
тавший в свое время вместе с молодым Лу Синем в журнале “Синь
циннянь”, подарил ему памятную надпись с благопожеланием:
“Идеи Толстого и Ницше, стиль династий Вэй и Цзинь”. По вос¬
поминаниям современников, это пожелание не вызвало тогда у Лу
Синя никаких возражений (14, с. 104).
Сам Лу Синь никогда не переводил произведений Л.Н.Толс-
того. Для юбилейного номера журнала “Бэньлю” (1928 г., № 7) Лу
Синь перевел несколько материалов о Толстом: статью Львова-
Рогачевского “Лев Толстой”, юбилейную речь советского полпре¬
да в Токио И.М.Майского о Толстом и статью А.Луначарского
“Толстой и Маркс”. Эти переводы Лу Синь сделал с японского,
пользуясь изданной в 1928 году в Японии книгой “Толстой глаза¬
ми марксистов” (8, т. 7, с. 193). Перевел он также эссе японского
критика Курахара Корэхито “Посещение усадьбы Толстого после
революции”. Объясняя, почему он выбрал именно эти работы для
перевода, Лу Синь писал: “На этот раз мы стремимся представить
читателям написанное иностранцами,— теми, кто вправду прочел
произведения Толстого и понимает исторический фон” (8, т. 7,
с. 190-191).
Итак, Лу Синь считал, что в его время китайцы еще по-
настоящему, как он выразился, “вправду” не прочли произведений
Л.Н.Толстого, что их знали только иностранцы. При этом он
сознательно знакомил читателя с различными мнениями: Львов-
Рогачевский сравнил Толстого и Руссо, а Г.В.Плеханов отвергал
это сопоставление. С наибольшей теплотой отозвался Лу Синь о
воспоминаниях А.М.Горького о Толстом, которые он поместил в
переводе с английского, выполненном известным китайским писа¬
телем Юй Дафу. Вообще эта работа М.Горького пользовалась в
93
Китае вниманием и переводилась неоднократно; Лу Синь дал о ней
очень высокий отзыв: “Самыми простыми и честными словами на¬
рисован двойственный — напускной и искренний — облик Толсто¬
го, так что он предстает воочию перед нами” (8, т. 7, с. 191).
Для Лу Синя Толстой был как бы “лучом света в темном царст¬
ве”. В произведение Лу Синя “Без названия” (1922 г., включено в
его сборник “Горячий ветер”) Толстой входит именно как голос
совести и образец поведения, внушающий надежду в минуту стыда
и отчаяния:
“На обратном пути надо было купить сладенького детишкам, и
я зашел в кондитерскую и взял абрикосовое печенье в шоколаде...
Купил восемь коробочек, заплатил и сунул их в карман. Увы, слу¬
чайно оглянувшись, я увидел, что приказчик растопырил пятерню
и накрыл ею все прочие коробочки с этим печеньем, за которые я
не платил. Мне стало стыдно, хотя, собственно, чего было сты¬
диться: я ведь не мог ручаться, что и без его пятерни в торговой су¬
толоке не украдут печенье. И не могу же я доказать, что я не вор, и
ни в прошлом, ни в настоящем, ни в будущем не собираюсь воро¬
вать! Но тогда я очень расстроился и с фальшивой вымученной
улыбкой хлопнул приказчика по плечу:
— Не надо! Я еще не дошел до того, чтобы брать лишнюю...
— Что вы, что вы!... — он судорожно отдернул руку, присты¬
женный.
Я не ждал этого. Я думал, что он будет препираться — и мне
самому стало стыдно.
Этот стыд мне вреден. Это еще одна ледяная капля сомнения в
человечестве на мою голову.
И вот ночью сижу один в комнатушке, на целую сажень отде¬
лившись от людей. Я жую остатки абрикосового печенья в шоко¬
ладе, читаю страницы из книги Толстого и снова постепенно
окружающее меня наполняется долетевшей издалека верой в чело¬
вечество” (8, т. 1, с. 453).
Китайский исследователь Чжан Хуа считает, что Лу Синь всю
свою творческую жизнь испытывал влияние Толстого. До 1928 го¬
да, в течение двадцати лет, взгляды Толстого, его проповедь не¬
противления насилию, образ Нехлюдова из “Воскресения” остава¬
лись для Лу Синя близкими и важными (14, с. 111). Гуманистиче¬
ские идеалы великого русского писателя были восприняты Лу Си¬
нем, а тема пробуждения человеческого в человеке— эта толстов¬
ская тема — стала главной в его произведениях начала 20-х годов.
Лу Синь считал толстовский активный гуманизм отнюдь не
устаревшим, а насущно необходимым в тогдашних китайских
условиях. Он был искренне убежден, что Китаю недостает гума-
94
низма и гуманистов. В 30-х годах Лу Синь принимал личное уча¬
стие в деятельности прогрессивных организаций Китайской лиги
свободы (“Чжунго цзыю да тунмэн”) и Китайской лиги защиты
гражданских прав (“Чжунго миньцюань баочжан тунмэн”). Чжан
Хуа справедливо заключает, что эта сторона общественной дея¬
тельности Лу Синя сходна с толстовской (14, с. 126).
Следующее за Лу Синем поколение китайских писателей вы¬
росло уже на хорошем, обязательном знании европейской класси¬
ки, причем русская литература имела для них первостепенное зна¬
чение. Но читали и осваивали в Китае русских писателей не через
китайские несовершенные переводы, а через иностранные языки-
посредники. Именно таким было знакомство с творчеством
Л.Н.Толстого старейшего китайского писателя Ба Цзиня (р.
1904 г.).
Ба Цзинь вспоминал, что впервые прочел роман Л.Н.Толстого
на английском языке в девятнадцатилетнем возрасте. Его амери¬
канский биограф Ольга Ланг пишет: “Все это случилось между
1919 и 1923 годами, во время культурного ренессанса и мощного
подъема молодежного движения. Образованная молодежь, вклю¬
чая молодых братьев Ли (подлинная фамилия Ба Цзиня.— Л.Ж),
страстно интересовалась политикой. Старший брат Ба Цзиня...
подписался на новые журналы, стал интересоваться новыми идея¬
ми, но не сделался революционером. Выбрав идеи, которые лучше
всего подходили к его пассивной натуре, он стал приверженцем
учения Толстого о непротивлении злу насилием” (18, с. 34).
Не только старший брат Ба Цзиня был под влиянием толстов¬
ской проповеди. Идея морального самоусовершенствования нахо¬
дила тогда в Китае отклик у множества людей разной социальной
ориентации. Например, Лю Шифу, впоследствии лидер анархис¬
тов, член основанного на толстовских идеях общества “Совесть”
(“Синьшэ”), разделял доктрину общества с его двенадцатью запо¬
ведями: не есть мяса, не пить вина, не курить, не держать слуг, не
пользоваться рикшами и носилками, не жениться, не употреблять
фамилий при общении, не быть ни чиновником, ни членом парла¬
мента, не вступать в политические партии, не нести военной служ¬
бы, выступать против всякой религии (18, с. 53).
Не следует преувеличивать значение подобных общественных
групп в Китае, но популярности имени Толстого они содействова¬
ли. Сам Ба Цзинь, познакомившись с романами Толстого в
юности, навсегда сохранил пристрастие к русской литературе. Он
говорил своему другу, французскому иезуиту отцу Жану Монстер-
леету о русских писателях вообще: “Я любил их пылко, потому что
условия жизни в России близко напоминали условия жизни китай¬
95
ского народа в то время. Характер, чаяния и вкусы русских в чем-
то сходны с нашими” (20, с. 90). Может быть, удивительно читать о
нашем сходстве с китайцами, но не забудем, что Толстой был в
представлении китайцев защитником крестьянских интересов, а
Китай — страна крестьянская. Так что, независимо от разницы в
национальных обычаях, общего было немало.
Ба Цзинь уже на склоне лет упомянул, что на всю жизнь запом¬
нил впечатление от таких произведений как “Воскресение”, “Зерно
с куриное яйцо”, “Много ли человеку земли нужно”, “Сказка об
Иване-дураке...”. Сам писатель тоже был выходцем из барской,
чиновничье-помещичьей среды, он очень лично воспринимал все
описанное Толстым.
У Ба Цзиня, весьма плодовитого романиста, есть и упоминание
о творческом воздействии: он научился у Толстого некоторым
приемам литературного мастерства (связь портретных характери¬
стик с внутренним миром персонажей) (18, с. 233).
Вместе с тем художественный метод Толстого, его психологизм
остались за пределами творческих возможностей Ба Цзиня. Совсем
другое дело— идеи морального самоусовершенствования, кото¬
рые были созвучны с китайской национальной традицией и могли
только активизироваться в сознании молодого Ба Цзиня при зна¬
комстве с творчеством Толстого.
О трудностях “постижения Толстого” говорит известный ки¬
тайский писатель Лао Шэ: «Его произведения уже пустили корни в
Китае. Он оказал влияние на всех представителей новой литерату¬
ры, появившейся после “Движения 4-го мая”. Все хотят овладеть
его ширью и глубиной, однако пока это никому еще не удалось» (3,
кн. 1, с. 612).
Пожалуй, говорить о “корнях” все-таки рановато: китайская
литература еще не смогла творчески освоить опыт великого писа¬
теля. Сам Лао Шэ в годы антияпонской войны попытался создать
роман-эпопею “Четыре поколения под одной крышей”, но было
бы вряд ли целесообразным сравнивать его эпопею с романом
“Война и мир” — они трудно сопоставимы. Мысль Лао Шэ о том,
что никому в Китае пока не удается овладеть уроками Толстого,
особенно значима, потому что он сам предпринял попытку.
Крупнейший современный романист Китая Мао Дунь заявил на
страницах “Литературного наследства”, что его знакомство с про¬
зой Толстого состоялось в 1913 году на английском языке (3, кн. 2,
с. 344). Русский исследователь его творчества В.Ф.Сорокин отме¬
чает, что одной из первых переводческих работ Мао Дуня была
пьеса Толстого “Живой труп” для шанхайского журнала
“Сюэшэн” (2, с. 11).
96
Мао Дунь изучал творчество Толстого, переводил его произве¬
дения, писал популяризаторские статьи о нем, но нет оснований
говорить о близости его творческой манеры толстовскому реали¬
стическому методу, поэтому было бы натяжкой проводить парал¬
лель между романами Мао Дуня и Толстого.
В настоящее время китайскими литературоведами проделана
огромная работа по изучению распространения произведений
Толстого в Китае. Это позволяет рассмотреть фактический процесс
освоения художественного наследия Толстого в Китае, который
имеет свои особенности.
Так, три крупнейших произведения— “Война и мир”, “Анна
Каренина” и “Воскресение” — осваивались китайцами в обратном
порядке (учитывая время их написания), и первым романом, кото¬
рый появился в доступном для китайского читателя переводе, было
“Воскресение”.
Гэ Баоцюань сообщает, что в 1913 году “Воскресение” появи¬
лось сразу в двух переводах. Ма Цзюньу опубликовал свой пере¬
вод отдельной книгой в одном из центральных китайских изда¬
тельств “Чжунхуа шуцзюй”с портретом Толстого на обложке и
кратким предисловием, в 1917 году то же издательство опублико¬
вало первый перевод “Анны Карениной” (пер. Чэнь Цзялинь и
Чэнь Дадэн).
В следующем десятилетии ни “Анна Каренина”, ни “Война и
мир” в Китае не переводились и не издавались, а “Воскресение”
выходит снова в 1923 году в переводе Гэн Цзичжи с русского язы¬
ка— это был первый серьезный перевод романа Толстого на ки¬
тайский. Издание его было повторено в 1932 и 1935 годах. В на¬
стоящее время наиболее популярны два перевода “Воскресения”:
сделанный Гао Чжи (издавался в 1942, 1945, 1949, 1951, 1952, 1958
годах— 6 раз) и выполненный Жу Луном ( в 1953, 1957, 1979 го¬
дах). Оба перевода были сделаны с английского. У китайских чи¬
тателей именно последний перевод пользуется наибольшей попу¬
лярностью.
“Воскресение” обладает особенностями, которые оказались
привлекательными для китайских читателей. Китайские перевод¬
чики увидели в романе тенденциозность, проповедничество, кото¬
рое всегда, испокон веков, почиталось конфуцианством как обяза¬
тельное свойство литературного производства. Книга Толстого
совпала с представлениями китайцев о необходимой моральной
нагрузке художественного произведения, без которой в конфуци¬
анской системе взглядов литература объявлялась аморальной и
безнравственной.
97
Разумеется, не толстовская проповедь сама по себе, а высокая
нравственная насыщенность романа, постановка глубоких этиче¬
ских проблем привлекали внимание китайских читателей. Психо¬
логизм Толстого, его мастерство изображения деталей все еще
трудно поддаются китайским переводчикам. Крупные произведе¬
ния Толстого требуют от них постоянного совершенствования пе¬
реводческого мастерства. В связи с этим делаются все новые пере¬
воды. “Воскресение”, “Анна Каренина” и “Война и мир” к 1983 го¬
ду имели, по свидетельству Гэ Баоцюаня, по четыре перевода (10, с.
25), причем появление нового не всегда исключало переиздание
старого.
В годы “культурной революции” “Воскресение” подвергалось
суровой критике за “реакционность”, роман изымали из библио¬
тек, чтение его было запрещено. Зато теперь это признанное, наи¬
более часто переиздающееся произведение Толстого. Литературо¬
вед Чэнь Синь в Большой китайской энциклопедии пишет о
“Воскресении”: “Мощь и слабости Толстого получили здесь самое
концентрированное и ясное выражение” (15, с. 1018).
“Анна Каренина” была впервые переложена на китайский язык
в 1917 году. Впечатление китайского читателя от этого переложе¬
ния уже приводилось в начале статьи. После столь скучного, не
обладающего литературными достоинствами перевода роман был
забыт надолго, а затем, спустя 18 лет, в 1935 году неудачный пере¬
вод (все-таки роман Толстого!) переиздали снова. Видно, перевод
не давал ни малейшего представления о художественном совер¬
шенстве оригинала, поэтому через 7 лет стали один за другим по¬
являться новые переводы. Их было не четыре, как пишет Гэ Бао-
цюань, а именно больше. В последней библиографии указаны сле¬
дующие переводы романа “Анна Каренина”: Л о Цзинаня (1943),
Цзун Вэя (1942, 1944), Ло Цзинаня и Чжоу Цзяня (1944, 1947),
Чжоу Цзяня (1950), Гао Чжи (1950, 1955, 1956, 1958), Чжоу Яна и
Се Сутай (1956, 1978), Цао Ина (1982). Таким образом, если в 30-х
и 60-х годах переводы не издавались, то в 40-х годах появилось
пять переводов, в 50-х— шесть, в 70-х— один, и в 1982 году еще
один новый перевод, выполненный одним из самых квалифициро¬
ванных и известных китайских русистов Цао Ином с толстовского
оригинала (10, с. 712-713).
Эпопее Л.Толстого “Война и мир” в Китае повезло меньше дру¬
гих произведений. Китайцы прекрасно знали, что именно “Война и
мир” занимает центральное место в творчестве писателя.
Первый неполный перевод романа был опубликован в 1931 го¬
ду. Переводчиком был Го Можо, в то время живший в эмиграции в
Японии. Его перевод, отличающийся прекрасным китайским язы¬
98
ком, но недостаточно близкий оригиналу, издавался затем в 1933,
1935, 1939, 1942, 1947 годах, но так и не был никогда им доведен до
конца.
Репутация “Войны и мира” всегда была в Китае высока, но
особый интерес был вызван военными событиями — вторжением
японских войск в Китай. Для Китая началась эпоха народной вой¬
ны против иностранных захватчиков, типологически схожая с той,
которая нашла отражение в великой толстовской эпопее. Именно
патриотическими мотивами было вызвано обращение Го Можо ,
одного из крупнейших китайских литераторов, к переводу “Войны
и мира”. Затем в Китае появились два полных перевода: Дун Цюсы
(издан в 1949, 1950, 1958, 1978) и Гао Чжи (1952, 1957, 1981), кото¬
рые многократно переиздавались параллельно.
В работе А.И.Шифмана подробно рассказано о восприятии на¬
следия Л.Н.Толстого в Китае до 1964 года (4, с. 83-112). Хотелось
бы отметить, что переводческие работы над тремя главными рома¬
нами Л.Н.Толстого в Китае оказались в прямой зависимости от
английских переводов. “Воскресение” в переводах Жу Луна (1978)
и Гао Чжи (1958)— основано на английском переводе Э.Моода.
То же самое относится и к переводам “Анны Карениной”, кроме
последнего перевода Цао Ина (1982), который выполнен с русско¬
го. Прочие же переводы — Гао Чжи, Чжоу Цзяня, Чжоу Яна — все
сделаны с английского перевода Констанции Гарнетт и Луизы и
Эйлмера Моодов. Переводы “Войны и мира” Дун Цюсы (1978) и
Гао Чжи (1981) также основываются на переводах Л.Моод. Не¬
оконченный перевод Го Можо , над которым он работал в Япо¬
нии, опирается, кроме английского, еще и на японский перевод.
В годы “культурной революции” книги Толстого перестали из¬
давать. В 1966 году, находясь в Пекине, мне приходилось выслу¬
шивать нападки на Толстого, а однажды пекинские студенты пу¬
блично потребовали у меня ответ, почему в СССР продолжают из¬
давать роман “Воскресение”, который в Китае объявлен
“реакционным”. Характерно, что нападки на творчество Толстого
в те годы больше всего сосредотачивались на “Воскресении”, ко¬
торое было наиболее популярным произведением писателя в Ки¬
тае. Для хунвэйбинов Толстой был только графом и помещиком,
аристократом, и они говорили, что «его книги ничем не лучше
феодальной дряни» — китайской классической литературы. Более
десяти лет произведения Толстого находились в Китае под запре¬
том вместе со всей русской классической литературой.
В последующие годы издание произведений Толстого приобре¬
ло в Китае массовый характер. Например, если в 1949-1962 годах
роман “Воскресение” издавался в разных переводах 23 раза общим
99
тиражом 81 тысяча экземпляров, то в 1979 году он вышел двумя
изданиями уже тиражом в 500 тысяч экземпляров (5, с. 80).
1978 год стал годом возвращения русской классической литера¬
туры китайскому читателю. Это был юбилейный год
Л.Н.Толстого— 150-летие со дня его рождения. Переводы, издан¬
ные к юбилею, были первыми публикациями из русской классики
после долгих лет “революции против культуры”. После двенадца¬
тилетнего перерыва вышел и журнал “Шицзе вэньсюэ” (“Мировая
литература”), его первый номер был юбилейным толстовским.
Журнал опубликовал рассказ “Холстомер” и статью “Не могу
молчать” в переводе Цао Ина, а также воспоминания И.Л.Толс-
того об отце.
Цао Ин сопроводил свой перевод “Не могу молчать” собствен¬
ной статьей, из которой становится ясно, сколь велико было обще¬
ственное значение толстовской публицистики в КНР в конце 70-х
годов. Статья Цао Ина не просто намекала на тяжкие бедствия,
выпавшие на долю китайского народа в десятилетие “культурной
революции”, а имела свой подтекст: в ней каждую фразу можно
было отнести и к событиям в России, о которых писал Толстой, и к
китайской политической жизни. Хотя в то время восхваление
“культурной революции” и ее инициаторов уже прекратилось в
КНР, открытого и полного размежевания с прошлым, бескомпро¬
миссного его осуждения еще не последовало. Статья Толстого про¬
звучала в обстановке конца 70-х годов актуально донельзя. Это
был честный голос совести, который требовал сказать правду от¬
крыто и подавал личный пример гражданского мужества. Перевод
“Не могу молчать”, обнародованный как раз в критический, пово¬
ротный период, морально укрепил позиции китайской интелли¬
генции и способствовал полному осуждению бесчеловечной поли¬
тики “культурной революции”, разрыву с тяжелым для народа
прошлым.
Актуальность творчества Толстого в условиях конца 70-х годов
обусловила повышенный интерес к нему китайской обществен¬
ности, а также активную деятельность русистов-переводчиков и
китайских издательств, которые гибко реагируют на спрос книж¬
ного рынка. Уже в 1978 году публикуются отдельными книгами
“Война и мир” и “Анна Каренина”, затем сборник рассказов. Тем¬
пы издательской деятельности стремительно нарастают. В 1979 го¬
ду выходят семь книг Толстого, в том числе роман “Воскресение”,
повести “Хаджи-Мурат” и “Отец Сергий”, в 1980 году— 8 книг
Толстого, в том числе сборник “О литературе”, “О творчестве”,
“Об искусстве”, “О народности литературы и искусства”, а также
100
«Письма о “Войне и мире”», составленные китайскими литерату¬
роведами.
В 1982 году под редакцией проф. Ни Жуйцинь выходит солид¬
ный труд “Русские писатели и критика о Льве Толстом” (16) в се¬
рии “Материалы по изучению иностранной литературы”, выпус¬
каемой Институтом Иностранной литературы при Академии об¬
щественных наук КНР.
В ноябре 1980 года в КНР почтили память Л.Н.Толстого в связи
с 70-летием его кончины. В Шанхае состоялась Всекитайская науч¬
ная конференция, посвященная жизни и творчеству Толстого, ма¬
териалы которой были впоследствии опубликованы.
Было признано на конференции, что в области изучения Толс¬
того в Китае сложилось такое положение, что основная литератур¬
но-критическая работа была проведена до освобождения страны, а
после освобождения она не получила продолжения. Действитель¬
но, как показывают китайские библиографии, статьи и книги о
Толстом в основном выходили в китайских переводах до 1949 года,
когда были представлены китайскому читателю: “Толстой”
С.Цвейга в переводе Сюй Тяньхуана (1940), Р.Роллан “Толстой —
дух свободы” (б. г.), Э.Моод “Толстой и его произведения” (1944).
Все же такие высказывания прозвучали слишком категорично;
например, в 1959 году была издана в КНР биография Толстого,
написанная С.Бычковым, в переводе У Цэюньюя.
Изданные отдельной книгой в 1983 году материалы конферен¬
ции отражают современный уровень изучения творчества Толстого
в Китае. В книгу вошли 23 статьи и обширные приложения, в част¬
ности, доведенная до 1980 года “Библиография переводов произ¬
ведений Толстого на китайский язык” (включая журнальные пу¬
бликации), и “Библиография статей о жизни и творчестве
Л.Н.Толстого на китайском языке” (включая переводы советских,
русских дореволюционных и иностранных работ). Обе библиогра¬
фии составлены кафедрой русской литературы факультета ино¬
странных языков Фуданьского университета в г.Шанхае. Имеется
также “Краткая летопись жизни и творчества Толстого”, состав¬
ленная Ни Синьцинь по книге Н.Н.Гусева, и оглавление по томам
Полного собрания сочинений Л.Н.Толстого в 90 томах.
Статья Чэнь Миньсяня, посвященная уходу Толстого из Ясной
Поляны, названа “Мученик XX века”. Это событие вызвало в Ки¬
тае пристальное внимание, поскольку для многих выходцев из по¬
мещичьих семей разрыв с прежней социальной средой и приход в
революцию был личным, выстраданным вопросом. Уход
Л.Н.Толстого воспринимался как акт большого мужества.
101
Значительный раздел сборника занимают статьи, популяри¬
зующие, разъясняющие произведения Толстого для китайских чи¬
тателей, что необходимо, поскольку многие переводы выходят без
каких-либо предисловий, послесловий и пояснений. Подобные
“слепые” издания могут быть доступны для понимания только
подготовленному читателю. Здесь же анализируются отдельные
произведения: “Живой труп”, “Война и мир”, “Анна Каренина”,
“Воскресение”, “Хаджи-Мурат”. Чжу Исэнь подробно рассказы¬
вает об отношении А.П.Чехова к Толстому, а Куан Син разбирает
мотивы толстовского отрицания Шекспира. К сравнительным
этюдам можно отнести сопоставление Диккенса с Толстым (Дэвид
Копперфильд — Николенька Иртеньев) и Тургенева с Толстым.
Опубликованная в книге статья Гэ Баоцюаня “Толстой и Ки¬
тай” является наиболее полной работой, к которой неоднократно
обращаются. Большой интерес вызывает также статья Синь Вэйая
“Чему мы учимся в наследии Толстого”, где заострено внимание на
актуальных для сегодняшней китайской литературы сторонах
творчества Толстого.
Синь Вэйай заявляет, что без великих романов Толстого
“современные писатели не могли бы творить вообще” (10, с. 27).
Он ставит Толстого в один ряд с Гомером и Сервантесом и при¬
числяет его к вершинам мировой культуры.
Критик призывает учиться тому единству, которого достиг
Толстой между творчеством и собственной жизнью, между словом
и поведением (10, с. 29). Это требование к творцу литературы было
осознано еще китайской классикой, например, великим Хань Юем
при династии Тан, и неизменно предъявлялось к китайским писа¬
телям конфуцианцами. Для Синь Вэйая, таким образом, Толс¬
той — образец совершенства и с традиционной китайской точки
зрения на мастерство писателя.
Китайского литературоведа привлекает многозначность текста
Толстого, глубина самоанализа, свойственного героям, мастерство
обличения и социальной критики. После лозунговости китайской
литературы это восхищение китайского критика понятно и есте¬
ственно. Синь Вэйай противопоставляет жизнеутверждающее, реа¬
листическое творчество Л.Н.Толстого иллюзорному абсурдному
миру Кафки. “Поиски Кафки напоминают кружение крысы, пы¬
тающейся ухватиться за собственный хвост”,— пишет китайский
критик (10, с. 51). Его статья заканчивается призывом следовать
реалистической традиции Бальзака и Толстого, а не модернизму
западной литературы, который сейчас усердно пропагандируется в
Китае.
102
Итак, гармония жизненных и творческих установок, реалисти¬
ческий метод, глубина психологических характеристик, анализ со¬
циальных отношений, глубина психологических характеристик,
симпатия к трудовому человеку, отрицание модернизма— вот че¬
му учатся китайские современные писатели у Толстого.
Китайское издательство “Шанхай ивэнь” выпустило “Собрание
сочинений Толстого” (без указания томов), куда вошли “Анна Ка¬
ренина” (1982) и “Воскресение” (1983) в переводе с русского ориги¬
нала, выполненном Цао Ином. Издание основано на собрании со¬
чинений, выпущенном Гослитиздатом в 1958-1959 годах, исполь¬
зует иллюстрации русских художников. Работа Цао Ина заслужи¬
вает высокой похвалы, это действительно достижение культуры.
Переводчик овладел и языком, и духом оригинала и справляет¬
ся даже с самым трудным толстовским текстом. Он бережно вос¬
создает стиль оригинала. Например, в китайском переводе сохра¬
нена полностью конструкция первой фразы, открывавшей роман
“Воскресение”, что очень трудно в связи с особенностями китай¬
ского языка. Разумеется, выразительность, сдержанную силу и экс¬
прессию толстовских слов Цао Ин передает средствами именно ки¬
тайского языка, поэтому его перевод ни в коем случае нельзя на¬
звать буквальным. Отсюда разница в эпитетах, в союзах и переста¬
новка отдельных выражений, создающая естественность перевода.
Как известно, Толстой в беседе с одним из студентов об “Анне
Карениной” говорил, что главу, где описывается исповедь Левина
перед свадьбой, разговор между Левиным и священником, он пере¬
делывал четыре раза, чтобы не было видно, на чьей стороне автор
(1, с. 494). Эта глава в китайском переводе— одна из самых удач¬
ных. Цао Ин превосходно владеет христианской религиозной тер¬
минологией, сохраняет и внешний колорит, и психологический
подтекст сцены. Свидание Анны Карениной с сыном — прослав¬
ленная сцена романа, заслужившая восторженный отзыв
И.С.Тургенева (1, с. 487). И здесь китайский переводчик показал
умение передать всю силу контраста между простотой, прямоду¬
шием слова и глубокой эмоциональной взволнованностью, траге¬
дийной напряженностью этой встречи.
В первой половине 90-х годов произведения Л.Н.Толстого пу¬
бликовались в Китае небывало широко. В Шанхае издано двадца¬
титомное собрание сочинений. Как особое достижение отметим
выход в Пекине нового перевода “Войны и мира” (переводчик Лю
Ляои, 1992, тт.1-4). Многократно издавалась “Анна Каренина”
(Шанхай, 1989; Пекин, 1990; Шанхай, 1990; Фучжоу, 1993) и
“Воскресение” (Шанхай, 1990; Нанкин, 1990; Фучжоу, 1993).
Отдельными изданиями вышли также “Детство. Отрочество.
Юность” (Шанхай, 1994) и “Рассказы Толстого” (Чанша, 1993).
103
Издана “Переписка Л.Н.Толстого с русскими писателями”, со¬
бранная С.А.Розановой (Пекин, 1989).
Китайские издатели непременно включают сочинения Л.Н.Тол¬
стого в серии “Шедевры мировой литературы”, “Лучшие рассказы
мира”, “Шедевры иностранной литературы”.
Толстовское творчество стало постоянным духовным компо¬
нентом в жизни китайской интеллигенции. Оно оказало оздорав-
ливающее воздействие на всю атмосферу китайской культурной
жизни после трагических последствий “культурной революции”.
Поэтому понятен энтузиазм, с которым китайские писатели, лите¬
ратуроведы, русисты проводили толстовские конференции и юби¬
леи, издавали сборники и переводы, печатали многотомные собра¬
ния сочинений. Для китайских писателей Л.Н.Толстой остается
знаменем гуманизма и реализма, искренности и честности, что так
необходимо всегда и в литературной, и в общественной жизни.
Интерес к Толстому с годами не слабеет в Китае.
ПРИМЕЧАНИЯ
1. В мире Толстого. М., 1978.
2. Сорокин В.Ф. Творческий путь Мао Дуня. М., 1962.
3. Толстой и зарубежный мир. Литературное наследство. Т. 75. М., 1965.
4. Шифман А.И. Лев Толстой и Восток. М., 1971.
5. 1949-1979 фаньи чубань вайго гудянь вэньсюэ чжуцзо мулу (Каталог
переведенных и изданных произведений иностранной классической литературы
за 1949-1979 годы). Бэйцзин, 1988.
6. Лу Сюнь жицзи (Лу Синь. Дневники). Бэйцзин, 1959.
7. Лу Сюнь няньпу (Летопись жизни и творчества Лу Синя). Хэфэй, 1979.
8. Лу Сюнь цюаньцзи (Полное собрание сочинений Лу Синя). Бэйцзин, 1956—
1958.
9. Лу Сюнь цюаньцзи (Полное собрание сочинений Лу Синя). Бэйцзин, 1981.
10. Тоэрсытай яньцзю луньвэньцзи (Сборник статей о Толстом). Шанхай, 1983.
11. Хань Чанцзин. Лу Сюнь юй элосы гудянь вэньсюэ (Лу Синь и русская
классическая литература). Шанхай, 1981.
12. “Цзефан жибао”, г. Яньань, 1.1.1942.
13. Цзян Жуйцзао. Сяошо чжитань (Отдельные суждения о прозе). Шанхай, 1958.
14. Чжан Хуа. Лу Сюнь хэ вайго цзоцзя (Лу Синь и иностранные писатели). Сиань,
1981.
15. Чжунго да байкэ цюаньшу. Вайго вэньсюэ (Большая китайская энциклопедия.
Иностранная литература). Бэйцзин, 1982.
16. Эго цзоцзя пипинцзя лунь Лефу Тоэрсытай (Русские писатели и критики о Льве
Толстом). Бэйцзин, 1982.
17. Bodde D. Tolstoy and China. Princeton, N.J., 1950.
18. Lang O. Pa Chin and his Writings. Cambridge, Mass., 1967.
19. Lee, Leo Oufan. The Romantic Generation of Modem Chinese Writers. Cambridge,
Mass., 1973.
20. Monsterleet J. Notes sur Pa Kin et les mattres qui 1’ont formfes. // “R6vue de la НиёгаШге
comparee”, t. 28, № 1, 1954.
104
Е Шуйфу (Китай)
ТОЛСТОЙ И КИТАЙ
1
Тема “Толстой и Китай” имеет, по крайней мере, три аспекта:
1) распространение произведений писателя в Китае в различные
периоды, их признание и оценка; 2) отношение Толстого к Китаю,
его связи с Китаем, отклик на социально-политические взгляды
Толстого в Китае и их оценка; 3) влияние эстетических взглядов
Толстого и его художественного творчества на литературу и искус¬
ство Китая.
Произведения Толстого стали переводиться на китайский язык
давно, еще до движения “4 мая” 1919 года. Конечно, в переводах
того времени не было строгой передачи смысла, большая часть их
представляет собой перевод-рассказ, либо сокращенный вариант.
К тому же они были сделаны на старом литературном языке
“вэньянь”, и притом не с русского, а с переводов на другие ино¬
странные языки. В настоящее время известно, что самым ранним
переводом сочинений Толстого, выпущенным в Китае, явился
сборник “Религиозные рассказы”, напечатанный в 1907 году в
Гонконге христианским обществом “Лисяньхуэй”. Переводчиками
были немецкий священник-миссионер И.Генер (китайское имя
Е.Даошэн) и китаец Маи Мэйшэн. Под названием “Религиозные
рассказы” на самом деле были изданы художественные произведе¬
ния Толстого, написанные для читателей из народа - такие как
“Хозяин и работник”, “Много ли человеку земли нужно”, “Как
чертенок краюшку выкупал”, “Где любовь, там и бог”, “Свеча”,
“Два старика”, “Упустишь огонь - не потушишь”, “Чем люди жи¬
вы”, “Бог правду видит, да не скоро скажет”, “Зерно с куриное яй¬
цо”, а также рассказы “Три старца”, “Крестник” и комедия
“Плоды просвещения”. 1
Позднее, в 1913 году, издательство “Чжунхуа шуцзюй”
(“Китай”) в Шанхае выпустило в переводе Ма Цзюньу известный
роман Толстого “Воскресение”. В 1915 году издательство Шаньу
иньшугуань” (“Коммерческое издательство”) опубликовало сбор-
105
ник рассказов Толстого в переводе Линь Шу и Чэнь Цзялиня. В не¬
го вошли восемь произведений, среди них - “Набег”, а также
“Исповедь”. Была выпущена и книга “Два гусара” в переводе Чжу
Дунжуня.
После 1916 года переводы сочинений Толстого стали появлять¬
ся все чаще. Были опубликованы такие его произведения как
“Утро помещика” (1917), “Смерть Ивана Ильича” (1917), “Анна
Каренина” (1917), Севастопольские рассказы (1917), “Детство”,
“Отрочество”, “Юность” (1918), “Крейцерова соната” (1919),
“Семейное счастье” (1919), “Кавказский пленник” (1920).
По предварительным подсчетам, в Китае до движения “4 мая”
1919 года уже были переведены сочинения более десяти крупных
русских писателей: Пушкина, Лермонтова, Тургенева, Чехова, все¬
го свыше 80 произведений, из них более 30 - Толстого, что состав¬
ляет примерно половину переводов.
В первое десятилетие после движения “4 мая” число переводов
произведений известных русских писателей, в том числе и Толсто¬
го, возрастает. Все больше публикуется ознакомительных статей,
комментариев, исследовательских работ по русской литературе.
Согласно индексу исторических материалов к “Своду современной
китайской литературы”, составленному A-Ином, с 1917 по 1927 год
было переведено 225 наименований работ по теории литературы,
художественных произведений, из них 65 русских авторов. Анали¬
зируя причину этого, один из первых руководителей КПК, писа¬
тель-революционер Цюй Цюбо писал в 1920 году: “Изучение рус¬
ской литературы приобрело в Китае широкий размах. В чем при¬
чина этого? Главная причина заключается в том, что в результате
красной большевистской революции в России произошли вели¬
чайшие политические, экономические и социальные сдвиги, рево¬
люция всколыхнула весь мир и оказала влияние на развитие идей
во всех странах. Всем захотелось анализировать причину этой ре¬
волюции, ближе познакомиться с культурой России - и вот неза¬
метно внимание человечества оказалось прикованным к России - к
русской литературе. А так как в китайском обществе, где так мно¬
го мрачного и трагического, люди искали новых путей в жизни, их
сердца не мог не взволновать докатившийся до них неслыханный
доселе грохот крушения старого общества. Поэтому и у нас все за¬
интересовались Россией, а русская литература стала ориентиром
для китайских писателей” (25, т. 2, с. 543-544).
Один из основоположников китайской революционной литера¬
туры Мао Дунь, исследуя причины русской революции, высказал в
1919 году важную мысль о русской литературе и особенно о Толс¬
том: “В чем причина огромных изменений в литературных кругах
106
Европы конца XIX века, которые, подобно сейсмической волне,
докатились и до нашего времени и будут оказывать свое влияние и
в последующем? Отвечаю: в подъеме русской литературы... Сила
русской литературы такова, что в конце концов она вызывает
идейные изменения в литературе и искусстве Европы. А затем по¬
степенно приведет к изменению в литературе всего мира.
Предыдущие пятьдесят с лишним лет - это воистину эпоха Толсто¬
го и его великих современников” (17).
С другой стороны, русская литература, обнажая социальные
пороки, выступая против угнетения, сочувствовала простому на¬
роду, переносившему тяжелые муки, проникалась идеями реально¬
го демократизма, на что обратили внимание прогрессивные деяте¬
ли культуры Китая. Основоположник китайской революционной
литературы Лу Синь, вспоминая в 1932 году русско-китайские ли¬
тературные связи, отмечал, что до движения “4 мая” 1919 года ки¬
тайские читатели потому любили русскую литературу, что увидели
в ней “добрую душу угнетенного” и поняли, что в мире существу¬
ют два класса - угнетатели и угнетенные” (14, т. 4, с. 460).
В издание переводов русской литературы и сочинений Толстого
с самого начала внесли заметный вклад два упоминавшихся изда¬
тельства: “Шанъу иньшугуань” (“Коммерческое издательство”) и
“Чжунхуа шугуань” (издательство “Китай”).Широкий размах по¬
лучила переводческая деятельность после создания двух обществ:
“Общества изучения литературы” и “Гуньсюэшэ”2. Вслед за этим
стали появляться переводчики, переводившие непосредственно с
русского языка, как, например, литератор старшего поколения Гэн
Цзичжи, который заново перевел “Крейцерову сонату”, “Семейное
счастье”, “Воскресение”, а также впервые перевел “Власть тьмы”, и
трактат “Что такое искусство?”. Цюй Цюбо не только прямо с рус¬
ского перевел четыре рассказа (“Три смерти” и др.), но и написал
немало статей по вопросам русской литературы, например,
“Русская литература до Октябрьской революции” и другие работы,
содержащие оценку русской классической и советской литературы.
Необходимо особо подчеркнуть, что один из основных членов
«Общества изучения литературы» Мао Дунь внес неоценимый
вклад в дело распространения и популяризации иностранной лите¬
ратуры, особенно — жизни и творчества Толстого. В 1919-1920 гг.
им были написаны статьи “Толстой и современная Россия”,
“Толстой-литератор” (27), “Заметки о русской литературе новей¬
шего времени” (19), “Творчество Толстого” (12), “О живом трупе”
(18). Эти статьи, конечно, имеют определенные недостатки, но в
них содержится немало верных мыслей и наблюдений. В тех усло¬
виях из-за нехватки материала, неполного знания русской литера¬
туры, писать такие статьи было очень трудно.
107
Время антияпонской и третьей гражданской революционной
войны было очень тяжелым, прогрессивная культура подавлялась
чрезвычайно жестоко. Советские революционные произведения
считались опаснейшими. Даже произведения русской классики вы¬
зывали “подозрения”. Переводчики, занесенные в “черные списки”
(так назывались списки “красных элементов”, составлявшиеся го¬
миндановскими властями), не могли публиковать свои переводы, о
каком бы произведении ни шла речь. Это удавалось лишь тем, кто
успел переменить имя и чей псевдоним еще не успела раскрыть цен¬
зура. Но несмотря ни на что, деятели прогрессивной культуры,
возглавляемые Лу Синем, исходя из потребностей революционной
борьбы, находили множество способов знакомить своих соотече¬
ственников с лучшими образцами русской классической и совре¬
менной литературы.
Цюй Цюбо составлял сборники и переводил статьи по теории
литературы Маркса, Горького, Лафарга, в том числе две статьи
Ленина “Лев Толстой, как зеркало русской революции” и
“Л.Н.Толстой и его эпоха”.
В этот период переводились и другие сочинения Толстого и
знакомство с ними продолжалось. Другой основоположник китай¬
ской революционной литературы Го Можо перевел с английского
многотомную эпопею “Война и мир” (перевод не был закончен,
переведено около половины всего романа, в 1931 году вышел пер¬
вый том). Позднее известный китайский революционный критик
Чжоу Ян также с английского перевел “Анну Каренину” (издана в
1944 году). Хотя это были переводы с переводов, к тому же
имевших недостатки, названные литераторы, особенно Чжоу Ян,
все же сумели передать дух и художественный стиль романов Толс¬
того.
После провозглашения КНР литературно-переводческая дея¬
тельность получила небывалое развитие. Более четко определились
направления переводческой работы, она стала плановой. Улучши¬
лось качество переводов, чрезвычайно возросли тиражи изданий.
Романы Толстого “Война и мир”, “Анна Каренина” и “Воскре¬
сение” издавались в разных переводах, каждый из которых имел
свои достоинства. До наступления “десятилетия хаоса”, т.е. до 1966
года, в Китае были изданы избранные произведения Л.Толстого в
7 томах. В это издание были включены и три его больших романа.
В ближайшее время издательство “Жэньминь вэньеюэ чубаньшэ”
планирует выпуск избранных сочинений Толстого примерно в 20
томах. В это издание войдут романы, повести, рассказы, пьесы,
сказки, а также почти все работы по искусству, наиболее значи¬
тельные статьи, письма и дневники. Подавляющее большинство
108
произведений будет дано в новых переводах, и только “Анна Ка¬
ренина” - в старом, но заново отредактированном и сверенном с
оригиналом.
Произведения Толстого постоянно переиздаются 3. И так будет
и впредь. Это свидетельствует о том, что широкие читательские
круги в Китае любят Толстого, а китайская литературная обще¬
ственность - как основоположники новой китайской литературы,
так и известные писатели среднего и молодого поколения - высоко
ценят творчество великого мастера критического реализма.
Раньше всех из революционных литераторов Китая высоко
оценил Толстого Мао Дунь. В 1919 году он писал: “Без всякого
сомнения, Толстой — русский писатель первой величины. Хотя
следует признать, что его нельзя сравнить с английским писателем
Шекспиром, который стоит намного выше других английских ли¬
тераторов, и поэтому изолирован от них: рядом с Шекспиром не¬
кого поставить, да и среди писателей последующего времени нет
ему равных. У Толстого иначе: он и в свое время и в последующем
был в ряду с классиками, что состязались в величии своего талан¬
та, как горы — по высоте, и Толстой был самой высокой верши¬
ной” (17). Позднее, вспоминая о своей молодости, когда он читал
зарубежных авторов, Мао Дунь писал: “Я прочитал немало сочи¬
нений Бальзака, но больше я любил читать Толстого” (20).
Цюй Цюбо считал, что Толстой — “выдающееся явление в ис¬
тории литературы всего человечества” (25, т. 2, с. 512).
Лу Синь в 1928 году назвал Толстого “Титаном Российского го¬
сударства XIX века” (14, т. 7, с. 171).
Чжоу Ян, готовясь к переводу “Анны Карениной”, писал в 1933
году: «Толстой показал в своих произведениях чувства широких
угнетенных современным ему режимом масс, за что был назван
“зеркалом русской революции”» (10).
Выдающийся писатель Чжоу Либо в 1935 году к двадцать пятой
годовщине со дня смерти Толстого отмечал: «Читаешь Толстого и
как будто плывешь на лодке в лунную ночь, лодка плывет по тече¬
нию в молочном свете месяца, вы оказываетесь в водовороте обще¬
ственных событий, видите приливы чувств юношей и девушек. Ве¬
личие Толстого — это бескрайнее, “ровное” величие. Он не под¬
вергал людей жестоким душевным мукам, как Достоевский. Спра¬
ведливо сказал Ромен Роллан о том, что произведения Достоевско¬
го — это водопад, а сочинения Толстого - это река. Каждодневная
борьба за жизнь более напоминает лодку, плывущую против тече¬
ния, а не бурный водопад» (22).
Великий мастер прозы Ба Цзинь, переведший воспоминания
Горького о Толстом, в опубликованных в 1936 году “Воспо¬
109
минаниях” писал: “Сейчас студенты-гуманитарии хорошо знают и
говорят о таких великих писателях как Данте, Шекспир, Гете и
других, но я все-таки больше всего люблю Тургенева, Толстого,
Достоевского, Золя” (7,т. 10, с. 104).
Выдающийся драматург и критик Ся Янь внимательно читал
произведения Толстого и отмечал в 1942 году: “Я вновь склоняю
голову перед многоцветной палитрой творений старца Толстого,
но более важно то, что я вновь почувствовал глубокое почтение к
честной жизненной позиции великого Толстого”. Начав писать
пьесу по роману “Воскресение”, Ся Янь отметил: “Эта работа по
инсценировке переложения романа Толстого еще более убеждает
меня в том, что Толстой велик, как гора, безбрежен, как море, бо¬
гат, могуч и прекрасен, как сама природа” 4.
Видный теоретик и поэт Хэ Цифан в 1960 году на конференции
ученых Академии наук СССР, посвященной пятидесятой годовщи¬
не со дня смерти Толстого, сказал: “Великий гениальный писатель
Толстой оставил нам много прекрасных литературных произведе¬
ний, которые живут до сих пор и не стареют” (11, с. 213).
Мао Дунь, давший высокую оценку творчеству Толстого еще в
20-х годах, спустя сорок лет на собрании в Китае, посвященном пя¬
тидесятой годовщине со дня смерти Л.Н.Толстого, снова восхвалял
его: “Этот великий писатель в своих сочинениях поднимал столько
важных проблем, достиг искусства такой силы, что его творчество
заняло самое важное место в мировой классике” (26).
Современные писатели Китая - Гао Сяошэн, Хань Шаогун,
Чжан Канкан - прежде чем встать на литературную тропу, все
прочитали немало знаменитых произведений мировой литературы
и особенно произведений Толстого, о чем они сами вспоминают,
но мы не будем их здесь цитировать” (23).
2
Среди классиков мировой литературы я не могу припомнить ни
одного, кто более Толстого интересовался бы Востоком, интересо¬
вался бы Китаем. В последний год своей жизни он получил изда¬
вавшийся в Шанхае на английском языке Обществом китайских
заграничных студентов журнал. Как вспоминает секретарь писате¬
ля Булгаков, «Лев Толстой очень обрадовался посланию. Он даже
сказал: “Если бы был молод, поехал бы в Китай”» (1-2, с. 173).
Действительно, в то время он был уже в весьма преклонном
возрасте - 82-х лет, и не мог совершать длительные путешествия с
их неизбежными тяготами. Когда Толстому было 28 лет, после
знаменитой обороны Севастополя, в которой он принимал личное
110
участие в качестве артиллериста, ему было предложено поехать в
Китай офицером-инструктором (6, с. 317). Однако он отказался, в
это время он уже решил оставить военную службу и заняться лите¬
ратурным трудом.
Так что в молодости Толстой мог поехать в Китай, но тогда это
не соответствовало его интересам, поэтому поездка не осуществи¬
лась, а на склоне лет, хотя и появилось такое желание, оно было
уже неосуществимо. Однако уже с середины 50-х годов прошлого
века Толстой начал интересоваться жизнью и судьбой китайского
народа. В 1856 году английская эскадра обстреляла Гуанчжоу
(Кантон). 30 апреля 1857 года Толстой записал в своем дневнике:
“читал отвратительные дела Англ[ичан] с Китаем” (5, т. 47, с. 125).
Это первая запись Толстого, выражающая сочувствие Китаю, пра¬
ва которого попирались иностранными агрессорами. С этого вре¬
мени он не раз приводил грабительские действия европейцев в Ки¬
тае в качестве примера преступлений так называемой
“цивилизованной Европы”. Не только в публицистических ста¬
тьях, но и в художественных произведениях (например, “Люцерн”)
он клеймил позором англичан, казнивших свыше тысячи китайцев.
В начале 60-х годов XIX века в России было отменено крепост¬
ное право, и бурное развитие капитализма вызвало острые классо¬
вые противоречия. Это способствовало тому, что в мировоззрении
Толстого постепенно произошли большие изменения. В конце 70-х
- начале 80-х годов он отказался от “всех традиционных взглядов”
высших слоев помещичьей аристократии и встал на позиции пат¬
риархального крестьянства.
В этот период значительно возрос интерес Толстого к культуре
Китая. Он начинает изучать древнекитайскую философию и на¬
родное творчество. Он считал, что китайцы - народ богатой ду¬
ховной и материальной культуры, который в будущем сыграет
важную роль в жизни человечества. В октябре 1891 года петер¬
бургский издатель М.М.Ледерле спросил Толстого, какой писатель
и мыслитель оказал на него наибольшее влияние в его зрелые годы.
На это Толстой ответил, что из западных и восточных философов
очень большое влияние оказали на него Конфуций и Мэнцзы, а
Лао-цзы — огромное (5, т. 66, с. 68). В соавторстве с Кониси Масу-
таро он перевел книгу Лаоцзы “Даодэцзин”, составил книгу
“Изречения китайского мудреца Лао-Тзэ, избранные Л.Н.Толс-
тым”. Толстой был восхищен учением Лаоцзы о “Дао” и “Недея¬
нии”. Он пытался понять, что такое “дао”, исходя из собственных
взглядов. В 1884 году Толстой написал статьи “Книги Конфуцы”,
“Великое учение”, “Книга пути и истины” (они не были заверше¬
ны). Писатель изучал также Мэнцзы и Моцзы, о чем есть немало
111
записей в его дневнике. Толстой интересовался китайскими народ¬
ными сказками, пословицами, изречениями, использовал их в сво¬
их сочинениях и включил в свою “Азбуку”.
В известной публицистической работе “Так что же нам де¬
лать?”, законченной в 1886 году, Толстой гневно осудил европей¬
цев, которые грабили и убивали китайцев. После этого писатель
решительно отрицал измышления империалистов о существовании
так называемой “желтой опасности”. С фактами в руках он дока¬
зывал, что китайский народ горячо любит мир и может содейство¬
вать миру, что китайская культура вся проникнута духом гума¬
низма.
В 1900 году Толстой готовился написать “Обращение к китай¬
скому народу”, чтобы показать сочувствие миллионов русских лю¬
дей китайцам и разоблачить преступления, творимые “христиа¬
нами” в Китае. К концу 1900 года писатель четырежды брался за
написание “Обращения к китайскому народу”, но так и не закон¬
чил его.
Не зная китайского языка и лишенный возможности лично об¬
щаться с китайцами, Толстой не мог выразить непосредственно
свои искренние дружеские чувства китайскому народу. Такую воз¬
можность он получил в конце 1905 года, когда китаец Чжан Цин-
тун5 написал ему большое письмо, в котором выразил глубокое
уважение к великому писателю, говорил о китайско-русских отно¬
шениях, о том, что русский народ не может нести ответственность
за политику царя по отношению к Китаю, об идеалах русского на¬
рода, о русской классической литературе, особенно о гуманизме
Толстого. Толстой немедленно написал пространный ответ, в ко¬
тором речь шла о том, что Китаю не следует копировать буржуаз¬
ный строй Европы и Америки, что “избави Бог, Китаю идти по пу¬
ти Японии! Китайцам... надо развивать свои духовные силы, а не
технические усовершенствования...”
В марте 1906 года Толстой получил две книги китайского уче¬
ного и общественного деятеля Ку Хунмина на английском языке,
присланные генконсульством России в Шанхае. Писатель внима¬
тельно прочитал эти книги и в октябре того же года написал в от¬
вет свое замечательное “Письмо к китайцу”. В нем Толстой прежде
всего признался: “Жизнь китайского народа всегда в высшей сте¬
пени интересовала меня, и я старался знакомиться с тем, что из ки¬
тайской жизни было доступно мне, преимущественно с китайской
религиозной мудростью - книгами Конфуция, Ментце, Лаотце и
комментариями на них. Читал тоже и о китайском буддизме” (5, т.
36, с. 290). Далее он тепло отозвался об умеренности и терпении
китайского народа, которые он считает лучшим признаком пре¬
восходств над врагами и залогом грядущей победы.
112
По какому же пути следует идти народам Востока и, в част¬
ности, Китаю? По мнению Толстого, невозможно использовать
путь европейской буржуазной цивилизации, ибо это гибельный
путь. Что же делать? Китайцам надо, как и прежде, вести мирную,
трудолюбивую земледельческую жизнь, в своих действиях придер¬
живаться принципов конфуцианства, даосизма, буддизма, то есть
освобождения от всякой человеческой власти, неделания другому
того, чего не хочешь, чтобы тебе делали, самоотречения и смире¬
ния и всеобщей любви ко всем людям и ко всем существам. И тогда
сами собой исчезнут бедствия, от которых они страдают теперь, и
никакие силы не одолеют их.
Но эти взгляды Толстого отнюдь не мешают ему беспощадно
критиковать и глубоко вскрывать сущность империализма и коло¬
ниализма, думать о свободе и независимости китайского народа. В
письме особенно проявилась вера в будущее Китая: “Я думаю, что
в .наше время совершается великий переворот в жизни человечества
и что в этом перевороте Китай должен в главе восточных народов
играть великую роль” (5, т. 36, с. 292).
Ответ китайцу перерос, как это часто бывало у Толстого, в
статью; она была опубликована в крупнейших европейских газе¬
тах. В Китае была напечатана только в 1911 году в журнале
“Дунфан” (“Восток”).
Общественно-политические воззрения писателя, включающие
идеи демократизма, гуманизма и непротивления злу, выраженные в
его публицистике и художественных произведениях, были в Китае
восприняты по-разному. В оценке взглядов Толстого в литератур¬
ных кругах Китая до и после движения “4 мая” 1919 года имеются
определенные расхождения. Это связано с тем, что после Октябрь¬
ской революции китайские литераторы постепенно становились на
позиции марксизма-ленинизма, усваивали марксистские взгляды и
методы и применяли их при анализе различных литературных яв¬
лений, в том числе и такого сложного и гениального писателя, как
Толстой. Лу Синь, Мао Дунь, Го Можо, еще ничего не зная о ста¬
тьях Ленина о Толстом, на основе реального опыта, приобретен¬
ного в ходе непосредственного участия в общественной борьбе и
изучая теории, в определенной степени критически воспринимали
социально-политические воззрения Толстого.
Лу Синь уже в 1908 году проанализировал взгляды писателя,
исходя из антиимпериалистических, антифеодальных настроений
китайского общества того времени: положительно оценив
“Исповедь” Толстого, он писал: «Толстой... как поразительна его
“Исповедь” - это крик души» (14, т. 8, с. 27). Одновременно Лу
Синь критиковал Толстого, отмечал, что антивоенные его идеи -
это абсолютно нереальная фантазия.
113
В период движения “4 мая” 1919 года революционное движение
в литературе было весьма бурным, деятели культуры все вместе
выступали против старой идеологии, старой культуры, старых
традиций, старых обычаев и консервативных сил. В 1919 году, вы¬
ступая против консервативных сил, возводивших клевету на дви¬
жение за новую культуру, Лу Синь писал: “Не только у китайцев -
у всех, конечно, есть свои идолы, но за границей много людей, ко¬
торые разрушают идолов. Под влиянием всего этого возникло ре¬
лигиозное реформаторство, французская революция.
Чем больше разрушались старые представления, тем больше че¬
ловечество двигалось вперед... Дарвин, Ибсен, Толстой, Ницше -
это великие люди, разрушавшие идолов в недавнее время” (14, т. 1,
с. 322-323).
В 1925 году Лу Синь, приводя слова датского критика Бранде-
са, еще решительнее подчеркнул, что Толстой - великий человек,
“разрушавший идолы”: «Именно писатели типа Руссо, Штейнера,
Ницше, Толстого, Ибсена, говоря словами Брандеса, являются
“сокрушителями старых путей”, но они не просто разрушали, а ис¬
кореняли, во весь голос призывали рвануться вперед, отбросив со
старых путей все, будь то цельное или уже разбитое, сметая все на
своем пути» (14, т. 1,с. 192).
Здесь Лу Синь уже рассматривает Толстого как последователь¬
ного критика старой системы. Конечно, в период движения “4 мая”
1919 года Лу Синь не имел и не мог иметь полного представления о
зарубежных мыслителях и литераторах, он очень ценил ницшеан¬
ский дух отрицания, поэтому и поставил Ницше в один ряд с Толс¬
тым. Сунь Фуюань вспоминал: «Профессор Лю Баньнун когда-то
подарил Лу Синю парную надпись, которая звучала так: “Идеи
Толстого и Ницше, эссе эпохи Вэй и Цзинь”. В то время все друзья
считали эти слова удачными» (15, с. 46). Но это лишь свидетель¬
ствует о том, что друзья Л у Синя считали его взгляды энциклопе¬
дическими и утонченными, а при сопоставлении Лу Синя, Толсто¬
го и Ницше не видели разницы между Лу Синем и Толстым, прин¬
ципиального различия между Лу Синем и Ницше.
Восхищение Лу Синя Толстым зиждилось еще и на идее совер¬
шенствования природы человека, что вызывало у него душевный
подъем. В 1920 году он, например, писал: “Прочитав несколько
страниц Толстого, я постепенно понял, что меня далеко со всех
сторон окружают надежды человечества” (14, т. 1, с. 385).
По поводу того, что якобы Шекспир, Толстой, Гете писали
только художественные произведения и не писали “бранных ста¬
тей”, что и Лу Синю надо по их примеру сложить оружие критики,
Лу Синь резко возразил: «За последний год почему-то все чаще
114
призывают меня учиться у Толстого. Возможно, это оттого, что
критики не знакомы с “бранной антологией” Толстого и других
писателей, стараются преподнести мне хороший образец. Но я чи¬
тал письмо, в котором Л.Толстой ругал царя во время европейской
войны»6. Все, кто хоть немного знаком с историей русской литера¬
туры, знают, что сказал в свое время русский издатель Суворин:
“Два царя у нас: Николай Второй и Лев Толстой. Кто из них силь¬
нее? Николай II ничего не может сделать с Толстым..., тогда как,
несомненно, Толстой колеблет трон Николая и его династии” (3, с.
263).
Известный критик Фэн Сюэфэн вспоминал, что в конце 20-х го¬
дов Лу Синь сказал ему о том, что такой гуманизм, как толстов¬
щина, абсолютно неприемлем. “Претворения принципа гуманизма
в жизнь можно добиться только другими способами. Не иначе, как
с оружием в руках, но в таком случае ведение классовой борьбы
разве не будет серьезным отступлением от его идей?.. Толстой все-
таки был редким человеком. Он осмелился выступить против реак¬
ционных классов, обладающих властью, а толстовцы поступали
нехорошо и с каждым поколением все хуже” (21, с. 96-97).
В 1927 году, касаясь толстовского тезиса о непротивлении злу
насилием, Лу Синь утверждал: Толстой, “чтобы уничтожить вой¬
ны, выдвинул тезис непротивления злу, за что правительство, есте¬
ственно, возненавидело его. Протест против войны противоречил
агрессивным вожделениям царского правительства. Непротивле¬
ние злу означало бы отказ солдат сражаться за царя, отказ поли¬
цейских от охраны монархических порядков, отказ судей от приго¬
воров в защиту монархии. А это лишило бы царя всеобщей под¬
держки, на которой основана империя. Если монарха не поддер¬
живают, то какой же он монарх!” (14, т. 7, с. 116). Но Лу Синь не
уверен, что идеи Толстого о непротивлении злу насилием и о непо¬
виновении императору, посылающему людей на войну, могут быть
осуществлены в этом мире.
Го Можо очень мало писал об общественно-политических
взглядах Толстого, но в 1920 году в одном из стихотворений, напи¬
санных в Японии, он вывел образы Толстого и Ленина, выразил
свое отношение к ним. Молодой поэт увидел на берегу залива Бо-
довань две большие русские пушки, и ему стало очень грустно. Он
заснул и увидел сон:
Передо мной появились два удивительных человека,
Один как будто Лев Толстой,
Другой как будто Ленин.
Первый полон безграничной печали.
Другой сконцентрировал всю свою решимость.
115
Поэт спросил у Толстого, какие будут наставления. Толстой от¬
ветил словами своего “Письма к китайцу”, написанного в 1906 го¬
ду:
Здравствуй, юный друг,
Я люблю тебя, потому что ты - китаец,
Я люблю ваших Мо-цзы и Лао-цзы.
Один из них учил всеобщей любви, экономии, ненападению.
Другой провозгласил три драгоценных принципа:
доброта, умеренность, скромность.
Один почитал “небо”, другой проповедовал “дао”,
А по-моему “небо” — это и есть “дао”.
< — >
Для меня весь мир — одна семья.
Все человечество — мои соотечественники.
Я — за жизнь, полную простоты и нежной любви,
Я — за альтруизм, за непротивление,
Не надо судов,
Не надо заключенных,
Не нужны военные люди,
Не нужна дипломатия,
Любой человек может жить прекрасно,
как крестьяне,
это лучше всего.
Выслушав это, поэт во сне, то ли поверив, то ли нет, сказал:
“Ваши слова воистину хороши!”. Но в это время раздался голос
Ленина:
Соотечественники, соотечественники, соотечественники!
Боритесь за уничтожение классов,
Боритесь за освобождение наций,
Боритесь за преобразование общества,
Высший идеал - только у рабочих и крестьянства.
Окончательная победа - в ваших руках.
Соотечественники, соотечественники, соотечественники!
Эти звуки, напоминающие раскаты грома,
Разбудили меня (13, т. 1, с. 95-97).
Это стихотворение со всей очевидностью показало, что после
Октябрьской революции (у нас, в Китае, главным образом - после
движения “4 мая”), с одной стороны, учение Толстого, проповеду¬
емое им в его сочинениях, было хорошо знакомо китайской интел¬
лигенции. С другой стороны, марксизм-ленинизм также был зна¬
ком китайской интеллигенции, и его восприняли революционные
интеллигенты, хотя и интерпретировали не всегда точно.
116
С социально-политическими воззрениями Толстого Мао Дунь
познакомил читателей очень рано и к тому же весьма полно, под¬
вергнув их анализу. В конце 1919 года он писал о гуманизме Толс¬
того и его “непротивлении злу насилием”: “Толстой считал, что
счастье человечества может быть достигнуто только благодаря
всеобщей любви и служению людям. Он был против сопротивле¬
ния злу, против войны, так как считал, что таким образом нельзя
достигнуть счастья. Толстой не оправдывал ни декабристов, под¬
нявших вооруженное восстание в русской столице, ни правитель¬
ство, и прямо говорил, что и правительство, и декабристы убивали
людей, и это одинаково преступно” (27).
В начале 1920 года Мао Дунь также писал, что произведения
Толстого третьего (последнего) периода “наполнены толстовским
гуманизмом, непротивлением злу насилием... Особенностью дан¬
ного периода является то, что он описывал людей, совершивших
преступление. Однако читатели не винили преступников, а напро¬
тив, сочувствовали тем, кто стал преступником и духовно дегради¬
ровал” (19).
В том же году Мао Дунь писал: «Толстой горячо верил, что
сущность человеческой природы - это доброта, а проявления зла
— результат воздействия внешней дурной среды, втянувшей чело¬
века и погубившей его. Достоевский в “Преступлении и наказа¬
нии” наиболее полно выразил мысль, что преступление — это бо¬
лезнь морали, всякая болезнь привносится извне, а не изнутри. По¬
этому как бы низко человек не пал, нет такого, который не мог бы
подняться вновь. Толстой на склоне лет чрезвычайно одобрял эти
взгляды. Последний его роман “Воскресение” пронизан ими» (12).
Конечно, в пору движения “4 мая” анализ социально-поли¬
тических взглядов Толстого нашими крупными литераторами не-
отличался достаточной полнотой, знание предмета было ограни¬
ченным. Так, например, толстовская концепция “непротивления
злу насилием” рассматривалась просто как несопротивление. Или
же, например, наши писатели обращали внимание на отрицание
войны, идею непротивления только в публицистике, мыслях и суж¬
дениях Толстого, не замечая противоречия мыслей, выраженных в
его художественных произведениях. Однако уже в 40-х годах, и
особенно после провозглашения КНР, деятели литературы и ис¬
кусства Китая начинают отчетливее понимать все ошибочное в со¬
циально-политических воззрениях Толстого, обращают особое
внимание на демократические элементы его мировоззрения, на ак¬
тивные черты его гуманизма, веру в жизнь и человека, на его пафос
разоблачения капитализма и протеста против буржуазного строя.
117
3
Влияние прогрессивной зарубежной литературы на новую ли¬
тературу Китая многосторонне. В годы революционной борьбы
китайского народа прогрессивная зарубежная литература, ее дух
борьбы за предоставление угнетенным народам и нациям незави¬
симости, демократии и свобод, поиски идеалов, мечты о прекрас¬
ном будущем воодушевляли китайских писателей и читателей. За¬
мечательные художественные достижения зарубежной литературы
обогатили творчество китайских писателей. Китайские писатели
старшего поколения признают, что зарубежная литература оказала
огромное влияние на зарождение и развитие новой китайской ли¬
тературы. Причем на первом месте стоит русская литература, а
воздействие Толстого и Горького было наибольшим и особенно
плодотворным.
Фэн Сюэфэн в свое время писал: “Русская литература XIX-XX
века и современная советская литература по своему влиянию и
поддержке, оказанными современной китайской литературе, стоит
намного выше любой другой иностранной литературы недавнего
прошлого или наших дней. Если мы немного оглянемся на прош¬
лое, мы увидим: влияние великого Шекспира и Гете в нашей лите¬
ратуре весьма поверхностно и слабо. Между тем влияние Пушки¬
на, Толстого и Горького, очевидно, иное. Сервантес и Свифт,
можно сказать, никак не повлияли, а Гоголь и Чехов, наоборот,
повлияли значительно и заметно. Бальзак, Флобер, Золя, Ромен
Роллан и другие оказали некоторое влияние, но несомненно мень¬
ше, чем Толстой, Тургенев, Горький” (16, с. 34).
Влияние эстетических взглядов Толстого и его художественных
произведений на литературу Китая огромно. Толстой придавал
большое значение актуальности, социальной значимости литера¬
турных произведений: на это обратили пристальное внимание дея¬
тели литературы и искусства Китая. Лу Синь считал, что Толстой и
Флобер “творили для современности. Будущее вырастает в на¬
стоящем; то, что значимо сегодня, будет иметь значение в буду¬
щем” (14, т. 4, с. 441).
Журнал “Бэньлю” (“Поток”) к столетию со дня рождения Толс¬
того опубликовал в переводе ряд критических статей о нем. Л у
Синь написал большое послесловие. В нем, рассматривая взгляды
на Толстого советских критиков - авторов статей, вошедших в из¬
данный тогда в Японии сборник, Лу Синь писал: «восхваление его
мастерства, принижение его идей - это движение за переоценку
ценностей, а также движение за его “очистку”. Но из этого вытека¬
ет вывод, что его литературное мастерство живет дольше, чем со-
118
держание, а это значит, что сторонники этих взглядов способству¬
ют возрождению теории искусства для искусства» (14, т. 7, с. 175).
Так Лу Синь выразил свое несогласие с подобной точкой зре¬
ния. Лу Синь считал, что некоторые идейные аспекты художе¬
ственных произведений Толстого имеют неисчерпаемую силу, что
они могут активно воздействовать на общество.
В свою очередь, Мао Дунь, исходя из своего творческого опыта,
утверждал: “Один английский критик как-то заметил: Золя, соби¬
раясь создать какое-либо произведение, только тогда и начинал
изучать жизненный материал. Толстой же, лишь погрузившись в
жизнь, обретал мысль взяться за перо... Но как бы там ни было,
произведение и того и другого есть отражение и критика действи¬
тельности. Мне нравится Золя и я люблю Толстого. Некогда я с
жаром - хотя и безрезультатно и к тому же с большими недоразу¬
мениями - ратовал за натурализм Золя, но когда пришло время са¬
мому попробовать свои силы в художественном творчестве, то тут
я оказался намного ближе к Толстому. ... Я честно жил и пережил
самое сложное действие тогдашнего хаоса в Китае, хотел все свои
силы без остатка посвятить зажиганию звезд, которые бы со всех
сторон светили людям в их запутанной и серой жизни. Поэтому я
начал писать” (24).
Еще более отчетливо эту проблему освещают воспоминания
Мао Дуня, написанные им незадолго до смерти. В них он еще раз
подвергает анализу мысли того времени: “Я проповедовал натура¬
лизм, но когда писал свое первое прозаическое произведение, стал
на путь реализма. Я писал, строго опираясь на жизненную реаль¬
ность. Я верил, что только правдиво отражая реальность, можно
тронуть сердце читателя, научить его различать правду и ложь,
добро и зло, прекрасное и безобразное” (9, с. 3).
Это суждение Мао Дуня показывает, какое влияние оказали на
него идеи Толстого, придававшего большое значение реализму,
правде в литературном творчестве.
Ба Цзинь, с точки зрения общественной функции литературы и
искусства, так писал о своих убеждениях: «Пальцы еще держат пе¬
ро, красная лампа еще светит впереди, я еще не выполнил свой
долг, не все долги я еще оплатил, я не имею права опустить руки и
уйти, я по-прежнему должен идти вперед, к красной лампе. Что та¬
кое красная лампа? Не горящее ли сердце отважного Данко из рас¬
сказа М.Горького “Старуха Изергиль”? Я никогда не забуду из¬
вестные слова Горького: простые люди признают, что цель литера¬
туры - улучшение человека. Еще Толстой писал Ромену Роллану:
все, что соединяет людей, есть добро и красота, все что их разъеди¬
няет, есть зло и безобразие» (8, с. 4).
119
В шанхайской газете “Вэньсюэ бао” (“Литературная газета”) от
1 апреля 1982 года Ба Цзинь так пояснил это высказывание: “Эти
слова Толстого имеют глубокий смысл... искусство должно помо¬
гать преобразованию общества, прогрессу человечества, чтобы
люди становились добрее, чтобы общество продвигалось к светло¬
му будущему - и я пишу именно с этой целью”.
Понятие “народность”, имеющее емкое содержание, до 40-х го¬
дов в Китае еще не было вполне осознано. Но было ясно, что связь
искусства с народом, отношение писателей к народу, отображение
жизни народных масс, их борьбы, идей, чувств, мечты, их интере¬
сов и психологии в литературном творчестве - все это должно най¬
ти отражение в искусстве и составляет, без сомнения, его главное
содержание.
Деятели литературы и искусства Китая старшего поколения уже
давно начали разностороннее изучение народности творчества
Толстого. Мао Дунь в начале 1920 года, проанализировав особен¬
ности гоголевской “Шинели”, отметил: «Английский писатель
Диккенс мог описать трудности жизни “низших слоев” общества,
но когда мы читаем его произведения, явно чувствуем, что это
описано “высшими слоями” за “низших”, так как им не достает ис¬
кренности и полноты чувств. У русских писателей не так. Описы¬
вая тяжелое положение “низов” общества, они заставляют читате¬
ля будто своими глазами видеть этих несчастных, своими ушами
прислушиваться к голосам скорби, проникающим к нам от угне¬
тенных из самых низов. Даже когда мы читаем произведения Тур¬
генева или Толстого — аристократов по происхождению, то
чувствуем, что это говорят герои с самого “дна” жизни, и никак не
можем поверить, что от их имени писали представители верхов
общества» (19).
Лу Синь, в свою очередь, обобщая практику развития китай¬
ской революционной литературы, специально коснулся вопроса об
общедоступности сочинений Толстого, которые понятны даже кре¬
стьянам. Это один из аспектов понятия народности произведений
Толстого.
В свое время Толстой говорил: “Если читатель не понял фразу,
разве может он считать это хорошим сочинением? Если народные
массы не понимают и все равно считают произведение хорошим,
то оно никак не будет народным”. Лу Синь в 1928 году назвал это
высказывание Толстого исключительно верным (14, т. 7, с. 174). Лу
Синь утверждал также, что «особенно важен Толстой, который пи¬
сал рассказы для крестьян, отнюдь не называя себя писателем
“третьего сорта”. Буржуазные нападки не заставили его отложить
перо» (14, т. 4, с. 441).
120
Наконец, последнее, высокая художественность произведений
Толстого и его творческий метод, особенно изучение мастерства
Толстого-романиста оказали значительное влияние на китайских
писателей, на одних - непосредственно, на других - косвенно.
Мао Дунь вспоминал: “Когда я начал писать, то опирался на
некоторые прочитанные ранее прозаические произведения зару¬
бежных авторов, из них я больше всего любил Толстого и Чехова”
(26). Он также говорил, что сам “больше всего любил масштабные
произведения, написанные свободно, с богатой палитрой кра-
сок”(20). И, действительно, Мао Дуню был близок главным обра¬
зом эпический характер романов Л.Толстого, таких как “Война и
мир”. И хотя все романы Л.Толстого можно назвать эпическими,
но их масштабность, широта и глубина поставленных им вопро¬
сов, сложность характеров героев, например в “Анне Карениной”,
вызвали живой отклик Мао Дуня. В романах самого Мао Дуня
обычно тоже описываются крупные события, действие происходит
на широком фоне, в них действует большое количество персона¬
жей, судьбы которых тесно переплетаются. Едва ли можно прямо
сказать, что все это происходит под влиянием Л.Толстого, но не¬
сомненно, что в выборе материала, в художественной манере Мао
Дуня есть определенное сходство с Л.Толстым. Некоторые художе¬
ственные приемы в романе Мао Дуня “Перед рассветом” можно
считать заимствованными из “Войны и мира” Толстого. В 1979 г.,
отвечая на вопрос одного из западных ученых, Мао Дунь сказал:
«Художественный метод, которым написан роман “Перед рассве¬
том”, во многом предопределен Бальзаком, но особенно Львом
Толстым, который в процессе работы над “Войной и миром”
несколько раз менял общий план романа» (8-а, с. 569). Особенно
схожи начала обоих романов. В начале “Войны и мира”, описывая
салон Анны Шерер, автор дал почувствовать напряженность по¬
литической обстановки в Европе того времени и ненависть пред¬
ставителей высших слоев русского общества к Наполеону. Одно¬
временно писатель знакомит читателя и с главными героями. Ро¬
ман Мао Дуня начинается аналогичным образом. В гостиной дома
У Суньфу в связи с похоронами старого господина У собралось
много народу. Здесь появляются и все главные герои романа. Из
разговоров собравшихся читатель узнает и о разорении тогдашней
китайской деревни, и о неустойчивости политической ситуации в
стране, и о революционной борьбе. Так писатель сразу вводит нас
в сложную атмосферу жизни китайского города в начале 30-х го¬
дов. Хотя сюжетных линий в романе очень много, они уже в начале
повествования сконцентрированы в одной точке.
121
То, что роман “Война и мир” произвел на Мао Дуня глубокое
впечатление, подтверждается примерами, которые он часто приво¬
дит, рассказывая о своем творческом опыте. Так, он ссылается на
описание Толстым князя Андрея, старого князя, княжны Марьи
доказывая, как тесно связаны у Толстого развертывание сюжета и
развитие человеческих характеров.
Ба Цзинь, вспоминая, как он учился писать прозу у зарубежных
“учителей”, из русских писателей ссылается на Герцена, Тургенева,
Толстого и Горького. Глубоко и тщательно изучив большие до¬
стижения величайших мастеров искусства, повествования Толсто-
го-романиста, Хэ Цифан пришел к следующему выводу: «Если
“Сон в красном тереме” является высочайшей вершиной искусства
классической китайской прозы, то знаменитые романы Толстого -
высочайшие вершины европейской классической прозы» (11, с.
223).
Перевел с китайского
А.Шикалов
ПРИМЕЧАНИЯ
1. Названия всех произведений Толстого здесь и далее даются в оригинале, хотя в
ряде случаев китайские переводчики (особенно в старые времена) часто давали
им другие названия.
2. Общество “Гуньсюэшэ” было создано в 1920 году (название переводится как
“Общество совместного изучения”). Оно не имело четкой организационной
формы и просуществовало недолго. В него входили Чжэн Чжэньдо, Гэн
Цзичжи, Цюй Шиин и др.
3. Например, после 1978 г. издательством “Жэньминь вэньеюэ” в Пекине
выпущены за короткое время: “Война и мир” тиражом 145 тыс. экземпляров,
“Анна Каренина” — 443 тыс., “Воскресение” - 689 тыс. экземпляров.
4. Эта пьеса ставилась в Чунцине китайским драматическим обществом
“Чжунхуа цзюйи шэ”. Текст пьесы был издан издательством “Мэйсюэ
чубаньшэ”. См.: “Синьхуа жибао” — Чунцин. 28.IV. 1943.
5. Согласно разысканиям китайского ученого Гэ Баоцюаня, Чжан Цинтун в 1899
году был послан из Пекина из школы иностранных языков (Министерства
иностранных дел) учиться в Петербургский университет на юридический
факультет. Одновременно с письмом он послал Толстому свой перевод книги
“История дипломатических отношений Китая за (последние) сорок лет”. Речь
идет о книге Лян Цичао “Лихунчжан, или Политическая история Китая за
последние 40 лет”, перевод которой был выполнен Чжан Цинтуном совместно с
А.Н.Вознесенским. Книга сохранилась в яснополянской библиотеке с
дарственной надписью : “Великому писателю земли русской в знак
благоговейного почитания от Чжан Чин-туна. 1 декабря 1905 года. Петербург”
(Библиотека Л.Н.Толстого в Ясной Поляне. 1.4. 1. М., 1972, с. 438).
6. Здесь Л у Синь неправильно указывает время. Толстой умер до Первой
мировой войны, он четырежды писал царю, критикуя современный строй,
православие и поступки царя. См.: Лу Сюнь цюаньцзи (Лу Синь. Поли. собр.
соч.), т. 5, Пекин, 1981, с. 403.
122
ЛИТЕРАТУРА
1. 1-2. Булгаков В. Л.Н.Толстой в последний год его жизни — М., 1960.
2. Дневник А.С.Суворина—М.-П., 1923.
3. Толстой Л.Н. Полное собрание сочинений (Юбилейное издание). М., 1928-
1958.
4. У Толстого. Яснополянские записки Д.П.Маковицкого. Книга первая.
“Литературное наследство”, т. 90. М., 1979.
5. Ба Цзинь вэньцзи (Ба Цзинь. Сочинения). Пекин, 1961.
6. “Ба Цзинь вэньсюэ чуаньцзо сюй” (Ба Цзинь о творчестве). Шанхай, 1982.
7. Бернс Сюзанна. О Мао Дуне // Мао Дунь цзай го вай (“Исследование Мао
Дуня за рубежом”). Чанша, 1984.
8. “Во цзоугоды даолу” (“Пройденный путь”). Пекин, 1984, кн. 2.
9. “Вэньсюэ” (“Литература”). 1933, т. I, № 3, сентябрь.
10. “Вэньсюэ ишу-ды чунтянь” (“Весна литературы и искусства”). Пекин, 1984.
11. “Гайцзао” (“Реформа”), 1920, т. 3, № 4.
12. Го Можо вэньцзи (Го Можо. Сочинения). Пекин, 1959.
.13. Лу Сюнь цюаньцзи (ЛуСинь. Поли. собр. соч.). Пекин, 1981.
14. “Лу Сюнь эрсань ши” (“Кое-что о Лу Сине”). Чанша, 1980.
15. “Лу Сюнь-ды даолу” (“Литературный путь Лу Синя”). Чанша, 1980.
16. “Сюэшэн цзачжи” (“Студент”). Пекин, 1919, т. 6, № 4.
17. “Сюэшэн цзачжи”. Пекин, 1920, т. 7, № 1.
18. “Сяошо юэбао” (“Ежемесячник прозы”), 1920, т. 11, № 1.
19. “Фуцзянь вэньсюэ” (“Фуцзяньская литература”), 1981, № 6.
20. “Хуэйи Лу Сюнь” (“Памяти Л у Синя”). Пекин. 1981, с. 96-97.
21. “Цзинянь Тоэрсытай” (“Памяти Толстого”), — “Шэнхо чжиши” (“Знание
жизни”), Шанхай, 1935, т. 1, № 4.
22. “Цзоу сян вэньсюэ чжи лу” (“Путь в литературу”). / Сост. Чжоу Цзяньмин.
Чанша, 1983.
23. “Цун Гулин дао Дунцзин” (“От Гулина до Токио”) // “Сяошо юэбао”, т. 19,
№ 10, 1928.
24. Цюй Цюбай вэньцзи (Цюй Цюбо. Сочинения). Пекин, 1953.
25. “Шицзе вэньсюэ” (“Мировая литература”), 1960, №11.
26. “Шиши синьбао” фукань “Сюэдэн” (газета “Текущие события”, приложение
“Свет учения”), 1919 г., 8 декабря.
123
Хон Джи Хва (Корея)
ВОСПРИЯТИЕ ТВОРЧЕСТВА Л.ТОЛСТОГО
В КОРЕЙСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ
Литературные контакты Кореи со странами Европы начались в
конце XIX века. После многовековой изоляции от западного мира
Корея открыла двери для восприятия “чужой” культуры. Попытки
властей ограничить контакты с целью консервации феодальных
порядков не имели успеха. В 1876 году состоялось “открытие” ко¬
рейских портов для иностранных судов.
Правда, еще в 60-70-х годах прошлого столетия передовые лю¬
ди понимали, что страна нуждается в радикальных переменах, осо¬
знавали необходимость социальных, экономических и культурных
преобразований. В стране развернулось широкое просветительское
движение. Крестьянская война 1893-1894 годов, имевшая антифео¬
дальную и антиимпериалистическую направленность, вынудила
власти пойти на уступки в виде “реформ года Кабо” (1894), в из¬
вестной степени учитывающих настроения масс, требующих ради¬
кальных социальных перемен.
В условиях постепенно складывающихся буржуазных отноше¬
ний в стране корейские реформаторы обратились к опыту запад¬
ных стран. В 1895 году вышла книга Ю Кил Зуна, известного уче¬
ного и политика, побывавшего в Японии в составе делегации
“экскурсионной поездки джентльменов”, а также в США на учебе.
Книга называлась “Увиденное и услышанное во время поездки на
Запад”, она вызвала большой отклик у читателей.
Надо отметить, что культурные связи Кореи со странами Запа¬
да осуществлялись главным образом через посредничество со¬
седней Японии, которая уже к концу XIX века накопила значи¬
тельный опыт в освоении европейской культуры. Сочинения
европейских авторов переводились на корейский язык обычно с
японского. Это “посредничество” возрастало по мере усиления
японского влияния на корейском полуострове.
В 1895 году корейское правительство отправило в Японию на
учебу первую группу студентов в количестве 182-х человек. По¬
скольку модернизация страны имела целью укрепление госу¬
дарства, первостепенное внимание уделялось обучению студентов
124
техническим дисциплинам. И все же из тех, кто учился в Японии,
вышли писатели, которые стали затем у истоков новой корейской
литературы. Среди них — Че Нам Сон, Ли Гван Су, Ким Ок и дру¬
гие. В годы учебы все они находились под глубоким влиянием рус¬
ских классиков, произведения которых имели широкое распро¬
странение в Японии тех лет. Они и стали первыми переводчиками
и авторами статей о русской литературе.
Известный писатель и критик Лим Хва в статье “Логика корей¬
ской литературы” (1940) заметил, что современная корейская лите¬
ратура представляет собой “историю привнесенной литературы”
(11, с. 827). Это замечание справедливо лишь отчасти, поскольку
становление новой корейской литературы тесно связано с освоени¬
ем опыта современных литератур Европы и Японии. Однако
освоение “чужого” опыта вовсе не означает утрату собственного
“лица” — осваивались достижения других литератур для соб¬
ственного развития, приспосабливая их к своим эстетическим нуж¬
дам. К тому же литературные взаимоотношения представляют со¬
бой сложный процесс не только притяжения, но и отталкивания.
Это подобно тому, что происходит с солнечными лучами, когда
они, попадая на предметы различных форм, преломляются самым
неожиданным образом.
Русская литература оказала глубокое влияние на современную
корейскую литературу в пору накопления ее идейно-эстетического
потенциала. Однако проблема русско-корейских литературных
связей все еще не стала предметом серьезного внимания. В данной
работе сделана попытка нарисовать картину распространения и
восприятия произведений Толстого в Корее на протяжении первой
половины нашего столетия, а также осмыслить роль великого рус¬
ского писателя в идейно-творческом становлении выдающегося
корейского писателя Ли Гван Су.
1
Первым русским писателем, с творчеством которого познако¬
мились корейские читатели, был Лев Толстой. А началось это зна¬
комство со статьи, опубликованной в журнале “Чоянбо”
(“Утреннее солнце”) в августе 1906 года, без подписи автора. Ста¬
тья называлась “Отношение графа Толстого к парламенту в Рос¬
сии”. Хотя в ней говорилось о Толстом как о великом русском пи¬
сателе, но собственно о его творчестве не было речи, автор сооб¬
щал о толстовской критике политического и общественного уст¬
ройства России.
125
Спустя месяц в том же журнале “Чоянбо” (1906, сентябрь) по¬
явилась заметка “Случайные впечатления”, где рассматривались
этикофилософские взгляды писателя. Примечательно, что автор
заметки, отмечая сходство мыслей Толстого, Конфуция и Лао-цзы,
пишет: “Познакомившись с древнекитайскими философами, рус¬
ский писатель с радостью говорил, что на Востоке у него есть
друзья-единомышленники” (14, с. 16-17).
Большую роль в ознакомлении корейских читателей с Толстым
как мыслителем и художником сыграл Че Нам Сон. Он основал
общественно-литературные журналы “Сонён” (“Юность”),
“Сэтбёль” (“Утренняя звезда”) и “Чхончун” (“Молодость”) — пе¬
чатные органы корейских просветителей. На их страницах публи¬
ковались статьи, рассказывающие о культурной и общественной
жизни в европейских странах.
Че Нам Сон одним из первых среди деятелей новой корейской
литературы обратил внимание на русскую классику и приложил
много усилий для ознакомления с ней корейских читателей. В
июльском номере “Юности” за 1909 год Че Нам Сон напечатал
свою статью “Великий учитель нашего времени Толстой и его уче¬
ние”. Она вышла в рубрике “Дыхание новой молодежи”. В статье
говорилось о значении труда для истинной жизни человека, о том,
что для Толстого труд был Евангелием, основой жизни. Анализи¬
руя “Исповедь”, Че Нам Сон видит корни толстовского взгляда на
жизнь в “христианской филантропии”, связанной с идеей всеобщей
любви. “Толстой — великий мудрец и духовный наставник, кото¬
рому нет равных в мире после XIX века”,— говорит Че Нам Сон.
Важно отметить, что корейский писатель впервые заговорил о
Толстом как о великом художнике слова, как об авторе “Войны и
мира”, “Анны Карениной” и “Воскресения”.
Уход и смерть Толстого глубокой болью отозвались в душе Че
Нам Сона. Он немедленно приступает к выпуску специального но¬
мера журнала “Сонён”, посвященного памяти великого писателя.
Этот специальный номер, выпущенный в декабре 1910 года, состо¬
ит из четырех разделов: а) вводное слово; б) стихотворение Че Нам
Сона “Оплакиваю Учителя”; в) хроника жизни и творчества Толс¬
того, содержащая изложение основ мировоззрения Толстого; г) но¬
вые переводы произведений Толстого на корейский язык.
В своем стихотворении Че Нам Сон прославляет Толстого как
великого мыслителя, нравственного Учителя человечества. Корей¬
скому писателю близок Толстой-проповедник, он уделяет большое
внимание жизни и деятельности русского писателя после его ду¬
ховного перелома.
126
Особого внимания заслуживает то, что на страницах журнала
были впервые опубликованы три толстовских рассказа на корей¬
ском языке. Их публикации предпослано короткое предисловие:
“Хотя Толстой жил в своей стране, его идеи и художественные от¬
крытия принадлежат всему человечеству. Не случайно произведе¬
ния Учителя переведены на все языки мира. Но к стыду нашему, не
было на корейском языке ни одного произведения Толстого” (13,
с. 1).
Характерно, что для перевода были отобраны такие толстов¬
ские произведения, как “Много ли человеку земли нужно”, “Твой
сосед”, “Чайный домик”. Последние два рассказа, названные так
по-корейски, нам не удалось идентифицировать. Но замечание пе¬
реводчика о том, что предлагаемые вниманию читателя произве¬
дения являются нравоучительными и “написаны Учителем после
духовного перелома”, позволяет предположить, к какого рода ли¬
тературе они относятся. В Корее Толстого начали читать с его
нравоучительных рассказов.
Толстовский номер журнала “Сонён” вышел в декабре 1910 го¬
да. Всего три с небольшим месяца назад Корея была аннексирова¬
на Японией. В эти трагические дни Че Нам Сон отдает свои силы
тому, чтобы этот специальный выпуск увидел свет. Для него это
было актом протеста против колониального разбоя. Че Нам Сон
писал: “В условиях, когда ожесточенные споры вокруг социальных
проблем достигли высшей точки, Учитель стремится проникнуть в
корень вопроса, заняв очень личностные, выстраданные опытом
жизни позиции. Его произведения последних лет пронизаны духом
критики современной цивилизации. Толстой — духовный настав¬
ник нашего времени” (13, с. 15).
После 1910 года, в условиях свирепой цензуры, публикации ра¬
бот о Тостом, не говоря о переводах его произведений, резко со¬
кращаются. В течение последующего десятилетия были напечатаны
лишь две небольшие работы о Толстом. Но это десятилетие было
периодом подъема национально-освободительного движения в
Корее. Общенациональные мартовские демонстрации 1919 года
вынудили японских властей видоизменить методы управления. В
указах и постановлениях генерал-губернатора Кореи, изданных в
1920 году, была объявлена свобода слова и собрания. Провозгла¬
шалась так называемая “эра культурного правления”, проникнутая
уважением к корейской культуре.
Пресса немедленно отреагировала на изменившуюся обстанов¬
ку в стране. С начала 1920-х годов количество публикаций о Толс¬
том заметно возрастает. Только за два года (1920-1921 годы) в де¬
вяти журналах и газетах увидели свет 12 статей и заметок о Толе-
127
том (7, с. 589-710). В 1921 году в сеульском издательстве
“Имундан” вышел биографический очерк Син Тхэ Ака “Толстой”
в серии “Десять выдающихся писателей мира”.
Среди публикаций этих лет обращает внимание статья из¬
вестного писателя Ким Дон Ина “Мир, созданный писателем.
Сравнивая Толстого и Достоевского”, напечатанная в журнале
“Чханчжо” (“Творчество”, 1920, № 7). Автор статьи проводит
сравнительный анализ творческого метода двух великих писате¬
лей. Толстой, по мнению Ким Дон Ина, изображает жизнь не та¬
кой, какова она есть, а создает другую, какой она должна быть. Он
создает жизнь соответственно своему убеждению, подчиняя ее себе
и управляя ею. Достоевский же, напротив, показывает жизнь дей¬
ствительную. Он погружается с головой в эту жизнь и блуждает в
ее лабиринтах, не зная выхода из трагических жизненных колли¬
зий.
Ким Дон Ину близок творческий метод Достоевского. Он осуж¬
дает религиозно-этическое учение Толстого, называя его
“тиранствующим проповедником”. Однако обращает на себя вни¬
мание его вывод: несмотря на то, что учение Толстого страдает
“произволом”, как художник он выше Достоевского. Ценность
произведений Толстого корейский критик видит в ясности идей¬
ных позиций русского писателя. Суждение Ким Дон Ина о творче¬
ских принципах Толстого страдает субъективностью, а также не¬
которым эклектизмом. Но высказывания критика свидетельствуют
о том, что он осознает несомненную ценность уроков Толстого для
корейских писателей тех лет.
В 1920-е годы в корейской критике делалась и попытка рас¬
сматривать творчество Толстого в его целостном единстве. На¬
пример, Ким Ок в статье “Толстой”, опубликованной в журнале
“Сеул” (1920 г. № 12), делит жизнь и творчество Толстого на два
периода, водоразделом которых служит духовный перелом писате¬
ля. На первом этапе Толстой был преимущественно художником,
на втором — религиозным проповедником. Но между ними, как
считает Ким Ок, есть внутренняя связь и взаимопроникновение,
ибо главным в творчестве Толстого был ответ на вопрос: зачем
живет человек? Для Толстого жизнь человека должна быть непре¬
менно духовна, он должен жить по законам любви, являющейся
источником нравственной связи человека с миром и окружающими
его людьми.
Литературные взгляды Толстого привлекают большое внима¬
ние корейских писателей и критиков. Нет единодушия по этому
вопросу: одни принимают религиозные взгляды, лежащие в основе
его воззрений на искусство, другие не разделяют их. Ким Ю Бин в
128
статье “Взгляд Толстого на искусство” (1931) пишет, что Толстой
видит в искусстве не средство развлечения, а способ духовного об¬
щения между людьми. Оно объединяет людей, а не разобщает их.
Такое искусство питает религиозное сознание. Но, как отмечает
корейский критик, понятие искусства у Толстого гораздо шире и
выходит за рамки религии. Реалистическое искусство Толстого от¬
ражает чувствования простых людей, их эстетические запросы. “То
искусство, которое мы выбираем сегодня, соединяет эти два начала
в творчестве Толстого”, — утверждает Ким Ю Бин (9, 1931).
О значении “религиозного сознания” в мировоззрении и твор¬
честве Толстого говорится почти во всех работах корейских авто¬
ров, появившихся в печати в 1920-х годах. Таковы, например,
очерк Чжон Хэ Сана “Жизнь Толстого и его гуманизм”, напеча¬
танный в пяти номерах журнала “Конъён” (июль 1922-февраль
1923), а также обстоятельная статья Ким Хан Гю “Толстой— гу¬
манист” (1922), вышедшая в серии “Жизнь восьми великих писа¬
телей”, и очерк Че Сан Хена “Русский писатель Толстой”, опубли¬
кованный отдельным изданием в 1926 году в серии “Великие люди
нашего времени”.
Во второй половине 1920-х годов в корейской литературе
сформировалось пролетарское литературное направление. В этих
условиях делается попытка переосмыслить философское и художе¬
ственное наследие Толстого с марксистских позиций. Характерны
в этом отношении перевод и публикация статьи В.М.Бехтерева
“Братство народов и Лев Толстой” (1925) в журнале “Чосонди
кван” (“Луч Кореи”, 1927, № 11) под названием
“Непротивленчество Толстого и идея братства народов”. Критика
толстовской теории непротивления злу насилием была близка ре¬
волюционно настроенной корейской интеллигенции тех лет. Стро¬
ка в статье, где автор утверждает, что братство народов возможно
только на основе коренного переустройства мира, подверглась
цензурным вымаркам: “крамольные” слова заменены, как это бы¬
ло принято тогда, крестиками, число которых соответствовало ко¬
личеству вычеркнутых цензурных знаков.
Контроль над печатным словом усилился в 1930-х годах. В ок¬
тябре 1931 года Япония приступила к оккупации Маньчжурии.
Это было начало пятнадцатилетней войны (1931-1945) на Азиат¬
ском материке.
В этих условиях в 1935 году корейская интеллигенция прилагает
большие усилия, чтобы достойно ознаменовать 25-ю годовщину со
дня смерти великого русского писателя. Почтение к памяти Толс¬
того в годы войны имело особый смысл. Достаточно вспомнить
антивоенные памфлеты писателя, его выступления против всяче¬
129
ских форм колониализма. 20 ноября 1935 года все центральные ко¬
рейские газеты вышли специальными номерами, посвященными
памяти Толстого. Активное участие в них принимали известные
деятели корейской культуры. Ноябрьский номер популярного об¬
щественно-художественного журнала “Чогван” также был посвя¬
щен памяти Толстого, в нем опубликованы 8 статей и заметок о
русском писателе, авторами которых были Хан Хё, Хан Сик, Ли
Тхэ Дзюн и другие.
В этих публикациях по-прежнему большое внимание уделяется
религиозно-этическому учению Толстого, его проповеди всемир¬
ного братства. Таковы статьи Хан Дэ Хуна “Мировоззрение Толс¬
того, его религия и искусство”, Ким Хван Тхе “Толстой — мысли¬
тель”, вышедшая без подписи автора статья “Толстой и мир его
сказок” и другие. Однако в статье Хан Сика “О вечном в твор¬
честве Толстого” заметна тенденция рассматривать художествен¬
ный реализм как главную, непреходящую ценность в наследии ве¬
ликого русского писателя. Критик Син Ко Сон утверждает, что
реалистический метод Толстого как раз и является тем богатством,
которое должна унаследовать современная корейская литература.
Однако война, как известно, всегда враждебна культуре. Новый
этап глубокого освоения именно художественного наследия Толс¬
того начался уже после Второй мировой войны.
2
По сравнению с числом опубликованных очерков, статей и за¬
меток о Толстом, количество переводов произведений писателя на
корейский язык относительно невелико. Это объясняется тем, что
корейская интеллигенция, как правило, владела японским языком
и могла познакомиться с художественным творчеством русского
писателя в японских переводах. Примечательно, что еще в феврале
1923 года в журнале “Тонмён” (“Сияние Востока”) была напечата¬
на заметка некоего Сокана “Несу подмышкой Собрание сочинений
Толстого”, где автор делится с читателями своими радостями, ку¬
пив заветную книгу в магазине. Книги Толстого, переведенные на
японский язык, продавались во всех крупных корейских городах.
Пожалуй, этим обстоятельством объясняется тот факт, что в Корее
сравнительно мало адаптированных или сокращенных переводов
произведений русских классиков, что было характерно для неко¬
торых других стран Азии.
По данным автора книги “История переводной литературы
Кореи нового и новейшего времени” Ким Бен Чола, за 10 лет, с
1920 по 1929 год, на корейский язык были переведены 17 произве¬
ло
дений Толстого, и он стал самым переводимым автором в Корее
1920-х годов. Примечательно, что еще в июльском номере за 1920
год журнал “Кэбэк” заметил, что «среди корейской молодежи
можно увидеть немало таких, которые живут с именем “Толстого в
сердце”».
Достойно внимания и то, что в 1920-х годах корейские издатели
обратились к крупным произведениям писателя. “Исповедь” в пе¬
реводе Ким Ока, изданная в 1921 году, вышла вторым изданием в
1926 году. В предисловии к своему переводу Ким Ок рассказал чи¬
тателям о духовной эволюции писателя, а также о значении его ре¬
лигиозно-этического учения для современного мира.
Важным событием в культурной жизни Кореи было издание в
1923 году пьесы Толстого “Власть тьмы” в переводе известного
корейского писателя Ли Гван Су. Драма из крестьянского быта
русской пореформенной деревни, положенная в основу толстов¬
ской пьесы, была близка корейскому писателю, принимавшему ак¬
тивное участие в просветительском движении. Как и Толстой, он
разрабатывал тему забитого крестьянского люда, власти денег,
разлагающих людей, толкающих их на преступление. Для него су¬
щественно было и то, что автор “Власти тьмы” дополняет соци¬
альную тему своего произведения темой этической, противопо¬
ставляя городской денежной “цивилизации” здоровую деревен¬
скую нравственность. «Власть деревенской “тьмы” может быть по¬
беждена Акимовской “глубокой”, по выражению Толстого,
“чистой души” и Акимовским признанием “Бога в себе”»,— пи¬
шет Н.Арденс, автор книги “Творческий путь Л.Н.Толстого” (1,
с. 432). Это, собственно, и привлекало корейского писателя в тол¬
стовской пьесе.
К переводу “Власть тьмы” известный писатель Хон Мен Хи на¬
писал краткое предисловие. Однако ни он, ни переводчик не гово¬
рят об источнике, с которого сделан перевод на корейский язык.
Ким Бен Чоль, автор известной книги о переводной литературе
Кореи, предполагает, что перевод сделан с японского перевода, а
не с русского оригинала. Он считает, что воссоздание речи персо¬
нажей, обозначение собственных имен и т. д. очень напоминают
японский перевод и указывают в качестве источника на перевод
Уно Киёносукэ, вошедший в Собрание сочинений Толстого, из¬
данное в Токио в 1919 году (8, с. 579).
Однако существует и другое мнение. Исследовательница
В.Иванова пишет: “Ли Гван Су не писал о том, каким источником
он пользовался, работая над переводом. Его вариант “Власти
тьмы” мог бы быть и переводом с японского языка, на котором
драма Толстого к этому времени уже ставилась в Токио и которым
131
корейский переводчик владел свободно. Однако ряд отклонений от
оригинала и ошибки в переводе свидетельствуют о том, что корей¬
ская версия драмы — перевод с языка оригинала” (2, с. 213).
Ли Гван Су знал русский язык. Волей судьбы он перед первой
мировой войной прожил в России три года. Работая над переводом
“Власти тьмы”, он, конечно, использовал свое знание русского
языка, как и японского, которым владел свободно. К тому же он
обладал литературным дарованием и был признанным стилистом
своего времени. Соединение этих качеств позволило Ли Гван Су
создать один из лучших переводов Толстого на корейский язык.
Остановлюсь несколько подробнее на переводах и распростра¬
нении романа “Воскресение” в Корее. Еще в 1909 году Че Нам Сон,
говоря о романах “Толстого, особо выделяет “Воскресение” как
“самое драгоценное среди всех произведений писателя” и сравни¬
вает его с “Фаустом” Гёте, с пьесами Шекспира, с “Божественной
комедией” Данте. Гуманизм русского писателя, его глубокое со¬
чувствие обездоленным, которыми проникнуты страницы книги,
были близки умонастроению корейского общества. В 1918 году
“Воскресение” выходит на корейском языке под названием “Дикая
роза. Печальная история Катюши”.
В 1920-х годах “Воскресение” было самой популярной книгой в
Корее. С марта 1923 года ежедневная газета “Меиль симбо” из но¬
мера в номер (всего 223 раза) печатала толстовский роман в пере¬
воде Чун Ке Сона. Спустя три года, с июля по сентябрь 1926 года,
эта же газета печатает новый перевод “Воскресение” (“Катюша
после Воскресения”) Ли Со Ку.
Популярности толстовского романа способствовал и успех его
театральной постановки. В сентябре 1923 года Корейский театр
осуществил инсценировку “Воскресения” в четырех актах. Спек¬
такль проходил неизменно при полном зале. Кроме того, корей¬
ские зрители могли увидеть и японскую инсценировку романа,
осуществленную известным режиссером и драматургом Симамура
Хогэцу. Успех спектакля был настолько велик, что он ставился не
только в Японии, но и за ее пределами — в Корее и Китае (см. 5,
с. 149).
В 1930-х годах Толстой по-прежнему возглавляет таблицу пере¬
водов произведений русских писателей. За десять лет, с 1930 по
1939 год, были изданы 8 произведений Толстого, в том числе
“Сказка об Иване-дураке и его двух братьях”, “Ильяс”, “Зерно с
куриное яйцо”. Можно сказать, что в 1910-1930 годах в Корее
Толстой был самым переводимым русским классиком. За ним идут
А.Чехов и М.Горький.
132
Примечательно, что одним из первых послевоенных переводов
зарубежной литературы был роман Толстого “Воскресение”
(перевод Ли Сок Хуна), изданный в Сеуле в 1947 году.
Вопрос о влиянии Толстого на корейскую литературу привле¬
кал внимание исследователей еще в 1930-х годах. Так, в 1935 году
критик Ли Мун Ен, выступая на страницах центральной корейской
газеты “Тонъа ильбо”, посвященной памяти Толстого, со статьей
“Толстой и корейские писатели”, называет имена тех, кто находил¬
ся под непосредственным влиянием великого русского писателя,—
Ли Гван Су, Ким Дон Ина, Рён Сан Сопа. Все они были зачинате¬
лями новой корейской литературы. Автор статьи обращает особое
внимание на творчество Ли Гван Су, отмечая, что он не только
первым познакомил корейских читателей с драматургией Толсто¬
го, но и был последователем его учения: он не спорил с русским
мыслителем, а следовал ему.
Творческие связи Ли Гван Су с Толстым представляют несом¬
ненный интерес для исследователей. Ли Гван Су был основопо¬
ложником современного корейского романа, он был в некотором
роде исключением среди корейских писателей, поскольку не только
развивал в своем творчестве толстовскую идею о любви, очи¬
щающей человека, но и принял русское православие.
Ли Гван Су (известен также под псевдонимом Чунвон) родился
в 1892 году. Образование получил в Японии. Вернувшись на роди¬
ну в 1912 году, занимался просветительской деятельностью и писа¬
тельским трудом. В 1915 году поехал вновь в Японию, учился на
филологическом факультете столичного университета Васэда. В
1919 году Ли Гван Су участвовал в составлении “Манифеста Неза¬
висимости”, направленного против японского колониального гос¬
подства. После подавления первомартовских общенациональных
демонстраций 1919 года вынужден был эмигрировать в Шанхай,
где работал главным редактором “Независимой газеты”. В 1930-е
годы он создает такие романы, как “Земля” (1932) и “Сердечность”
(1935), занимающие центральное место в истории современной ко¬
рейской литературы.
Корейские исследователи уже отмечали роль Толстого в идей¬
но-творческом становлении Ли Гван Су как писателя. Так, напри¬
мер, Пэк Чхоль и Ли Бён Ги в книге “Предыстория национальной
литературы” (1960) особо подчеркивают тот факт, что Ли Гван Су,
который стоял у истоков новой корейской литературы, находился
под глубоким влиянием миросозерцания Толстого и его твор¬
ческой манеры (12, с. 225). Однако обстоятельного сопоставитель¬
ного анализа, который показал бы, каким образом художествен¬
ный мир Толстого и его идеи отразились в творчестве корейского
классика, пока не существует.
133
Формы межнациональных литературных связей бывают раз¬
личными. Они представляют собой, прежде всего, сложный про¬
цесс притяжения и отталкивания. Естественно, и в корейской лите¬
ратуре были писатели, которые не принимали Толстого-
проповедника. Ли Гван Су же находился всецело под влиянием ре¬
лигиозно-этического учения русского писателя (как уже говори¬
лось, он даже принял православие). В его судьбе все переменилось
после “встречи” с Толстым.
“В 16-17 лет,— писал он,— я прочитал трактаты Толстого о
русском православии и о литературе, и тогда же решил, что попро¬
бую себя на литературном поприще... Самое большое влияние на
мои взгляды на литературу и искусство оказал Толстой... Относи¬
тельно толкования христианства, практических взглядов на жизнь
я почитаю его своим учителем” (10, с. 143).
Известно, что, находясь в Японии на учебе, Ли Гван Су посе¬
щал пресвитерианские курсы при университете Мэйдзи в Токио,
однако, по признанию самого писателя, по-настоящему глубоко он
понял суть христианских идей только после прочтения трактата
Толстого.
«Я принял учение Христа,— пишет Ли Гван Су.— О своем
христианском мировоззрении Толстой пишет в трактате “Царство
Божие внутри вас”. У меня было немало вопросов по отношению к
христианству, но прочитав “Мое православие” (“В чем моя ве¬
ра?”— Х.Д.), я прояснил многое для себя. Я преклоняюсь перед
Толстым... с увлечением читаю его художественные и философские
сочинения» (10, с. 143).
В творчестве Толстого Ли Гван Су особо интересует вопрос о
том, каким образом нравственные идеи писателя воплощаются в
художественных произведениях. Позже корейский писатель так
сформировал свое понимание писательского труда: “Писатель по¬
добен священнослужителю, который ведет за собой, как минимум,
один народ, а как максимум — все человечество. Он, взойдя на ка¬
федру, раскрыв Библию и взмахнув кистью над приготовленным
для рукописи листом, исполняет перед соотечественниками свой
священный долг” (10, с. 406).
Роль и назначение искусства Ли Гван Су, как и Толстой, связы¬
вает с задачами преобразования человеческого жизнеустройства на
началах добра. Ему близко толстовское понимание того, что эсте¬
тика есть выражение этики.
В трактате “Что такое искусство?” Толстой говорит об искусст¬
ве как о средстве внушать людям все хорошее, как о способе про¬
паганды добра. Художник должен стремиться отдать “плоды... той
высшей духовной силы, которая проходит через него”, максималь¬
134
ному количеству людей, потому что “в этой передаче наибольшему
количеству людей возникших в нем чувств — его радость и награ¬
да” (6, т. 30, с. 182).
В своей творческой деятельности Ли Гван Су руководствовался
идеями Толстого, следовал его пониманию миссии художника. Ко¬
рейский писатель стремился к тому, чтобы донести до людей свою
веру в человека, который рожден для добра и любви.
Попытаемся теперь проследить, как литературные взгляды
Толстого, его гуманистические идеи нашли отражение в художе¬
ственном творчестве Ли Гван Су. Сопоставительный анализ двух
романов — “Воскресение” Толстого и “Сердечность” Ли Гван
Су — дает нам богатый материал на этот счет.
«Мой любимый писатель — Л.Н.Толстой,— говорит Ли Гван
Су. — Я до сих пор с большим интересом читаю его произведения
“Воскресение” и “Царство Божие внутри вас”... Роман “Вос¬
кресение” глубоко взволновал мою душу. Впервые я познакомился
с ним двадцать лет назад в Японии, когда я учился там. Если меня
спросят, какое место в романе оставило у меня самое сильное впе¬
чатление, то я скажу, что это последняя часть книги, где Нехлюдов
отрекается от дворянского титула, от положения в обществе, отка¬
зывается от имущества, порывает все связи со знатными домами и
следует за своей давней возлюбленной Катюшей в Сибирь, запо¬
рошенную снегом. Трудно выразить словами то благородное, пре¬
дельно искренное, торжественное состояние, которым пронизаны
последние страницы романа, и то изумление, которое я испытал.
Поведение Нехлюдова и его правдивые мысли — это одно из тех
редких, прекрасных явлений, которые трудно отыскать в этой мир¬
ской жизни».
Мы привели столь длинную цитату, чтобы показать, чем имен¬
но “Воскресение” Толстого привлекало внимание корейского пи¬
сателя во время его работы над романом “Сердечность” (“Юч-
жон”, 1935).
Вначале Ли Гван Су задумал создать произведение, в основе
которого лежали бы впечатления, записанные им во время путе¬
шествия по Сибири и Маньчжурии. Но в процессе работы над кни¬
гой первоначальный замысел существенно дополняется нравствен¬
ной проблематикой. В центре повествования выдвигается тема ду¬
ховной любви, очищающей человека.
О своем романе Ли Гван Су пишет так: «Я верю, что среди всех
тех сил, которые движут человеческими жизнями, самой действи¬
тельной силой является человеколюбие... Мне хотелось попробо¬
вать рассказ, полностью основанный на чувствах. На любви и не¬
нависти, на зависти и недовольстве, на отчаянии и возвращении к
135
жизни, на возбуждении и унынии и т.д. То, что я хотел написать, —
и есть роман “Сердечность”, добрый и грустный рассказ о любви,
возникшей между двумя личностями, Че Соком и Чон Им, между
мужчиной среднего возраста, с острым чувством совестливости,
имеющим положение и известность в обществе, и молодой женщи¬
ной с чистой душою и прекрасным лицом» (10, с. 285).
Че Сок, герой романа “Сердечность” — известный деятель пре¬
свитерианской церкви и учитель. Он берет к себе в дом осиро¬
тевшую Чон Им, маленькую дочь своего друга, воспитывает ее. С
годами их взаимное влечение перерастает в большую любовь. Ру¬
шится семья. Тяжело переживая семейную драму, боясь, что его
чувство может стать причиной страданий Чон Им, Че Сок отправ¬
ляется в Сибирь, чтобы там, посреди снежных просторов, обрести
душевный покой. К нему в Сибирь приезжает горячо любящая Чон
Им. Казалось бы, их желание быть вместе осуществилось. Но их
ожидают новые испытания: Че Сок подавляет в себе чувство раз¬
горевшейся любви к Чон Им. Во имя нравственных принципов,
под влиянием религиозного сознания, они стремятся преодолеть
плотские желания ради духовной, возвышенной любви.
Герои романа “Сердечность” живут и действуют в соот¬
ветствии с толстовским идеалом любви. Русский писатель считает
главным в человеке его внутреннюю жизнь, стремление к нрав¬
ственному совершенствованию. Это тот этический идеал, согласно
которому половая любовь заменяется любовью к Богу, к Христу, к
другому человеку как к брату или сестре. Такой идеал Толстой
считает осуществимым при условии глубокой веры в Него (4,
с. 139).
Ли Гван Су внял призывам Толстого. В своем романе он
утверждал толстовскую веру в истинную жизнь на путях следова¬
ния религиозно-нравственным нормам. Как Толстой, он видел спа¬
сение мира в духовном возрождении человека. И с этих позиций он
оценивает достоинства романа Толстого. «Ценность романа
“Воскресение” не в критике культурно-просветительской теории.
Лицо романа не в том, что его идеи передаются через чувственные
описания или через изображения, способствующие усилению этих
чувственных эффектов. Высокое чувство ответственности к жизни
и самоотверженная любовь — вот что хотел передать нам Толстой
как писатель, чтобы такие чувства появились и в нашей душе» (10,
с. 186).
Как известно, в романе “Воскресение” Толстой изображает не
только любовные чувства Нехлюдова и Катюши, но и затрагивает
острые социальные проблемы, характерные для русской действи¬
тельности второй половины XIX века. Не случайно роман назы¬
136
вают энциклопедией русской жизни, в которой нашли отражение
не только этические, но и общественные и философские вопросы
бытия. Исследователи отмечают, что «в работе над “Воскре¬
сением”, в ходе гениального художественного преобразования
частного житейского случая в обобщающий роман, знание того,
“что хорошо и что дурно”, продолжало все более и более выяс¬
няться в сложном переплетении социальных, философских, нрав¬
ственных, психологических проблем» (3, с. 14).
Ли Гван Су же в романе “Сердечность” всецело погрузился в
нравственную проблематику, “частный житейский случай” не по¬
лучает широкого художественного обобщения корейской действи¬
тельности. Суженность социального диапазона характерна для
творчества Ли Гван Су. В этом проявилась особенность его инди¬
видуального восприятия художественного наследия Толстого.
Заслуга Ли Гван Су в том, что в период зарождения и развития
новой корейской литературы он вдохновил корейских писателей
на изучение и освоение толстовского наследия, поднял вслед за
Толстым тему нравственного величия человека и тем самым обога¬
тил национальную литературу новым содержанием.
ПРИМЕЧАНИЯ
1. Ардене Н.Н. Творческий путь Л.Н.Толстого. М., 1962.
2. Иванова В.И. Л.Н.Толстой и Корея (“Власть тьмы” на корейском языке) //
Русская классика в странах Востока. М., 1982.
3. Кузина Л., Тюнькин К. “Воскресение” Толстого. М., 1978.
4. Рачин Е.М. Философские искания Льва Толстого. М., 1993.
5. Рехо К. Русская классика и японская литература. М., 1987.
6. Толстой Л.Н. Поли. собр. соч. (Юбилейное издание). М., ГИХЛ, 1928-1958.
7. Ким Бен Чоль. Хангук кындэ соянмунхак иипса ёнгу. (История восприятия
европейских литератур в Корее нового и новейшего времени), т. 2. Сеул, 1989.
8. Ким Бен Чоль. Хангук кындэ бонёк мунхакса ёнгу (История переводной
литературы Кореи нового и новейшего времени). Сеул, 1975.
9. “Кэбэк” (“Начало”). Сеул, 1931, № 3.
10. Ли Гван Су. Чжонзип (Поли. собр. соч.), т. 16. Сеул, 1964.
11. Лим Хва. Чосон мунхак ы ронри (Логика корейской литературы). Сеул, 1940.
12. Пэк Чхоль, Ли Бён Ги. Мидзок мунхак дзонса (Предыстория национальной
литературы). Сеул, 1960.
13. “Сонён” (“Юность”). Сеул, 1910, № 12.
14. “Чоянбо” (“Утренние лучи”). Сеул, 1906, №9.
137
Л.Н.Нуркаева
ТОЛСТОЙ И РАЗВИТИЕ СОВРЕМЕННОЙ
МОНГОЛЬСКОЙ ПРОЗЫ
Влияние Толстого на литературу Монголии носит особый ха¬
рактер. Оно менее рельефно и очевидно, чем, например, программ¬
ное по своему звучанию воздействие Горького на литературный
процесс 1920-1930-х и последующих годов или влияние Шолохова
и других крупных русских писателей XX в., чьи произведения ста¬
ли образцами для прямого подражания.
Проанализировать “присутствие” Толстого в монгольской про¬
зе достаточно трудно. Возможно, причина этого кроется в необъ¬
ятности, всемирности толстовского наследия. Оно как бы раство¬
рено в коллективном художественном опыте, и ряд литератур
стран Азии и Африки, которые сравнительно поздно обратились к
этому наследию, приняли его в том опосредованном виде, какой
оно обрело в процессе развития мировой литературы.
Вместе с тем, это “присутствие” настолько значительно, что по
этапам знакомства монголов с творчеством Льва Толстого можно
в определенной степени судить и об этапах развития монгольской
литературы XX века.
Первые переводы произведений Толстого в Монголии прихо¬
дятся на 1910-е годы. Оживление общественной жизни страны в
этот период происходило в обстановке бурных событий, связан¬
ных с обретением собственной государственности после несколь¬
ких веков зависимости от Циньской империи и с новой оккупацией
китайскими войсками. В это десятилетие издаются первые в ис¬
тории Монголии газеты и журнал; впервые переводятся произве¬
дения европейских писателей, что знаменовало не только стремле¬
ние к расширению культурных связей, прежде ограниченных пре¬
делами Азии, но и общую тенденцию к обновлению духовного
опыта. Эта тенденция ранее уже заявила о себе появлением обли¬
чительных антифеодальных мотивов в литературных и фольклор¬
ных произведениях и реалистических элементов живописи1.
138
Выбор для перевода толстовских сказок-притч “Будда” (1915) и
“Карма” (1916) не случаен. Идеологическое воздействие буддизма
на жизнь монгольского общества было в эти годы как никогда
сильным. Литература здесь не составляла исключения, тем более,
что книгопечатание было сосредоточено в монастырях.
“Намтары”, “туужами” и другие житийные жанры оставались к
началу XX века одними из наиболее распространенных, и произве¬
дения Толстого, казалось бы, укладывались в эту традицию. В дей¬
ствительности же они в значительной мере отвергали ее, т.к. Толс¬
той не принимал некоторых существенных сторон буддийского ве¬
роучения. Об этом можно судить, например, по его записи в днев¬
нике 17 ноября 1906 г.: “Неправ буддизм в том, что он не признает
цели и смысла этой жизни... Мы не видим его, но он есть, и потому
эта жизнь также реальна, как и всякая другая” (8, т. 55, с. 274).
Именно здесь, в отношении к “этой” реальной человеческой жизни
лежит различие между религиозной литературой дореволюцион¬
ной Монголии и произведениями Толстого, содержащими буддий¬
ские мотивы.
В примечании к “Карме” Толстой объясняет значение буддий¬
ского термина, вынесенного в название сказки, но в самом пове¬
ствовании понятие кармы лишено мистического смысла. В сказке
земное самоценно, судьбы героев сталкиваются не в перерождени¬
ях, а в “этой”, нынешней жизни. В результате карма предстает не
как сверхъестественная сила, а как нравственный закон.
А.И.Шифман справедливо замечает, что “Толстого привлекало в
сказке не это мистическое верование, которого он не разделял, а
идея общего блага” (11, 123). Вспомним, что эта идея звучит и в
притче “Ассирийский царь Асархадон”, где она облечена в форму
толстовского “закона любви” (“считать другие существа собою —
любить их”). Асархадон побеждает своего врага царя Лаилие, но
по воле волшебника-старца сам терпит муки, которые уготовил
побежденному врагу. Мысль, что “делая зло другим, ты делал его
себе”, настойчиво повторяется и в сюжете притчи, и в назиданиях
старца, и в проповедях Асархадона, оставившего престол и стран¬
ствующего по городам и селам.
Таким образом, можно утверждать, что, отвергая религиозно¬
мистическую сторону восточной традиции, Толстой в то же время
проявлял интерес к ее морализаторской стороне, столь характер¬
ной для житийной литературы и дидактических жанров фолькло¬
ра, которые использовались ламаистской церковью для пропаган¬
ды буддийского учения, но в то же время передавали народное ми¬
росозерцание. На рубеже XIX-XX веков эти жанры-сургаалы
(поучения, притчи, басни)— стали использоваться прогрессивно
139
настроенными авторами. Как отмечает Г.И. Михайлов, “среди по¬
учений житейского, или этического в широком смысле слова, ха¬
рактера появляются новые, с определенной социальной окраской.
Постепенно завершается эволюция в сатирические, обличительные
сургаалы” (3, с. 174). В этой связи можно вспомнить произведения
Хуульч-Сандага, Гэлэгбалсана, Данзанванжила и др. В дидактиче¬
ских жанрах представлялась возможность прямого авторского вы¬
сказывания. Правда, следует оговориться, что лишь в части сурга-
алов и басен критика носила конкретно-социальный характер. В
большинстве же произведения жанра поучения носили абстрактно¬
этический характер.
В такой контекст легко вписывались сказки и притчи
Л.Толстого. Не имело большого значения то обстоятельство, что
переводы их были осуществлены бурятскими литераторами и уче¬
ными Ц.Жамцарано и Д.Барадиным и что издание некоторых
произведений, например, очерка “Будда” было осуществлено в Пе¬
тербурге (см. 1, XVI). Важно их распространение и интерес к ним в
Монголии. Вероятно, другими переводчиками также предприни¬
мались попытки переводов произведений великого русского писа¬
теля и вероучителя, о чем говорит, например, находка академика
Ц.Дамдинсурэна, обнаружившего рукопись одного из переводов в
семье простого арата из Восточного аймака (к сожалению, ни имя
переводчика, ни название предполагаемого толстовского произве¬
дения установить не удалось) (см. 7, с. 34). Своеобразное под¬
тверждение найдем и в современной художественной литературе:
один из персонажей романа “Мы втроем” монгольского писателя.
Б.Няма— монастырский философ-лама Гэлэг переводит на мон¬
гольский язык произведения Толстого и просит своих учеников пе¬
реписать их. В любом случае— опирался ли писатель на действи¬
тельный факт или придумал его — это очень важная деталь в био¬
графии персонажа— независимого, самостоятельно мыслящего
скептика, бьющегося над поисками абсолютной истины.
Дореволюционный монгольский читатель воспринимал сказки
и легенды Толстого в ряду привычных дидактических произведе¬
ний. Но в то же время он не мог не видеть новизны в нравственном
преломлении буддийских категорий и в самой жизненной филосо¬
фии. Эта новизна объективна, и была нужна для дальнейшего раз¬
вития монгольской литературы. Неслучайность появления произ¬
ведений Толстого в 1910-е годы можно подтвердить еще с одной
стороны. В те годы энергично переводятся и публикуются на стра¬
ницах газеты “Нийслэл хурэний сонин” басни И.Крылова “Волк и
ягненок”, “Лебедь, рак и щука”, “Ворона и лисица”, “Стрекоза и
муравей”, “Лев и лисица”, “Пастух и овцы” и другие, всего около
140
двадцати произведений. Известно, что в сюжетах и темах многих
басен Крылова переплелись древнегреческие, французские и другие
источники. В “Азбуке” Толстого находим сюжет, сходный с одним
из рассказов замечательного литературного памятника Монголии
XIII века — “Сокровенного сказания монголов” о том, как мать
примиряет ссорящихся сыновей, показав им, что легко переломить
прутья поодиночке и невозможно в связке. Похожая история при¬
водится в басне Эзопа, у Плутарха, в литературе и фольклоре мно¬
гих народов мира— у скифов, греков, евреев, китайцев, тибетцев,
индийцев, калмыков, грузин и др.2 Сюжет, использованный Толс¬
тым в “Ассирийском царе Асархадоне”, встречается в монгольском
фольклоре. Это мотив волшебного превращения, при помощи ко¬
торого герой, царь или хан, отождествляя себя с другим, стра¬
дающим человеком, узнает, что он сам, его власть, являются при¬
чиной бедствий другого человека.
Дидактические басенные, притчевые сюжеты интернациональ¬
ны, они уходят корнями в древние мифологические пласты народ¬
ного сознания. Вот эта глубинная, общечеловеческая основа и де¬
лала близкими для монгольского читателя произведения Толстого
и Крылова. Одновременно они вписывались и в традицию пере¬
водной литературы, в среду таких памятников Востока, как
“Панчатантра” или “Рассказы Веталы” с их сказками, баснями, ле¬
гендами, нравоучительными новеллами.
К месту вспомнить, что в “Русских книгах для чтения”, состав¬
ленных Л.Н.Толстым, его авторские произведения соседствовали с
обработками фольклора народов Востока, и в том числе
“Панчатантры”.
Отношение Толстого к фольклору — один из узловых моментов
его творчества. Великий русский писатель преподал образцы творт
ческого освоения народного наследия, обращаясь и к русскому
фольклору и к памятникам других народов мира3. В мировой ли¬
тературе,— писал Н.Фортунатов,— “трудно, а может быть, и про¬
сто невозможно найти подобного рода пример, где неизменный на
протяжении всей жизни интерес к народу сопровождался бы таким
пристальным изучением самих форм бытования этого древнего ис¬
кусства, где идеи, выработанные годами тщательных наблюдений,
оказались бы положенными в основу эстетической концепции, соз¬
данной писателем, где, наконец, фольклорные произведения не
только стимулировали воображение мастера, становились регуля¬
тором таинственных процессов рождения, кристаллизации его ху¬
дожественных замыслов, но и входили естественно, органично в
структуру его творений без малейшего намека на стилизацию, не¬
редкую в таких случаях” (9, с. 280-281). Конечно, надо учитывать,
что отношение Толстого к фольклору было неодинаковым в раз¬
ные периоды — от передачи народного миросозерцания, использо¬
вания фольклорных приемов и фрагментов, до попыток полностью
следовать законам устно-поэтического творчества. Это обстоя¬
тельство особенно важно при изучении переводов Толстого в
Монголии, где проблема взаимоотношений литературы и фольк¬
лора, без сомнения, является одной из ключевых. На выбор для пе¬
ревода тех или иных произведений Толстого в разные периоды не
мог не повлиять характер взаимодействия национальной литера¬
туры с фольклором на данный момент.
После революции новые переводы осуществляются с 1930-х го¬
дов. Сначала выходит “Кавказский пленник”. Известно, какое
значение этому рассказу, воспроизводящему безыскусность устно¬
го повествования, придавал сам автор, определяя его как “образец
тех приемов” и языка, которыми он будет “писать для больших”
(8,т. 61, с. 278). Рассказ входил в “Четвертую книгу для чтения”,
являясь как бы одним из рубежей на пути к тому искусству, идеа¬
лом которого, по Толстому, будет “не исключительность чувства,
доступного только некоторым, а напротив, всеобщность его. И не
громоздкость, неясность и сложность формы.., а, напротив, крат¬
кость, ясность и простота выражения” (8, т. 30, с. 185). Рассказ, при
всей его направленности к народной поэтике, при всей полемич¬
ности с литературной традицией, исходил именно из этой тради¬
ции.
К синтезу народной и литературной повествовательности мон¬
гольская проза 1930-х годов шла в основном другим путем— не
через отказ от литературного опыта, хотя приходилось преодоле¬
вать традицию религиозного символического искусства, особенно
отчетливую в поэзии, а через трансформацию устной традиции в
литературную. Но тем не менее многие произведения этого перио¬
да (сюда можно отчасти отнести и прозу конца 1920-х годов) типо¬
логически близки поэтике “Кавказского пленника” и других сход¬
ных с ним “народных” рассказов Толстого. Интересно, что пере¬
воды “Кавказского пленника” на языки народов бывшего СССР в
большинстве случаев приходились на время обостренного внима¬
ния представителей разных литератур к проблеме народности в ис¬
кусстве, к вопросам претворения народных повествовательных
традиций в прозе(4). Так же отчетливо это видно и в монгольской
литературе. Сходство с поэтикой “народных” рассказов обнару¬
живается, например, в повести Ц.Дамдинсурэна “Отвергнутая де¬
вушка” (1929). Неторопливость сказания, простота, интонация
сказки и безыскусная правдивость были сочетается здесь с “ лите¬
ратурной” лепкой характеров, но без нюансировки психологиче¬
142
ских состояний, которой тогда еще не мог добиться молодой автор
из-за недостатка писательского опыта, а главное— из-за отсут¬
ствия навыков психологического письма в отечественной литера¬
туре.
К “Отвергнутой девушке” примыкает еще целый ряд произве¬
дений молодой революционной литературы, такие как повести
“Пастух Найдан” Д.Цэвэгмида, “Скотовод Товуудай”
С.Буяннэмэха, рассказы и очерки Ц.Дамдинсурэна и др. Они со¬
ставили основу новой прозы. Отмеченные печатью индивидуаль¬
ного авторства, эти произведения прокладывали путь от фольк¬
лорной традиции к эпическому повествованию. Публикация
“Кавказского пленника” могла подтвердить правильность пути
молодой прозы. В документальной повести “Где проплыл Магел¬
лан?” писатель Ч.Чимид вспоминает “Кавказского пленника” в
числе самых сильных литературных впечатлений 1930-х годов.
Ишидорж, переводчик рассказа Л.Толстого, отмечает в предисло¬
вии к первому изданию (1935): “Ныне, когда прилагаются все уси¬
лия к тому, чтобы воспитывать подрастающее поколение в рево¬
люционном духе, активными, инициативными, волевыми и непо¬
колебимыми героями, рассказы о таких мужественных людях, не¬
сомненно, принесут пользу, вызывая стремление подражать им
(цит. по: 10, с. 241). Действительно, эстетика “Кавказского пленни¬
ка” была близка горьковскому пониманию принципа активности.
Горький рекомендовал монгольским писателям переводить произ¬
ведения, пропагандирующие активное, созидающее начало, чтобы
они могли противостоять буддийской созерцательности и доктри¬
не о непротивлении злу насилием. Этот принцип был положен в
основу не только переводческого дела, но и всей художественной
практики в первые два-три десятилетия послереволюционного пе¬
риода. Вопрос отношения к традиции также решался в этом ключе:
прежде всего отвергалось наследие буддийского искусства.
Таким образом, переводы произведений Л.Н.Толстого, сделан¬
ные с разрывом лишь в два десятилетия, отчасти отразили две раз¬
ные художественные эпохи в жизни Монголии. В первой из них —
в дореволюционный период— переводились произведения, отра¬
жавшие религиозно-нравственные поиски Толстого (“Карма” и
близкие к ней сказки-притчи), во-второй, послереволюционный —
отбирались вещи, близкие к “народным” рассказам, а также остро
социальные, критические произведения (“Кавказский пленник”,
“После бала”, “Ходынка”, “Три смерти”, “Хозяин и работник”,
“Хаджи-Мурат”, “Поликушка”, рассказы из “Азбуки”).
В 1930-е—40-е гг. и первую половину 1950-х годов по существу
лишь начинается серьезное знакомство монгольского читателя с
143
европейской литературой. Издательские возможности еще невели¬
ки, а масштаб задачи огромен: открыть европейскую литературу в
лучших ее образцах, представив и классику, и современность. По¬
этому переводятся лишь избранные произведения крупнейших пи¬
сателей. И этот выбор, как правило, связан с неотложными нужда¬
ми монгольской литературы, с читательскими интересами и в це¬
лом с духовными потребностями общества.
В отборе произведений Толстого для перевода продолжает дей¬
ствовать закономерность, характерная и для других разви¬
вающихся литератур. В частности, на языки народов бывшего
СССР, прежде всего, переводились рассказы из “Азбуки”,
“Народные рассказы”, “Детство”, “Казаки”, “Кавказский плен¬
ник”, , “Хаджи-Мурат”, “После бала”, “Ходынка”, и т. п.(5). Этот
“канонический” список несколько условен, поскольку мог варьи¬
роваться в разных национальных условиях, но всегда в нем выде¬
лялись, по крайне мере, три группы: произведения для детей,
“Народные рассказы” и произведения с явной социально¬
критической доминантной. О “Народных рассказах” мы уже гово¬
рили. Детские рассказы Толстого выполняли в монгольской лите¬
ратуре, как и в других литературах ближнего зарубежья, специфи¬
ческую работу, что по наблюдениям Р.Ф.Юсуфова, отвечало зада¬
чам просвещения масс и воспитания нового человека, пересекаясь с
«проблематикой “детства”, молодости, исторического самоощу¬
щения наций и культур, пробудившихся к творческой жизни» (12,
с. 144).
Подробнее скажем о третьей группе, т.е. о произведениях с кри¬
тической доминантной. Их отличает открытость социально¬
нравственного анализа, последовательное обнажение связи по¬
ступков людей, их судеб с общественным устройством, классово¬
имущественными отношениями. Например, через драму Поликуш-
ки монгольский читатель хорошо мог представить себе отношения
крестьян с господами, за века отложившиеся в душе мужика стра¬
хом, неуверенностью в себе. Поучительна была как раз эта зримая
наглядность воплощения художественной задачи. Это имело ог¬
ромное значение в период, когда главным для монгольской лите¬
ратуры было освоение искусства социального анализа. В уроках
Толстого был особый смысл, связанный с остротой проблемы от¬
ображения человека на том этапе развития монгольской литерату¬
ры, когда еще преобладала традиция фольклорного типизирова¬
ния, наделяющего персонаж устойчивыми, характерными для его
социального статуса чертами. Конкретно-индивидуальное, кон¬
кретно-историческое наполнение давалось значительно сложнее. И
пример Толстого здесь был важен не как вообще урок психологи¬
144
ческого мастерства, а как один из возможных способов отражения
человека, как пример обусловленности характеров сверхзадачей
произведения. Ведь в большинстве вещей Толстого, о которых го¬
ворилось выше, все, в том числе и мера погружения во внутренний
мир персонажа, определяется их разоблачительным пафосом. По¬
этому в героях важнее всего социальная, типическая сущность,
данная по-толстовски не схемой, а в живой плоти индивидуальной
характерности персонажа. Одним из наиболее удачных произведе¬
ний монгольской прозы 1940-х годов была повесть Д.Сэнгэ
“Аюуш”. Ее герой уже принципиально отличен от традиционного:
живой человеческий характер изображается с присущими только
ему индивидуальными чертами (см. 6, 324).
В 1950-70-е годы осуществляются переводы романов
Л.Н.Толстого. Это как бы третий период в знакомстве с твор¬
чеством великого русского писателя, совпадающий с периодом
углубления психологической разработки героев в монгольской
прозе.
В эволюции современного монгольского романа, как и всей по¬
слереволюционной прозы, наблюдалось причудливое сочетание
традиционных и новых элементов, когда смешивались фольклор¬
ные “матрицы” отображения жизни и показ социальной реаль¬
ности, народно-поэтическое мироощущение и конкретно-истори¬
ческий анализ, эпическая повествовательная традиция и попытки
раскрыть внутренний мир человека. Соотношение этих составных
менялось достаточно быстро по мере овладения опытом европей¬
ского романа, и прежде всего, русского романа, отражавшего
сходный социальный материал6.
Однако традиционные элементы постоянно присутствуют, и это
явственное силовое поле с полюсами эпической первозданности и
современных повествовательных форм заставляет вспомнить пове¬
ствовательный принцип “Войны и мира”, романа, в котором впер¬
вые в истории мировой литературы с мощной впечатляющей силой
показана плодотворность соотнесения этих полюсов. В “Войне и
мире” Толстым использован опыт мирового эпоса. Многие лите¬
ратуры народов мира приходят к роману-эпопее на основе своих
национальных эпических традиций, обогащая их, после зна¬
комства с “Войной и миром”, традициями самой толстовской эпо¬
пеи, давшей обильные побеги в мировой литературе.
Монгольские романы 1950-х годов были погружены в стихию
эпического повествования, в котором подробности быта, жизни
людей разных сословий были зачастую самодовлеющими, не всег¬
да подчиненными единой художественной мысли. Но в своем оби¬
лии они представляли широкую панораму жизни монгольского
145
общества на революционном сломе. В мелькании лиц не выделя¬
лись отчетливые, полнокровные характеры, но все-таки из этой
мозаики по-своему складывался образ коллективного героя, выри¬
совывались типические судьбы. Это особенно очевидно в первом
монгольском историко-революционном романе — трехтомнике
“Утренняя заря” Б.Ринчэна (1951-1953). Если первая историко¬
героическая хроника — “Синяя книга” Анжинаша (вторая полови¬
на XIX в.) во многом основана на традиционных хрониках и исто¬
рических повествованиях, которые доминировали среди крупных
жанров на протяжении нескольких столетий, то в новом мон¬
гольском романе исторический факт начинает терять самодо¬
влеющее значение, получая новую достоверность в художествен¬
ном воспроизведении действительности.
Современный прозаик С.Лочин, размышляя о соотношении до¬
кументального факта художественного вымысла, проводит парал¬
лель между романом “Война и мир” и воспоминаниями участника
войны 1812 года А.С.Норова, упрекавшего Толстого в различных
фактических неточностях. Однако эти отступления от “прото¬
кольной” достоверности ради глубины художественного осмысле¬
ния, по мнению монгольского писателя, не лишают роман истори¬
ческой достоверности (4)7. Статья С.Лочина написана в конце
1970-х годов и опубликована в газете “Утга хохиол урлаг”
(“Литература и искусство”) в ряду других выступлений писателей и
критиков по вопросам соотношения документа и художественного
вымысла. Полемика была в значительной мере итоговой, осмыс¬
ляющей опыт развития исторического жанра в 1950-1970-е годы. К
этому времени монгольские писатели на собственном опыте убеди¬
лись в правоте суждений Толстого о том, что “каждый историче¬
ский факт необходимо объяснять человечески ’ (8, т. 46, с. 212).
Усиление личностного начала, потребности “объяснить челове¬
чески” обнаруживаем в самом известном романе 1960-х годов —
дилогии “Прозрачный Тамир” Ч.Лодойдамбы. В эпических карти¬
нах революционных потрясений прослеживаются судьбы основных
персонажей, олицетворяющих судьбы народные, но в конкретно¬
индивидуальной явленности. В “Великой судьбе” С.Удвал — ро¬
мане 1970-х годов— на первом плане личность Максаржава, пол¬
ководца освободительных боев и героя революционных сражений.
Величие судьбы Максаржава, масштаб его личности определяются
его деяниями и неразрывной связью с судьбами народа. Такое ре¬
шение проблемы человека и массы характерно для романа-эпопеи
Л.Н.Толстого, который не поднимает человека над массой и не
растворяет человека в массе, а соотносит его с движением масс (5,
с. 404). Путь в революцию для Максаржава, крупного военачаль¬
146
ника, потомка обедневшего знатного рода, воспитанного в семье
богатого князя Га-ноёна, был не прост. Но все сомнения и сослов¬
ные традиции преодолевает его любовь к родине. Еще большие ко¬
лебания присущи Балданцэрэну, герою романа Д.Намдага
“Тревожные годы” (1960). В отличие от Максаржава, Балданцэрэн
более склонен к рефлексии, чем к действию. Недавний простолю¬
дин, за личные заслуги удостоенный младшего княжеского титула,
он с горечью наблюдает за продажностью, эгоизмом правящей
верхушки, готовой к сотрудничеству то с китайскими милита¬
ристами, то с бароном Унгерном. Мучительный духовный кризис
Балданцэрэна разрешается его переходом на сторону народной
партии Сухэ-Батора. С выбором гражданской позиции, историче¬
ским самоопределением личности связана “интеллектуальная”,
проблемная природа романа-эпопеи, столь заметно отличающая
этот жанр от эпопеи гомеровского типа (5, с. 405).
. Принцип необходимости “человечески объяснить” историче¬
ские факты относится и к изображению всего потока народной
жизни. В “Войне и мире”, как и во многих памятниках мирового
эпоса, в частности, в монгольском “Гэсэре” и “Джангаре”, центром
действия становится всенародная война. В современных монголь¬
ских романах событием, переворачивающим жизненный уклад на¬
рода, предстает революция. Именно тема революции, переломного
момента в истории, позволила монгольским писателям с наиболь¬
шей плодотворностью развернуть эпические потенции националь¬
ного искусства для того, чтобы выразить “мысль народную”.
Известно, что “мысль народную” Л.Толстой считал главной в
“Войне и мире”, относя “мысль семейную” к “Анне Карениной”.
Однако и “мысль семейная” в “Войне и мире”, по мнению Н.К.Гея,
является необходимым внутренним компонентом художественного
целого. Именно в этом проявилось толстовское новаторство в ху¬
дожественном мышлении и в романном сознании в первую оче¬
редь, которое “заключалось в том, что произведения строились не
на обособлении, но на соединении, сопряжении трудно соедини¬
мых начал в единство” (2, с. 68-69). Здесь имеются в виду две тра¬
диции романного сознания. Первая из них сосредоточена на изоб¬
ражении семейных, частных начал в их столкновении с обществен¬
ными, социальными началами и генетически восходит к «таким
праформам структурных образований, как в ряду других выступ¬
лений писателей и критиков письма, дневники, путевые заметки,
мемуары и другим видам “частной” литературы и к первоначаль¬
ному типу “закрытого” романа» (2, 68). Второй тип романного со¬
знания открыт миру общего в жизни людей, свободен “от сюжета,
основанного на семейственности или любовных коллизиях”, и мо¬
147
жет быть возведен к «эпическим корням, народному творчеству... и
другим разновидностям коллективного творческого осмысления
жизни, претендующего на “общественное” содержание» (2, 67-68).
Традиции национального художественного сознания в немалой
степени способствовали развитию эпических форм монгольского
романа. Однако в эпоху после “Войны и мира” этот тип романа не
мог ограничиться лишь историко-социальным сюжетом. “Мысль
семейная” еще неразвернута, не присутствует в романах о револю¬
ции, например, в “Прозрачном Тамире” и “Великой судьбе”. С
опорой на семейный сюжет описывает различные периоды новой,
послереволюционной истории страны В.Няма в романах “С лесис¬
тым северным склоном Биндэрья”, “Семья Арандала”, “Мы втро¬
ем”. Его повести “Родственники”, “Дети”, “Доярка”, “Гомпил”,
“Тесть и зять” и другие, посвященные современности, по-своему
продолжают романы. Интересно, что и место действия в них об¬
щее— у горы Биндэрья и ее окрестности. Намечается и преем¬
ственность судеб: иные персонажи повестей могли бы быть детьми,
внуками героев романов. Главное же, что объединяет все эти про¬
изведения — это показ того, как исподволь, внутри монгольской
семьи, от поколения к поколению, в психологических конфликтах
между патриархальным и новым сознанием, в преемственности на¬
родной мудрости, идет перелом жизненного уклада, становление
новых общественных отношений.
Мы коснулись лишь некоторых основных аспектов темы
“Толстой в Монголии”, оставляя за рамками статьи многие другие
ее стороны, такие как толстовские уроки нравственной ответ¬
ственности литературы и нравственные традиции монгольской ли¬
тературы, более подробное рассмотрение проблемы психологизма,
влияние конкретных произведений Толстого и др.
Наследие Толстого имеет особое значение для Монголии. Здесь
дело не только в том, что Лев Толстой — наиболее знакомая и за¬
метная для монгольского читателя фигура из классиков мировой
литературы. В толстовском наследии можно было почерпнуть от¬
веты на такие основополагающие вопросы, вставшие перед мон¬
гольской литературой, как развитие реализма, назначение ис¬
кусства, соотношение новаторства и традиции, связи современной
литературы с глубинными пластами художнического сознания на¬
рода.
Насколько отчетливым было присутствие толстовских тради¬
ций в предшествующем литературном процессе, настолько несом¬
ненной является их перспектива. Возможно, это отразится в буду¬
щих формах монгольского романа, в новой трансформации неис¬
сякаемой эпической линии.
148
ПРИМЕЧАНИЯ
1. О прогрессивных тенденциях в монгольском искусстве середины XIX века см.,
например: Михайлов Г.И. Литературное наследство монголов. М., Наука,
1969, с. 125-158; Тугутов А.И. Реалистические мотивы в монгольской живописи
начала XX века. — // Буддизм и литературно-художественное творчество
народов Центральной Азии. Новосибирск, Наука, 1985, с. 120-125.
2. Обзор бытования сюжета у разных народов мира см.: Лисевич И.С. Сюжет
эзоповской басни на Востоке. — Типология и взаимосвязи литератур древнего
мира. М., 1971, с. 280-310.
3. С монгольским фольклором Толстой, видимо, не был знаком; во всяком
случае, в библиотеке Ясной Поляны не обнаружено соответствующих книг.
4. О фактах перевода рассказа на языки народов СССР или знакомства с ним см.,
например, в статье Р.Ф. Юсуфова (12, с. 131-132, 135, 137, 140).
5. О переводах произведений Л.Н.Толстого см.: Расули М.М. Лев Толстой и
узбекская литература. // Толстой и литература народов Советского Союза.
Ереван, 1978, с. 378-386; Розенфельд А.З. Толстой на таджикском языке. // Там
же, с. 387-395; Пынзару С. Наследие Л.Н.Толстого в Молдавии
(художественные переводы) // Там же, с. 370-377. См. также другие статьи
• данного сборника.
6. С. Ю. Неклюдов так характеризует генезис монгольского романа:
“Современный монгольский роман появляется лишь в конце 1940 — начале
1950-х годов нашего века с прямой ориентацией на традиции русской и
советской литературы. Что же касается национальных истоков, то здесь
суммируется... опыт становления эпических жанров в устной и письменной
словесности, которая объективно, в процессе своего самобытного развития..,
разными путями приводит к возникновению романа”. См. Неклюдов С.Ю.
Героический эпос монгольских народов: устные и литературные традиции. М.,
Наука, 1984, с. 265.
7. Здесь уместно вспомнить точку зрения М.Б.Храпченко: «Некоторые из
очевидцев событий эпохи Отечественной войны (П.Вяземский, А.Норов) после
опубликования “Войны и мира” высказывали суждение о недостоверности
изображения Толстым колорита времени, людей, их отношений между собой,
быта и т.д. И прав был, конечно, Толстой, а не очевидцы; отступление от
исторической правды, в которой его упрекали, было как раз глубоким
проникновением в сущность жизни, постижением того, что раздвигало рамки
данной эпохи, связывало ее с широкими историческими процессами, с другими
периодами времени». См. Храпченко М.Б. Лев Толстой как художник. М.,
Советский писатель, 1965, с. 71.
ЛИТЕРАТУРА
1. Влади мер цов Б.Я. Предисловие к книге: Лауфер Б. Очерки монгольской
литературы. Ленинград, 1972.
2. Гей Н.К. Из художественного опыта Л.Н.Толстого (некоторые аспекты жанро-
и стилеообразования) // Толстой и наше время. М., Наука, 1978.
3. Михайлов Г.И. О периодизации истории монгольской литературы // Проблемы
периодизации истории литератур народов Востока. М., Наука, 1968.
4. Лочин С. Баримтыг боловсруулна ГЭГЧ (Об использовании документального
материала) // “Утга зохиол, урлаг”, 24.III.1978.
5. Мотылева Т. “Война и мир” за рубежом. Переводы. Критика. Влияние. М.,
Советский писатель, 1978.
149
6. Очерки истории МНР. Улан-Удэ, 1971.
7. Ринчэнсамбуу Г. Манайд уран зохиолын орчуулга х гжс н тухэйд (О развитии в
нашей стране художественного перевода) // Орчуулах эрдем (Мастерство
перевода). Улаанбаатар, 1972.
8. Толстой Л.Н. Поли. собр. соч. в 90-томах. (Юбилейное издание). М., ГИХЛ,
1928-1958.
9. Фортунатов Н. Творческая лаборатория Л.Толстого. Наблюдения и раздумия.
Советский писатель. 1983.
10. Чойжлын Чимид. Речи на научной сессии Отделения литературы и языка АН
СССР и Института мировой литературы им. А.М.Горького АН СССР, 14-15
ноября 1960 г.” — Литературное наследство, том 75. Толстой и зарубежный
мир, кн. 1. М., Наука, 1965.
11. Шифман А.И. Лев Толстой и Восток. М., Наука, 1961.
12. Юсуфов Р.Ф. Л.Н.Толстой и литература народов Советского Союза //
Л.Н.Толстой и современность. Сборник статей и материалов. М., Наука, 1981.
150
Н. И. Никулин
ПРОИЗВЕДЕНИЯ ЛЬВА ТОЛСТОГО ВО ВЬЕТНАМЕ
1
“Толстой открыл новую эру в художественном развитии чело¬
вечества, — писал вьетнамский литературовед Фан Кы Де в двух¬
томнике “Современный вьетнамский роман”. — Можно утверж¬
дать, что великий русский писатель по своему значению в литера¬
туре стоит наравне с Гомером и Шекспиром. Его творения — эпос
нового времени” (49, т. 2, с. 29).
Охотно и с законной гордостью цитируемые исследователями
творчества Толстого признания и свидетельства о мировой значи¬
мости великого русского писателя приходят отовсюду, из всех
стран и со всех континентов, открывая новые грани этого всемир¬
ного явления человеческой культуры (см. 19; 20; 6; 13). Поистине
драгоценно то, что сказано по этому поводу самим Толстым и бы¬
ло записано А.Б.Гольденвейзером. Приведем высказывание Толс¬
того с комментарием К.Н.Ломунова: «В обычный день весны 1910
г., разбирая обширную почту, доставляющуюся в Ясную Поляну,
Толстой как бы между прочим заметил: “Мне совестно говорить
это, но я радуюсь авторитету Толстого. Благодаря ему, у меня
сношения, как радиусы, с самыми далекими странами: Дальним
Востоком, Индией, Америкой, Австралией» (15, с. 9).
Живое восприятие Толстого, образа великого русского писате¬
ля и его произведений в странах Востока было подготовлено эпо¬
хой “пробуждения Азии” и процессом формирования нового ху¬
дожественного сознания, порывающего со средневековым типом
литературного развития, и становления новой литературы.
Во Вьетнаме, тогдашней французской колонии, первое серьез¬
ное знакомство с русской классикой приходится на 20-е годы и
совпадает по времени со становлением современной прозы — про¬
цессом, свой вклад в который внес Хо Ши Мин. Поскольку во
151
Вьетнаме литературе критического реализма еще только предстоя¬
ло появиться, то естественными здесь были поиски опоры на реа¬
листические традиции литератур, ушедших вперед в своем разви¬
тии, — западно-европейской и русской. В биографии Хо Ши Мина
сообщалось, что он “любил читать Шекспира и Диккенса по-
английски, Лу Синя по-китайски, Гюго, Золя по-французски. Ана¬
толия Франса и Льва Толстого можно считать его литературными
наставниками” (54, с. 33). Сам Хо Ши Мин в статье “Память о
нем”, специально написанной в Москве в ноябре 1960 г. по случаю
50-летия со дня смерти Толстого для “Литературной газеты”1 (30,
с. 182), назвал себя “учеником великого русского писателя” (16) и
пояснял, что знакомство с повестью Льва Толстого, которую он
прочел на французском языке в Париже в 1922 г., послужило для
него толчком к созданию первых очерков и рассказов, которые пе¬
чатались на французском, а позже— и на русском языке. “Как-то
один из товарищей по работе дал мне небольшую повесть Толсто¬
го, — вспоминал Хо Ши Мин. — Я забыл название повести — ведь
с того времени прошло уже почти сорок лет”(16). Но содержание
Хо Ши Мин помнил и пересказал его: из пересказа понятно, что
речь идет об “Отце Сергии”. Память удержала то, что представля¬
лось главным в осмыслении повести: коллизию в душе молодого
офицера-аристократа между любовью к невесте, которую царь
сделал своей любовницей, и тем, что Хо Ши Мин в соответствии с
конфуцианской традицией именовал принципом верности монарху
(“чунг куэн” во вьетнамском подлиннике). Хо Ши Мин, по-
видимому, воспринимал повесть на фоне несомненно хорошо ему
знакомых вьетнамских повествовательных поэм XVIII-XIX вв., в
которых нормы конфуцианской морали приходят в столкновение с
жизнью, он увидел в повести “осуждение феодальной морали” (16).
Но самым удивительным для Хо Ши Мина, основательно
знакомого с канонами, условностями традиционного искусства
Вьетнама и Китая, явились реалистические принципы изображения
жизни. “Стиль Толстого был настолько прост, ясен и понятен, что
он увлек меня. Охваченный юношеским порывом,— с легкой иро¬
нией о самом себе рассказывал Хо Ши Мин, — я соскочил с посте¬
ли, хотя в ту зиму было очень холодно, и особенно холодно в моей
нетопленной комнате в гостинице. Я произнес вслух: “Совсем не
так уж трудно написать небольшую повесть2. Я тоже могу напи¬
сать” (16). Осознание всей сложности реалистического письма при
кажущейся его простоте пришло к Хо Ши Мину позднее, в процес¬
се собственного творчества. Он вспоминал: “На следующее утро я
начал писать. Это было довольно трудно” (16). В 1922 и 1923 гг. на
страницах газеты “Юманите” и “Пария” появились рассказы и
152
очерки Хо Ши Мина, а на сцене рабочего клуба в предместье Па¬
рижа была поставлена его пьеса “Бамбуковый дракон”.
Указывая на специфические трудности, с которыми сталкивает¬
ся исследователь, обращаясь к периоду до завоевания Вьетнамом
независимости в августе 1945 г., сайгонский журнал “Ван”
(“Литература”) констатировал: “Большинство книг и газет, издан¬
ных до 1945 года, ныне превратились в раритеты, поэтому соста¬
вить даже самую неполную библиографию статей и книг о Толс¬
том, переводов его произведений того периода стало делом чрез¬
вычайно трудным” (55, с. 81). Добавим, что война, разорение стра¬
ны и уничтожение ее культурных ценностей, жестокая политика
колонизаторов имели катастрофические последствия для истории
культуры Вьетнама вообще. Поэтому материал здесь приходится
собирать по крупицам, уделять особое внимание различного рода
мемуарам.
Известный вьетнамский литературовед Данг Тхай Май (1902—
1984) вспоминал о годах своей учебы, когда француз-учитель
«много раз с восхищением говорил о величии русской литературы
XIX века. Он рассказывал о Пушкине, Гоголе, Толстом, Достоев¬
ском, Чехове» (25, с. 33). Но тогда такое отношение к русской ли¬
тературе в школьной практике колониального Вьетнама было ред¬
костью, скорее даже — исключением.
Первые переводы и переложения произведений Толстого во
Вьетнаме появились только в 20-е годы. Самый ранний из из¬
вестных нам переводов толстовских произведений на вьетнамском
языке появился в 1927 г. Это была “Детская мудрость” — диалоги
детей со взрослыми. Дети размышляют о жизни и прямо высказы¬
вают взрослым сомнения, ставя их в тупик своими высказывания¬
ми о Боге, о войне и военной службе, казенной монополии на вод¬
ку и о самогоноварении, пьянстве, о податях, о смысле и бессмыс¬
ленности всего этого. Необычайность, парадоксальность мыслей
по животрепещущим для Вьетнама того времени вопросам при¬
влекли внимание писателя Нгуен Тыонг Тама (псевдоним Нят
Линь; 1905-1963), который поместил перевод (с элементами нацио¬
нальной адаптации в некоторых деталях) “Детской мудрости” под
названием “Из детских уст” (усеченная вьетнамская пословица —
“Правда — из детских уст”, т.е. “устами младенца глаголет исти¬
на”) в сборнике “Пряха” (1927) (46) наряду со своими рассказами.
Этот сборник Нгуен Тыонг Тама появился в конце начального
этапа становления новой вьетнамской прозы, серьезного значения
он не имел. По мнению сайгонского филолога Тхань Ланга, Нгуен
Тыонг Там остается здесь “послушным учеником старой школы,
основывающейся на конфуцианской морали” (53, с. 573). Дидакти¬
153
ческое начало толстовской учительной прозы оказалось созвучным
раннему Нят Линю.
Вьетнамская интеллигенция знакомилась с русской класси¬
ческой литературой в 20-40-е гг. через языки-посредники, прежде
всего через французский. “Еще в школе я, как многие мои сверст¬
ники, читал Толстого”,— вспоминает вьетнамский поэт By Као
(род. в 1922 г.) (61). В ходу были дешевые французские издания.
«’’Анна Каренина”, “Воскресение” продавались по дешевой цене в
плохих обложках, на неплотной бумаге. Печать была мелкая, сле¬
пая», — писал By Као (60). Но и это не мешало тому, что толстов¬
ские образы будили ум и сердце, сопровождая читателя всю жизнь.
«Впервые я познакомился с Толстым еще в школьные годы, во
время второй мировой войны, — вспоминал в беседе со мной в Ха¬
ное 24 февраля 1986 г. известный вьетнамский писатель Нгуен
Динь Тхи (род. в 1924 г.)— Я прочитал по-французски изданные
отдельной тонкой книжечкой главы, рисующие Левина на покосе.
До сих пор я сохранил в душе этот аромат. Те главы и сейчас свежи
в моей памяти: труд, человек, мир, природа. Впоследствии я про¬
читал “Анну Каренину” полностью на вьетнамском языке, видел
несколько фильмов, снятых по роману, в том числе советский и
американский, но никогда я не испытывал больше того чувства со¬
причастности к сокровенному, которое меня охватило при чтении
Толстого в юности».
“Войну и мир”, изданную в виде десятков выпусков — книжек
по сотне страниц — в Ханое продавали по два су за каждый вы¬
пуск. Все это были издания не только дешевые, но и сокращенные
(42, с. 18).
Колониальные власти отнюдь не способствовали ознакомле¬
нию жителей колонии с русской литературой. Видный вьетнамский
поэт Те Хань (род. в 1921 г.) писал в 1977 г.: “Мне, человеку, начи¬
танному в западной литературе, имя Пушкина стало известно
лишь лет тридцать назад, накануне Августовской революции 1945
года, наряду с такими именами, как Толстой и Достоевский. Тогда
я прочитал романы Толстого и Достоевского...” (52).
В колониальном Вьетнаме дискриминации подвергался не
только вьетнамский язык и литература. “При колониальном ре¬
жиме французский язык в школе считался официальным, англий¬
ский числился первым, а вьетнамский— вторым иностранным
языком, наряду с итальянским, немецким, испанским” (62). Другие
европейские литературы, кроме французской, были оттеснены на
задний план. Отсюда и единичность переводов русской классики в
период до 1945 г. Наиболее известный факт— перевод “Анны Ка¬
рениной”. Вьетнамский литературовед и переводчик By Нгаук Фан
154
(1902-1987) случайно приобрел на аукционе в Ханое “Анну Каре¬
нину”3 на французском и в 1937 г. приступил к переводу, который
печатался одновременно в двух журналах: ханойском “Ревю фран-
ко-аннамит” и “Чанг Ан”, издававшемся в императорской столице
Хюэ. Лишь в 40-е гг. этот перевод вышел отдельным изданием, но
не полностью, поскольку публикацию прервали события Второй
мировой войны.
Традиции перевода русской литературы еще только зарожда¬
лись во Вьетнаме, и переводчикам, в том числе By Нгаук Фану, ко¬
торые не знали русского языка, много хлопот доставляли трудно¬
произносимые для них имена героев. By Нгаук Фан в своем пере¬
воде пошел даже на смелый эксперимент: если не на вьетнамиза-
цию, то на адаптацию имен. Так, Каренин в его переводе звучит
как “Кха Ле Нинь”, Вронский — как “Выонг Ки”, Левин — как
“Ле Винь”, а Кити превратилась в Ки Тэм — “изумительное серд¬
це”. Для современных вьетнамских читателей, в большинстве сво¬
ем знакомых с русским языком, это уже звучит как курьез. Но тог¬
да перевод By Нгаук Фана имел успех и долго не утрачивал своего
значения.
Показателем интереса к Толстому была публикация во Вьетна¬
ме книги о нем. Чан Фонг Зао писал: «Примерно в году 1942 или
1943 мне попалась тоненькая книжица страниц в семь-десять, за¬
главие ее было что-то вроде “Одного дня Толстого”...» (55, с. 83).
На поверку эта книжка (она была опубликована издательством
“Тан Вьет” в библиотеке “Западный ветер”) и по замыслу и по ма¬
териалу заимствована из “Толстого” Стефана Цвейга, где имеется
глава “Один день из жизни Толстого”. Причем материал и мысли,
по словам Чан Фонг Зао, перелагались весьма вольно и небрежно
/55, с.83/. Это был не очень компетентный отклик на тему, которая
интересовала вьетнамскую общественность.
Толстой, его романы, повести постепенно входили в духовный
мир вьетнамских читателей и писателей, осмысливались ими. Были
даже попытки подражания Толстому. Так, например, Хоанг Дао в
романе “Светлый путь” (1940), заимствуя отдельные ситуации из
“Воскресения”, изображает духовное возрождение помещика Зюи,
который ранее был погружен в разврат и праздность в среде
“золотой молодежи”. Но в нем происходит духовный перелом. Зюи
пытается помочь крестьянам, но также, как Нехлюдов в
“Воскресении” и “Утре помещика”, наталкивается на их темноту,
забитость, недоверие. Так же, как Нехлюдова, Зюи обманывают
старосты и управители. Как и Константин Левин из “Анны Каре¬
ниной”, Зюи находит счастье в семейной жизни, заботах и поисках
улучшения судьбы крестьян. Но если «на страницах “Воскресения”
155
стремительно развертывается картина противостояния двух ми¬
ров — господского и народного, выступающих как миры враждеб¬
ные, между которыми нет и не может быть согласия» (7, с. 352), то
Хоанг Дао вполне разделял приверженность литературного объ¬
единения “Своими силами” (“Ты лык ван доан”), в которое он
входил, к социальным реформам в рамках законов, установленных
колониальной администрацией (см. 12, с. 186-189; 49, т. I, с. 63,
с. 224-225). Кажутся наигранными восторги преображенного Зюи,
упивающегося тихим семейным счастьем и своими занятиями.
Французский исследователь вьетнамского происхождения Нгуен
Чан Хуан иронически говорит о “райской атмосфере”, царящей в
романе Хоанг Дао (64, с. 126). Кое-где у Хоанг Дао чувствуется
подражание стилю Толстого с его особыми “толстовскими” перио¬
дами речи. «Поднятая Толстым в противовес все больше распро¬
странявшимся в буржуазном мире настроениям отчуждения лич¬
ности и общества тема нравственной ответственности человека за
все происходящее вокруг» (19, с. 39) была воспринята Хоанг Дао,
писателем либерального толка, весьма поверхностно. Пример ро¬
мана “Светлый путь” говорит о том, что сугубо внешнее заимство¬
вание отдельных ситуаций, характерных для ряда произведений
Толстого, приводит не только к искаженной интерпретации тол¬
стовских произведений, но и к творческим неудачам самого вьет¬
намского писателя.
В целом знакомство с творчеством Л.Толстого во Вьетнаме до
1945 г. было несистематическим, очень неполным; восприятие его
часто оказывалось неглубоким и субъективным, ограничивалось
узким кругом интеллигенции, студенчества, учащихся, но и тогда
оно было заметным фактом в их духовной жизни, вдохновляющим
стимулом писательского труда, способствовавшим становлению
новой прозы во вьетнамской литературе.
2
Война Сопротивления против французских колонизаторов
(1946-1954), которая велась в горах и джунглях, на рисовых полях,
залитых водой, была исключительно суровой и жестокой, полной
лишений для патриотов. Но и после этой войны мир, пришедший
на землю Вьетнама, оказался непрочным, а судьба его народа —
необычайно трудной, драматической.
Согласно Женевским соглашениям 1954 г. Вьетнам был времен¬
но разделен на две части демаркационной линией, проходившей по
17-ой параллели. В Южном Вьетнаме в период диктаторского
правления католика Нго Динь Зьема, питавшего недоверие к либе¬
156
ральным кругам, подавлялось любое свободное слово. Падение в
1963 г. Нго Динь Зьема в результате государственного переворота
привело к смене политики в области культуры. По рекомендациям
американских советников внедрялись управляемые модели идеоло¬
гического плюрализма, чтобы сделать более респектабельным фа¬
сад сайгонской “Республики Вьетнам”, проводилась линия на
“стихийное развитие культуры, литературы и искусства”. Отсюда
широкая издательская деятельность — в 1975 г. в Сайгоне действо¬
вало примерно полторы сотни издательств.
«Надо отметить, — пишет вьетнамский исследователь Чан Чонг
Данг Дан, — что в результате “стихийного развития и распростра¬
нения культуры, литературы и искусства” в хаосе “явлений культу¬
ры”, оставленном неоколониалистским режимом, оказались не
только отбросы упадочнического искусства, но и лучшие творения
национальной и мировой культуры от “Тысячи и одной ночи” до
“Троецарствия”, “Речных заводей”, “Путешествия на Запад”, от
Нгуен Чая и Нгуен Зу4 до шедевров Шекспира, Гюго, Толстого,
Бальзака,— этих произведений великой ценности, которые мы
должны наследовать и воспринять» (57, с. 25).
Заметим, что русская литература, переведенная на вьетнамский
и изданная на севере страны, нелегальными путями, проникала и в
города Южного Вьетнама5. Кроме того, в этих городах переводи¬
лись и издавались произведения Толстого, Достоевского, Чехова.
По справедливому замечанию вьетнамского литературоведа Нгуен
Льеу, высказанном в личной беседе в г. Хошимине в 1986 г., они
будили веру в человека, в его высокое предначертание. Впрочем,
это восприятие было достаточно сложным и противоречивым.
В период диктатуры Нго Динь Зьема (находился у власти с 1954
по 1963 г.) в Южном Вьетнаме появлялись лишь редкие статьи о
Толстом. К великому писателю обращались и для того, чтобы
осмыслить происходившие события. Одновременно в своих целях
стремились использовать произведения Толстого литераторы и
публицисты, состоявшие на жаловании в сайгонском управлении
психологической войны, которые были не прочь показать себя
эрудитами и высококультурными людьми.
Один из них, Во Фиен, в 1963 г., когда в Южном Вьетнаме раз¬
вертывалась освободительная борьба, потребовавшая немалых
жертв, опубликовал под псевдонимом Чанг Тхиен, статью “Одна
из толстовских тем — смерть”. Действительно, Толстой, по словам
М.Горького, «с величайшим напряжением всех сил духа своего,
одиноко всматривается в “самое главное” — в смерть» (4, 70). Но
Во Фиен, далекий от высокой философии, стремится внушить чи¬
тателю одно— страх. Его восприятие смерти, чтобы быть понят¬
157
ным вьетнамскому читателю, носит отпечаток буддийского мисти¬
цизма. Отсюда абстрактный подход к герою повести “Смерть
Ивана Ильича”: “Толстой обращает зоркий и мудрый взгляд на
эту жизнь и смерть, медленно излагает каждую подробность. И от
такой обыкновенной истории веет беспредельным мистическим
ужасом” (59, с. 71). В том же 1963 г. в Сайгоне был опубликован
вьетнамский перевод “Смерти Ивана Ильича”. Вспомним, что этот
перевод и статья Во Фиена появились на фоне живых факелов —
самосожжений буддийских монахов, обливавшихся бензином и
сжигавших себя в знак протеста против диктатуры Нго Динь Зье-
ма.
На юге Вьетнама продолжалось, хотя и вяло, традиционное
увлечение толстовством. Филолог Нгуен Хиен Ле в 1959 г. в статье
“Лев Толстой как святой” говорит о том, что в XX в. было два свя¬
тых — Ганди и Толстой, он сопоставляет их взгляды, сосредотачи¬
ваясь при этом на личности Толстого и видя в нем пророка новой
веры. Вместе с тем Нгуен Хиен Ле, писавший свою статью в период
разгула диктатуры Нго Динь Зьема, недвусмысленно намекал на
тогдашнюю ситуацию в Южном Вьетнаме, отзываясь одобритель¬
но о Толстом- обличителе: “Его ненавидели за призывы к свободе
вероисповедания, свободе слова. Несмотря на цензурные запреты,
его романы, его обращения получали повсеместное распростране¬
ние, переводились на все языки” (41, с. 28). Нгуен Хиен Ле привле¬
кают “Крейцерова соната” и “Воскресение”, поскольку для него
был важен их открыто обличительный пафос. Он замечает о
“Воскресении” с ноткой сожаления: «Писатель обнажает постыд¬
ную фальшь дворянского общества, но делает это умиротворенно,
будто буддийский монах, а не с той долей яда, как в “Крейцеровой
сонате”» (41, с. 31). При всей субъективности такого образа (к тому
же Нгуен Хиен Ле был знаком лишь с французскими переводами)
следует признать, что эмоциональный накал в “Воскресении”, пе¬
редаваемый стилистической тональностью повествования, иной,
чем в “Крейцеровой сонате”, где Толстой “с исключительной ост¬
ротой ставит вопросы любви и брака” (7, с. 30). Часто в
“Воскресении” внешне спокойный тон намеренно контрастирует с
внутренней глубиной обличения, вместе с тем, как известно,
“идеалы духовной кротости и смирения, всеобщей любви и проще¬
ния нашли выражение и в этом романе” (17, с. 30). Суждения Нгуен
Хиен Ле о произведениях Толстого не развернуты, они стеснены
рамками статьи, недостает аргументации.
Во второй половине 60-х и в начале 70-х годов в Сайгоне пере¬
водятся и издаются романы, повести, народные рассказы Толстого.
Необходимость таких переводов Нгуен Хиен Ле мотивировал тем,
158
что “обучение теперь ведется на вьетнамском языке, и немногие из
молодого поколения владеют французским” (42, с. 19). В город¬
ской библиотеке г. Хошимина, например, хранятся французские
издания “Войны и мира” 1945, 1947, 1963 гг., “Анны Карени¬
ной” — с 1938 г., а также других произведений Толстого на фран¬
цузском: было время, когда эти переводы читали многие, особенно
учащиеся. Но с 60-х гг. французский язык все больше вытесняется
английским.
Такое издательское предприятие, как публикация перевода
“Войны и мира”, потребовало немало сил и времени, не говоря уже
о финансовой стороне вопроса. «Буддийский монах Ты Ман, ве¬
дающий издательством “Лист дерева Бодхи”, — писал литературо¬
вед Чан Фонг Зао, — вынужден был занимать деньги у множества
людей, чтобы собрать средства для печатания “Войны и мира”.
Издательству под большие проценты пришлось собрать свыше по¬
лумиллиона донгов» (55, с. 79). Любопытно, что изданием перево¬
да “Войны и мира” Толстого занимались буддисты, видимо, памя¬
туя об интересе писателя к буддизму и Будде, находя нечто созвуч¬
ное себе в некоторых его взглядах. Колоритная фигура буддийско¬
го монаха, верхом на мотоцикле разъезжавшего по Сайгону, чтобы
собрать деньги на публикацию толстовского романа-эпопеи, до¬
стойна памяти и признательности последующих поколений.
Как и все произведения русской классики, в Сайгоне Толстой
переводился с языков-посредников,— главным образом, с фран¬
цузского. Нередко перед глазами переводчика находились
несколько французских переводов, а в иных случаях — еще и вьет¬
намский перевод, изданный в Ханое, вне сомнения, в огромной ме¬
ре облегчавший работу — иначе сайгонскому переводчику “Войны
и мира” вряд ли удалось бы управиться с делом за полтора года.
Нгуен Хиен Ле вспоминал: «В 1961 или 1962 году один мой прия¬
тель, живший во Франции, сообщил, что ханойское издательство
“Культура” выпустило перевод “Войны и мира”» (42, с. 18). В кон¬
це 1966 г. переводчику удалось обзавестись ханойским изданием и
он приступил к делу. “Работа была несколько утомительной, по¬
тому что приходилось сверяться с четырьмя переводами”, — жало¬
вался Нгуен Хиен Ле (42, с. 19).
По поводу выхода “Войны и мира” в свет в 1969 г. в Сайгоне6
Чан Фонг Зао писал: “Лев Толстой — великий писатель. Отрицать
это не может никто. Его произведения переведены на многие язы¬
ки: по ним сняты кинофильмы, они получили широкое распро¬
странение во всех пяти частях света, он стал великим не только для
своего народа, но и для всего человечества” (55, с. 79). Для Чан
Фонг Зао существенными остаются идеи толстовства: “Среди нас,
159
людей Востока, влияние искусства Толстого, его идеи всеобщей
любви и непротивления издавна получили широкое распростране¬
ние” (55, с.80).
Роман “Война и мир” представлялся его сайгонскому перевод¬
чику Нгуен Хиен Ле “великой панорамой русского общества
прошлого века, прежде всего общества дворянского во главе с
блестящим двором, тщательно выписанным художником, общест¬
ва, закатывающего приемы, балы, на которых развлекаются мат¬
роны и барышни в платьях, оголяющих плечи, с блестящими бри¬
льянтами на шее и на груди, изысканные офицеры” (40, с. 80). Пе¬
реводчик не останавливает внимания на том, что у Толстого ари¬
стократический свет хотя и изображается пластично, но в этом
изображении содержится его резкая критика, внутреннее неприя¬
тие, отрицание.
В то же время Нгуен Хиен Ле не упускает из виду противоречий
самого Толстого, утверждая, что «он меняется мгновенно... в этом
старце как бы целых десять человек, противоречащих друг другу»
(43, с. 55). Он упрекал Толстого за то, что “верил он в Бога, но об¬
личал религию” (43, с. 55). Надо сказать, что Толстой, показывая
фальшь казенной, официальной церкви, проповедовал свою
“очищенную” веру. Обозревая панораму русской жизни, изобра¬
женную в романе, Нгуен Хиен Ле упоминает о дворянах, живущих
“в огромных усадьбах среди домочадцев и крепостных”, об
“окутанных туманом полях сражений, на которых громоздятся го¬
ры трупов, лазаретах, залитых кровью и издающих зловоние”,
“казнях, московском пожаре, тюрьмах, военных постах” (40, с. 80).
Толстовское понимание законов истории Нгуен Хиен Ле трактует
в религиозно-мистическом жанре: «Через славу и позор, радости и
печали, любовь и ненависть, трудности, утраты, предательство и
верность, через тернии жизни вырисовываются неизменные законы
Творца, законы, управляющие человечеством, с которыми оно не в
силах совладать» (40, с. 80).
Реалистическое искусство Толстого находит у Нгуен Хиен Ле
высокую оценку, он анализирует приемы, используемые Толстым
при обрисовке образов, например, прием косвенной характеристи¬
ки — через восприятие других персонажей, наблюдения над психо¬
логической эволюцией, параллелизм (князь Андрей и Пьер) и про¬
тивопоставление персонажей. Отмечает Нгуен Хиен Ле и гениаль¬
ную толстовскую лепку образов, в силу которой литературные
персонажи воспринимаются как живые: «Поистине удивительно и
верно: когда мы закрываем книгу, то испытываем чувство, что ее
выдуманные персонажи, действовавшие на противоположном
конце земли полтора века назад, ближе нам, чем люди, живущие
вокруг нас» (40, с. 88).
160
Вместе с тем Нгуен Хиен Ле обнаруживает непонимание тол¬
стовского замысла в обрисовке такого центрального персонажа,
как Кутузов. По справедливому замечанию М.Б.Храпченко,
«верный своему творческому принципу устранения всякой парад¬
ности в изображении исторических лиц, Толстой рисует и физи¬
ческую немощь Кутузова, и его житейские слабости, но одновре¬
менно с тем показывает большую внутреннюю силу героя» (17,
с. 109). Сайгонский переводчик удивляется и иронизирует над тем,
что Толстой, признавая мудрость и заслуги победителя Наполеона,
«нарисовал его внешне отнюдь не привлекательный портрет: толс-
тый-претолстый, с трудом при посторонней помощи слезающий с
коня, дремлющий на военных советах,— таков главнокомандую¬
щий русскими войсками!» (40, с. 97).
Впрочем, не следует быть слишком строгим к сайгонскому пе¬
реводчику: ведь исторический Кутузов, гениальный полководец,
заметно отличался от толстовского образа. Но вряд ли справедлив
высказанный Нгуен Хиен Ле упрек, слишком упрощающий автор¬
ские позиции и мировоззрение творца “Войны и мира”: «Потому
абсолютно все у русских изображено в розовом свете, а у францу¬
зов — только черной краской» (40, с. 98). Нравственная оценка
Наполеона, его окружения, морального духа армии завоевателей у
Толстого, действительно, весьма определенна, но, как известно, ве¬
ликий русский писатель перестал бы быть таковым, если бы и на
самом деле в романе “все у русских” было бы “изображено в розо¬
вом свете”. Столь дорогая русскому писателю “мысль народная”,
которая “положена Толстым в основу характеристики и оценки ге¬
роев произведения, в основу оценки исторических событий и исто¬
рических деятелей” (7, с. 344), не осознавалась сайгонским филоло¬
гом Нгуен Хиен Ле.
Тем не менее он подчеркивает, что “Война и мир” не утратила и
по сей день своей актуальности: «Со времени создания романа ми¬
нуло сто лет, но и теперь, читая “Войну и мир”, не только моло¬
дежь, но и старики льют слезы и смеются, проникаются еще боль¬
шей любовью к жизни, глубже ее понимают» (40, с. 106). Говоря о
популярности романа в годы второй мировой войны, значении
романа в период вьетнамской войны, Нгуен Хиен Ле определенно
высказывал свою позицию, благодаря которой сближаются собы¬
тия Отечественной войны 1812 г. и трагедия Вьетнама второй по¬
ловины XX в.: «Пока мы в течение полутора лет работали над пе¬
реводом, в нашем сознании образы разрушений в Сайгоне, Хюэ,
Ханое, бесконечные толпы беженцев, грабежи, бунты на земле
Вьетнама сливались с образами Москвы, Смоленска, Калужской
дороги, Мытищ полуторавековой давности» (40, с. 106). Почти од¬
161
новременно с переводом Нгуен Хиен Ле в 1969 г. вышел другой пе¬
ревод “Войны и мира”.
Год спустя, в том же Сайгоне появилось переиздание перевода
“Анны Карениной”, выполненного By Нгаук Фаном. В издательс¬
ком предисловии подчеркивалось: «Наряду с “Войной и миром”
“Анна Каренина” является замечательным психологическим рома¬
ном, в котором воссоздана гигантская картина русского общества
в переходный период истории России, и через все его страницы
проходят искания души, стремящейся найти правду жизни» (60,
с. 26). В предисловии подчеркивается критическое начало, свой¬
ственное толстовскому роману, и дается сравнение его с критикой
буржуазного общества во французской литературе XIX в. у Баль¬
зака, Флобера, Золя: «Можно утверждать, что Толстой решитель¬
но отличается от писателей, описывающих “человеческую коме¬
дию”, так как субъективный взгляд в его романе играет важную
роль, вследствие чего толстовское творение оказывается более
жизненным и больше трогает нас» (60, с. 19). Здесь имеется в виду
лирическая стихия, неотъемлемая от реалистического изображения
жизни, которая разлита в произведениях Толстого.
В 1973 г. в Сайгоне был опубликован перевод “Воскресения”, в
предисловии к которому, не лишенном искажений фактов, подчер¬
кивались в рекламном стиле противоречия Толстого:
«’’Воскресение” — свидетельство возрождения гения Толстого,
этого тайфуна и этого гениального писателя, этого упрямого, как
ребенок, старца, этого революционера и второго российского им¬
ператора, этой бочки с порохом и апостола непротивления злу на¬
силием» (50, с. XV). Но сайгонский автор Фу Са, делая акцент на
различных сложных моментах биографии Толстого, по существу и
не пытался раскрыть истоки его противоречий. Это оказалось во¬
обще вне поля зрения сайгонских авторов.
3
Только после установления мира в 1954 г. в Демократической
Республике Вьетнам (ДРВ), на севере страны, появились условия
для систематического знакомства с русской классической литера¬
турой. И появилась настоятельная потребность в освоении создан¬
ных ею художественных ценностей, опыта русских писателей в
осмыслении жизни, исторических перспектив своего народа, всего
человечества. Было символично, что Нгуен Динь Тхи прочитал
“Войну и мир” на переходе от войны к миру: ему довелось побы¬
вать в 1954 г. в Ханое, еще оккупированном французским экспеди¬
ционным корпусом: проходя по улице, он увидел, что продается
162
французский перевод романа, и купил его. «Потом я вернулся в
джунгли, — рассказывал мне Нгуен Динь Тхи, — и читал “Войну и
мир” в хижине над журчащим ручьем. Впечатление было огромное.
В толстовском романе диалектика души слита с философией и
движением истории, в этом сплаве выкристаллизовываются и мно¬
гие главнейшие проблемы нашего века».
В мирных условиях в ДРВ началась большая работа по освое¬
нию национального культурного наследия, которое при господстве
колонизаторов находилось в загоне, что определялось колониаль¬
ной политикой культурной ассимиляции Вьетнама. Известно, на¬
пример, что при колониальном режиме вьетнамских школьников
заставляли задалбливать фразу: “Наши предки были галлы”.
Только в конце 50-х — начале 60-х гг. появляются первые фунда¬
ментальные антологии вьетнамской литературы и фольклора, на¬
учные истории вьетнамской литературы.
• В этом общем русле шел и процесс ознакомления с русской
классикой. Известный писатель Нгуен Туан (1910-1987) говорил в
1960 г.: «Если мы сравним русскую литературу с высокими горны¬
ми вершинами, поросшими лесом, то высочайшими вершинами
будут классики XIX века. И сегодня, когда мы издалека вгляды¬
ваемся в них, то испытываем беспредельное уважение к ним и лю¬
бовь» (45, с. 73).
Постепенно развертывается большая работа по изучению, рас¬
пространению и переводу русской классики, формируется вьетнам¬
ская русистика, ряды которой все больше пополняются выпускни¬
ками российских вузов, а также кандидатами и докторами наук,
защитившими диссертации в российских университетах и институ¬
тах. В конце 50-х — начале 60-х годов все это только началось.
Был опубликован пятитомный курс лекций по истории русской
литературы Хоанг Суанг Ни; один из томов, вышедший в 1962 г.,
он посвятил Л.Толстому и А.Чехову (30). Хоанг Суан Ни, можно
сказать, впервые на вьетнамском языке выпустил небольшую мо¬
нографию о Толстом с довольно подробным систематическим из¬
ложением жизненного и творческого пути писателя (30, с. 5-184).
Впоследствии появились и другие вузовские курсы истории рус¬
ской литературы XIX в. (39).
Хоанг Суан Ни после краткого рассмотрения “Детства”,
“Отрочества” и “Юности”, “Севастопольских рассказов”, “Утра
помещика” и “Казаков” сосредотачивается на трех толстовских
романах, при этом в центре монографии оказывается эпопея
“Война и мир”, анализу которой отведена большая часть текста
(с. 47-145).
163
У писателей и у ученых Северного Вьетнама, в отличие от сай-
гонских переводчиков и филологов, особенно было обострено вос¬
приятие творчества Толстого в его тесной связи с освободитель¬
ным движением. Антиколониальная борьба Вьетнама вызвала
подъем патриотических чувств, благодаря которым очень близким
и понятным для вьетнамского читателя стал основной пафос
“Войны и мира”. Исходя из исконного миролюбия вьетнамцев —
земледельческого народа, Нгуен Туан утверждал, говоря о “Войне
и мире”, что “еще не было такого пространного, такого захваты¬
вающего, такого великого антивоенного обвинительного акта”
(45, с. 80). Одновременно литературовед Нгуен Хай Ха писал о ро¬
мане: “Толстой нарисовал войну в истинном ее обличьи” (36, с. 58-
59). Антивоенный, антимилитаристский дух толстовского романа-
эпопеи был подхвачен вьетнамскими литераторами и учеными.
Одновременно “Война и мир” была интересна для вьетнамского
читателя еще с одной точки зрения: это была эпопея о трудном,
тяжком, но все же в конце концов победном противостоянии рус¬
ского народа нашествию армии наполеоновской Франции. Уже в
1922 г. в первом своем очерке “Париж” Хо Ши Мин давал резко
негативную оценку Наполеону как беспощадному завоевателю. А
в 1954 г. разгромом французского экспедиционного корпуса за¬
кончилась антиколониальная война Сопротивления вьетнамского
народа, в результате которой независимость и единство Вьетнама
получили, согласно Женевским соглашениям, международное при¬
знание. Вьетнамцы, как и русские после 1812 г., чувствовали себя
победителями французов, “Война и мир” становились еще более
притягательной.
Хоанг Суан Ни подчеркивал, что это — «первый в мире реали¬
стический роман-эпопея, воспевающий русский народ, его патрио¬
тизм и героизм, его необоримую силу и таланты, непобедимую
мощь, произведение, признанное одной из высочайших вершин
мировой литературы» (30, с. 145). “Мысль народная” рассматри¬
вается вьетнамским исследователем как главнейшая. Немалый ин¬
терес проявляет он к изображению исторических лиц — Кутузова,
в котором видит “подлинного полководца народной войны”, че¬
ловека, “ненавидящего все показное, фальшивое” (30, с. 132), а
также — Наполеона, противостоящего Кутузову. Образ Наполео¬
на представляется Хоанг Суан Ни важным для вьетнамских писа¬
телей как “многогранный, полнокровный, реалистический” (30,
с. 138) и с точки зрения изучения опыта не однолинейного, а объ¬
емного изображения “врагов отчизны” (30, с. 138).
Коренные преобразования, проводившиеся тогда во Вьетнаме,
особенно земельная реформа, обостряли внимание исследователя к
164
социальным проблемам и противоречиям. Такой подход сохранял¬
ся и в дальнейшем. Вьетнамский русист Нгуен Ким Динь подчер¬
кивал в 1978 г., что Толстой «не похож на барина, снисходящего до
голодного и несчастного мужика. Нет! Это были искренние уваже¬
ние и любовь, выстраданная эстетическая позиция» (44, с. 118).
Хоанг Суан Ни в главе о “Войне и мире” выделяет раздел
«Крестьянский вопрос в “Войне и мире” и противоречия в миро¬
воззрении Толстого», в котором останавливается на остроте кре¬
стьянской проблемы в России 60-х годов прошлого века, анализи¬
рует эпизод усмирения взбунтовавшихся крестьян Николаем Рос¬
товым в Богучарове и особенно детально рассматривает образ
Платона Каратаева, видит в нем “равнодушие к грандиозным со¬
бытиям, сотрясающим родную землю”, слепое подчинение судьбе,
рабство, пассивность. «Эти партиархально-консервативные черты
крестьян явились одной из причин, мешавших демократическому,
освободительному движению в России» (30, с. 144).
В начале 60-х годов XX в., когда во вьетнамской литературе
формируется жанр романа-дилогии и трилогии, призванного отра¬
зить масштабные изменения, происходящие в жизни общества и
человека в связи с историческими переменами, очень показательно
внимание к толстовским романам.
Одновременно обращение к толстовскому роману-эпопее было
обусловлено вниманием к проблеме художественного метода (31),
а также заботой о повышении художественного уровня современ¬
ной вьетнамской литературы. «У нас в литературных кругах мно¬
гие любят рассуждать о качестве произведения и употреблять при
этом слово “вершина”», — писал в 1960 г. Нгуен Туан (45, с. 79). И
добавлял: “В связи с этим я хотел бы немного рассказать об одной
вершине, возвышающейся среди пятицветных облаков на карте
мировой литературы” (45, с. 79). Поскольку в то время роль худо¬
жественного вымысла часто принижалась в пользу бескрылого
описательства, Нгуен Туан подчеркивал: «’’Война и мир” — боль¬
шой роман, созданный при опоре на реальную историческую дей¬
ствительность. Опора-то опорой, но у Толстого было еще и вооб¬
ражение, работавшее с предельным напряжением, что нужно каж¬
дому писателю, особенно романисту и особенно, если этот рома¬
нист— Толстой. Для гения Толстого историческая реальность не¬
обходима, но история лишь взлетная площадка для гигантской ра¬
боты воображения писателя» (45, с. 81).
В 1960 г. в Ханое в одиннадцатом журнале “Ваннге” публикует¬
ся отрывок из “Войны и мира” (“Наполеон перед Москвой”), а в
1961-1962 гг. — полный перевод романа. В это время на вьетнам¬
ском языке выходит проза Пушкина, “Герой нашего времени”
165
Лермонтова. Переводчик прозы Пушкина Као Суан Хао, удо¬
стоенный в 1986 г. премии Литературы (в то время высшей литера¬
турной премии во Вьетнаме), вместе с Хоанг Тхиеу Шоном, Ни
Тханем и Чыонг Суеном осуществили перевод на вьетнамский
язык романа-эпопеи Толстого. Перевод, которым впоследствии
воспользуется Нгуен Хиен Ле, выполнялся с русского и был сверен
с французским, английским и китайским изданиями. Предвидя
трудности, которые представляют для вьетнамского читателя рус¬
ские имена собственные, да еще предшествуемые княжескими,
графскими и другими титулами, переводчики составили “Список
имен и фамилий основных героев”, которому предпослано разъяс¬
нение: “Для удобства читателей мы перечислили основных героев в
нижеследующей таблице, сгруппировав их по семьям” (23, с. 39).
В предисловии к вьетнамскому переводу романа два положи¬
тельных героя — Пьер и князь Андрей, “в создание которых Толс¬
той вложил много души” (34, с. 27), — оцениваются прежде всего с
точки зрения их отношения к народу: «Оба они обладают духов¬
ной жизненной мощью, совестью, они ищут смысла жизни и это
приводит их к сближению с народом» (34, с. 27). Немалое внимание
уделяется толстовскому противопоставлению образов Кутузова и
Наполеона, “лелеющего безумную мечту установить свое мировое
господство” (34, с. 24); в глазах Толстого ничтожен Наполеон, ко¬
торый рассматривает солдат только как средство для достижения
своих личных целей (“они обязаны кидаться в смертельный огонь
по одному мановению его руки” (34, с. 24), он лишь “воображает
себя творцом истории” (34, с. 24). В предисловии подчеркивается,
что Кутузов “прост, близок к народу, умеет ценить людей” (34,
с. 24). Авторы предисловия, отмечая у Толстого фаталистический
взгляд на историю, вследствие чего писатель невольно принижает
роль Кутузова в событиях Отечественной войны, однако справед¬
ливо подчеркивают: “Величие этого полководца состоит в том, что
цель, которую он перед собой ставил, совпадала с народными чая¬
ниями, сила его в том, что он воплощал в себе мысли, чувства и
волю народа” (34, с. 25).
Характерно, что в долгие годы военных испытаний, выпавших
на долю Вьетнама во второй половине XX века, вьетнамскую мо¬
лодежь интересовал в “Войне и мире” не столько “мир”, сколько
“война”. Предпочтение отдавалось не сугубо “штатскому” Пьеру
Безухову, а благородному интеллектуалу в военном мундире —
Андрею Болконскому. В наиболее эмоциональных — стихотвор¬
ных — откликах на толстовскую эпопею («Я увидел: слова Толсто¬
го горели багровым светом во тьме джунглей»; 24) например, в
«Лирическом стихотворении о “Войне и мире”» (1978) известного
166
поэта Бе Киен Куока (род. в 1949 г.), выкристаллизовывались мыс¬
ли и настроения, свойственные массовому читателю:
Скажу тебе, милая: «В юности я
Читал Толстого на школьном дворе
средь рдеющих деревьев
И воображал себя [князем] Андреем,
падающим на траву
Под синим небом Аустерлица». (24)
Как бы полемизируя в Бе Киен Куоком и дополняя его, иссле¬
дователь русской литературы Чан Винь Фук писал: «При Аустер¬
лице Андрей Болконский был готов пожертвовать всем самым до¬
рогим — близкими и собственной жизнью — ради своего “личного
Тулона”. Но в Бородинском сражении его цели стали уже совсем
иными: теперь, напротив, во имя самого дорогого, во имя близких,
во имя народа и родины он готов был к самопожертвованию» (58,
с. 129).
Героическое начало, все, связанное с народной войной, особен¬
но увлекло вьетнамских читателей и литераторов в “Войне и ми¬
ре”. И это легко объяснимо. Литературовед и переводчик Ле Шон
писал в 1968 г., в разгар освободительной войны: “В плане компо¬
зиции романа Кутузов, капитан Тушин, партизан Тихон — всего
лишь второстепенные персонажи. Но благодаря их страстному
патриотизму, героическим поступкам, привлекательной простоте
они стоят выше центральных героев аристократов и трогают их
своим примером, а тем самым, с точки зрения идейной доминанты
романа, становятся главными персонажами” (33, с. 91). При замет¬
ной субъективности приведенного суждения в нем четко отрази¬
лись особенности восприятия ряда героев “Войны и мира” в суро¬
вые военные годы Вьетнама.
Известный поэт Хоанг Чунг Тхонг не преувеличивал, когда пи¬
сал, что во время войны произведения Толстого “читали на боевых
позициях, в разрушенных поселках, деревнях, городах. Бойцы, со¬
вершавшие марш по Тропе Хо Ши Мина7, несли с собой переводы
“Войны и мира”, “Воскресения”, “Анны Карениной”, это были из¬
мятые книги, потому, что их передавали из рук в руки на военных
дорогах” (29, с. 104). В стихотворении By Ты Чанга “В тот год”
(1978) поэт возвращается к событиям 1968 г., когда “тем летом ог¬
нем горели поля сражений”, и рассказывает об атмосфере, в кото¬
рой воспринимался толстовский роман-эпопея:
167
Молодой солдат открыл свой ранец.
Среди выцветшей одежды,
мешочков с рисом, медикаментов
Лежала “Война и мир”.
Это были зачитанные книги со смятыми
углами.
Он хотел почитать вслух своим товарищам,
Но тускнела луна, спрятавшаяся за облаками.
Тогда он стал рассказывать о русских воинах,
о русских девушках,
О которых недавно вычитал в книге. (63)
В период войны во вьетнамской литературе сформировалась
“героическая эстетика”, нацеленная на отображение героического
характера (26). С позиций “героической эстетики” вьетнамский ли¬
тературовед Чан Винь Фук рассматривает и проблему героическо¬
го у Толстого (статья “Лев Толстой о народном героизме”, 1978).
«Вершина художественного изображения массового народного ге¬
роизма достигается писателем только в “Войне и мире”, — утверж¬
дает исследователь. — Здесь он глубоко проник в источники геро¬
изма народных масс, приобретающего осознанный характер и со¬
храняющего вместе с тем разнообразный, богатый, живой индиви¬
дуальный облик» (18, с. 150). Анализируя проблему героического,
Чан Винь Фук особо останавливается на двух его аспектах —
изображении ратного труда, которое он справедливо рассматри¬
вает как “одно из высших достижений в художественном изобра¬
жении героических черт русского воина” (18, с. 151), и на аспекте
нравственном. «Мысль о том, что приобщение личности к всена¬
родной борьбе, к народному подвигу — основной путь становле¬
ния сознательного героизма, — получила развитие и обогащение в
романе “Война и мир”,— пишет Чан Винь Фук.— Здесь автор
убедительно показывает, что героическая эпоха 1812 года, приоб¬
щив многих передовых людей России к общенародной борьбе, ко¬
ренным образом изменила их духовный облик, по-новому опреде¬
лила их поведение» (18, с. 152).
Чан Винь Фук рассматривает нравственный аспект в “Войне и
мире” в свете его общественно-политического и исторического
значений. Причем в этой связи возникает вопрос об осмыслении
исторического опыта Вьетнама XX в. «Тема “дубины народной
войны” и героизма в романе Толстого “Война и мир”,— пишет
Чан Винь Фук,— имеет и глубокое историческое и современное
актуальное значение, она созвучна нынешним освободительным и
народным войнам, развертывающимся в новых исторических
условиях; вершиной этого движения является война, которую
168
вьетнамский народ вел в XX веке против агрессии... И, наоборот, с
этой вершины современной народной войны мы можем еще глубже
осознать значение и масштабы “грозы двенадцатого года” как в
истории, так и в романе Л.Толстого» (18, с. 124).
Вьетнамских исследователей привлекает проблема националь¬
ного у Толстого. Чан Чонг Данг Дан обнаруживает широкое по¬
нимание национального в литературе, для него национальное про¬
является не только в предмете изображения, но и в подходе к нему.
Более того, для вьетнамского исследователя неразрывны категория
национального и художественный гений. В статье “Лев Толстой —
великий писатель земли русской, чудесный человек всего челове¬
чества” (1978) он писал: «Можно сказать, что “Война и мир” —
произведение, в котором наиболее четко проявились националь¬
ный характер и художественный гений Льва Толстого. Они выяв¬
ляются в широте и отчетливости черт героической эпопеи, в мас¬
штабности изложения исторических событий, в изображении горя¬
чего патриотизма у положительных героев, в утверждении великой
роли народа, рассматриваемого как решающая сила истории. На¬
циональный характер и художественный гений проявляются также
в описании армии захватчиков, в обрисовке и критике представи¬
телей аристократических кругов, света, погрязших в эгоисти¬
ческой, роскошной, хорошо обеспеченной жизни и не думающих
об интересах нации, отечества» (56). Выражение национального
характера Чан Чонг Данг Дан усматривает и в философии романа,
и в сложнейшей его композиции, в особенностях изображения пси¬
хологии, портрета, пейзажа, в богатстве языка. Одновременно ин¬
терес вызывала и простота толстовского стиля, которая в свое
время так поразила Хо Ши Мина. Видный русист Нгуен Хай Ха
писал в связи с этим: «Простота в произведениях Толстого — ре¬
зультат настоящего творческого подвига» (38). А известный поэт
Те Хань говорил об особой поэтичности “Войны и мира” (51).
Таким образом, “Война и мир” вызвала во Вьетнаме суждения и
высказывания по острым актуальным вопросам жизни общества и
борьбы за само национальное существование, а также по актуаль¬
ным проблемам литературного развития.
Вслед за “Войной и миром” роман “Анна Каренина” завоевал
популярность читателя в Северном Вьетнаме. Причем сначала сре¬
ди писателей раздавались ригористические суждения о героине: “У
Анны хороший муж, но она вступает в связь с элегантным легко¬
мысленным молодым человеком и трагически кончает свою эгоис¬
тическую чувственную жизнь” (45, с. 77). Такой подход в какой-то
мере характерен для стран Востока (см. 19, с. 29-30), но в Северном
Вьетнаме он был быстро преодолен. Уже в том же 1960 г. Нгуен
169
Хай Ха обнаружил куда более широкий подход к роману: “За лич¬
ной трагедией Толстой видел глубокие социальные причины. Ог¬
ромная реалистическая ценность произведения состоит в том, что
писатель показывает фальшь и бесчестность света, который и был
причиной, толкнувшей Анну к роковому шагу” (36, с. 62). Хоанг
Суан Ни также пишет, что «общая тональность романа “Анна Ка¬
ренина”— тональность критическая, протестующая и трагиче¬
ская» (30, с. 154). Он считает, что центральные персонажи романа
несут в душе трагедию. “Это — трагедия эпохи, которая подготав¬
ливает в будущем огромные социально-политические сдвиги” (30,
с. 154).
В 1964 г. в Ханое вышел перевод “Анны Карениной”, выпол¬
ненный с французского Ни Ка, много сделавшим для пропаганды
русской литературы, и Зыонг Тыонгом. Ни Ка предпослал перево¬
ду развернутое содержательное предисловие, в котором весьма
подробно анализируется роман, актуальность которого для Вьет¬
нама того времени Ни Ка понимает, однако, прямолинейно, узко,
раскрывая его следующим образом: «Современные вьетнамские
читатели обращаются к жизни прошлых времен, изображенной в
“Анне Карениной” для того, чтобы понять вьетнамское общество
накануне Августовской революции...» (48, с. 82-83). Такая чересчур
прагматическая оценка была данью времени, она не соответствует
той картине нравственных исканий героев романа, например, об¬
щественных устремлений, духовных метаний Левина, которую
анализирует в своем предисловии сам Ни Ка.
Он сближал образ толстовской героини с пушкинской Татьяной
и утверждал, что после нее “Анна Каренина является в русской
классической литературе образом новой, передовой женщины,
стремящейся к личной свободе, к тому, чтобы избавиться от гнета
и позорных феодально-аристократических пут, связывающих ее”
(48, с. 7). В этом утверждении чувствуется увлеченность, которая
приводит к серьезному смещению акцентов. С такими суждениями
вступает в спор Лыу Лиен, он тоже рассматривает толстовскую ге¬
роиню в контексте русской литературы XIX в.: «Анна— аристо¬
кратка. Она не имеет той близости к трудовому люду и к деревне,
которая характерна для Татьяны Лариной из “Евгения Онегина”
Пушкина, она не руководствуется никакой прогрессивной идеей,
как Вера Павловна из “Что делать?” Чернышевского. Она тем бо¬
лее не “революционная демократка, не боец на фронте борьбы за
освобождение женщины”. У Анны решительный характер, она
способна на безоглядную любовь, она устремлена к счастью. Толь¬
ко и всего. Ее “бунт” — это нечто стихийное и случайное. Но ее
устремления, кроме своего узкого, индивидуального значения,
170
объективно имеют еще и общественный характер» (35, с. 112).
Именно поэтому, утверждает Лыу Лиен, ее смерть вызывает у чи¬
тателя боль и негодование.
Несомненно, что споры вокруг “Анны Карениной” связаны с
преодолением упрощенных взглядов на произведение. Вместе с тем
на суждения Ни Ка, по-видимому, в какой-то мере повлияли оцен¬
ки, которые давались вьетнамскими литературоведами произведе¬
ниям вьетнамской классики XIX в. В них часто с полным основа¬
нием видели мотивы высвобождения от пут феодальной морали.
Такое сближение имело свои причины. Недаром известный писа¬
тель Тю Ван (1922-1994) в беседе с автором этой статьи говорил,
что образ Анны Карениной вызывает у него ассоциацию с Кьеу,
героиней знаменитой поэмы Нгуен Зу [11, с. 47-95] “Стенания ис¬
терзанной души” (начало XIX в.): мечущаяся, страдающая,
жертвующая собой, любящая Кьеу пытается в отчаянии покончить
жизнь самоубийством, кинувшись в воды реки Тиендыонг... Веро¬
ятно, правильно будет искать истоки созвучия этих двух образов
вьетнамской и русской литератур в подлинном гуманизме, утверж¬
дении права на счастье, свободу, человеческое достоинство. Образ
Кьеу, ассоциации с поэмой Нгуен Зу возникали и в заключение
статьи Нгуен Туана о Толстом, написанной в 1960 г. Последние
строки поэмы, которые вьетнамский писатель приводит, по его
словам, как бы созданы для того, чтобы «сказать о корнях добра в
сердце Толстого. Да, Толстой велик своим талантом, к тому же его
“сердце еще в три раза ценнее таланта”» (45, с. 84).
“Воскресение” было опубликовано в Ханое в переводе с русско¬
го в военное время, в 1970-1971 гг., в двух книгах (переводчики
Фунг Уонг, Нгуен Нам, Нгок Ан, Мок Нгиа). Вероятно, и этих пе¬
реводчиков имел в виду Хоанг Чунг Тхонг, говоря, что произведе¬
ния Толстого переводились “под бомбами” (28, с. 104) — в услови¬
ях воздушной войны против Северного Вьетнама. Предисловие к
роману было написано самими переводчиками. Их суждения впол¬
не согласуются с тем, что писал о “Воскресении” Хоанг Суан Ни,
который считал, что в этом романе “Толстой решительно и после¬
довательно ниспровергает жизненные основы правящих классов
царской России” (30, с. 155). В предисловии подчеркивается:
«Каждый, кто читал “Воскресение”, признает высокий реалистиче¬
ский накал произведения. Своим пером мастера Толстой нанес со¬
крушительный удар по царскому строю, осветил главнейшие сто¬
роны жизни России конца XIX в. с точки зрения миллионов угне¬
тенного крестьянства» (47, с. 13). Авторы предисловия особо отме¬
чают, что Толстой с симпатией изобразил в своем романе револю¬
ционеров, видел в них “редкие добродетели, готовность пожертво¬
вать всем, даже жизнью, во имя народа» (47, с. 14).
171
В своей рецензии на роман «Читая “Воскресение” Л.Толстого»
(1971) Ле Шон анализирует и оценивает работу переводчиков.
«Если Толстой потратил десять лет на создание книги,— писал
он,— то переводчикам понадобилось столько же времени, чтобы
увидеть “Воскресение” изданным. Конечно, затраченное время еще
не гарантирует хорошего качества перевода. Поэтому мы учиты¬
ваем не только время, но и четыре рукописных варианта перевода,
много раз исправленных и тщательно сопоставленных с четырьмя
текстами на русском, французском, английском и китайском язы¬
ках (причем русский оригинал, естественно, взят за основу). Уже
это говорит о немалом труде и чувстве ответственности перевод¬
чиков. Пишущий эти строки встречался с ними, читал перевод в
рукописи, был свидетелем исключительно серьезной их работы,
особенно Фунг Уонга, несущего основную ответственность за пе¬
ревод» (32). Интересно указание Ле Шона на конкретные труд¬
ности, встретившиеся в работе переводчиков: ее осложняли встре¬
чающиеся в романе диалектизмы, профессиональные термины.
Сложным оказался для перевода вообще толстовский язык. “Уже
одна только задача — хорошенько понять и гладко передать по-
вьетнамски описание судебной процедуры и воспроизвести стиль
речи, употреблявшийся в суде и носивший на себе печать феодаль¬
ных времен,— оказалась отнюдь не из простых” (32). Традиции
перевода русской классики во Вьетнаме и сейчас еще закладывают¬
ся трудом и талантом переводчиков. Они здесь пользовались так¬
же, в частности, опытом своих китайских коллег, еще раньше мно¬
го переводивших Толстого (21).
В 1960 г. Нгуен Туан указывал, что романами Толстого не ис¬
черпывается его многогранное творчество. «Мы обычно судим о
Толстом по таким бессмертным произведениям, как “Война и
мир”, “Анна Каренина”,— вторил Нгуен Туану в 1984 г. литера¬
туровед и переводчик русской литературы Нгуен Хай Ха. — А
между тем Толстой не был только романистом. История русской
драматургии будет неполной без очень толстовских пьес “Темные
силы” (“Власть тьмы”.— Я.#.), “Живой труп”, история русской
эстетики обогатилась благодаря замечательным, острым работам
Толстого об искусстве» (37, с. 5). Нгуен Хай Ха стремится ликви¬
дировать в меру сил этот пробел и предлагает читателю свой пере¬
вод повестей Толстого, вышедших в Ханое в двух томах в 1984 г. В
них включены “Севастопольские рассказы”, “Утро помещика”,
“Смерть Ивана Ильича”, “Отец Сергий”, “После бала”, “Хаджи-
Мурат”. “В каждом из произведений Толстого мы узнаем его трез¬
вый, проницательный взгляд, страстную любовь к добру и надежду
на то, что люди станут лучше и обретут счастье. Великие художни¬
172
ки всегда переживают свою эпоху, так*и Л.Толстой остается в те¬
чение всего XX века верным спутником читателя”, — подчеркивает
Нгуен Хай Ха (37, с. 16). В 1992 г. была опубликована его моно¬
графия “Поэтика Толстого-романиста”; еще ранее, в 1986 г., вы¬
шла монография Нгуен Чыонг Литя о жизни Толстого в биогра¬
фической серии о знаменитых людях {шать зань нян).
Толстой и ныне остается советчиком вьетнамских писателей.
Романист Нгуен Мань Туан (род. в 1945 г.) рассказывал мне, что в
войну, будучи рабочим авторемонтной колонны, он возил с собой
по дорогам Вьетнама, которые постоянно находились под угрозой
бомбового удара, “Анну Каренину”. Не раз автору этой статьи до¬
водилось слышать от вьетнамских писателей — от того же Нгуен
Мань Туана, от Нгуен Куанг Шанга,— что, приступая к работе
над новой повестью или романом они перечитывают толстовские
романы. Свой “Монолог о войне и мире, обращенный к Льву
Толстому” (1978) старейший вьетнамский писатель Нгуен Туан не
случайно и не для красного словца начинает так: “Досточтимый
наставник мой и учитель” (10, с. 212). И он сумел точно выразить,
чем является поныне для вьетнамского читателя Толстой и русская
литература. Обращаясь к Льву Толстому, Нгуен Туан писал: “Нас
разделяет не только время, но и пространство! Сегодня я вновь
убеждаюсь, что они не властны над истинным талантом, над силой
справедливости, над искусством слова. И мои соотечественники,
живущие, как сказали бы в старину, на самом краю света, читают
Ваши книги не только по-вьетнамски, но — все чаще уже и по-
русски, ибо язык России, язык Человечности и Свободы, звучит се¬
годня в школьных классах и институтских аудиториях Вьетнама, а
великие творения русской культуры, культуры других наций и на¬
родностей Вашей страны стали неотъемлемой частью духовного
богатства моего народа” (10, с. 212). Этот тезис в целом остается в
силе и в нынешний новый период российско-вьетнамских отноше¬
ний, когда политический союз между двумя странами ушел в
прошлое, резко сократился культурный обмен между ними, значи¬
тельно уменьшилось число переводов и изданий русской классики
во Вьетнаме. Но во многом благодаря именно русской литературе
сохраняются духовные нити, связывающие два географически уда¬
ленных друг от друга народа, нити, которые уже не зависят от по¬
воротов внешнеполитического курса. Действительно, “бесстраш¬
ные искания истины” (1, с. 20) глубоко самоценны. Каждому суж¬
дено избирать свои дороги в жизни,— писал Нгуен Динь Тхи,— но
всегда главным останется совесть человеческая, и потому ценность
произведений Льва Толстого и величие его будут все более возрас¬
тать, все полниться, словно воды реки, несущиеся к морю» (9).
173
ПРИМЕЧАНИЯ
1. 21 ноября 1960 г. статья Хо Ши Мина была опубликована на вьетнамском
языке в газете “Нян зан”, а затем в журнале “Ваннге” (“Литература и
искусство”) (27). Между русским и вьетнамским текстами имеются в некоторых
случаях лингвостилистические расхождения, им даны разные заголовки,
причем в “Ваннге” статья озаглавлена “Я — маленький ученик великого
писателя Толстого”. Во врезке к вьетнамской журнальной публикации сказано,
что “ниже приводится текст оригинала” (27, с. 84).
2. В оригинале значится не “небольшая повесть”, как в русском переводе, а
“рассказ” (27, с. 85).
3. Как сообщает сам By Нгаук Фан, это было французское издание 1932 г. в двух
томах. На ханойском аукционе книги продавались пачками, “по десяти¬
двенадцати пыльных томов в каждой” (62). Хорошие книги французских
изданий были очень дороги. Интересно, с каким вниманием читал “Анну
Каренину” ее будущий переводчик: “Я запоем прочел оба тома за пять дней.
Но еще не понял всей сути романа. Я принялся перечитывать, размышляя над
каждой страницей: на это ушло еще десять дней” (62).
4. Нгуен Чай (1380-1442)— вьетнамский поэт и государственный деятель, автор
“Сборника стихов на родном языке”, основоположник поэзии на вьетнамском
языке. Нгуен Зу (1766-1820)— вьетнамский поэт-классик, автор знаменитой
поэмы “Стенания истерзанной души”.
5. Следует иметь в виду еще один путь знакомства населения Южного Вьетнама с
русской классикой и советской литературой — через передачи радио Ханоя.
6. Впоследствии этот перевод как обладающий художественными достоинствами
был переиздан в Ханое издательством “Художественная литература”.
7. Тропа Хо Ши Мина — стратегическая дорога, проходящая из северной части
Вьетнама в южную по горной цепи Чыонгшон.
8. Цитата из поэмы Нгуен Зу “Стенания истерзанной души”.
ЛИТЕРАТУРА
1. Абрамов Ф. Бесстрашные искания истины (22).
2. Астафьев В. Имя Толстого свято (22).
3. Бялик Б.А. Особое зеркало искусства. (Перечитывая статьи В.И.Ленина о
Л.Н.Толстом) (15).
4. Горький М. Очерки и воспоминания. М., 1983.
5. Друцэ И. “Холстомер” на Фонтанке” (22).
6. Западова Е.А. Лев Толстой в Бирме (22).
7. Ломунов К.Н. Лев Николаевич Толстой // История русской литературы XI-XX
веков. Краткий очерк. М., 1983.
8. Ломунов К. Жизнь Л.Толстого. М., 1981.
9. Нгуен Динь Тхи. Увидеть и понять // Литературная газета, 1978, 6 сентября.
10. Нгуен Туан. Монолог о войне и мире, обращенный к Льву Толстому //
“Иностранная литература”, 1979, № 3.
11. Никулин Н.И. Великий вьетнамский поэт Нгуен Зу. М., 1965.
12. Никулин Н.И. Вьетнамская литература. Краткий очерк. М., 1971.
13. Рехо К. Лев Толстой и проблемы современного японского романа (15).
14. Русская классика в странах Востока. М., 1982.
15. Толстой и наше время. М., 1978.
16. Хо Ши Мин. Память о нем //Литературная газета. 1960, 19 ноября.
17. Храпченко М.Б. Лев Толстой как художник // Храпченко М.Б. Собрание
сочинений. М., 1980. Т.2.
174
18. Чан Винь Фук. Лев Толстой о народном героизме (22).
19. Челышев Е.П. Лев Толстой и индийская литература (14).
20. Шифман А.И. Лев Толстой и Восток. Изд. 2-е. М, 1971.
21. Шнейдер М.Е. Русская классика в Китае. М., 1977.
22. Яснополянский сборник 1978. Тула, 1978.
23. Bang ten ho сас nhan vat chinh (Список имен и фамилий основных героев) // Топ
xtoi L.N. Chien tranh va hoa binh (Война и мир). Ha-noi, 1961. T. 1.
24. Be Kien Quoc. Bai tho tinh ve “Chien tranh va hoa binh” (Лирическое
стихотворение о “Войне и мире”) // Van nghe, 09.9.1978.
25. Dang Thai Mai. Anh sang tu phuong bac doi toi (Свет с севера) // Tap chi van hoc,
1967, № 11.
26. Ha Huy Giap. Hien thuc each mang va van hoa nghe thuat (Революционная
действительность и искусство). Ha-noi, 1970.
27. Но Chi Minh. Toi la nguoi hoc tro nho cua nha van vi dai Ton-xtoi (Я —
маленький ученик великого писателя Толстого) // Van nghe, I960, № 12.
28. Hoang Trung Thong. Lep Ton-xtoi va chung toi (Лев Толстой и мы) // Тар chi van
hoc, 1978, №6.
29. Hoang Trung Thong. Nhung ngay thu о Lien Xo (Осенние дни в Советском
Союзе). На Noi, 1983.
30. Hoang Xuan Nhi. Lich su van hoc Nga. The ky XIX, Ton-xtoi — Tse-khop
(История русской литературы. XIX век, Толстой — Чехов). Ha-noi, 1962.
31. Hong Chuong. Phuong phap sang tac trong van hoc nghe thuat (Творческие
методы в литературе и искусстве). Ha-noi, 1962.
32. Le Son. Doc “Song lai” cua L.Tol-xtoi (Читая “Воскресение” Л.Толстого) // Van
nghe 17.12.1971.
33. Le Son. Tim hieu truyen thong nhan vat anh hung cua van hoc Nga doi voi van hoc
xo-viet (Преемственность героических традиций русской классики в советской
литературе) // Тар chi van hoc, 1968, № 4.
34. Loi gioi thieu (Вводное слово) // Ton-xtoi L.N. Chien tranh va hoa binh (Война и
мир). Ha-noi, 1961. T. 1.
35. Luu Lien. Sue manh to cao cua tieu thuyet An-na Ka-re-ni-na (Обличительная сила
романа “Анна Каренина”)//Тар chi van hoc, 1978, №6.
36. Nguyen Hai Ha. Ky niem 50 nam ngay mat nha dai van hao Nga L.Ton-xtoi (K
пятидесятилетию кончины великого русского писателя Л.Толстого) // Nghien
cuu van hoc, 1960, № 11.
37. Nguyen Hai Ha. Loi gioi thieu (Вводное слово) // Ton-xtoi. Xevaxtopon. Truyen
chon loc (Севастопольские рассказы). Ha Noi, 1984. T. 1.
38. Nguyen Hai Ha. Ngon lua cua mot thien tai (Огонь гения) // Van nghe, 09.9.1978.
39. Nguyen Hai Ha va cac tac gia khac. Lich su van hoc Nga the ky XIX (История
русской литературы XIX века). На Noi, 1970.
40. Nguyen Hien Le. Chien tranh va hoa binh (Война и мир) // Tonstoi, Leon, Chien
tranh va hoa binh (Война и мир). Saigon, 1969.
41. Nguyen Hien Le. Leon Tonxtoi mot a -thanh (Лев Толстой как святой) // Bach
hoa, №48, 1959.
42. Nguyen Hien Le. Loi cam on nha xuat ban (Благодарность издательству) // Van,
№ 128, 1969.
43. Nguyen Hien Le. Tac gia (Автор) // Tolxtoi Leon. Chien tranh va hoa binh (Война
и мир). Saigon, 1969.
44. Nguyen Kim Dinh. Lep Ton-xtoi— mot bai hoc sau sac ve sue xuan sang tao cua
nguoi nghe si (Лев Толстой— замечательный урок творческого горения
писателя)// Тар chi van hoc, 1978. № 6.
45. Nguyen Tuan. Ton-xtoi (1828-1910) (Толстой) // Van nghe, 1960, № 11.
46. Nguyen Tuong Tam. Nguoi quay to (Пряха). Ha-noi, 1927.
175
47. Nguoi dich. Loi gioi thieu (Вводное слово) // Ton-xtoi L. Song lai (Воскресение).
HaNoi, 1970. T.I.
48. Nhi Ca. Loi gioi thieu (Введение) //Ton-xtoi. Anna Karenina. Ha Noi, 1978. T. I.
49. Phan Cu De. Tieu thuyet Viet Nam hien dai. (Современный вьетнамский роман).
T. 1-2. Hanoi, 1974-1975.
50. Phu Sa. Tonxtoi, Vung dat hoi sinh (“Воскресение”) // Tonxtoi, Leon. Vung dat hoi
sinh (Воскресение). Saigon, 1973.
51. Те Hanh. Bai tho Ion “Chien tranh va hoa binh” (Великая эпопея “Война и мир”)
//Van nghe, 09.9.1978.
52. Те Hanh. Long yeu Puskin cua Viet Nam (Любовь Вьетнама к Пушкину) // Van
nghe 13.8.1977.
53. Thanh Lang. Bang luoc do van hoc Viet Nam (Краткая история вьетнамской
литературы). Saigon, 1967. Т.2.
54. Tran Dan Tien. Nhung mau chuyen ve doi hoat dong cua Ho chu tich (Рассказы о
жизни и деятельности президента Хо Ши Мина). На Noi, 1969.
55. Tran Phong Giao. Vai cam nghi xuoi dong (Несколько мыслей для примечания) //
Van, № 128, 1969.
56. Tran Trong Dang Dan. Liep Ton-xtoi — dai van hao cua nuoc Nga, con nguoi ky
dieu cua nhan loai (Лев Толстой, великий писатель земли русской, чудесный
человек всего человечества) // Van nghe thanh pho Ho Chi Minh. 18.8.1978.
57. Tran Trong Dang Dan. Noc doc van hoc thuc dan moi My (Вред от литературы
неоколониализма). Thanh pho Ho Chi Minh, 1983.
58. Tran Vinh Phuc. Chu nghia anh hung trong “Chien tranh va hoa binh” (Героизм в
“Войне и мире”) //Тар chi van hoc, 1978, № 6.
59. Trang Thien. Mot de tai cua Tolstoi: Cai chet (Толстовская тема: смерть) // Bach
khoa, № 163, 1963.
60. Tua (Предисловие) // Tolstoi Leon. An na Kha-le ninh (Анна Каренина). Saigon,
1970.
61. Vu Cao. Tham que huong L.Ton-xtoi (Посещение родных мест Льва Толстого) //
Van nghe, 09.9.1978.
62. Vu Ngoc Phan. Nhung ngay dau tim doc Lep Ton-xtoi (В первую пору знакомства
со Л ьвом Толстым) // Van nghe, 09.9.1978.
63. Vu Tu Trang. Nam ay ... (В тот год...) // Van nghe, 09.9.1978.
64. Durand M. et Nguyen Tran Huan. Introduction к la litt6rature vietnamienne. Paris,
1969.
176
С. Д. Серебряный
ВОСПРИЯТИЕ ХУДОЖЕСТВЕННОГО ТВОРЧЕСТВА
ЛЬВА ТОЛСТОГО В ИНДИИ (ЮЖНОЙ АЗИИ1)
Тема, обозначенная в заглавии этой статьи, — огромна и мало
исследована. При ее разработке возникает множество различных
проблем: от источниковедческих (относящихся к области факто¬
графии), до методологических и даже общетеоретических. Вопро¬
сов гораздо больше, чем ответов, и на нынешнем этапе исследова¬
ний мы зачастую вынуждены ограничиваться именно постановкой
вопросов, намечая пути дальнейших изысканий.
Правда, тема “Лев Толстой и Индия” (как часть более широкой
темы “Лев Толстой и Восток”) уже давно стала предметом специ¬
альных работ. Первопроходцем в этом деле был сотрудник и био¬
граф Л.Н.Толстого П.И.Бирюков (1860-1931) (см. [4; 54; 55]), по
стопам которого шел Р.Роллан (см. [78, с. 214-231; 17, с. 328-342]).
Однако их обоих интересовало прежде всего восприятие в Индии
религиозных и социально-политических взглядов Л.Н.Толстого.
Эту же традицию продолжают и уже довольно многочисленные
книги, сочетающие в своих заглавиях имена Л.Н.Толстого и
М.К.Ганди (см., например [39, 56, 60, 65, 67, 70, 80]).
Собственно литературными аспектами темы “Восприятие Льва
Толстого в Индии” впервые занялся советский индолог А.П.Баран¬
ников (см. [За; 36]). Нашла отражение эта проблематика и в книге
(точнее в книгах) А.И.Шифмана “Лев Толстой и Восток” [35; 36;
46; 82]. В 1970-80-е гг. у нас появились публикации Е.П.Челышева
[30; 31; 32] (см. еще [29; 33]), а также статьи Н.Д.Гаврюшиной [5] и
1 Слово “Индия” после 1947 г. употребляется в двух различных смыслах: с
одной стороны, этим словом, как и прежде, нередко обозначают весь (или почти
весь) культурно-исторический ареал южно-азиатского субконтинента, а с другой
стороны — крупнейшее государство этого субконтинента, с 1950 г. официально
именуемое “Республика Индия”. В настоящее время на субконтиненте расположено
пять самостоятельных государств: Республика Индия, Пакистан, Бангладеш,
Непал и Бутан. В данной статье речь идет в основном о времени до 1947 г. При
переходе через этот рубеж, во избежание недоразумений, используются названия
“Республика Индия” и “Южная Азия”. Впрочем, Пакистан, Непал и Бутан
исключены из рассмотрения ввиду отсутствия соответствующей информации.
177
Е.Я.Калинниковой [8]. Некоторые статьи и книги, опубликованные
за последние десятилетия в Республике Индии [39; 44; 53; 71] и в
Бангладеш [41; 42], можно рассматривать и как свидетельства о
восприятии художественного творчества Льва Толстого в этих
странах, и как вклад в изучение истории этого восприятия. Но,
подчеркнем еще раз, изучение данной темы, по сути дела, находит¬
ся лишь в самой начальной стадии.2
Восприятие Толстого (как и любого иного явления культуры) в
любой стране (в том числе и в самой России) было и остается раз¬
личным в различных общественных группах — и, разумеется, в
различные периоды времени. Но в Индии (Южной Азии) диффе¬
ренциация восприятия особенно велика в силу огромного внут¬
реннего многообразия этого культурного региона.
Нелишне подчеркнуть, что Индия как историко-культурный ре¬
гион по своему многообразию сопоставима с таким, например, ре¬
гионом, как Европа (или, по крайней мере, Западная Европа). До
1947 г. слово “Индия” в политическом плане означало Индийскую
империю, созданную британцами к середине XIX в. из обломков
империи Великих Моголов. Британская Индийская империя со¬
стояла из провинций, непосредственно управлявшихся представи¬
телем короны (вице-королем), и примерно шести сотен “княжеств”
разной величины, находившихся как бы в вассальной зависимости
от британской короны. Лишь в середине нашего века (в 1947-1950
гг.) эта сложная система была преобразована в два государства:
Республику Индию и Пакистан. В 1971 г. от последнего отделилось
его восточное “крыло” — и возникло еще одно государство, Бан¬
гладеш.
Велико и языковое многообразие Южной Азии. Лингвисты на¬
считывают в этом регионе несколько сотен различных языков3.
Правда, языков крупных, т.е. таких, которыми пользуются боль¬
шие массы людей и/или которые обладают более или менее разви¬
тыми литературными традициями, гораздо меньше: всего двад¬
цать—тридцать. Так, конституция Республики Индии перечисляет
в специальной статье пятнадцать основных языков (в порядке ан¬
глийского алфавита, потому что эта конституция написана по-
английски): ассамский, бенгальский, гуджарати, хинди, каннада,
2 Ср., например, замечание Е.П.Челышева: “По сути дела, проблема
исследования влияния Толстого на индийскую литературу ни у нас, ни в Индии
еще по-настоящему не ставилась” [ЗО.с.Зб].
3 “В зависимости от критериев подсчета число языков в Индии колеблется от
400 до 700” [15, с. 19].
178
кашмири, малаялам, маратхи, ория, панджаби, санскрит, синдхи,
тамильский, телугу, урду. Литературная Академия Республики Ин¬
дии признает кроме того еще семь языков и литературы на них (в
скобках — годы признания): английский (1954), майтхили (1965),
догри (1969), манипури и раджастхани (1971), конкани и непали
(1975). В школьном образовании в Республике Индии используется
сейчас более пятидесяти языков [15, с. 20].
Языковая и “литературная” ситуация в Индии на протяжении
веков складывалась так, что одни языки имели географически
и/или социально более или менее ограниченную сферу употребле¬
ния, а другие приобретали более широкое, всеиндийское распро¬
странение и значение. Прежде всего такое всеиндийское значение
имел санскрит, который в Индии играл и играет роль, сходную с
ролью латыни в Европе. Санскрит — это классический язык инду¬
изма (и в меньшей степени — также джайнизма и буддизма). С
приходом мусульман всеиндийское значение приобрел (во втором
тысячелетии н.э.) персидский (фарси) — как язык администрации и
литературы. Наконец, с утверждением британской власти (в XIX
в.) подобную же функцию получил английский язык.
В нынешней Республике Индии санскрит все еще до некоторой
степени играет роль культурного интегратора, роль, так сказать,
языка-патриарха. Создаются и публикуются художественные про¬
изведения на санскрите, в том числе и переводные. Так, некоторые
произведения (рассказы) Льва Толстого были опубликованы в пе¬
реводах на санскрит.4 Персидский язык в Индии (Южной Азии) те¬
перь уже не столь живая реальность, но еще крупнейший индо¬
мусульманский поэт XX в. Мухаммад Икбал (1877-1938) создал
немало произведений на этом языке. И в одном из персоязычных
стихотворений Икбала (“Беседа ушедших”, сб. “Послание Восто¬
ка”, 1923) по-персидски говорит и Лев Толстой [16, с. 150]. Нако¬
нец, языком, на котором многие индийцы впервые прочитали о
Толстом и самого Толстого, был английский. По-английски пере¬
писывались с Толстым его индийские корреспонденты (в том числе
и М.К.Ганди). И в наши дни велика роль английского языка в
ознакомлении жителей Южной Азии с наследием Толстого. В
XX в. многие уроженцы субконтинента создавали и создают худо¬
жественную литературу на английском языке. И в этой литературе
нередко можно увидеть влияние Льва Толстого (см. ниже).
4 В Российской государственной библиотеке (“Ленинке”) есть книжечка
(изданная в г. Гунтуре в 1950-е гг.) — рассказ Толстого “Упустишь огонь — не
потушишь” в переводе на санскрит. В 1977 г. в г.Варанаси вышла книга на
санскрите “Семь рассказов Толстого”.
179
Понятие “индийская литература” в целом сопоставимо по
своему объему и сложности с понятием “европейская литература”.5
Используя это сравнение, можно сказать, что словесность на ин¬
дийских языках только в XIX-XX вв. вышла из “средневекового”
состояния. В эти века, под мощным воздействием Запада, культура
Южной Азии претерпела значительные изменения, которые можно
сравнить mutatis mutandis с теми изменениями, которые имели мес¬
то в России в результате петровских реформ и восприятия запад¬
ных влияний. Именно в XIX-XX вв. в Индии (как и в Росии в
XVIII-XIX вв.) произошло становление современной литературы
(иначе говоря, литературы в современном смысле этого слова).
В XIX в. в Индии (опять-таки как в России после петровских
реформ) произошло и разделение общества на “образованные”
слои, т.е. приобщенные в большей или меньшей степени к европей¬
скому образованию, и традиционные массы. Эта социально-
культурая разнородность, разноликость индийского (южно-
азиатского) общества предопределила и предопределяет разнооб¬
разие в восприятии Толстого в этом культурном регионе. Массо¬
вый читатель (или неграмотный слушатель — а таких здесь боль¬
шинство) способен воспринимать творчество Толстого лишь весь¬
ма выборочно, лишь в определенном “диапазоне”. Именно поэто¬
му, например, прежде всего и больше всего переводились на ин¬
дийские языки “народные рассказы” Толстого. Как великого евро¬
пейского писателя, автора “большой прозы” (“Войны и мира”,
“Анны Карениной”...) Толстого могла и может воспринимать в
Южной Азии в основном лишь европейски образованная элита,
хотя и для ее представителей, как мы увидим ниже, чтение этого
Толстого иногда оказывалось делом далеко не простым.
Процессы “европеизации” в России и Индии, в русской и ин¬
дийской литературах — и сравнимы, и весьма различны. Культур¬
ная дистанция между Индией (Южной Азией) и Европой (Западом)
была и остается гораздо большей, чем между Россией и ее соседями
по европейскому континенту. Поэтому Южной Азии и ее литера¬
туре было и остается, пожалуй, труднее, чем России, подключиться
к современному развитию, тон и темп которого в последние века
задавала европейская культура. Русская литература, усвоив в
XVIII в. западно-европейские идеи и формы, уже в XIX в. смогла
не только “достичь мировых стандартов”, но и выдвинуться в чис¬
ло ведущих европейских литератур. Русские писатели (прозаики!) —
Тургенев, Л.Н.Толстой, Достоевский — к концу XIX в. получили
широкую известность и повсеместное признание в странах евро¬
5 См. об этом подробнее в статье [22].
180
пейской культуры (см., например, [57]). Из новых индийских авто¬
ров сравнимую славу приобрел в начале XX в. Рабиндранат Тагор
— но прежде всего как поэт и в гораздо меньшей степени как про¬
заик. Новая индийская проза (возникшая лишь в XIX в.) еще не
смогла утвердить себя как достижение общечеловеческое; и в XX в.
она в основном пребывала еще, по выражению В.М.Жирмунского,
на “стадии самообслуживания” (см. [7, с. 33]), т.е. обслуживала за¬
просы лишь своего общества, своей культуры. Новые литературы
Южной Азии, насколько мы можем судить, пока еще не выдвинули
прозаиков, имена которых можно было бы поставить рядом с име¬
нами Льва Толстого или Достоевского, Фолкнера или Маркеса.
Причины этого — именно в особенностях, своеобразии индий¬
ской культуры. Возможно, одна из главных причин заключается в
том, что современые индийские (южно-азиатские) литературы
имеют довольно ограниченную социально-культурную базу в соб¬
ственных странах и вынуждены сосуществовать с многовековыми
пластами старинной словесности, служащей основной духовной
пищей для массы народа. Еще одна возможная причина — отсут¬
ствие развитых традиций прозы в добританский период. Суще¬
ственно и то, что современная культура Южной Азии, современная
жизнь в странах этого региона обладает огромной самобыт¬
ностью и поэтому литература, отражающая эту жизнь, не может не
оставаться во многом чужой, малопонятной для представителей
иных культур.
Прибегая к специальным литературоведческим терминам, мож¬
но сказать, что русская литература XIX — начала XX вв. (и твор¬
чество Л.Н.Толстого в частности) и новые индийские литературы
XIX-XX вв. представляют собой типологически (или, если угодно,
стадиально) во многом разные явления. И эта разница не могла не
сказаться в истории восприятия произведений Толстого в Индии.
Индийские читатели, даже приобщенные к европейскому образо¬
ванию, но воспитанные на своей (хоть и новой) литературе, не
могли не испытывать определенных трудностей при восприятии
многих произведений Толстого. А индийским писателям было го¬
раздо труднее усвоить “уроки Толстого” в области художественно¬
го творчества, чем, скажем, писателям европейским.
По-видимому, только в наши дни, на исходе XX века, индий¬
ские (южно-азиатские) литературы начинают выходить из “стадии
самообслуживания” на “общечеловеческие” рубежи. Поэтому и
читателям, и писателям в Южной Азии еще предстоит открывать
для себя многие страницы произведений Толстого.
181
История восприятия в Индии русской культуры и литературы в
целом — изучена еще очень мало. Написано уже несколько книг,
посвященных связям России и Индии ([12; 21; 24; 61] и др.), но в
этих книгах рассматривается главным образом восприятие Индии
в России, а вопрос о восприятии России в Индии затрагивается
лишь попутно. Едва ли не единственной в своем роде остается кни¬
га бенгальского автора (ныне покойного) Кешоба Чокроборти
“Индия — Россия: познание России бенгальцами (1757-1917)”
(Калькутта, 1976) [38]. Это обзор того, что было написано о России
в Бенгалии с конца XVIII в. по 1917 г.
Из книги К.Чокроборти явствует, что в целом даже бенгальская
интеллигенция XIX — начала XX вв. знала о России довольно ма¬
ло, хотя это и была едва ли не самая информированная обществен¬
ная группа среди индийцев. Вместе с тем уже с начала XIX в. образ
России занимал важное место в той картине мира, на которой бы¬
ла основана официальная идеология британской империи в Индии.
Россия была пугалом, которым британцы постоянно стращали и
индийцев, и самих себя. Россия рисовалась мощной агрессивной
державой, угрожающей Индии с севера, и индийцы должны были
благодарить судьбу за то, что британцы защищают их от русских.
Что касается внутреннего устройства России, то подчеркивался
царивший там самодержавный произвол и угнетенное положение
народа, в то время как просвещенная британская власть, установив
в Индии “закон и порядок”, вела индийцев по дороге прогресса. Во
второй половине XIX в. еще одним характерным компонентом
“образа России” стали “нигилисты”. Слово “нигилист” понима¬
лось как синоним слов “разрушитель” и “террорист”. Замкнутый
круг “угнетение — террор — угнетение” воспринимался как неотъ¬
емлемая черта России, как свидетельство ее нецивилизованности.
Позже, в XX в., еще одним пугалом стал “большевизм”, который
истолковывался как своего рода синтез самодержавного произвола
и нигилистического террора.
Сознание образованных индийцев во многом определялось
официальной идеологией британской империи — даже тогда (и,
может быть, особенно тогда), когда оно, это сознание, от офици¬
альной идеологии отталкивалось и пыталось ей противостоять.
Россия, вызывая двойственные чувства, привлекала к себе внима¬
ние и, за неимением конкретных знаний о ней, нередко становилась
чем-то вроде мифа. Одним из персонажей этого мифа со временем
стал и Лев Толстой.
Историю знакомства Индии с Толстым можно прослеживать по
различным источникам. Казалось бы, наиболее очевидный и есте¬
ственный источник — сочинения самого Толстого, переведенные и
182
опубликованные в Индии. Однако на самом деле из сведений о та¬
ких переводах и публикациях не сложится действительная картина
распространения книг Толстого среди индийских читателей.
Дело в том, что и прежде появления переводов из Толстого на
собственно индийские языки, и уже при наличии таких переводов
многие индийцы могли читать и читали произведения Толстого
(особенно наиболее крупные) в переводах на английский. Именно
по-английски читали Толстого наиболее известные его индийские
читатели (М.К.Ганди, Р.Тагор, Дж.Неру, Премчанд и др.). По-
видимому, значительная часть читающих индийцев (хотя точные
цифры узнать было бы трудно) и в наши дни читает Толстого по-
английски, причем в основном в изданиях, поступающих из-за ру¬
бежа. Поэтому история переводов произведений Толстого на ин¬
дийские языки — это лишь часть общей истории восприятия его
творчества в Индии (Южной Азии).
Знакомство с Толстым европейски образованных индийцев
могло состояться еще в 1860-е гг., когда появились первые перево¬
ды его произведений на английский язык (см.[28; 57]). К середине
1880-х гг. Толстой уже был широко известен в англоязычных стра¬
нах — ив эти годы его слава не могла не дойти до Индии. Так, уже
в 1889 г. Рабиндранат Тагор в письме к племяннице сообщал о
чтении им “Анны Карениной” (см. ниже).
Важным источником по истории восприятия Толстого в Индии
могут служить статьи, рецензии и книги, посвященные писателю и
его творчеству. Интересные сведения по Бенгалии конца XIX —
начала XX вв. приводит в своей книге К.Чокроборти [38, с. 177—
191]. Первые статьи о Толстом в бенгальских журналах появились
уже в 1890-х гг. Но и тогда, и позже речь шла в основном о жиз¬
ненном пути Толстого и о его общественно-политических взглядах.
Вот характерная выдержка из журнала “Бхароти” за 1892 г.:
«Как ни старается правительство России держать свою страну в
темноте, время от времени боговдохновенные лучи света даже в
темноте являют свое величие. Даже в этой несчастной стране, даже
среди этого несчастного народа появляются люди, подобные бо¬
гам. Они изо всех сил стремятся развеять тьму. Великие писатели,
поэты, историки, романисты, ученые и философы, родившись в
этой стране, не щадят сил ради своей родины ... Один из них —
граф Толстой. Если Россия когда-либо обретет свободу тела и ду¬
ха, то именно благодаря таким людям. Но почему “если”? Несом¬
ненно, бедствия России долго не продлятся. Но когда и как им на¬
ступит конец? Воссияет ли свет постепенно, прогнав тьму, благо¬
даря усилиям героев, преданных своей родине, или же задавленный
J83
гнетом, измученный народ, как во Франции, затопит Россию пото¬
ками крови? Лишь будущее даст ответ» [38, с. 198].
Обсуждалось в бенгальских журналах конца XIX — начала XX
вв. и религиозное диссидентство Толстого. Бенгальцы уже тогда
обнаружили известное сходство между религиозным реформатор¬
ством Толстого и реформаторскими течениями в индуизме XIX-
XX вв. Разумеется, откликнулись бенгальские журналы и на смерть
Толстого ([38, с. 190], ср. [13, с. 313-314]).
Материалы, собранные в книге К.Чокроборти, показывают,
что в бенгальском восприятии конца XIX — начала XX вв. сло¬
жился такой образ Толстого, в котором собственно литературное
творчество, искусство слова, занимало в лучшем случае далеко не
главное место. Показателен в этом смысле сонет под названием
“Риши Толстой” (т.е. “Мудрец Толстой”), опубликованный в
1912 г. известным бенгальским поэтом Шоттендронатхом Дотто
(1882-1922). Вероятно, это первое поэтическое произведение о
Толстом на каком-либо индийском языке:
Горем душного своекорыстия было измучено человечство,
Словно узник в глухом колодце, — ты раскрыл окно,
О русский риши! Вольным порывом ветер с небес
Ворвался в колодец — жители мира ожили,
Задышали. О Толстой! Ты уничтожил великий страх
У людей, провозгласил по всей земле победу веры.
Среди великого неравенства ты провозгласил весть о равенстве;
Ты провозгласил, о провидец, первые слова о великом
единении.
Речи твои бессмертны в этом мире смертных,
О поэт, победивший смерть! О мудрец, в памяти восстает
Забытый Сиддхартха, когда слышится твой голос:
То же звучание, те же слова — как у него, все как у него!
То же самоотречение! То же подвижничество!
Та же проповедь великого милосердия!
О благородная душа! Всеобъемлющей любовью ты подобен
Будде!
[40, с. 346] (см. также [42, с. 9]).
А.И.Шифман [36, с. 213] ошибочно принял этот сонет Ш.Дотто
за целую книгу о Толстом. На самом деле, согласно имеющимся
библиографиям [64; 68; 84], книги о Толстом начали появляться на
индийских языках (прежде всего на бенгальском, маратхи и гуджа-
184
рати) лишь в 1920-30-е гг. И тогда, и позже выходившие в Индии
книги о Толстом имели преимущественно биографический харак¬
тер и/или были посвящены религиозно-философским и обществен¬
но-политическим взглядам писателя. Только в сравнительно не¬
давнее время в Южной Азии стали публиковаться работы, посвя¬
щенные Толстому как писателю, художнику слова (см., например
[41; 42; 44; 53]). Можно сказать, что литературоведение на субкон¬
тиненте делает в этой области лишь первые шаги.
Еще одним важным источником по истории восприятия Толс¬
того в Индии может быть частная переписка — изданная и неиз¬
данная. Как известно, Толстой, особенно в последние десятилетия
жизни, получал много писем — и от соотечественников, и от ино¬
странцев. “В архиве писателя хранится около девяти тысяч писем к
нему из зарубежных стран” [11, кн. 1, с. 299]. “Общее число зару¬
бежных корреспондентов Толстого — около шести тысяч человек”
[там же, с. 525]. Переписка Толстого с индийцами по своему объему
сравнительно невелика, но представляет немалый историко-
культурный интерес. В двух изданиях книги А.И.Шифмана [35; 36]
всего так или иначе упоминается около двадцати индийских кор¬
респондентов Толстого. К сожалению, А.И.Шифман издал извле¬
ченные им из архива письма весьма неудовлетворительно: большей
частью не полностью, а лишь в отрывках; сведения об авторах пи¬
сем, как правило, очень скудны (иногда же и явно неверны). Ины¬
ми словами, индийская часть корреспонденции Толстого нуждает¬
ся еще в специальном исследовании и научной публикации. Пока
же мы вынуждены опираться на книги А.И.Шифмана (а также на
книгу П.И.Бирюкова [54; 55]).
Согласно А.И.Шифману [36, с. 206-207], самое первое письмо из
Индии пришло Толстому от миссионерки (англиканского вероис¬
поведания) по имени Э.М.Ридсдел в конце 1890-х гг. Э.М.Ридсдел
проповедовала слово Христово в Южной Индии. Она сама или ее
коллеги по миссии переложили на тамильский язык (очевидно, с
английского) рассказ Толстого “Где любовь, там и Бог”, заменив
некоторые русские реалии на индийские, и Э.М.Ридсдел просила в
письме разрешения Толстого опубликовать этот тамильский текст
с пометой “Сокращенная переделка рассказа графа Толстого”. Как
пишет А.И.Шифман, “ответ Толстого неизвестен, но можно не
сомневаться, что он охотно разрешил перевод” [36, с. 207]. Это
был едва ли не первый опыт переложения Толстого на индийский
язык. Интересно, что англичанка-миссионерка предвосхитила ме¬
тоды переводов-переложений Толстого, к которым будут прибе¬
J85
гать потом и его индийские переводчики (в том числе М.К.Ганди,
Премчанд и др.)6.
Насколько можно судить, письмо Э.М.Ридсдел было первым и
последним письмом Толстому из Индии, посвященным собственно
литературным проблемам. Другие письма из Индии и от индийцев,
живших в иных странах, лишь изредка и в общих словах упомина¬
ли литературное творчество Толстого, но были посвящены в
основном проблемам общественным, политическим и религиоз¬
ным, т.е. адресовались Толстому-публицисту и религиозно¬
общественному мыслителю. Индийцы, обращавшиеся к Толстому,
порой мало знали или совсем не знали литературное творчество
писателя. Как мы увидим ниже, не был исключением в этом плане
и самый знаменитый индийский корреспондент Толстого —
М.К.Ганди.
Обратимся теперь к истории переводов произведений Толстого
на индийские языки. Прежде всего приходится подчеркнуть, что
история эта изучена еще очень плохо (ср. [30, с. 34]). В 1980-х гг.
Литературная Академия Республики Индии “начала подготовку к
составлению и изданию полной библиографии переводов его
[Толстого. — С. С.] произведений на основные языки Индии, а так¬
же работ о Толстом индийских авторов” [30, с. 34]. К сожалению,
проект этот не был осуществлен. В настоящее время имеется
несколько библиографических публикаций (см. [28; 59; 64; 68; 84]),
каждая из которых по-своему неполна, но с их помощью можно все
же представить себе, хотя бы в общих чертах, историю переводов
Толстого в Индии.
На первый взгляд имеющаяся библиографическая информация
может поразить обилием переводов различных произведений
Толстого (романов, пьес, рассказов, повестей, публицистики, даже
писем и дневников) на основные индийские языки. Но при более
внимательном изучении этой информации выясняются два обстоя¬
тельства, которые корректируют первоначальное впечатление.
Во-первых, вплоть до сравнительно недавнего времени все пе¬
реводы делались не с русского, а с английского языка. В Индии
просто не было людей, которые могли бы переводить непосред¬
ственно с русского на какой-либо индийский язык. И даже когда
6 Стоит отметить и такую любопытную историческую параллель: первым
переводчиком произведений Толстого в Китае был также миссионер, немец
И.Генер, принявший китайское имя Е Дао-шен. В 1906 г. И.Генер также написал
Толстому, сообщая, что перевел на китайский язык несколько его “народных
рассказов”. Книга эта вышла в Гонконге в 1907 г. под названием “Религиозные
рассказы” и содержала, среди прочего, рассказ “Где любовь, там и Бог” [36, с. 78].
186
во второй половине 1950-х гг. произведения Толстого начали изда¬
вать на индийских языках в Москве, долгое время индийцы-
перводчики все равно переводили с английского (хотя и под кон¬
тролем русских редакторов). Лишь спустя много лет в Москве по¬
явились считанные переводчики-индийцы, которые в достаточной
мере овладели русским языком, чтобы переводить Толстого с ори¬
гинала7.
Во-вторых, переводы произведений Толстого на индийские
языки, сделаные в Индии, нередко были не переводами в строгом
смысле слова, а переделками, обработками, адаптациями. Большие
романы Толстого часто переводились в сокращенном виде. Но по¬
скольку мы сейчас не имеем возможности ознакомиться de visu со
всеми индийскими переводами из Толстого, большей частью нель¬
зя узнать, как именно было переведено (или обработано) то или
иное произведение Толстого в том или ином индийском издании
(поэтому в нижеследующем обзоре не проводится различение меж¬
ду переводами и переделками и далеко не всегда — между перево¬
дами полными и сокращенными). Нередко по имеющимся библио¬
графическим описаниям не удается установить даже то, какое про¬
изведение Толстого лежит в основе той или иной индийской пу¬
бликации. Здесь предстоит еще немало работы будущим исследо¬
вателям.
Перевод рассказа “Где любовь, там и Бог” на тамильский язык,
сделанный миссионерами в конце 1890-х гг., (см. выше) был, судя
по всему, самым первым переводом из Толстого на какой-либъ ин¬
дийский язык. Однако в имеющихся библиографиях засвидетель¬
ствованы переводы из Толстого на тамильский язык лишь начиная
с 1920-х г. (также миссионерские издания и, по-видимому также
“народные рассказы”!). В 1903 г. в Калькутте вышел перевод на
бенгальский язык “малороссийской легенды” “Сорок лет”, а в
1907 г. — рассказа “Крестник”. Но следующие переводы и здесь
появились лишь в 1920-е гг. Третьим должен быть назван язык
гуджарати, родной язык М.К. Ганди. В 1905 г. М.К.Ганди опубли¬
ковал свой перевод на гуджарати рассказа “Бог правду видит, да
не скоро скажет”, в 1909 г. — перевод “Письма к индусу”, в 1911 г.
— “Сказки об Иване-дураке”. В те же годы был опубликован и пе¬
ревод на гуджарати рассказа “Много ли человеку земли нужно”.
7 История переводов Толстого (и вообще русской классики) на индийские (и на
другие восточные) языки в Москве со второй половины 1950-х по конец 1980-х гг.
(сначала в “Издательстве литературы на иностранных языках”, затем в
издательстве “Прогресс” и под конец — в издательстве “Радуга”) заслуживает
специального исследования.
187
Однако все это увидело свет в Южной Африке, на страницах газе¬
ты “Индийское мнение”, которую издавал М.К.Ганди. В самой
Индии переводы произведений Толстого (различных рассказов) на
гуджарати стали появляться также лишь в двадцатые годы.
К 1911 г. относится первый засвидетельствованный перевод из
Толстого на малаялам. В 1918 г. выходят два сборника рассказов
Толстого на этом южно-индийском языке. Но затем — опять пере¬
рыв до второй половины двадцатых годов. В 1913 г. вышла первая
книга переводов из Толстого на языке хинди: сборник рассказов
под названием “Светоч любви”. Но более или менее непрерывная
последовательность переводов начинается лишь изданием
“Исповеди” в 1922 г. В 1917 г. появилась “Исповедь” Толстого на
языке урду. Но затем переводы из Толстого на этот язык не отме¬
чены вплоть до 1937 г. Похожая хронология — у переводов на
язык панджаби: в 1918 г. публикуется рассказ “Крестник” — и сле¬
дует перерыв на десять лет.
Только в двадцатые годы впервые публикуются переводы из
Толстого на языки маратхи и синдхи, только в тридцатые — на
языки телугу и каннада, только в сороковые — на ассамский,
только в пятидесятые — на язык ория. О переводах из Толстого на
ряд других языков Индии (Южной Азии) сведений пока найти не
удалось.
В истории переводов произведений Толстого на разные индий¬
ские языки можно увидеть некоторые общие закономерности,
прежде всего — общее предпочтение некоторых произведений.
Так, на большинство индийских языков не только ранее всего, но и
более всего переводились рассказы Толстого: “народные расказы”
и “рассказы для детей”. Часто переводились и некоторые публици¬
стические произведения, например, “Рабство нашего времени” и
“Так что же нам делать?”, а также трактат “Что такое искусство?”.
На несколько языков переведена “Исповедь”.
Довольно широко переводилась на индийские языки и
“большая проза” Толстого. Так, уже к 1980-м гг. роман “Война и
мир” был переведен по крайней мере на десять языков (причем на
некоторые — по два-три раза), “Анна Каренина” — на одиннад¬
цать, “Воскресение” — также не менее, чем на десять.
Однако, как и в случае других произведений Толстого, перево¬
ды его романов в Индии делались с тех или иных англоязычных
версий, и многие из этих переводов — сокращенные или, как ино¬
гда отмечается в библиографических аннотациях, “адапти¬
рованные”. Только в сравнительно недавнее время “большую про¬
зу” Толстого начали переводить — в Москве! — напрямую с рус¬
ского языка. Так, лишь в 1981 г. впервые появился (изданный
188
“Радугой”) перевод на хинди “Анны Карениной”, сделанный непо¬
средственно с русского оригинала д-ром Маданлалом Мадху [51].
В 1987-88 гг., на “излете” своего существования, “Радуга” издала и
“Войну и мир” в первом прямом переводе с русского на хинди
(переводчик — также д-р М.Мадху) [52]. В 1983 г. в Москве вышел
первый “прямой” перевод “Анны Карениной” на бенгальский язык
(переводчик — Нони Бхоумик) [47]. Однако на рубеже 1980 и 1990-
х гг. индийская редакция “Радуги” прекратила свое существование.
Трудно сказать, кто, где и когда продолжит ее дело.
История переводов произведений Толстого на индийские языки
лишний раз свидетельствует о том, что имя и сочинения нашего ве¬
ликого писателя, действительно, весьма популярны в Индии
(Южной Азии). Однако ясно и то, что массовому читателю в этом
регионе произведения Толстого доступны пока далеко не в полном
объеме и далеко не всегда в адекватных переводах. Иными слова¬
ми, широкому читателю в Южной Азии еще лишь предстоит от¬
крыть для себя Толстого во всей сложности и многомерности его
величия.
Изменим теперь ракурс и масштаб взгляда и обратимся к во¬
просу о том, как воспринимали творчество Толстого некоторые
выдающиеся индийцы XIX-XX вв., “властители дум” Индии. И
прежде всего наш выбор должен остановиться на двух именах: Мо-
хандас Карамчанд Ганди (1869-1948) и Рабиндранат Тагор (1861—
1941).
На тему “Толстой и Ганди”, как уже сказано, существует нема¬
ло работ. Но в них речь идет большей частью об истории пере¬
писки между русским писателем и индийским политиком в 1909-
1910 гг. (см., например, публикации и переводы: [10; 56; 58а; 67]) о
сходствах и различиях между их религиозными и общественно-
политическими воззрениями, о влиянии Толстого на Ганди в этом
плане и т.д. Историка литературы интересуют иные вопросы, а
именно: Ганди как читатель (и переводчик) Толстого; Толстой-
писатель в восприятии Ганди; значение контактов между Толстым
и Ганди для индийской литературы XX в. и т.п. Однако в научных
исследованиях подобные вопросы до сих пор практически не ста¬
вились. Здесь нет возможности рассмотреть их подробно (это тема
для отдельной большой работы). Наметим лишь контуры возмож¬
ных ответов.
Говоря о М.К.Ганди как читателе Толстого и вообще читателе
художественной литературы, мы должны прежде всего представить
себе тип личности Ганди — как в психологическом плане, так и
(что еще более важно) в плане культурно-историческом. М.К.Ган¬
189
ди родился и вырос в “туземном” индийском княжестве на западе
Индии, где были еще очень прочны старинные традиции, а евро¬
пейское культурное влияние было довольно ограниченным. Из
“Автобиографии” М.К.Ганди мы узнаем, что, хотя уже в школе он
учил английский язык, вкусы его и привычки в области словес¬
ности формировались в рамках традиционного уклада. Так, с от¬
рочества Ганди полюбил “Рамаяну” Тулсидаса и узнал “Бхагавата-
пурану” [6, с. 61]. Однако чаще всего в своей “Автобиографии”
Ганди цитирует, пожалуй, “Бхагавад-гиту”. Есть цитаты из ста¬
ринных индийских религиозных поэтов, есть упоминания о гуджа¬
ратских писателях XIX-XX вв. Из западной же литературы упоми¬
наются в основном книги по вопросам религии, философии, юрис¬
пруденции, вегетарианства и т.д.
Анализ “круга чтения” Ганди во время его учебы в Англии
(1888-1891 гг.) показывает: Ганди получил английское юридиче¬
ское образование, но не английское гуманитарное образование в
более широком смысле. Ни в число обязательных предметов, ни в
круг его личных интересов не попала английская художественная
литература, не говоря уже о западной художественной литературе
в целом. Ганди ни тогда, ни, видимо, позже не открыл для себя ни
Шекспира, ни Байрона, ни кого-либо еще из английских класси¬
ков. Что уж говорить о других европейских авторах! В годы учебы
Ганди в Англии Толстой уже был широко известен в англоязычном
мире. Молодой индийский студент мог бы прочитать в Лондоне и
“Войну и мир”, и “Анну Каренину”, и другие произведения Толс¬
того в английских переводах. Но он практически не читал запад¬
ной художественной литературы.
В своей “Автобиографии” Ганди называет поименно лишь три
произведения Толстого: “Царство Божие внутри вас”, “Краткое
изложение Евангелия” и “Так что же нам делать?” — а также, не
называя, пересказывает статью “Зачем люди одурманиваются?”.
Никаких следов знакомства с собственно художественными произ¬
ведениями Толстого в “Автобиографии” Ганди нет.
Однако, обращаясь к собранию сочинений М.К.Ганди, мы уз¬
наем, что еще в Южной Африке, в своей газете “Индийское мне¬
ние”, он опубликовал в разные годы три из “народных рассказов”
Толстого в своих переводах на гуджарати: “Бог правду видит, да
не скоро скажет” (1905 г., см. [58, т. 5, с. 167]), “Сказку об Иване-
дураке” (1911 г., см. [58, т. 11, с. 164-165]) и “Много ли человеку
земли нужно” (см. [58, т. 31, с. 395]). В книгах и письмах Ганди
упоминаются также следующие произведения Толстого: “О жиз¬
ни”, “Исповедь”, “Что такое искусство?”, “Рабство нашего време¬
ни”, “Письмо индусу”, статья о вегетарианстве “Первая ступень”,
190
“Отношение между полами” и “Письмо к русскому либералу”8.
Наконец, во многих своих работах, выступлениях и письмах Ганди
часто обсуждал идеи Толстого о “труде ради хлеба насущного”
(“bread labour”).
Итак, мы видим, что из собственно художественных произведе¬
ний Толстого М.К.Ганди бесспорно знал лишь некоторые
“народные рассказы”. В собрании сочинений Махатмы не обнару¬
живается ни единого упоминания ни “Войны и мира”, ни “Анны
Карениной”, ни даже “Воскресения”. Для Ганди Толстой был
прежде всего не писателем-художником, а проповедником — идей
ненасилия, “труда ради хлеба насущного” и (в меньшей степени)
идей религиозного универсализма.
Тем не менее, как мы видели, Ганди внес определенный вклад и
в знакомство Индии с Толстым-художником, переведя на язык
гуджарати три из толстовских “народных рассказов”. Как явствует
из предисловия самого Ганди к “Сказке об Иване-дураке” [58, т.
Н, с. 164-165], Махатма не просто переводил, а делал так назы¬
ваемые “переводы-переделки”, приближавшие инокультурный
текст к пониманию индийской читательской аудитории.
“Сказка об Иване-дураке” навсегда осталась для Ганди одним
из любимых произведений. За три дня до гибели, 27 января 1948 г.,
он вспоминал эту сказку во время интервью с американским жур¬
налистом К.Мартином (см. [83, т. 8, с. 338]). Эту любовь легко объ¬
яснить: притча Толстого содержит в себе идею и программу
“ненасильственного сопротивления”. “Сказка об Иване-дураке”
была переведена и на большинство других важнейших индийских
языков — возможно, не без влияния М.К.Ганди.
Это подводит нас к вопросу о том, в какой мере знакомство
Ганди с Толстым и воприятие им некоторых толстовских идей спо¬
собствовало знакомству Индии с Толстым как писателем в целом и
проникновению в Индию крупнейших художественных произведе¬
ний Толстого. Признано, что сам М.К.Ганди оказал весьма нема¬
лое влияние на развитие индийских литератур XX в. На первый
взгляд, можно было бы полагать, что ассоциация имен Толстого и
Ганди должна была способствовать славе Толстого в Индии и рас¬
пространению там его произведений. Однако на самом деле это
предположение оказывается не вполне верным. Толстой, действи¬
тельно, приобрел в Индии большую славу и репутацию “риши”
(мудреца), “учителя Ганди”, но слава эта превратила Толстого для
многих индийцев в своего рода миф (см., например, замечания на
8 Название этого произведения Л.Н.Толстого дано в обратном переводе с
английского. Название русского оригинала установить, к сожалению, не удалось.
191
сей счет известного итальянского писателя Альберто Моравиа в
его книге об Индии [66]). Как мы видели, М.К.Ганди в силу своих
собственных достаточно односторонних представлений о Толстом,
не мог способствовать популярности в Индии Толстого как ху¬
дожника слова, как автора “Войны и мира” и “Анны Карениной”.
Иными словами, М.К.Ганди прославил в Индии имя Толстого, но
настоящее знакомство Индии с творчеством великого русского пи¬
сателя должно было происходить уже помимо М.К.Ганди и даже
во многом вопреки его идеям.
При обращении к теме “Толстой и Индия” вслед за именем
М.К.Ганди — и почти столь же часто — возникает имя Рабиндра¬
ната Тагора, едва ли не самого известного в мире индийского пи¬
сателя XX в.
Дж.Неру в своей книге “Открытие Индии” писал: “Тагор и
Ганди были, несомненно, самыми выдающимися и влиятельными
личностями в Индии первой половины XX века. Поучительно
сравнить и противопоставить их. Нельзя было найти двух людей,
которые бы настолько отличались друг от друга по своему проис¬
хождению и характеру. Тагор, аристократ-художник, обративший¬
ся в демократа, сочувствующего пролетариату, олицетворял по
существу культурную традицию Индии, традицию принятия жизни
во всей ее полноте и шествия по ней с песнями и плясками. Ганди,
скорее человек народа, почти воплощение индийского крестьяни¬
на, олицетворял другую древнюю традицию Индии — традицию
самоотрешения и аскетизма. И все же Тагор был прежде всего че¬
ловеком мысли, а Ганди — человеком устремленного, непрерывно¬
го действия. Оба они, каждый по-своему, мыслили в рамках всего
мира в целом, и каждый в то же время был полностью индийцем.
Они как бы представляли различные, но гармоничные аспекты
Индии и дополняли друг друга» [14, с. 366].
К этой яркой сравнительной характеристике стоит, пожалуй,
добавить лишь то, что Тагор (как и сам Неру) представлял Индию
более европеизированную (недаром он родился и вырос в Калькут¬
те, столице британской Индийской империи!), а Ганди — Индию
более традиционную, гораздо в меньшей степени воспринимавшую
европейскую культуру. И, однако, несмотря на все различия между
поэтом и политиком, в восприятии ими Толстого обнаруживается
нечто общее: восприятие Толстого Тагором также было, насколько
мы можем судить, довольно выборочным, неполным, ограничен¬
ным — хотя и по другим параметрам, и по другим причинам, не¬
жели в случае с Ганди.
192
В Европе Тагора иногда называли (как и Ганди) “индусским
Толстым” (см., например,[62, с. 288]), но по причинам более внеш¬
него, чем сущностного порядка. Среди прочего, вероятно, в этом
сказались подобие и соизмеримость мировой славы Толстого и Та¬
гора. Толстой в начале XX в. стал едва ли не самым знаменитым во
всем мире русским, как бы символом России, русской культуры и
литературы. Тагор, после получения им в 1913 г. Нобелевской пре¬
мии по литературе и последовавших за тем нескольких загранич¬
ных поездок, стал самым знаменитым в мире индийцем, также
своего рода символом индийской культуры и литературы. Было
нечто общее и в их биографиях: оба аристократы и литераторы,
они в зрелом возрасте превратились в проповедников, стремив¬
шихся наставлять все человечество. В содержании их проповедей
также можно было усмотреть некоторые черты подобия (см. ниже).
Отдельные литературные критики (в основном английские)
1920-х гг. усматривали черты подобия и в собственно литератур¬
ном творчестве Толстого и Тагора, но такие сравнения носили
обычно довольно поверхностный, журналистский характер. Как
справедливо отмечал индийский (бенгальский) литературовед Шу-
бир Райчоудхури, в области сравнительно-литературоведческого
изучения Толстого и Тагора еще почти ничего не сделано [42,
с. 226].
По сути своего художественного творчества, своих дарований и
достижений Толстой и Тагор весьма резко отличаются друг от
друга. Стихия Толстого-художника — повествование в прозе. И в
России, и на Западе славу обрела преимущественно “большая про¬
за” Толстого (т.е. его романы и повести). Тагор же прежде всего —
поэт, выражающий себя в музыке слова, поэт-лирик, творец малых
поэтических форм. Поэтому наиболее характерные продукты
творчества Толстого и Тагора столь различны, что вряд ли сопо¬
ставимы между собой. Правда, перу Тагора принадлежит и ряд
романов и повестей, много рассказов и немало драматических
произведений. Здесь, по-видимому, иногда возможны сравнения и
параллели с Толстым. Но при этом стоит помнить, что, хотя по
индийским масштабам Тагор был видным прозаиком, по масшта¬
бам мировым (так сказать, “по гамбургскому счету”) он вряд ли
может быть отнесен к числу крупнейших прозаиков XX в. То же
относится и к драматургии Тагора. Любые сопоставления Толсто¬
го и Тагора должны также учитывать различия между культурами
России и Индии в целом.
Все сказанное существенно и для рассмотрения вопроса о том,
что знал Тагор о Толстом, что читал из его произведений и как от¬
зывался о них.
193
Жизнь и творчество Тагора изучается в Индии (в основном в
Бенгалии) давно и тщательно. Издано (и не раз) многотомное со¬
брание его сочинений, издана его переписка (хотя, вероятно, не
полностью), составлены подробные биографии (по типу “Летопись
жизни и творчества”). Однако поиски ответов на только что по¬
ставленные вопросы сопряжены с немалыми, порой непреодоли¬
мыми трудностями. Казалось бы, большая часть жизни Тагора
приходится на то время, когда Толстой приобрел уже всемирную
славу. Трудно себе представить, чтобы Тагор, выдающийся худож¬
ник слова, не прочитал, не знал хотя бы самых известных произве¬
дений Толстого. Тем не менее документально подтвердить чтение
Тагором многих произведений Толстого не представляется воз¬
можным, так же как и установить реакцию Тагора на эти произве¬
дения. Дело прежде всего в том, что Тагор (в отличие, например, от
М.К.Ганди) был человеком довольно скрытным, не любившим го¬
ворить о себе, особенно об источниках и стимулах своего литера¬
турного творчества. Правда, архивы Тагора исследованы, судя по
всему, далеко не так тщательно, как, например, архивы Толстого,
и, может быть, в будущем исследователи полнее изучат творческую
лабораторию знаменитого бенгальца. Пока же в том, что касается
восприятия Тагором Толстого, мы обладаем лишь довольно фраг¬
ментарной информацией.
Самое раннее из засвидетельствованных высказываний Тагора
о Толстом содержится в письме поэта к его племяннице Индире
Дэби от 12 июня 1889 г. Письмо в целом написано в непринужден¬
ной, импрессионистической манере: в нем без строгого порядка из¬
лагаются разнообразные мысли и впечатления. Среди прочего Та¬
гор пишет: «... Начал было читать “Анну Каренину”, но почув¬
ствовал такое отвращение, что читать не смог. Не пойму, что за
радость читать такие sickly9 книги. Я люблю простые, красивые,
нежные и благородные произведения, а запутанные, причудливые,
усложненные сюжеты надолго меня не увлекают» [49, с. 14]. Эти
слова Тагора хорошо известны бенгальским читателям и литера¬
туроведам, но пока еще не получили, пожалуй, удовлетворитель¬
ного истолкования. Во всяком случае очевидно, что приведенное
суждение вряд ли стоит считать последним словом Тагора об
“Анне Карениной”, и, может быть, его вообще не следует понимать
буквально. В 1889 г. Тагору было 28 лет, и он был, по сути дела,
лишь в начале своего жизненного и литературного пути. Но, к со¬
жалению, никаких более поздних его суждений об “Анне Карени¬
ной” пока не найдено. Процитированное же письмо было адресо¬
9 Болезненные (англ.). В своих письмах на бенгальском языке Тагор нередко
использовал английские слова.
194
вано племяннице поэта Индире Дэби (1873-1960), которой в то
время было 16 лет. Может быть, Тагор хотел высказать не столько
свое мнение о романе Толстого, сколько назидание своей юной
корреспондентке.
“Корпус” обнаруженных на сегодняшний день высказываний
Тагора о Толстом невелик. Так, в одном из писем 1901 г. Тагор
упоминает книгу Толстого “Что такое искуство?” и называет ее
“очень suggestive” [42, с. 231], хотя и отмечает свое несогласие со
взглядами автора. В одном из писем 1903 г. Тагор сообщает своему
корреспонденту, что прочитал “Исповедь” Толстого и нашел в ней
“много пищи для размышлений” [42, с. 231].
В 1906 г. Тагор завершает свою статью “Реформа образования”
длинной цитатой из статьи Толстого об образовании (это едва ли
не единственный случай цитирования Толстого Тагором), а цитате
предпосланы такие слова: “В настоящее время голос единственного
■в мире человека, единственного в данный момент учителя челове¬
чества, раздается гласом вопиющего в пустыне. Я имею в виду
Толстого и его высказывания о русском образовании. Вот что го¬
ворил он в частности:...” [25, т. 8, с. 329]. В самой цитате из Толсто¬
го речь идет о том, что истинное образование не может и не долж¬
но зависеть от правительственной опеки. Эта мысль была очень
близка Тагору, который к 1906 г. уже организовал свою школу в
Шантиникетоне, позднее преобразованную в университет Ви-
швабхарати.
В рассказе Тагора “Первый номер”, опубликованном в 1917 г., с
горькой насмешкой, почти карикатурно, изображен бенгальский
интеллигент, который стремится поспеть за всеми новинками ин¬
теллектуальной моды. Когда от него уходит жена, он замечает, что
читал о подобных событиях в произведениях Флобера, Толстого и
Тургенева, но не предполагал, что такое может произойти с ним
самим [26, т. 10, с. 295].
В письме к своему другу, английскому художнику Уильяму Ро-
тенстейну (1872-1945), от 31 июля 1920 г. Тагор довольно про¬
странно обсуждает очерк М.Горького “Лев Толстой” и выражает
сомнение в том, верный ли портрет Толстого дал Горький [79,
с. 276]. К этой же проблеме Тагор возвращается в 1924 г., в
“Дневнике путешественника на Запад” [50, с. 117].
Во время визита в Москву в 1930 г. Тагор смотрел инсцениров¬
ку “Воскресения” в Художественном театре (см. [25, т. 10, с. 698; 26,
т. 12, с. 268]).
В очерке Тагора “Ганди как человек” (опубликованном после
смерти поэта) находим такую фразу: «Он [Ганди.— С. С.] осуждает
половую жизнь как несовместимую с моральным прогрессом чело¬
195
века и испытывает к ней столь же великое отвращение, как и автор
“Крейцеровой сонаты”, но, в отличие от Толстого, он не проявляет
отвращения к тому полу, который прельщает его собратьев-
мужчин» [42, с. 256].
В своей книге “Махатма Ганди” Р.Роллан однажды сводит в
одном абзаце имена Тагора, М.К.Ганди и Толстого: “Тагор,— пи¬
шет Р.Роллан,— всегда считал Ганди святым, и я не раз слышал,
как он говорил о Ганди с глубоким почтением. Однажды, когда я в
разговоре о Махатме упомянул Толстого, Тагор сказал мне (и те¬
перь, зная Ганди лучше, я вполне согласен с поэтом), что личность
Ганди ему ближе и кажется ему более светлой. У Ганди все — сама
природа, скромная, простая и чистая; и все его битвы преисполне¬
ны умиротворенностью. У Толстого же все — гордый мятеж про¬
тив гордыни, ненависть против ненависти, страсть против страсти.
В Толстом все — насилие, даже его ненасилие” [74, с. 113] (ср. ан¬
глийский [75, с. 96-97; 76, с.77-78] и немецкий [77, с. 86—87] перево¬
ды, а также три различных русских перевода [18, с. 85; 19, с. 82; 20,
с. 214].
Не совсем понятно, принадлежит ли приведенное сравнительное
суждение о Толстом и Ганди Тагору целиком (хотя и в пересказе
Р.Роллана) или только в начальной своей части. Можно думать,
что последние две фразы принадлежат все же Р.Роллану. Это как
бы развитие и детализация того намека, который Р.Роллан вкла¬
дывает в уста Тагора.
Соответствующее место в дневнике Р.Роллана (запись от 19
апреля 1921 г.) дает основание полагать, что французский писатель
“подредактировал” слова Тагора о Толстом и Ганди, чтобы эти
слова лучше вписались в приподнятый стиль книги о Махатме.
Дневниковая запись Р.Роллана о беседе с Тагором на тему
“Толстой и Индия” производит в целом впечатление гораздо
большей подлинности:
“Я спросил у него [у Тагора,— С.С.], правда ли, что Толстой до¬
вольно хорошо известен в Индии и что там его читают. Он сказал,
что полагает, что так оно и есть, но что действительные мысли
Толстого [в Индии], несомненно, не поняты. Ганди убежден, что он
вдохновляется Толстым; но он ошибается; его непротивление сов¬
сем другого рода, чем у Толстого. Чувствуется, что Тагор не очень
любит Толстого; он не может принять (по его словам, как и всякий
индус) аскетическую, воинственно монашескую сторону его
[Толстого.— С С.] доктрины. Этому мешает климат и природа Ин¬
дии. Аскетизм и отречение от природы хороши для Запада (и, мо¬
жет быть, также для Японии), потому что они как раз слишком не-
обузданы (violents) и должны сдерживать свои страсти. Но Индия
196
нуждается скорее в подстегивании, чем в сдерживании. Вообще Та¬
гор, кажется, видит в искусстве и мысли Запада одну лишь борьбу,
вечную битву — и это ему не по душе” [73, с. 21].
Ясно, что в этом разговоре речь шла лишь о “позднем” Толс¬
том, вероучителе и моралисте. Создается впечатление, что Тагор,
подобно Ганди, воспринимал прежде всего именно эти аспекты
личности и творчества Толстого (но, в отличие от Ганди, не при¬
нимал “аскетическую, воинственно монашескую сторону” тол¬
стовства). Нельзя также не удивиться тому, что Р.Роллан (который
гораздо больше ценил Толстого-художника, чем Толстого-
мыслителя) не вызвал Тагора на беседу о художественном твор¬
честве Толстого.
В сентябре 1983 г., во время Московской книжной ярмарки, ав¬
тор данной статьи имел счастливую возможность побеседовать с
видным индийским литератором Кришной Крипалани, автором
классической биографии Тагора [62; 63] (ср. [9]) и бывшим секрета¬
рем поэта. В ответ на вопросы о Тагоре, о его восприятии русской
литературы вообще и Толстого в частности К.Крипалани сказал,
что большей частью довольно трудно установить, что Тагор чи¬
тал, а что нет, и как он воспринимал то, что читал, — в силу из¬
вестной скрытности поэта. Однако из своего многолетнего обще¬
ния с Тагором К.Крипалани, по его словам, вынес впечатление, что
поэт не очень любил прозу Толстого и далеко не в полной мере по¬
нимал величие его художественных достижений. В то же время Та¬
гор любил и высоко ценил романы своего бенгальского предше¬
ственника Бонкимчондро Чоттопаддхая, по мировым стандартам
“писателя среднего” (как выразился К.Крипалани). Сам
К.Крипалани был склонен видеть в этом “некоторую ограни¬
ченность” Тагора, но дело, пожалуй, не только и не столько в ли¬
чной художественной восприимчивости (или невосприимчивости)
бенгальского поэта, сколько в том, что он принадлежал к опреде¬
ленной культурно-исторической формации. Как читатель и как
творец художественной литературы он представлял собой куль¬
турно-исторический тип, весьма отличный от того, представителем
которого был Толстой. Именно в этом, надо думать, главная при¬
чина его “глухоты” к Толстому — и это же делает довольно про¬
блематичным какое-либо художественное влияние Толстого на Та¬
гора. Впрочем, будущие исследования могут внести поправки в эти
соображения, высказываемые здесь в порядке гипотезы.
Более реальны сопоставления в области идей: “позднего” Таго¬
ра, публициста и проповедника, — с “поздним” Толстым, религи¬
озным и общественным идеологом. И Толстой, и Тагор в зрелые
годы стремились к некой универсальной религии, которая бы объ¬
197
единила крупнейшие из существующих религий и заменила их,
объединив тем самым человечество. В плане общественно-
политических идей Толстого и Тагора роднят антиэтатизм и анти¬
национализм. Иногда сравнивают Толстого и Тагора (присоединяя
сюда и Ганди) как сторонников ненасилия. В какой-то мере это
справедливо, но следует иметь в виду, что у Тагора идеи ненасилия
не имели такого наступательного характера, как у Ганди, или та¬
кого фундаментального, как у Толстого. Для Тагора ненасилие
было скорее само собой разумеющимся принципом демократиче¬
ского общественного устройства. Наконец, можно провести па¬
раллели между идеями и экспериментами Толстого и Тагора в об¬
ласти образования. Но в какой степени во всех вышеназванных
схождениях между русским и бенгальцем сказался просто общий
“дух времени”, а в какой можно говорить о реальном влиянии
Толстого на Тагора — покажут лишь будущие конкретные иссле¬
дования.
Отношение к Толстому и его произведениям может служить
своего рода тестом для определения психологического склада и
культурной ориентации личности. Для М.К.Ганди “большой про¬
зы” Толстого практически не существовало. Восприятие ее
Р.Тагором — проблема для исследований. Совсем иным читателем
Толстого был Дж.Неру.
В одном из его тюремных дневников есть запись (от 4 апреля
1934 г.): «...Кончил “Войну и мир” Толстого. Поразительная книга.
Некоторые эпизоды так подействовали на меня, что я проснулся
среди ночи и думал о них» [69, т. 6, с. 247]. В письме к дочери Ин¬
дире от 22 февраля 1935 г. Дж.Неру советует ей прочитать, среди
прочих книг, “Войну и мир” и “Анну Каренину”. В 1944 г., снова в
тюрьме, Дж.Неру перечитывает “Войну и мир” и записывает (5 ав¬
густа) свое впечатление: “Это мощная книга и по объему и по со¬
держанию” [69, т. 13, с. 458]. В том же 1944 г., в письмах из тюрьмы,
Дж.Неру просит родных прислать ему и “Анну Каренину”: “Мне
вдруг захотелось перечитать эту книгу,”- писал он 4 октября [там
же, с. 508].
Литературные вкусы Дж.Неру были сформированы в основном
западной литературой (включая русскую). Примечательно его при¬
знание в письме к дочери от 4 апреля 1935 г.: “Что касается рома¬
нов, пьес и т.п., то современная литература на хинди — чрезвы¬
чайно отсталая. Я с большим усилием пытался читать некоторые
из этих романов и пьес и почти всегда находил их поразительно
плохими. Сравни их с Толстым! Единственный писатель хинди, ко¬
торый кажется мне обещающим как романист, это Премчанд” [69,
т. 6, с. 340].
198
Имя Премчанда нередко возникает рядом с именем Толстого и
в литературоведческих работах.
Премчанд (1880-1936, настоящее имя — Дханпатрай Шри-
вастав) — крупнейший прозаик в литературах хинди и урду первой
половины XX в. В творчестве Премчанда эти литературы как бы
проделали “ускоренное развитие” от прозы еще полутрадицион-
ной, до прозы уже вполне современной, реалистического типа. По
словам В.И.Балина, творчество Премчанда “положило конец гос¬
подству средневековых литературных традиций и привело к
утверждению литературы нового типа, созвучной общественной
жизни” [2, с. 3]. Индийские литературоведы с гордостью отмечают,
что именно Премчанд был первым современным писателем на
хинди и урду, получившим международное признание и тем самым
включившим новую словесность на этих языках в круг мировой
литературы XX в. Уже в этом факте, как и в случае с Тагором,
можно усмотреть некоторое подобие между Премчандом и Толс¬
тым — в плане исторической типологии литератур.
Премчанд, в отличие от Тагора и во многом подобно
М.К.Ганди (к которому он был довольно близок по складу своей
личности и мировоззрению), нередко высказывался — и довольно
открыто — о прочитанных им книгах и об испытанных им влияни¬
ях. Так, уже в 1914 г., в письме к одному издателю Премчанд писал
(на урду): "... Я до сих пор еще не уверен, какую манеру письма мне
избрать. Иногда подражаю Бонкиму , иногда следую за Азадом11.
На днях прочитал рассказы графа Толстого. С тех пор чувствую
склонность писать примерно в том же духе. Это моя неумелость и
ничего более...” [43, т. 1, с. 29] (ср. [2, с. 50-51]). Через двадцать лет
в письме к литературоведу Индранатху Мадану, задавшему писа¬
телю ряд вопросов о его творчестве и взглядах, Премчанд, в част¬
ности, писал (по-английски): “Да, на меня оказали влияние Толс¬
той, Виктор Гюго и Ромэн Роллан. Что касается рассказов, то сна¬
чала меня вдохновлял д-р Рабиндранат [Тагор]. Позже я выработал
свой собственный стиль” [43, т. 2, с. 1 второй пагинации]. О влия¬
нии Толстого на Премчанда часто пишут и литературоведы, хотя
большей частью лишь в довольно общих словах.
Но рассмотрим сначала свидетельства о знакомстве Премчанда
с конкретными произведениями Толстого. Самое яркое свидетель¬
ство — сборник “Рассказы Толстого”, опубликованный в Калькут¬
те в 1924 г. [48]. Для этой книги Премчанд обработал (т.е. вольно 10 1110 Т.е. бенгальскому писателю Бонкимчондро Чоттопаддхаю (1838-1894).
11 Имеется в виду Мухаммад Хусейн Азад (1837-1910), известный прозаик
литературы урду.
199
переложил, приспособив к восприятию индийских читателей)
двадцать одно произведение Толстого — в основном из
“Народных рассказов” 1880-х гг. (“Упустишь огонь — не поту¬
шишь”, “Сказка об Иване-дураке”, “Много ли человеку земли
нужно” и др.), а также два рассказа из “Русских книг для чтения”
1870-х гг.: “Бог правду видит, да не скоро скажет” и “Кавказский
пленник”12.
Показательно предисловие к сборнику, которое представляло
(едва ли не впервые) Толстого читателям хинди и объясняло выбор
помещенных в книге произведений: «Граф Толстой, как известно,
написал много, и в настоящее время в Европе нет языка, на кото¬
ром бы не было перевода его произведений. Однако в зрелом воз¬
расте, когда окончательно установились его общественные и рели¬
гиозные взгляды, он из своих произведений эти рассказы ставил
выше всего. “Анна Каренина”, “Севастопольские рассказы” и дру¬
гие произведения пали в его глазах. Он полагал, что главное до¬
стоинство литературы — пробуждение любви ко всем людям. Ее
язык и идеи — то и другое — должны быть так просты, чтобы для
понимания ее не представлялось никакой трудности даже крестья¬
нину. Некоторые рассказы достигают такой высоты, что являются
мысли, будто они взяты из упанишад. Язык столь легкий и живой,
что в чтении найдут удовольствие даже дети» (цит. по [3, с. 267]).
Как видим, в этом предисловии воспроизводится и принимается
как истинная поздняя самооценка Толстого (принимавшаяся также
и Ганди). “Анна Каренина”, “Севастопольские рассказы” и
“другие произведения” — “списываются со счетов”. “Война и мир”
даже не упоминается. Сам Премчанд скорее всего читал не только
толстовские рассказы: по воспоминаниям современников, он был
страстным книгочеем, буквально глотателем книг. Но конкретные
свидетельства о чтении Премчандом тех или иных произведений
Толстого довольно скудны и порой проблематичны.
Так, в биографии Премчанда, написанной его сыном
Амритраем, приводятся воспоминания известного поэта урду Фи-
рака Горакхпури о его встречах и беседах с Премчандом в 1910-х
гг. Фирак пишет, что Премчанд «публично хвалил роман Толстого
“Анна Каренина”», но выражает сомнение в том, мог ли он в пол¬
ной мере оценить этот роман, поскольку, по мнению мемуариста,
“не способен был воспринимать ни сонетов Шекспира, ни газелей
на урду или фарси, ни многих пьес Шекспира, т.е. тех произведе¬
ний мировой литературы, в которых чувственная любовь предста¬
ет как огромная и божественная сила” [37, с. 174-175]. Сам Прем-
12 См. подробный разбор этой книги в рецензии А.П.Баранникова [36].
200
чанд, насколько можно судить, не зафиксировал на бумаге своих
суждений об “Анне Карениной”.
Едва ли не единственное развернутое суждение Премчанда о
произведении Толстого (о “Войне и мире”!) мы находим в его
письме от 20 декабря 1933 г., адресованном Маниклалу Джоши,
переводчику романов Премчанда на язык гуджарати. Премчанд
отвечает на критику в его адрес некоего Кишана Синха. Тот
утверждал, что сравнение Премчанда с Голсуорси и Толстым не¬
справедливо (значит, уже в те годы подобные сравнения проводи¬
лись!), — и Премчанд с этим соглашается. Далее Кишан Синх, оче¬
видно, порицал рассказы самого Премчанда: “Что я могу на это
сказать? Есть и такие читатели, которые не выносят даже Виктора
Гюго и Толстого” [43, т. 2, с. 253]. «Главный упрек мистера Киша¬
на Синха,— продолжает Премчанд,— заключается как будто в
том, что сюжет [романа] “Поле битвы” разворачивается на фоне
национального движения. Он забывает о том, что почти все вели¬
кие романы имеют ту или иную общественную цель или фоном им
служит то или иное великое движение. Что такое “Война и мир”
Толстого, как не история похода Наполеона на Москву? Но Толс¬
той на своих страницах сделал эту войну живой. Он так изобразил
характеры и события, что мы видим его удивительное проникно¬
вение в человеческую природу. Самое важное — это развитие ха¬
рактеров. Если писатель в этом добился успеха, то ему нечего бо¬
яться критиков. Смог ли писатель вызвать тонкие и глубокие
чувства? Если смог, то, какой бы ни был избран фон, он, писатель,
занимается вечными истинами и обретает право на долгую жизнь»
[там же, с. 253-254].
Как видим, Премчанд довольно тонко понимал художествен¬
ную природу “Войны и мира”. Остается, однако, открытым во¬
прос, в какой мере в своих собственных романах он мог использо¬
вать “уроки Толстого”. Н.Д.Гаврюшина, посвятившая этой теме
статью, справедливо замечает: “Конечно, Премчанд как художник
стоит на другом уровне [чем Толстой.— С. С.]: писатель не мог еще
полностью отойти от предшествующей литературной традиции
(прежде всего в отношении средств художественной выразитель¬
ности), да и роман хинди делал, по существу, только первые шаги
на пути проникновения в духовный мир человека” [5, с. 66].
В своей книге об отце Амритрай излагает такой примечатель¬
ный сюжет [37, с. 380-387]. В 1926 г. некий индийский критик обви¬
нил Премчанда в том, что его роман “Обитель любви” (1922) —
нечто вроде переделки “Воскресения” Льва Толстого. Премчанд
счел нужным публично ответить критику и заявить, что этого ро¬
мана Толстого он вообще не читал. Амритрай цитирует еще и лич¬
201
ное письмо Премчанда тех лет, в котором писатель также утверж¬
дал, что не читал “Воскресения”, “хотя и слышал о нем много по¬
хвал” [37, с. 387].
Эти утверждения Премчанда заслуживают доверия, поскольку
обычно, как мы видели, он не стеснялся признаваться в испытан¬
ных влияниях. Премчанд нередко предавал гласности и свои впе¬
чатления от той или иной конкретной книги. Так, огромное впе¬
чатление произвели на него “Отверженные” В.Гюго (было это, по-
видимому, году в 1917). Прочитав эту книгу по-английски, Прем¬
чанд готов был взяться за ее перевод на урДУ [37, с. 192]. К концу
жизни Премчанд прочитал “Яму” Куприна — и был буквально по¬
трясен [37, с. 516-518]. На фоне этих сильных эмоциональных реак¬
ций довольно рассудочная оценка рассказов Толстого и “Войны и
мира”, а также отсутствие свидетельств о подобных по силе реак¬
циях на какие-либо иные произведения Толстого представляются
знаменательными и неслучайными.
Итак, проблема восприятия Премчандом Толстого, как и про¬
блема влияния Толстого на Премчанда, отнюдь не проста. Следует
различать влияние в области идей и влияние в сфере собственно
художественной. А.П.Баранников в упомянутой выше рецензии на
сборник “Рассказы Толстого” писал: “Чтение ... произведений
Премчанда убеждает нас в том, что он испытал глубокое влияние
идей Толстого [выделено мною. — С. С.]” [3, с. 260]. К.Крипалани
утверждал в 1960 г.: “Многие видные индийские писатели, такие
как Премчанд, Оннодашонкор Рай и Джайнендра Кумар, испыта¬
ли на себе сильное влияние философских идей Толстого [выделено
мною. — С. С.]” [11, кн. I, с. 237].
В самом деле, моменты подобия между Премчандом и Толстым
в сфере идей достаточно очевидны, хотя не всегда столь же очевид¬
но, что мы имеем дело именно с влиянием и именно Толстого, а не
с фактами типологического сходства между двумя писателями или
с фактами влияния на Премчанда кого-то другого, например,
М.К.Ганди. Так, влияние идей Толстого усматривают в обще¬
ственно-политических взглядах Премчанда, например, в таком его
высказывании (из уже цитированного письма к И.Мадану от 26
декабря 1934 г.): “Я верю в социальную эволюцию, при этом наша
задача — воспитывать общественное мнение. Революция — это
крах более здравых методов. Идеальное общество для меня — это
такое, которое предоставляет равные возможности всем. Можно
ли достичь такого состояния [общества] иначе, чем эволюцией? И
решающий фактор — характер народа. Никакая общественная си¬
стема не может преуспеть, если каждый из нас не усовершенствует
сам себя. К какой участи может нас привести революция — это во¬
202
прос. Она может привести нас к еще худшим формам диктатуры,
отрицающим все личные свободы. Я хочу переделывать, но не раз¬
рушать. Если бы я обладал способностью предвидения и знал бы,
что разрушение приведет нас на небеса, я не возражал бы даже
против разрушения” [43, т. 2, с. 2 второй пагинации] (ср. [5, с. 59]).
Некоторые (далеко не все!) формулировки в приведенном вы¬
сказывании Премчанда, действительно, напоминают взгляды
Толстого (например, примат личного совершенствования над об¬
щественным переустройством и предпочтение ненасильственных
форм общественных перемен). Но с подобными взглядами Прем-
чанд мог познакомиться не только в произведениях Толстого.
Более убедительны сопоставления общеэстетичских воззрений и
литературных вкусов Премчанда и Толстого (“позднего” Толсто¬
го!): установка на общедоступность и простоту, на общественную
“ангажированность” литературы; известная глухота к некоторым
б.олее изощренным формам словесного творчества, например, ко
многим выдающимся произведениям поэзии. Здесь факт влияния
Толстого вполне вероятен. Так, мы знаем, что Премчанд был зна¬
ком с трактатом Толстого “Что такое искусство?” (высоко оценен¬
ным М.К.Ганди). Но не менее очевидно, что эстетические взгляды
Премчанда сложились не только под влиянием идей “позднего”
Толстого и отнюдь не тождественны этим идеям (что явствует, на¬
пример, из известной речи Премчанда “Задачи литературы”, про¬
изнесенной им в 1936 г., см. [15а]). Эта проблематика требует еще
подробных исследований.
Примерно с такими же оговорками можно принять и суждения
литературоведов (не очень многочисленные и детальные) о влия¬
нии Толстого на художественное творчество Премчанада как та¬
ковое. Наиболее убедительными представляются утверждения, что
на эволюцию стиля Премчанда оказал влияние стиль поздней про¬
зы Толстого, т.е. его “народных рассказов” и примыкающих к ним
произведений (которые сам Премчанд перелагал на хинди). Об
этом пишет, в частности, сын Премчанда Амритрай. Он замечает,
что “простоте” и “сжатости” письма Премчанд учился на опыте
“таких мастеров рассказа, как Толстой, Чехов, Горький,— пожа¬
луй, больше всего Толстой” [1, с. 210]. Заметим, что и здесь речь
идет о влиянии не только Толстого, но и других авторов. Очевид¬
но, что проблема влияния Толстого на Премчанда во всех ее раз¬
нообразных аспектах (как и проблема типологических сходств
между двумя писателями) требует дальнейших исследований.
Перескажем в этой связи еще один сюжет из книги Амритрая —
эпизод из истории международных (русско-индийско-японских!)
литературных связей. Некий индиец (пенджабец) по имени Кешо-
203
рам Саббарвал, участник террористического движения, эмигриро¬
вал в Японию, прожил там более десяти лет, выучил японский язык
и стал переводить рассказы Премчанда с урду на японский. В
письме к Премчанду от 2 августа 1928 г. он сообщил, что перевел
его рассказ “Путь спасения” для японского журнала “Кайдзо”
(“Реконструкция”) и что рассказ имел успех. “Японцы любят Че¬
хова и Толстого,— продолжал К.Саббарвал,— и поэтому им очень
понравился этот рассказ о ссоре двух крестьян, которая так пре¬
красно завершилась. Более того, с помощью этого рассказа они
смогли получить кое-какое представление о жизни индийской де¬
ревни и об индийском характере...” [37, с. 417].
Через некоторое время Премчанд писал в письме к одному из
друзей: “Вы будете рады узнать, что несколько моих рассказов пе¬
реведено на японский язык и опубликовано в лучшем тамошнем
журнале. Японцы оказали им такое же уважение, какое оказывают
расказам Толстого и Чехова ...” [там же, с. 418].
Индийский литератор Шивдансинх Чаухан, выступая в Инсти¬
туте мировой литературы (ИМЛИ) им. А.М.Горького в 1960 г.,
среди прочего сказал: «Романы и рассказы ... выдающегося индий¬
ского писателя Шоротчондро Чоттопаддхая ... носят следы влия¬
ния Толстого, главным образом его романа “Анна Каренина”» [11,
кн. 1, с. 252]. Видный индийский поэт (писавший на языке гуджара-
ти) Умашанкар Джоши, выступая на другой юбилейной толстов¬
ской конференции в ИМЛИ, в 1978 г., как бы продолжил и развил
слова Ш.Чаухана: «... Бенгальский прозаик Шоротчондро Чотто-
паддхай в 1920 г. написал роман ... “Сожженный дом”. Героиня
этого романа уходит из дома от мужа к другому... Я хотел бы под¬
черкнуть, что для индийского общества, особенно в то время, о ко¬
тором написан роман, такое настроение и такое поведение — вещь
необычная. Хотелось бы провести параллель между романом
Толстого “Анна Каренина” и прозой Чоттопаддхая. Влияние вели¬
кого русского писателя тут, безусловно, сказалось» [27, с. 248].
Шоротчондро Чоттопаддхай (или Чаттерджи, 1876-1938), не
принадлежа к числу великих писателей XX в., был, однако, самым
популярным прозаиком в Бенгалии в 1910-1930-х гг. (а может
быть, и позже), и его произведения широко переводились на другие
индийские языки (но отнюдь не столь же широко — на европей¬
ские). Шоротчондро стал первым совремнным бенгальским (и во¬
обще индийским) литератором, жившим на литературный зарабо¬
ток. В силу обстоятельств его биографии (сиротство, бедность,
бродяжничество, затем правительственная служба в Бирме) в со¬
знании Шоротчондро были разрушены или расшатаны многие
204
традиционные индусские представления, и, как в своей жизни, так
и в своих произведениях, он нарушал многие табу (хотя отнюдь не
был ниспровергателем основ или бунтарем). Так, по словам совре¬
менного индийского литератора Шибнараяна Рая, одна из основ¬
ных и часто повторяющихся тем в произведениях Шоротчондро —
это “внебрачная любовь, не санкционированная общественными
обычаями” [72, с. 141].
Рассмотрим подробнее роман Шоротчондро “Сожженный дом”
(“Грихо-дахо”, буквально: “Сожжение дома”; русский перевод см.
в [34]). Действие романа происходит, судя по всему, в начале XX в.,
в Индии: то в Калькутте, то в некой бенгальской деревне, то в Би¬
харе (соседней с Бенгалией провинцией). Герои — бенгальцы, в
основном принадлежащие к европейски образованному классу, но
некоторые — из традиционной среды. В романе возникает и об¬
суждается много специфически индийских проблем, например: вза¬
имоотношения между ортодоксальными индусами и членами ре¬
форматорской секты “Брахмо-самадж”, право вдов на вторичное
замужество и т.д. Однако несмотря на всю эту индийскую специ¬
фику, нельзя не увидеть в романе Шоротчондро некоторых рази¬
тельных черт сходства с “Анной Карениной” Толстого (и еще с
“Отцами и детьми” Тургенева).
Уже в начале романа перед нами предстает любовный тре¬
угольник. Юнофа-индус Мохим собирается жениться на девушке
из “Брахмо-самаджа” по имени Очола. Друг Мохима по имени
Шуреш (также индус по рождению, но ныне атеист) считает своим
долгом расстроить этот брак, знакомится с Очолой — и сам в нее
влюбляется. Чувства Очолы к Шурешу сложны и во многом про¬
тиворечивы (каковыми они и остаются на всем протяжении рома¬
на). Некоторое время она колеблется, за которого из двух друзей
ей выйти замуж, но в конце концов выходит все же за Мохима и
уезжает с ним в его деревню.
Описанная ситуация напоминает любовный треугольник в на¬
чале толстовского романа: Кити — Вронский — Левин. Очола, как
и Кити, — молодая девушка на выданье (Кити в начале романа —
восемнадцать лет; об Очоле сказано: “девушка лет семнадцати”).
Шуреш напоминает Вронского: молод, богат, благороден и пылок.
Мохим при таком раскладе достаточно похож на Левина: само¬
углублен, несколько простоват и угловат, имеет дом в деревне. Но
после свадьбы Мохима и Очолы те же герои у Шоротчондро
разыгрывают любовный треугольник, подобный уже основному
треугольнику в романе Толстого: Анна — Вронский — Каренин.
Шуреш, разумеется, продолжает роль Вронского. Как и герой
Толстого, он настойчиво добивается любви героини и в конце
205
концов (хотя и гораздо ближе к концу романа, чем у Толстого)
овладевает Очолой. Очола тем самым как бы повторяет судьбу
Анны, но, как мы увидим далее, Шоротчондро к ней более мило¬
серден, чем Толстой к своей героине. Образ Мохима можно интер¬
претировать как своего рода синтез образов Левина и Каренина.
Подобно Каренину, он оказывается человеком довольно сухим,
почти черствым (по крайней мере, весьма сдержанным в проявле¬
нии чувств): “Не человек, а каемнь,”— говорит о нем Шуреш [34,
с. 491]. Мохим — человек долга, человек дела (“Дело для Мохима
было важнее всего,”- замечает автор [34, с.539]); он сдает экзамены
по юриспруденции [34, с. 509]. Прожив с мужем некоторое время в
деревне, Очола приходит к выводу, что не любит его — и, после
того как дом их сгорает от пожара, уезжает к отцу в Калькутту.
Но в Мохиме остается много и от Левина. Его дело, его работа
— не канцелярская, а связана с землей: “Мохим на рассвете уходил
осматривать свои поля и обычно возвращался после полудня” [34,
с. 540].13 В конце концов выясняется также, что Мохим на самом
деле любит Очолу, и сама Очола после всех мытарств убеждается,
что и она любит Мохима.
Но прежде, покинув мужа и изменив ему с Шурешем (у Шорот¬
чондро, в отличие от Толстого, последовательность событий
именно такая), Очола мучается угрызениями совести и попадает в
положение общественного изгоя. Шоротчондро не доводит свою
героиню до гибели, но стремление к смерти снова и снова выра¬
жается в ее внутрених монологах (например: “О господи! Я не могу
больше жить — возьми меня к себе!” [34, с. 653]). Сам факт, что она
“разделила ложе с Шурешем”, расценивается героиней как
“самоубийство” [34, с. 640].
Со своей стороны, Шуреш по ходу своего романа с Очолой ис¬
пытывает чувства, подобные чувствам Вронского к Анне. Так, у
Толстого, в главе, где описывается первое сближение Анны с Врон¬
ским (Часть II, гл. XI), мы читаем: “Он же [Вронский.— С.С] чув¬
ствовал то, что должен чувствовать убийца, когда видит тело, ли¬
шенное им жизни”. У Шоротчондро герой буквально умыкает ге¬
роиню, та падает на пол, рыдает — и: “Как неопытный охотник
следит за агонией первой подстреленной им птицы, так Шуреш за¬
чарованным взором смотрел на распростертую перед ним женщи¬
13 Правда, сам Шоротчондро был человек городской, и в “Сожженном доме”
нет сколько-нибудь подробных описаний деревенской жизни и деревенских работ
(подобных описаниям охоты или косьбы в “Анне Каениной”). И вообще роман
Шоротчондро не дает нам столь же широкой картины индийской жизни, как
роман Толстого — русской.
206
ну” [34, с. 590]. Позже, овладев героиней, Шуреш, подобно Врон¬
скому, начинает тяготиться своей связью с ней, воспринимает эту
любовь как бремя. Вронский, потеряв Анну, в отчаянии отправ¬
ляется на войну за освобождение братьев-славян. Шуреш, еще в
начале романа, получив отказ от Очолы, уезжает в город Файза-
бад, где разразилась эпидемия чумы, и самоотверженно помогает
больным (по образованию он врач). В конце романа, разоча¬
ровавшись в своей любви к Очоле и тяготясь этой любовью, он
вновь уезжает бороться с чумой — и на этот раз погибает.
Гибель Шуреша, однако, вызывает в памяти уже не “Анну Ка¬
ренину”, а “Отцов и детей” Тургенева, обстоятельства смерти Ба¬
зарова. Здесь аналогия — вплоть до деталей. Умирающий Шуреш
рассказывает Очоле: “...в полдень пришел мальчик из Мамудпура,
плачет — мать у него заболела. Я сделал ей операцию, и сам попал
в беду. Обычно я очень осторожен, но в тот день оцарапал палец о
колесо двуколки и заметил это, лишь когда помыл руки. Вернув¬
шись в Маджули, я сделал все, что полагается в таких случаях, но
это не помогло, и поехать домой я не смог. Ночью начался жар...”
[34, с. 646]. С Базаровым Шуреша сближает и медицинское образо¬
вание, и неоднократно подчеркиваемый атеизм молодого бенгаль¬
ца. Столь очевидная перекличка с романом Тургенева говорит о
неплохом знакомстве Шоротчондро с русской литературой и дела¬
ет еще более убедительным сопоставление “Сожженного дома” с
“Анной Карениной”.
У Толстого Вронский однажды пытается покончить жизнь са¬
моубийством. Подобный мотив, хотя и в измененном виде, есть и в
романе Шоротчондро: Очола и Шуреш, совершив побег и сказав
друг другу много обидных слов, сходят с поезда в городке Дихори,
забредают в старый караван-сарай и проводят ночь раздельно. Ут¬
ром Очола заглядывает в комнату Шуреша и видит его недвижи¬
мым. Ей кажется, что он покончил с собой, и только через некото¬
рое время выясняется, что Шуреш всего лишь заболел.
В “Сожженном доме”, как и в романе Толстого, повторяется
мотив примирения героев перед лицом болезни одного из них. Так,
бросив Мохима в деревне, Очола затем вновь обретает любовь к
нему, когда он, больной, лежит в доме Шуреша, в Калькутте (а
Шуреш в это время как будто смиряется со своим положением
“друга семьи”). Позже, умыкнутая Шурешем и озлобленная на не¬
го, Очола вынуждена остаться с ним, больным, в Дихори — и даже
принять его любовь. Наконец, когда Шуреш лежит на смертном
одре в чумной деревне, они с Очолой прощают друг друга, и здесь
же намечается будущее примирение Очолы с Шурешем.
207
Интересно сопоставить и мотив железной дороги, поезда в
“Анне Карениной” и “Сожженном доме”. В романе Толстого — на
железной дороге, у вагона поезда, на фоне снежной бури, при не¬
верном свете фонаря, происходит первое откровенное объяснение
Вронского с Анной (Часть I, гл. XXX). Один из кульминационных
моментов в романе Шоротчондро — сцена умыкания Очолы Шу-
решем на железнодорожной станции Моголсарай. Эта сцена про¬
исходит под аккомпанемент проливного дождя и сильного ветра, в
вечерней темноте.
Эти (и другие, здесь за недостатком места не отмеченные — ср.
[45]) параллели между “Анной Карениной” и “Сожженным домом”
с достаточной очевидностью говорят о том, что Шоротчондро
знал роман Толстого и творчески использовал его при написании
своего романа. Но не менее интересны моменты несходства между
двумя романами. В этих моментах сказались, наверное, не только
личные свойства Шоротчондро-романиста, но и — отчасти — бо¬
лее общие черты индийской культуры начала XX в., обусловившие
специфику восприятия Толстого в Индии.
В отличие от Толстого, Шоротчондро послал на смерть не
женщину, а мужчину. И это явно не случайно. Очола во время ссо¬
ры с мужем прямо заявляет: “... я долго думала и поняла, что в лю¬
бом случае наказан должен быть мужчина, хотя бы потому, что он
мужчина” [34, с. 546]. Сам Шоротчондро строит свой сюжет так,
что доля ответственности Очолы в ее измене мужу оказывается
значительно меньшей, чем доля ответственности Анны Карениной.
Шуреш хитростью умыкает Очолу во время поездки по железной
дороге (хотя Очола отчасти сама провоцирует это умыкание). Но
даже после этого Очола не становится любовницей Шуреша. Ее
окончательное падение происходит лишь в конце тридцать седь¬
мой (из сорока четырех) глав. Мотивировка этого поступка Очолы
очень характерна (и довольно наивна с точки зрения современного
западного читателя). Оказавшись ночью в одном доме с Шурешем
и стариком-индусом, который считал их супругами, Очола посты¬
дилась не прйти в спальню Шуреша, побоялась разоблачить себя в
глазах уважаемого ею старика. Шоротчондро трактует это как ре¬
зультат преобладания у Очолы чувства внешнего приличия над ис¬
тинной добродетелью: “Ложная гордость одержала верх” [34,
с. 620]. “Добродетель скрытая, глубоко запрятанная, неизъяснимая
внутренняя добродетель, для Очолы не существовала. Вот почему в
тот день она, движимая стыдом, решила сохранить внешнее досто¬
инство женщины и соблюсти приличия” [34, с. 640].
В отличие от Толстого, Шоротчондро не позволяет своим геро¬
ям долго жить “в грехе” и получить от этого хоть какое-то удо¬
208
влетворение. Грехопадение Очолы происходит, как уже сказано, в
конце тридцать седьмой главы. В следующих главах повествуется о
других персонажах, а когда в середине сороковой главы (примерно
через месяц романного времени) повествование возвращается к
Очоле и Шурешу, то Шуреш уже тяготится этой связью (чувства
Очолы, как всегда, амбивалентны) — ив сорок первой главе он
уже уезжает в чумную деревню, навстречу смерти.
Итак, Очола изменила мужу, “движимая стыдом”, чтобы
“соблюсти приличия”. Вероятно, иная мотивация измены сделала
бы Очолу совершенно неприемлемой для бенгальских читателей в
1919 г. В традиционной индийской словесности измена со стороны
мужчины допускалась и даже считалась чем-то вполне обычным.
За мужчиной признавалось право на значительную свободу в об¬
ласти секса. Свобода “порядочных” женщин в этом плане была го¬
раздо более ограничена, хотя традиционная индийская культура
вполне учитывала наличие чувственности у женщин и даже счита¬
ла, что женщины наделены ею в большей степени, чем мужчины. В
XIX в. европейски образованные индийцы восприняли викториан¬
скую мораль, согласно которой “право” мужчин на свободные по¬
ловые отношения было значительно урезано, а женская чувствен¬
ность вообще как бы не признавалась. Во всяком случае,
“порядочной” женщине не приличествовало проявлять ее. Роман
Шоротчондро “Сожженный дом”, очевидно, отражает воззрения
образованных бенгальцев на эти предметы во втором десятилетии
XX в.
Согласно Толстому, судить его героев может лишь высший су¬
дия (таков смысл эпиграфа к “Анне Карениной”: “Мне отмщение,
и аз воздам”). У Шоротчондро же настойчиво проводится мысль,
что люди сами вправе судить — и прощать друг друга. Главная
выразительница этой идеи в романе — героиня по имени Мринал,
идеал индусской женщины. Трудно сказать, насколько подобная
идея обусловлена теми или иными культурными традициями, а на¬
сколько — личным мировоззрением Шоротчондро. Так или иначе,
нет ли здесь своего рода полемики с Толстым?
Итак, на примере одного бенгальского романа мы видим, что
уже во втором десятилетии XX в. индийский писатель мог не толь¬
ко знать большие романы Толстого, но даже использовать их сю¬
жетные схемы и мотивы в своем произведении, применяясь ко
взглядам и вкусам индийских читателей. Вероятно, подобное (или
какое-то иное) влияние Толстого можно проследить и у других ин¬
дийских писателей XX в., например: в бенгальской литературе у
209
Оннодашонкора Рая (р. 1904)14, в литературе хинди — у Джай-
нендры Кумара (р. 1905), Яшпала (1903-1976), Агьейя (1911-1987)
и др., в англоязычной литературе — у Мулк Радж Ананда (р.
1905)15 16, Викрама Сетха (р. 1952)1 и др. Но пока что конкретных
исследований в этом направлении почти не проводилось.
В заключение стоит, пожалуй, лишний раз подчеркнуть, что
восприятие творчества Толстого в Индии (Южной Азии) — это
процесс сложный и многообразный, таящий в себе немало проблем
для исследователя. Более чем столетняя история “вхождения”
Толстого в индийскую культуру изучена пока весьма недостаточ¬
но. Предстоит еще освоить и изучить много различных источни¬
ков, установить и интерпретировать много фактов и — что, веро¬
ятно, важнее и сложнее всего — выработать адекватный теорети¬
ческий инструментарий, который дал бы возможность верно опи¬
сывать и анализировать этот процесс взаимодействия литератур и
культур.
ЛИТЕРАТУРА
1. Амрит Рай. Неновое и “новое” // Иностранная литература, 1965, №10.
2. Балин В.И. Премчанд-новелпист. Л., 1973.
3. Баранников А.П. Индийская филология. Литературоведение. М., 1959.
За. Баранников А.П. Индийцы о русской литературе // Советское
востоковедение, 1949, № 6 (переиздано в [3]).
36. Баранников А.П. [Рецензия на [48] ] // Записки Коллегии востоковедов, 1927,
т. II, вып. 2 (переиздано в [3]).
4. Бирюков П. Толстой и Восток // Новый Восток, Книга 6-я, 1924.
5. Гаврюшина Н.Д. Роль Толстого в творческой эволюции Премчанда-
романиста // Русская классика в странах Востока. Сб. статей. М, 1982.
6. Ганди М.К. Моя жизнь. М., 1969.
7. Жирмунский В.М. Гете в русской литературе. Л., 1982.
8. Калинникова Е.Я. Русская классика и Мулк Радж Ананд (Уроки Толстого.
Некрасов и Ананд) // Русская классика в странах Востока. Сб. статей. М.,
1982.
9. Крипалани К. Рабиндранат Тагор. М., 1983.
10. Литературное наследство. Тт. 37-38. Л.Н.Толстой. М., 1939.
14 У нас этот прозаик, эссеист и поэт мало известен, но в Бенгалии его чтут как
современного классика. См. его работы о Толстом [44;71].
15 См., например, статью Е.Я.Калинниковой [8].
16 Об этом авторе и о его романе в стихах “Золотые ворота”, написанном по
образцу “Евгения Онегина” А.С.Пушкина, см., например, [23]. В 1993 г. Викрам
Сетх опубликовал в Лондоне огромный (в 1349 страниц!) роман под названием “А
Suitable Boy” [81], повествующий о жизни нескольких индийских семейств в
середине XX в. В этом романе-эпопее, несомненно, учтены “уроки Толстого”.
210
11. Литературное наследство. Т. 75 (в двух книгах). Толстой и зарубежный мир.
М., 1975.
12. Люстерник Е.Я. Русско-индийские экономические, научные и культурные
связи в XIX в. М., 1966.
13. Мейлах Б. Уход и смерть Льва Толстого. 2-е изд. М., 1979.
14. Неру Дж. Открытие Индии. Пер. с англ. М., 1955.
15. Паттанаяк Д. Многоязычная Индия // Курьер ЮНЕСКО, 1983, август.
15а. Премчанд. Задачи литературы // Премчанд. Избранное. Перевод с урду и
хинди. Л., 1979.
16. Пригарина Н.И. Поэзия Мухаммада Икбала. М., 1972.
17. Роллан Р. Жизнь Толстого. Перевод Е.С. и С.С.Кудашевых под редакцией
Б.М.Эйхенбаума // Роллан Р. Собрание сочинений, T.XIV. Героические жизни.
Л., 1933.
18. Роллан Р. Махатма Ганди. Авторизованный перевод Нины Берберовой. Л.-
М., 1924.
19. Роллан Р. Махатма Ганди (Вождь индусских революционеров). Перевод
Е.С.Коц и А.Н.Карасика. Л., 1924.
20. Роллан Р. Махатма Ганди. Перевод Т.Н.Кладо // Роллан Р. Собрание
сочинений, т.ХХ. Л., 1936.
21. Россия и Индия. М., 1966.
22. Серебряный С.Д. К анализу понятия “индийская литература” // Литература и
культура древней и средневековой Индии. М., 1987.
23. Серебряный С.Д. Русская классика и англоязычная индийская литература
(“Евгений Онегин” А.С.Пушкина и “Золотые ворота” Викрама Сетха) //
Взаимодействие культур и литератур Востока и Запада. Вып. 1. М., 1992.
24. Соловьев О.Ф. Из истории русско-индийских связей. М., 1958.
25. Тагор Р. Сочинения в восьми томах. М., 1955-1957.
26. Тагор Р. Собрание сочинений в двенадцати томах. М., 1961-1965.
27. Л.Н.Толстой и современность. Сборник статей и материалов. М., 1981.
28. Художественные произведения Л.Н.Толстого в переводах на иностранные
языки. Отдельные зарубежные издания. Библиография. М., 1961.
29. Челышев Е.П. Индийская литература вчера и сегодня. М., 1989.
30. Челышев Е.П. Лев Толстой и индийская литература // Русская классика в
странах Востока. Сб. статей. М., 1982.
31. Челышев Е.П. Лев Толстой и литературы Востока // Известия АН СССР.
Серия литературы и языка. Том 38, № 1, 1979.
32. Челышев Е.П. Лев Толстой и литературы Востока // Л.Н.Толстой и
современность. Сборник статей и материалов. М., 1981.
33. Челышев Е.П. Сопричастность красоте и духу. Взаимодействие культур
Востока и Запада. М., 1991.
34. Чоттопаддхай Ш. Сожженный дом. Повести и рассказы. Перевод с
бенгальского. М., 1971.
35. Шифман А.И. Лев Толстой и Восток. М., 1960.
36. Шифман А.И. Лев Толстой и Восток. Издание 2-е, переработанное и
дополненное. М., 1971.
37. Amrtray. Premcand: qalam ka sipahl. Allahabad, 1962.
38. CakravartI K. Bharat-rO$ katha: bangallr R0$-carca. Calcutta, 1976.
39. Dasgupta S.Tal§tay, Gandhi, Rabindranath. Calcutta, 1962.
I
211
40. [Datta, Satyendranath] Kavi Satyendranather granthavali. Sri Vi$u Mukhopadhyay
sampadita. Dvitlya khan^a. Calcutta, 1973.
41. Hayat MamOd. Liyef Talstoy. Anupurvik jlvan-katha. Dhaka, 1991.
42. Lebh Talstoy. Sardha-janma-$ata-var§e Sraddhanjali. Sampadana: Hayat MamOd (Lev
Tolstoy: A Homage on the 150th birth anniversary. Editor: Hayat Mamud). Dhaka,
1985.
43. Premcand. Citthl-patrl. Sankalan-lipyantar-$abdarth — Amrtray. Allahabad, 1962.
44. Ray, Annadagankar. Talstay. Calcutta, 1980.
45. [Serebriany S.] Grha-daha: Ana Kareninar chaya // Des (Calcutta), 2 April 1988.
46. Sifman A.l. Talstay aur Bharat. Anuvad: Prabhakar Macve. Dvitlya samskaran. New
Delhi, 1982.
47. Talstay L. Anna Karenina. Anuvad: Nani Bhaumik. Moscow, 1983.
48. Talstay ki kahaniyl. Lekhak — kaunt Talstay. Sampadak — Sriyukta Premcand.
Calcutta [1924].
49. Thakur, Ravindranath. Chinna-patravali Calcutta, 1960.
50. Thakur, Ravindranath. PaScim-yatrir dayari. Calcutta, 1961.
51. Tolstoy L. Anna Karenina. Anuvadak: Madanlal ‘Madhu’. Moscow, 1981.
52. Tolstoy L. Yuddh aur Santi. Anuvadak: Madanlal ‘Madhu’ [2 vols.]. Moscow, 1987—
1988.
53. Tolstoy: jivan-dharm aur sahitya. Delhi, 1979.
54. [Birukoff P.] Tolstoi und der Orient. Briefe und sonstige Zeugnisse uber Tolstois
Beziehungen zu den Vertretern orientalischen Religionen. Von Paul Birukoff.
Zurich und Leipzig, 1925.
55. Biriukof P., Marcucci E. Tolstoi e l’Oriente. Lettere. Testimonianze. Commenti. Milano,
1952.
56. Bori P.C., Sofri G. Gandhi e Tolstoj. Un carteggio e dintomi. Bologna, 1985.
57. Brewster D. East-West passage. A study in literary relationship. L., 1954.
58. [Gandhi M.K.] The collected works of Mahatma Gandhi. Vols. 1-90. New Delhi, 1958—
1984
58a. [Gandhi M.K., Tolstoy L.N.] Mahatma Gandhi and Leo Tolstoy letters. Ed. with
introduction and notes by B.Srinivasa Murthy. Long Beach (Calif.), 1987.
59. Index Translationum. Repertoire international des traductions. International
bibliography of translations. [Vols.1-90.]. Paris (UNESCO), 1949-90.
60. Kaplan A. Gandhi et Tolstoi. (Les sources d’une filiation spirituelle). Nancy, 1949.
61. Kemp P.M. Bharat-Rus. An introduction to Indo-Russian contacts and travels from
mediaeval times to the October Revolution. Delhi, 1958.
62. Kripalani K. Rabindranath Tagore. A biography. L., 1962.
63. Kripalani K. Rabindranath Tagore. A biography. 2nd ed. Calcutta, 1980.
64. Leo Tolstoy. 1828-1978. A book exhibition. Calcutta (National Library). 1979.
65. Markovitch M.I. Tolstoi et Gandhi. Paris, 1928.
66. Moravia A. Un’idea dell’India. Milano, 1962.
67. Nag K. Tolstoy and Gandhi. Patna, 1950.
68. The National bibliography of Indian literature. 1901-1953. Vols.I-IV. New Delhi, 1962-
1974.
69. [Nehru J.] Selected works of Jawaharlal Nehru. Vols.I- . New Delhi, 1972- .
70. Pyarelal (Nayar). Thoreau, Tolstoy and Gandhiji. Calcutta, 1958.
71. Ray A.S. Tolstoy and Tagore // Indian Literature, 1961, vol. 4 (Tagore number).
72. Ray S. Apartheid in Shakespeare and other reflections. Calcutta, 1977.
212
73. Rolland R. Inde. Journal (1915-1943). Nouvelle Edition augmentёe de textes
incites. P., 1960.
74. Rolland R. Mahatma Gandhi. Edition nouvelle augmentee d’une postface. P.,
1924.
75. Rolland R. Mahatma Gandhi. The man who became one with the universal being. Tr. by
C.D.Groth. L., 1931 (lsted. 1924).
76. Rolland R. Mahatma Gandhi. The man who became one with the universal being. Tr.
from the French by C.D.Groth. New Delhi, 1968.
77. Rolland R. Mahatma Gandhi. Mit einem Nachwort... Erlanbach-Ztlrich, 1923.
78. Rolland R. La vie de Tolstoi. P., 1928.
79. [Rothenstein W., Tagore R.] Imperfect encounter. Letters of William Rothenstein and
Rabindranath Tagore. 1911-1941. Ed. with an introduction and notes by M.M.Lago.
Cambridge (Mass.), 1972.
80. [SemenofT M.] Tolstoi et Gandhi. Introduction, traductions et annotations par
Marc SemenofT. P., 1958.
81. Seth V. A Suitable Boy. L., 1993.
82. Shifman A. Tolstoy and India. Tr. from Russian by A.V.Esaulov (2nd ed.). Delhi, 1978.
83. Tendulkar D.G. Mahatma: life of Mohandas Karamcand Gandhi. Vols. I-VIU. Bombay,
1951-1954.
84. Tolstoy: a bibliography of books of and on Tolstoy in Indian languages. Fiftieth death
anniversary publication. New Delhi, 1960.
213
Е.А.Западова
ЛЕВ ТОЛСТОЙ И БИРМАНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА
Незавершенность и многообразие процессов, происходящих в
современном бирманском обществе, затрудняют определение сте¬
пени влияния творчества Льва Николаевича Толстого на литера¬
туру Бирмы. Вместе с тем, опыт культурного строительства этой
страны позволяет судить о том, как русский писатель становится
нужным для развития новой демократической литературы в дале¬
кой азиатской стране.
Естественно, что рассказ о значении Толстого для иной нацио¬
нальной культуры должен сопровождаться прежде всего перечис¬
лением произведений, которые были переведены на языки народов
этой страны. Это тем более важно для такого нового для толстове-
дения государства, как Бирма. В 80-х годах у нас появились статьи
о переводах Толстого в Бирме (5; 6), однако последние годы почти
не дали свежих материалов на эту тему.
Своеобразие исторического развития Бирмы, политическая не¬
зависимость которой была провозглашена 4 января 1948 г. в ре¬
зультате упорной борьбы народа за свое освобождение от англий¬
ского ига, а также особенности ее послевоенного развития нало¬
жили отпечаток на восприятие здесь зарубежных литератур. Отли¬
чие Бирмы от Индии, Китая, Японии, арабских стран в том, что с
советской литературой в переводе на бирманский язык читатели
этой страны познакомились раньше, чем с произведениями русской
классической литературы (12, с. 6). В целом можно с уверенностью
сказать, что среди известных в Бирме писателей России Льва Толс¬
того можно поставить на первое место, что связано и с его огром¬
ным наследием, и с известностью во всем мире, и с особенностью
его мировоззрения, а также с тем, что уже в начале XX в. имя
Толстого было широко известно в Индии. “Самым выдающимся
мыслителем и великим писателем западного мира” считал Толсто¬
го М.К.Ганди, Рабиндранат Тагор назвал русского писателя
“учителем человечества” (13, с. 22). Ганди и Тагор, высоко почи¬
тавшиеся бирманцами, не раз бывали в Рангуне, где была сильная
индийская община. Видимо, и в Бирме, объявленной англичанами
в 1886 г. одной из провинций Британской Индии, были известны
214
“Послание индусу”, “Послание китайцу”, “Не могу молчать!”, все¬
ляющие в сердца народов Востока надежду на освобождение.
Очевидно, что уже в первом десятилетии XX в. бирманцы
услышали о русском писателе Льве Толстом, узнали о его пере¬
писке с Махатмой Ганди, начали читать его произведения в пере¬
водах на английский. По свидетельству литераторов Бамо Тин Лу¬
на и Дагон Тайи, студенты университета, школьники старших
классов в 30-40-е годы увлекались английской и французской ли¬
тературой, интересовались Львом Толстым, Тургеневым, Пушки¬
ным, Чеховым. Интерес к Толстому-проповеднику и мыслителю
характерен для многих стран Востока (1-2, с. 29). В Бирме, как и в
других государствах, пропагандой творчества Толстого-
проповедника занималась Ассоциация христиан, благодаря чему
читатели страны знакомились в 50-е годы с “Евангелием”,
“Народными рассказами”. Через несколько лет некоторые расска¬
зы (“Упустишь огонь— не потушишь”, “Где любовь— там и
Бог”), ранее изданные издательством христиан Бирмы, публику¬
ются в новых сборниках (30). Переводы Толстого могли появиться
и раньше, поскольку Индийское общество миссионеров обрати¬
лось к наследию Толстого еще в конце девятисотых годов, а между
Индийским и Бирманским обществами существовали теснейшие
связи. Но данные, которые удалось получить автору этих строк
непосредственно в Ассоциации христиан Бирмы в 1971 г., свиде¬
тельствуют, что именно 50-е годы — время появления первых пере¬
водов Толстого.
Большой симпатией читателей пользуются в Бирме рассказы
Толстого для детей, его сказки. Они вошли в круг чтения детей
этой страны. Известный общественный деятель и переводчик
(познакомивший, в частности, бирманского читателя с произведе¬
ниями А.М.Горького, Н.Ф.Погодина) У Ба Вин опубликовал
сборник прозы Толстого, куда вошли “Сказка об Иване-дураке и
его двух братьях”, “Много ли человеку земли нужно”, “После ба¬
ла”, “Отец Сергий”, и другие произведения (29). У Ба Вин перевел
также книгу “Литературные портреты”, вторично изданную в 1965
г., куда вошли высказывания А.М.Горького о Л.Толстом,
А.Чехове, В.Короленко, М.Коцюбинском, М.Пришвине.
Знакомство с произведениями Толстого не могло пройти бес¬
следно для литературы Бирмы, особенно для развития детской ли¬
тературы. В рассказах “Как ходят деревья”, “Яблоня” и других,
известных в Бирме, Л.Н.Толстой знакомил детей с природными
явлениями, сообщал необходимые элементарные сведения из об¬
ласти физики, химии, естествознания. Примеру Толстого следова¬
ли доктор Маун Маун Пхю и особенно Гайе Ни, воспитывавшие у
215
юных читателей любовь к знаниям, товарищеское отношение друг
к другу (7, с. 9).
Со второй половины 60-х годов в Бирме стал известен Толстой-
художник. Повести и рассказы “Казаки”, “Утро помещика”,
“Поликушка”, “Севастопольские рассказы”, “После бала”, Отец
Сергий” появились именно тогда. Внимание писательницы Дагон
Кхин Кхин Лей, автора многих оригинальных работ, а также пере¬
ложения “на бирманские нравы” произведений английских авто¬
ров О.Голдсмита, Т.Харди, привлекла “Крейцерова соната”. Дагон
Кхин Кхин Лей указала, что ее повесть “Небесная богиня” — пере¬
ложение именно этого произведения Толстого. В 1965 г. Джо Тейн
перевел “Крейцерову сонату”, озаглавив “Чхи Мейтта ямма” —
“Привязанность, любовь, похоть”. Как отмечают авторы
“Словаря бирманской литературы”, упомянувшие о существова¬
нии этого перевода, основная цель произведения русского писате¬
ля— “любовь, страсть, семейная и моральная жизнь” (21, т. 1,
с. 225). Говоря о значении “Крейцеровой сонаты”, автор статьи в
бирманской энциклопедии отмечает: “В ней Толстой обращается к
теме любви с точки зрения христианства и некоторых религий Во¬
стока” (26, с. 24).
В сборник “Известные всему миру рассказы старой России”
(“Каба джо раша шейхаун поунбьин мья», 1967), переведенный ли¬
тератором под псевдонимом Тхун Тхун У, вошел рассказ
Л.Толстого “Корней Васильев”. Переводчик озаглавил рассказ
“Хорошая жена” — уже самим названием расставил необходимые,
по его мнению, акценты. Дело, думается, не только в том, что но¬
вому читателю будет трудно воспринимать непонятное имя и на¬
звание, а в том, что Тхун Тхун У считает, что героиня рассказа —
жена, многотерпеливая русская женщина, выносящая все прихоти
своего мужа и в конце концов отомстившая ему. Гнев, обуявший
Корнея от слов, сказанных Кузьмой, неправеден, оттого и ему са¬
мому, и всем его близким приходится страдать. В целом перевод¬
чик относится бережно к слову и мысли Толстого, передавая каж¬
дую фразу по возможности точно (однажды употребляет он поня¬
тие “ди бава” — “эта жизнь”, основополагающее для каждого буд¬
диста). Передача имени Евстигней довольно затруднительна для
восприятия читателем, и переводчик его упростил. Толстой пишет:
«Кузьма был беден и оттого не любил всех богатых, а особенно
богача Корнея, которого он звал “Корнюшкой”» (10, с.205). Про¬
пуск переводчиком части этой фразы — “особенно богача Кор¬
нея” — видимо, объясняется тем, что, по мнению Тхун Тхун У, и
так ясно, почему Кузьма подбил Корнея на тяжелую расправу с
женой. Традиционная для бирманца истина о правде гнева, о том,
216
как не следует поддаваться обуявшим человека страстям,— стала
причиной популярности этого рассказа. Он был включен в сбор¬
ник, изданный в том же, 1967 г., У Ба Вином (здесь сохранено рус¬
ское название произведения).
Даже простое перечисление переводов Толстого помогает ощу¬
щать, как литераторы Бирмы от небольших по объему произведе¬
ний подступали к более крупным, накапливая свое мастерство.
Думается, что это было не простое накопление переводческого
опыта. Толстой — гневный обличитель крепостнического строя —
привлек внимание бирманских литераторов в середине 50-х годов.
После завоевания политической независимости, за годы правления
национальной коалиции Антифашистской лиги народной свободы
(1948-1958), в стране изменилось немногое. Царила послевоенная
разруха, реформы проводились с большим трудом. Иноземные ка¬
питалисты и помещики частично сохранили свои позиции. Появи¬
лись свои нувориши. Был создан целый ряд произведений, в раз¬
ных жанрах, осуждающих пороки буржуазного общества, в кото¬
ром небольшой кучке процветающих дельцов дано “право” нажи¬
ваться за счет эксплуатации трудящихся. Сельское население Бир¬
мы составляло в это время 85%. Именно поэтому, обращаясь к кре¬
стьянам своей страны, переводчик Тин Сейн Нге выбрал из ог¬
ромного наследия Толстого повести “Утро помещика” и
“Поликушка”, в которых безо всякого приукрашивания и идеали¬
зации русскому писателю, благодаря глубокому проникновению в
жизнь народа, удалось создать живых героев-мужиков. Некоторые
образы и мотивы “Утра помещика” перешли в повесть
“Поликушка”, являющуюся наиболее значительным произведени¬
ем Толстого на крестьянскую тему, созданным им в начале 60-х го¬
дов. Выбрав эти два произведения, Тин Сейн Нге объединил их в
сборнике, за который литератор был удостоен Национальной пре¬
мии в 1967 г. — обе повести переведены любовно, точно, со стрем¬
лением сохранить стиль Толстого, национальный колорит русской
прозы. Предисловие, предпосланное переводу, очень кратко, но
оно показывает, что не за горами то время, когда широкая обще¬
ственность Бирмы сумеет оценить Толстого — гениального ху¬
дожника. В предисловии Тин Сейн Нге сравнивает крепостное
право и действия Нехлюдова— с болезнью и поступками лекаря,
указывая, что такими полумерами, к которым прибегал герой, не¬
возможно решить проблемы коренного улучшения жизни крестьян.
Повесть “Поликушка” Тин Сейн Нге озаглавил в переводе
“Причина и следствие”, объясняя перемену названия тем, что
Толстой реалистически отображает причины, по которым при
крепостном праве так бедно живут крестьяне (28, с. 1).
217
Литератор Боу Ей Маун осуществил перевод повести “Казаки”,
сохранив русское название— к этому времени слово “казаки” бы¬
ло знакомо читателям Бирмы. Толстой показывает испорченность
нравов дворянства и осуждает великосветское общество и город¬
скую жизнь вообще. Последнее— особенно близко бирманской
литературе, которой и сегодня свойственно противопоставление
жизни города с его праздностью и жизни народа, близкого к при¬
роде, занимающегося трудом (произведения Такин Кодо Хмайна,
Зейи, У Аун Соу, То Та Схвея).
Известно, что на Западе практикуются издания кратких изло¬
жений сюжетов крупных произведений мировой литературы, в том
числе и произведений Толстого. Переводчики Бирмы иногда начи¬
нали именно с них. Так, в 1952 г. был опубликован перевод “Анны
Карениной”, в котором сохранена часть сюжетной линии — а
именно только жизнь Анны. Каталог Национальной библиотеки
Бирмы подсказал, что эту работу проделал литератор под псевдо¬
нимом Чайла Оун. Известно также, что в 50-е годы “Анна Карени¬
на” была переложена “на бирманские нравы” писателем Мья Тан
Тином — книга увидела свет под названием “Ма Ма Чжи”. Оста¬
новимся чуть подробнее на этом произведении Толстого, имя ге¬
роини которого в Бирме достаточно популярно, благодаря, в част¬
ности, выступлениям в печати критика Те Toy (многие современ¬
ные литераторы называют его своим учителем).
Взгляды Толстого на роль и назначение женщины общеиз¬
вестны. Многократно описана и трагедия Анны Карениной. В од¬
ном из номеров “Недели” за 1977 г. появилась статья “Отчего ку¬
рят герои Толстого”, вызвавшая неодобрительные отклики спе¬
циалистов по русской литературе. Между тем, метод редакторско¬
го чтения, примененный к роману “Анна Каренина”, позволил вы¬
явить не только ряд важных деталей и штрихов в биографии геро¬
ини, но и «проследить закономерности их появления в качестве не¬
обходимых звеньев общей “нравственной” концепции Толстого»
(3, с. 132). Авторы статьи, внимательнейшим образом проштуди¬
ровав текст романа, доказали, что общая концепция Толстого про¬
ецируется на героев и “Анны Карениной”, и что главная героиня в
минуты душевных переживаний, когда совесть ее неспокойна и
т.д., прибегает к табаку и морфию. Ведь и в тот роковой день, ког¬
да Анна бросилась под поезд, она, как показывает профессиональ¬
ное чтение текста романа, одурманила себя морфием. “Обаяние ее
(Анны. — Е.З) образа так велико, ее право на счастье для нас так
очевидно, что порою мы упускаем из виду, что сама Анна, по воле
Толстого, свою связь с Вронским воспринимала как падение, как
грех, как нарушение своего нравственного долга” (4, с. 11).
218
Трудно, конечно, русскому читателю, толстоведам изменить
привычные представления, иначе смотреть на Анну, но факт оста¬
ется фактом: умение профессионально читать текст литературного
произведения нарушает привычные оценки, ставит новые вопросы,
на которые придется давать ответы. Критика Бирмы именно так и
расценивала героиню Толстого— как женщину, воспринимавшую
свою связь с Вронским как грех, как падение. Недаром к рассказу
об Анне Карениной Те Toy добавляет: “Героиня, которую жаль”.
Те же слова независимо от Те Toy употребил Дагон Тая, вспоми¬
ная, что еще в 30-е годы студенты и школьники старших классов
увлекались русской литературой, в частности Львом Толстым,
“Анну Каренину которого бесконечно жаль...” (16, с. 169). Вос¬
приятие русской героини литераторами Бирмы примечательно —
оно не идет вразрез с мировоззрением Толстого (вспомним днев¬
никовую запись Софьи Андреевны от 24 февраля 1870 г.: “Он го¬
ворил, что задача его сделать эту женщину только жалкой и не ви¬
новатой...”) и логически вытекает из национальных представле¬
ний. Возможность взглянуть на произведение русской литературы
как бы с другой стороны (в данном случае с точки зрения критиков
Бирмы) привлекательна тем, что свидетельствует о последователь¬
ности Толстого, о многогранности связи авторской концепции и
созданных им образов.
Положение женщины в бирманском обществе отличается от по¬
ложения ее подруг в разных странах — она в известной мере со¬
храняет независимое положение в семье — может расторгнуть брак
даже при несогласии мужа и вторично выйти замуж. Имущество,
нажитое за время совместной жизни, делится пополам. Вдовы
пользуются большим влиянием и уважением и имеют право второй
раз вступить в брак. Для читателей Бирмы необычным было не то,
что в центре романа русского писателя — судьба женщины, а то
внимание, которое приковано к душевным переживаниям Анны.
Читатель-бирманец (судя по высказываниям критиков) вряд ли
когда-нибудь сумеет воспринять трагедию Анны. Для него она —
женщина, нарушившая свой семейный долг, отказавшаяся от
“страшного труда”, который, по мнению Толстого, состоит для
женщины в том, чтобы быть “в одно и то же время женой мужа,
хозяйкой дома, носить, кормить и воспитывать детей”. Именно
этот труд, по Толстому, составляет основу нравственного здоровья
женщины и ее опору в жизненных невзгодах. Лишенная его, она
испытывает неудовлетворенность, ищет себе заменителей во всяко¬
го рода занятиях или отвлечениях, истинный смысл которых — “в
затмении совести” (3, с. 140).
219
Существуют различные варианты понимания судьбы русской
героини в разных странах. Так, в Японии, по словам
А.И.Шифмана, судьба Анны, “ее полная трагизма борьба за чело¬
веческое достоинство, оказались сродни судьбе многих женщин в
Японии, чья личность была на протяжении столетий подавлена
господствующими феодальными отношениями. Многие из них
увидели в этом романе себя, свою безнадежную мечту о счастье,
свое бессилие перед всемогущими законами общества” (15, с. 92). В
бирманской литературе трудно назвать произведение, подобное
роману Такео Арисимы “Женщина”, которое определяют как ро¬
ман о японской “Анне Карениной”.
Бирманская мудрость учит: лишь раз в жизни можно делать три
вещи— строить пагоду, делать татуировку и жениться. Хотя на
практике в Бирме случаются разводы, инициаторами которых за¬
частую являются женщины, ее предназначение, и этому ее учат с
детства — быть хозяйкой дома, беречь мужа, воспитывать детей.
Поэтому, думается, Те Toy и назвал главу об Анне Карениной в
сборнике “Жизнь и литература” — “Падшие женщины” (куда,
правда, включены также “Мадам Бовари” и “Дама с камелиями”).
В 1965 г. литератор У Ней Тхун опубликовал перевод китайско¬
го изложения сюжета “Войны и мира”, предисловие к которому
написал известный писатель Янгоун Ба Схвей. Знаток русской
классической и советской литературы Мья Тан Тин, начав в 50-е
годы с переложений “на бирманские нравы” небольших произве¬
дений Толстого, с 1965 г. начал публикацию полного перевода
“Войны и мира”. Он проделал большую подготовительную работу,
о тщательности и глубине которой свидетельствуют авторские
комментарии, примечания, обратился к дневникам Толстого, его
переписке, и все это в целом привело к тому, что перевод “Войны и
мира” стал явлением национальной культуры. Мья Тан Тин был
удостоен Национальной премии за этот труд, а в 1978 г., в дни все¬
мирного празднования 150-летнего юбилея Толстого, в Рангуне
увидело свет второе издание “Войны и мира”. Остановимся под¬
робнее на этой работе, поскольку сопоставление оригинала и пере¬
вода поможет не только оценить талантливый и тщательный труд
литератора, но и ощутить своеобразие процесса ознакомления с
романом-эпопеей Толстого в Бирме.
Теоретик перевода А.В.Федоров считает: “Неполноценное каче¬
ство языка в переводе сказывается прямым следствием неудовлет¬
ворительного, неясного понимания подлинника, результатом не¬
знания иностранного языка или незнания тех вещей, о которых в
подлиннике идет речь” (11, с. 136). Несмотря на то, что Мья Тан
Тин переводил с английского— вернее всего с широко распро¬
220
странившегося по миру издания, выпущенного в США в 1942 г.,
снабженного картами военных действий, можно с уверенностью
констатировать, что он представлял себе подлинник, знал те вещи,
о которых идет речь. Примеров его отличного перевода можно
привести множество.
Духовные искания, мысли Пьера и Андрея, рассуждения Толс¬
того о войне, сцены сражения переданы без малейших сокращений
в существующих традициях национальной словесности. При пере¬
даче писем княжны Марьи, службы в церкви Разумовских 12 июля
1812 г. и т.д. ощущается понимание религиозных чувств русских
героев и уважение к ним. Описания природы, индивидуальные
портреты героев— все передается Мья Тан Тином предельно точ¬
но (например, портрет Долохова и других персонажей).
Трудные для бирманца русские имена, географические назва¬
ния — Поварская улица, Воронеж и все остальные, клички собак
переводчик воспроизводит с редким умением. Различает калачи и
пряники, сани и проч. (только обувь вызывает затруднение: лапти
и сапоги называет просто “обувь”). Он точно передает сравнения
(“как по пушному ковру, шли по полю лошади”); подбирает на¬
циональные эквиваленты для таких словосочетаний как “гидра ре¬
волюции”, “нашли женихов”, “сделал кое-что”. Тщательность пе¬
ревода философских рассуждений, публицистических экскурсов,
известная его легкость, с привычным для бирманца употреблением
языка пали, свидетельствует о существовании традиции подобных
рассуждений в национальной прозе. Пропусков же не более двух
десятков— пропущены, например, образы фельдфебеля Ивана
Митрича и ротной Жучки, батрака Миколки и др.
После сопоставления оригинала и работы Мья Тан Тина мы,
все-таки, сможем сказать, что перед нами — британский перевод
“Войны и мира”. Судить об этом станем не только на том основа¬
нии, что текст издан в Рангуне, но и по небольшим изменениям,
помогающим выявить специфику национального характера. Изме¬
нений немного. Они связаны с иной географической и культурной
средой, с особенностями национального восприятия, с иным грам¬
матическим строем языка.
“Это метампсикоза,— сказала Соня, которая всегда хорошо
училась и все помнила. — Египтяне верили, что наши души были в
животных и опять пойдут в животных” (9, т. 5, с. 281). “Это бава
ку”,— сказала Соня в переводе, и читатель-буддист не нуждается
ни в каких комментариях, поскольку “бава ку” означает переход из
одной жизни в другую в общем круговороте, колесе, круге рожде¬
ний и смертей каждого человека” (27, с. 1797).
221
Понятие “вечно”, часто встречающееся у Толстого, по-
бирмански каждый раз переводится описательно, поскольку в по¬
нятии жителя этой страны оно иное. У Толстого: “Но вы знаете,
что все это кончено и навсегда”. Перевод: “В этой жизни все это
кончено и навсегда” (новый читатель верит в круг своих перерож¬
дений, в то, что у него была прошлая и будет будущая жизнь в за¬
висимости от поступков, совершенных им в своей настоящей,
“этой” жизни). У Толстого князь Андрей говорит: “Ты хочешь
освободить крестьян — это очень хорошо”. Прибавление в перево¬
де к этой фразе слов “это нравится и людям, и духам” помогает чи-
тателю-бирманцу ощутить, что желание, действительно, нравится
всем.
Иногда Мья Тан Тин добавляет, видимо, для большей убеди¬
тельности, национальные сравнения. Марья Дмитриевна ругает
Наташу: “Хороша, очень хороша”. А в переводе появляется тради¬
ционное: “Девушка, которая вымазала лицо сажей”. Князь Андрей
говорит отцу: “...виновата эта француженка”. В переводе уточ¬
няется: “...виновата эта француженка, не стоящая двух пья”
(копеек. — Е.З.). К словам Николая, обращенным к Соне: “Мне
весь мир не нужен! Ты одна для меня все” добавлено принятое в
Бирме сравнение: “Другие женщины, которые живут в этом ми¬
ре, — шелуха от дробленого риса”.
Меняются не соответствующие бирманским условиям послови¬
цы: “как встряхнутая рожь на лопате” звучит по-иному: “как зерна
сожженного риса, положенные на круглый бамбуковый поднос”;
“плетью обуха не перешибешь” — “о каменную стену головой
биться — пользы немного”; “немец на обухе молотит хлебец” —
“немец на кремне кожу чистит” и т.д.
В том, что книга переведена бирманцем-будцистом, не остается
сомнений и после чтения разговора Наполеона с Балашевым:
— Впрочем, большое количество монастырей и церквей есть
всегда признак отсталости народа, — сказал Наполеон...
Балашев почтительно позволил себе не согласиться с мнением
французского императора.У каждой страны свои нравы,— сказал
он.
Но уже нигде в Европе нет ничего подобного, — сказал Напо¬
леон.
— Прошу извинения у вашего величества, — сказал Балашев, —
кроме России, есть еще Испания, где также много церквей и мона¬
стырей.
Этот ответ Балашева, намекавший на недавнее поражение
французов в Испании, был высоко оценен, по рассказам Балашева,
222
при дворе императора Александра и очень мало был оценен теперь
за обедом Наполеона, и прошел незаметно» (9, т. 6, с. 33).
Переводчик расширил ответ и с удовольствием разъяснил:
«Прошу извинить, ваше величество, позвольте доложить. Рос¬
сия не одна. В Испании также много церквей и монастырей,—
почтительно докладывал генерал Балашев. — Была причина, по
которой он осмеливался так говорить. Наполеон недавно потерпел
поражение в Испании. “Государство, считавшееся отсталым, так
как в нем много монастырей и пагод, но Наполеон не смог побе¬
дить его”,— это он хотел сказать. Ответ был потом в Петербург¬
ском дворце оценен высоко (“ты— молодец!”). Сейчас при Напо¬
леоне никто не обратил внимания на эту “остроту”»(27, с. 2169—
2170).
Мья Тан Тин подчеркивает слова недовольства Англией, ска¬
занные Анной Павловной: многие десятилетия Бирма была коло¬
нией Великобритании. Фраза оригинала: “Англия со своим ком¬
мерческим духом не поймет и не может понять всю высоту души
императора Александра” в переводе значительно расширена.
Можно заметить и усиление социального противопоставления
некоторых авторских мыслей Толстого (это же было отмечено при
анализе переложения рассказа Достоевского “Елка и свадьба”,
осуществленного Мья Тан Тином) (8, с. 154). “Возмужание ее сына
в каждой поре возмужания было для нее так же необычайно, как
бы и не было никогда миллионов-миллионов людей, точно так же
возмужавших” (9, т. 4, с. 291). Переводчик усиливает: “Бедный или
богач — все люди рождаются с двумя руками, плечами, превра¬
щаясь постепенно во взрослых. Белый или черный — все сосут ма¬
теринское молоко, становятся взрослыми, проходя через этапы
жизни” (27, с. 791).
Во время охоты Данила ругает графа Ростова, “грозясь подня¬
тым арапником”. По бирманским понятиям, слуга не может гро¬
зить своему господину, к тому же человеку, старшему по возрасту,
и в переводе эти слова исчезают. Соответственно меняется конец
главы, где остается только характеристика улыбки Данилы.
Описывая знаменитую сцену в доме дядюшки, Толстой пишет:
“... что было в Анисье, и в отце Анисьи, и в тетке и в матери, и во
всяком русском человеке” (9, т. 5, с. 271). По бирманским пред¬
ставлениям, сравнивать юную Ростову с Анисьей невозможно, по¬
этому в переводе этих слов нет, хотя вся трудная для нового чита¬
теля сцена охоты переведена предельно точно. Положительная ге¬
роиня в классическом бирманском романе не может быть некраси¬
вой. И меняется описание Наташи. У Толстого: “Черноглазая, с
большим ртом, некрасивая, но живая”. В переводе: “Сияющие, как
223
драгоценные камни, черные глаза, красивые, как бутон лотоса гу¬
бы”.
Толстовская фраза: “Караюшка! Отец!...— плакал Николай”
превращается в сухую, лишенную эмоций: “Карай! Карай!” —
громко кричал Николай. Чуть дальше в сцене охоты слышится
плачущий голос Елагина. Но в переводе “плакать”, “плачущий”
исчезает— таковы национальные представления. Мужчинам не
положено проявлять столько эмоций, и совсем уже невозможно
применить слово “отец” по отношению к собаке, считающейся од¬
ним из самых низших животных существ.
Учитывая различия в синтаксических возможностях двух язы¬
ков, Мья Тан Тин старательно преодолевает огромные трудности,
связанные со сложностью толстовской фразы (5, с. 95).
Читая “Си хнэ ньэйнджанйей” — “Войну и мир”, бирманец не
может не почувствовать, что переводчику близки и дороги Андрей,
Лиза, княжна Марья, Петя, Николай. Особенно импонирует вер¬
ность последнего императору, что неоднократно подчеркивается.
У Толстого Николай не выдержал экзамена из закона божьего, а
бирманский литератор вообще упускает эту деталь, чтобы не сни¬
зить очарование образа Ростова.
Отношение переводчика ясно проявилось в характеристиках
основных героев, которые он предпослал шестому тому. Мья Тан
Тин интригует читателя, излагая краткими рекламными фразами
наиболее интересные с его точки зрения события их жизни. Основ¬
ного осуждения достойна, по мнению переводчика, первая краса¬
вица света Элен. Ей дана следующая характеристика, которую вы¬
пишем с сокращениями: “Женщина— королева красоты... Ни на
что в мире она не обращает внимания — только на свое тело. Она
демонстрирует его, завлекая каждого мужчину. Поймала богача...
Изменяла мужу... В театре встречается с простодушной девушкой-
подростком. Зная, что юная девушка собирается тайно обвенчать¬
ся, она завлекает девушку в это дурное дело, уговаривает содей¬
ствовать тому, чтобы это преступление совершилось. Не доволь¬
ствуясь своей безнравственностью, эта женщина портила невинную
девушку. Ярко показаны низость, неверность, хвастливость, неве¬
жество, великая жадность и другие без исключения пороки, во¬
площенные в ней. Эта женщина — княгиня Элен”.
При всей тщательности перевода небольшие изменения, внесен¬
ные в книгу, помогают ощутить иные акценты. Став явлением
бирманской национальной культуры, “Война и мир” живет сегод¬
ня своей новой жизнью, обогащая читателя этой страны. По слу¬
чаю присуждения Национальной литературной премии за лучший
перевод (1972) Мья Тан Тин сказал в беседе с корреспондентом га¬
224
зеты “Алин” (“Свет”): “Литература призвана воспитывать чувство
патриотизма. Не должно быть литературы, отравляющей народное
сознание”. Эти слова служат свидетельством понимания значения
романа Толстого, являющегося воплощением лучших патриотиче¬
ских традиций русского народа.
Примечательно, что писатель Джане Джо Тин Схвей обратил
внимание именно на антивоенную направленность “Войны и ми¬
ра”. Об этом он поведал в предисловии к своему роману “Белый
мир” (“Каба пхю”, 1952), одном из первых произведений жанра
фантастики в национальной прозе. Он подчеркнул, что роман
“Белый мир”, посвященный проблемам войны и мира, написан под
влиянием Толстого (17, с. 3). Главное, что произвело наибольшее
впечатление на бирманского писателя — это ненависть Толстого к
войне, призыв к миру, гуманизм его творчества. Признание Джанэ
Джо Тин Схвея не случайно. Антивоенная тема — особенно важна
для страны, где не прекращается гражданская война. Поэтому Лев
Толстой, считавший войну чуждой самой человеческой природе,
видевший в ней чудовищное зло, с которым нужно навсегда по¬
кончить, особенно близок бирманцам, как и народам других стран
Востока.
Толстой-писатель оказал несомненное влияние на развитие но¬
вых форм художественного творчества. Трудно со всей определен¬
ностью утверждать, но, наверное, в том обстоятельстве, что имен¬
но На Нве, Мин Джо, Джо Аун, Нюн Чу, то есть литераторы,
группирующиеся вокруг журнала “Моу Вей” и издательства
“Паган”, сделавшие немало для популяризации американской, ан¬
глийской и русской литератур, стали создавать крупные произве¬
дения в историческом жанре,— есть и влияние Льва Толстого.
Прежде всего это романы На Нве “Северная Бирма” (“Паган та”)
и “Властитель Тхихлайна” (“Тхихлайн шин”). Следует отметить
многоплановость, многолинейность, многогеройность сюжетов
этих писателей — эти качества не были свойственны литературе
Бирмы до недавнего времени. В сочетании историзма и художе¬
ственного вымысла, в гуманизме этих произведений — подлинное
достижение прозаиков-авторов из известного “Словаря бирман¬
ской литературы”, в котором они высоко оценивают творчество
Льва Толстого.
Для бирманцев в самой личности русского писателя сфокусиро¬
вались— учитель жизни, проповедник и литератор— поэтому от¬
ношение к Л.Н.Толстому особое, традиционное, не такое, как к
любому другому зарубежному писателю. Искреннее почитание
Толстого-человека сказывается и на восприятии его как художни¬
ка, помогая формированию нового для культуры Бирмы представ¬
225
ления о литературе как борце за правду, обличителе несправедли¬
вости.
Недаром в своем выступлении на семинаре по рассказу (1978)
Джо Аун, говоря о мастерстве Толстого-рассказчика и упоминая
“Смерть Ивана Ильича”, особо подчеркивает, что писатель “сам
вступил в борьбу за то, чтобы освободить крепостных” (18, с. 17).
Критики-бирманцы отмечают, что Лев Толстой был признан
крупнейшим романистом эпохи (примечательно, что роман
“Воскресение” остается ими как бы незамеченным). Работ, посвя¬
щенных анализу писательского мастерства Толстого, в Бирме поч¬
ти нет. Статьи о нем информативны, носят описательный харак¬
тер. В них излагается биография, оценки его деятельности, отдель¬
ных произведений литераторами Запада. Господство биографиче¬
ского метода в национальной критике сказывается и на изложении
жизненного и творческого пути зарубежных авторов.
Почти все пишущие о Толстом подчеркивают знатность проис¬
хождения русского писателя, его отказ от имущества, привычек,
любовь к крестьянскому труду. Приводя выдержки из ранней ста¬
тьи М.Ганди о Толстом, А.И.Шифман справедливо подчеркивает,
что это по сути один из первых очерков о русском писателе, пред¬
назначенный для читателей Азии. Он, как показывает изучение
бирманской культуры, остался основополагающим'и для авторов-
бирманцев, которые буквально повторяют характеристику Ганди,
данную им Толстому в 1905 г. Критик и переводчик Те Toy, на¬
пример, пишет: “... подобно отцу Ганди, достигнув освобождения,
Толстой отказался от принадлежащего ему богатства и часть жиз¬
ни прожил с бедными крестьянами” (25, с. 172). Авторы популяр¬
ных статей о Толстом также постоянно подчеркивают близость
русского писателя к деревне, селянам, что еще более должно рас¬
положить новых читателей к нему.
В стране отмечаются даты, связанные с Л.Н.Толстым,— 50-
летие со дня смерти, 150-летие со дня рождения, что находит отра¬
жение в прессе, постоянно подчеркивающей связь между почи¬
таемым в Бирме Махатмой Ганди и русским писателем Львом
Толстым. Примечательно, что, объясняя какие-то явления в миро¬
вой литературе, национальные критики обращаются к художе¬
ственному наследию Толстого, беря его произведения за эталон.
Так, в одной из лекций, прочитанных в Рангунском университете в
1960 г., Те Toy на примере “Анны Карениной” объяснял, что такое
сюжет художественного произведения, как создаются его герои,
пояснял соотношение правды и художественного вымысла и пр. По
мысли современных писателей Бирмы, успех произведений Толсто¬
го предопределило существование реальных прототипов многих
226
героев. Для бирманских литераторов (об этом неоднократно гово¬
рили Те Toy, Аун Лин, Швей Удаун, Луду У Хла) наличие прото¬
типов художественного произведения гарантирует его правди¬
вость, жизненность, реальность.
В статье об “Анне Карениной” Те Toy отмечает, что в сюжете
произведения “нет ничего особенного. Это треугольник. Но по¬
скольку Толстой— человек, наделенный многими достоинствами,
то он изображает богатую душевную жизнь героев” (26, с. 169). В
романе “Война и мир” Те Toy считает важной фигурой Каратаева,
цитирует его поговорки, подчеркивая близость к простым людям.
“Самым интересным” образом критик называет Наташу Ростову.
Писатель Швей Удаун также считает Наташу одним из главных
героев романа Толстого, добавляя с некоторым осуждением, что
она “с юных лет испытывает потребность любить то одного, то
другого”(31, с. 107). В статье “Толстой” помещенной в Бирманской
энциклопедии, “Война и мир” и “Анна Каренина” называются
всемирно известными. «В романе “Война и мир” он описывает
вторжение Наполеона в Россию и судьбы двух семей. Его описание
так живо, что, кажется, сам пережил все это. Именно это и сделало
роман всемирно известным» (26, с. 23).
Таким образом, осмысление творчества Толстого продолжает¬
ся. Число переведенных на бирманский язык произведений (они
по-прежнему переводятся с языка-посредника — английского) по¬
степенно увеличивается, а сам процесс расширения круга расска¬
зов, повестей, романов позволяет сделать некоторые выводы. Сна¬
чала в Бирме проявился интерес к Толстому-проповеднику
(известную роль в этом сыграла Ассоциация христиан Бирмы, из¬
давшая ряд его произведений). Его народные рассказы, сказки,
рассказы для детей благотворно сказались на развитии детской
прозаической литературы, имевшей глубокие национальные кор¬
ни. Масштабность исторических произведений На Нве, Мин Джон
и других авторов— несомненный результат знакомства и осмыс¬
ления этими писателями русской литературы и произведений Льва
Толстого в частности.
Имя великого русского писателя ныне широко известно в Бир¬
ме. Об этом свидетельствуют новые переводы, появляющиеся в
журналах, небольшие статьи, упоминания в специальных докладах,
обращение к его авторитету при характеристике тех или иных яв¬
лений мировой и русской культуры (так, подчеркивая значение
Н.В.Гоголя, Такин Мья Тан в подтверждение своей мысли приво¬
дит слова Толстого о нем и т.д.) (24, с. 165).
227
Джо Аун, принадлежащий к той же группе “левых литерато¬
ров”, как На Нве и Мин Джо, весьма неожиданно, на первый
взгляд, обратился к Толстому в статье “Писатель и общество”. Го¬
воря о литературе в современном обществе, он вспомнил слова
Феди Протасова из “Живого трупа” (действие У, картина 1-я, яв¬
ление 1); “Всем ведь нам в нашем круге, в том, в котором я родил¬
ся, — три выбора, — только три: служить, наживать деньги, увели¬
чивать ту пакость, в которой живешь. Это мне было противно,
может быть, не умел, но главное, было противно. Второй — раз¬
рушать эту пакость; для этого надо быть героем, а я не герой. Или
третье: забыться — пить, гулять, петь. Это самое я и делал...”
По мнению Джо Ауна, перед работниками литературного
фронта Бирмы в начале 70-х годов, как и перед героем “Живого
трупа”, три дороги. Он осуждает тех писателей, которые выбрали
третий путь в то время, когда нужно помогать своему народу
строить новое общество, бороться с пережитками прошлого.
В зависимости от идейных убеждений литераторов наследие
Толстого оценивается по-разному. Писатель Мин Аун отмечал в
1970 г., например, что в некоторых кругах Бирмы существует тен¬
денция выдвигать на первый план Толстого — религиозного мыс¬
лителя в ущерб его художественному творчеству и в ущерб другим
писателям России. “В западном мире литературные круги превоз¬
носят Толстого, восхваляют до высот Гималаев, венчают на цар¬
ствование как короля мировой литературы” (22, с. 27). Порою кон¬
сервативные литераторы противопоставляют произведения Толс¬
того творчеству Горького. Так, в статье “Проблема Толстого и
Горького” Мин Аун говорит о значении революционного насле¬
дия, в первую очередь Горького, для такой страны, как Бирма. Вы¬
ступление Мин Ауна может рассматриваться как отзвук развер¬
нувшейся в Китае известной кампании времен “культурной рево¬
люции”, когда начались нападки на Толстого, причисленного к
разряду “ядовитых трав”, которые нужно “вырвать с корнем”,
чтобы его творчество не отравляло сознания молодежи (14, с. 96).
Бирманский читатель ныне знаком со многими произведениями
Л.Н.Толстого. В этом заслуга энтузиастов, переводчиков, посвя¬
тивших себя популяризации произведений русской литературы, —
У Ба Вина, Боу Ей Мауна, У Ней Тхуна, У Чи Лина, Маун Тхина,
Тхун У, Тхун Ти У, У Схан Лвина. Определить в полном объеме
значение творческого наследия Льва Толстого для бирманской ли¬
тературы сложно, но то, что его популярность в этой стране Юго-
Восточной Азии тесно связана с его любовью к Востоку, прони-
228
занностью творчества писателя близкими и созвучными культуре
Бирмы мотивами, безусловно. Произведения Толстого, в которых
звучали мотивы непротивления злу насилием, проповедь нрав¬
ственного самоусовершенствования, близкие духовным традициям
бирманцев, популярны в Бирме до сих пор.
Примечательно письмо читателя из небольшого города Ямети-
на, помещенное в газете “Уоркинг пиплз дейли” от 8 мая 1978 г.
под названием “Толстовское толкование любви”, прежде всего как
свидетельство того, что Толстой по-прежнему близок бирманцам
своей проповедью “всеобщей любви”. Автор признается, правда,
что никогда “не читал всех опубликованных работ Толстого; кни¬
ги редки в этой части нашей страны. Мое ограниченное чтение по¬
зволяет сказать, что великий Толстой был великодушный, свобо¬
домыслящий в вере человек и очень широкого кругозора” (32). Те
Toy, как и автор статьи “Толстой” в Бирманской энциклопедии,
поэт Мин Ю Вей и многие другие, считают проповедь “всеобщей
любви” чрезвычайно важным моментом в учении Толстого. При¬
ведем в прозаическом подстрочном переводе стихотворение Мин
Ю Вея “Он”, посвященное Льву Толстому, которое ярко показы¬
вает, какие стороны наследия русского писателя ценит поэт Бир¬
мы:
«Он старался писать свои произведения ради блага челове¬
чества, а не ради золота и денег. Он хорошо видел пороки бо¬
гатства, славы и власти и отверг их. Он чувствовал и знал, что
только любовь является приютом в человеческом мире. О, смотри!
“У меня много пищи и одежды. А если у него ничего нет, то как
моя душа может быть спокойной?” — так подумал он. С этим чув¬
ством он роздал свое богатство и стал жить так же, как крестьяне и
бедняки. Он пытается любить всех. Воистину поэт преклоняется
перед ним и молится на него» (23, с. 9).
Таким образом, в Бирме не отходит в прошлое наивная религи¬
озная проповедь Толстого, его утопическая вера во всемогущество
непротивления и “всеобщей любви”. Только в последнее десятиле¬
тие, особенно благодаря трудам Мья Тан Тина, Тин Сейн Нге и
Джо Ауна художественное творчество Льва Толстого становится
близким и дорогим не узкому кругу интеллигенции, а широкому
читателю Бирмы. Появление переводов “Войны и мира”, “Утра
помещика”, “Поликушки” свидетельствует не только о начале но¬
вого типа в истории национального перевода, но и о более полном
освоении творческого наследия великого русского писателя. В
свою очередь литераторы Бирмы, не отвергая религиозно¬
нравственных доктрин, учатся у Толстого мастерству психологиче¬
ского анализа и эпического повествования, реализму.
229
Широко известны слова Антона Павловича Чехова: может
быть, наступит такое время, когда язык Толстого устареет, но са¬
мый дух его творчества останется живым во все времена и для всех
народов. Эти слова оказались пророческими. Свежие материалы
ранее мало известных литератур (в том числе бирманской), вовле¬
ченные в орбиту толстоведения, служат несомненным подтвержде¬
нием чеховской мысли.
ПРИМЕЧАНИЯ
1-2. Долинина А. А. Очерки истории арабской литературы нового времени. Египет
и Сирия. М., 1973.
3. Западов А.В., Соколова Е.П. Недочитанные строки. М., 1979.
4. Западов А., Соколова Е. Отчего курят герои Толстого // “Неделя”, 1977, № 16,
19-26 апреля.
5. Западова Е.А. “Война и мир” на бирманском языке // “Русский язык”, № 2. М.,
1985.
6. Западова Е.А. Лев Толстой в Бирме // Яснополянский сборник. 1978. Тула,
1978.
7. Западова Е.А. Предисловие к кн.: Гайе Ни. Дети Бирмы. Пер. с бирм. М., 1978.
8. Западова Е.А. Роль переделок в современной бирманской литературе //
Теоретические проблемы восточных литератур. М., 1969.
9. Толстой Л.Н. Собр. соч. в 14 томах. Тт. 44, 5, 6, 14; 1951.
10. Толстой Л.Н. Поли. собр. соч. Т. 41. М., 1957.
11. Федоров А.В. Введение в теорию перевода. М., 1953.
12. Челышев Е.П. Вопросы взаимодействия советской и зарубежной литератур //
Научная конференция “Советская литература и мировой литературный
процесс”. М., 1972.
13. Челышев Е.П. Лев Толстой и индийская литература // Русская классика в
странах Востока. М., 1982.
14. Шифман А.И. Лев Толстой и Восток. Изд.2-е. М., 1971.
15. Шифман А.И. Японская “Анна Каренина” // “Народы Азии и Африки”, 1975,
№ 4.
16. Дагон Тая и его поэзия (Дагон Тая хнэ ту йи кабья). Рангун, 1967.
17. Джанэ Джо Тин Схвей. Белый мир (Каба пхю). Рангун, 1952.
18. Джо Аун. Зарубежный рассказ (Найнганчха ватху) // Семинар по рассказу
(машинопись).
19. Джо Аун. Писатель и общество (Сайей схая хнэ лу апхве аси) // “Моу Вей”,
1971, сентябрь.
20. Известные всему миру рассказы старой России (Каба джо раша шейхаун
поунбьин мья). Пер. Тхун У. Рангун, 1967.
21. Маликха. Словарь бирманской литературы (Мьянма сапей абидан). Тт. 1-2,
1974, т. 3, 1977.
22. Мин Аун. Проблема Толстого и Горького (Толстой хнэ Горький пьятана) //
“Шудаун”, 1970, декабрь.
23. Мин Ю Вей. Он (Толстому) (Ту. Толстой тоу) // “Нгвейтари”, 1970, ноябрь.
24. Такин Мья Тан. Вопросы литературы (Сапей пьятана). Рангун, 1967.
25. Те Toy. Жизнь и литература (Бава хнэ сапей). Изд. 2-е. Рангун, 1966.
26. Толстой // Бирманская энциклопедия (Мьянма свэзоунджан). Т. V., Рангун,
1975.
230
27. Толстой. Война и мир. (См.: Си хнэ ньэйджанйей). Тт. 1-12., Рангун, 1965-1972.
28. Толстой. Две повести (Ватху хни поу). Пер. Тин Сейн Нге. Рангун, 1971.
29. Толстой. Проза (Чаун то пьян хнэ тачха ватху тоу мья). Пер. У Ба Вина.
Рангун, 1967.
30. Толстой. Три рассказа (Ватху тоун поу). Пер. До Нюн Нюн. Рангун. 1967.
31. Швей Удаун. Литературная мозаика (Са падейта). Рангун, 1963.
32. Shwe Thin Ко Lay. Tolstoy’s exposition of love // “Working People’s Daily”, 1978,
May, 8.
231
К. А. Белова
РОМАНЫ ЛЬВА ТОЛСТОГО И ТУРЕЦКАЯ ЛИТЕРАТУРА
Рассказы и романы Л.Н.Толстого были в числе первых произ¬
ведений русской классики, переведенных или переложенных на ту¬
рецкий язык. Начало этой работы относится к 1880-м годам, одна¬
ко есть основания полагать, что представители европейски образо¬
ванной османской интеллигенции могли знакомиться с русской ли¬
тературой в переводе на западные языки значительно раньше, и не
в Стамбуле, а в Париже, Лондоне и других европейских столицах,
где с 1860-х гг. существовала довольно многочисленная и активная
османская политическая эмиграция. Она была представлена чле¬
нами тайных антиправительственных организаций — новыми ос¬
манами, младотурками, исламскими обновленцами и другими сто¬
ронниками европеизации, конституционализма, буржуазно¬
национальных преобразований. Лидерами эмиграции были веду¬
щие писатели и публицисты своего времени: основоположник но¬
вой турецкой литературы Ибрагим Шинаси; крупнейший драма¬
тург и романист эпохи танзимата Мехмед Намык Кемаль; поэт
Абдульхамид Зия-паша; публицист Али Суави и другие представи¬
тели интеллигенции нового типа. Активные участники идейно¬
политической борьбы, они рассматривали литературу как важную
часть дела обновления, как наиболее эффективное средство воздей¬
ствия на умы. В своей обширной переводческой деятельности ос¬
манские западники уделяли главное внимание произведениям, со¬
державшим критику абсолютизма и возвещавшим о наступлении
эры новых, буржуазных отношений. Так, за два-три десятилетия,
начиная с 1859 г., ими были переведены сочинения Фенелона, Гю¬
го, Дефо, Шатобриана, Вольтера, Свифта, Ламартина, Руссо,
Монтескье, Мольера, Аббата Прево, обоих Дюма; затем — Флобе¬
ра, Золя, Мопассана, Доде и др. 1
Произведения русских писателей начинают появляться в этом
ряду лишь четверть века спустя после начала регулярного издания
232
в Стамбуле переводной художественной литературы. Такую за¬
держку можно объяснить и религиозными убеждениями, и харак¬
тером политических отношений между двумя неоднократно вое¬
вавшими империями, и отчасти русофобскими настроениями неко¬
торых ведущих деятелей новой турецкой литературы, подпавших в
эмиграции под влияние определенных политических кругов Евро¬
пы2
Первым переводом (вернее, переложением) с русского, вышед¬
шим в Стамбуле в 1883 г., стала комедия Грибоедова “Горе от
ума”. Публикацию подготовил Мехмед Мурад-бей, выходец из Да¬
гестана, один из руководящих деятелей Общества новых османов,
который по возвращении из Парижа, где он был в эмиграции до
1871 г., отошел от радикального движения и возглавил крыло уме¬
ренных реформаторов, сторонников компромисса с султаном. В
комедии “Горе от ума” он видел прежде всего критику ложно по¬
нятой европеизации.
В 1890-х гг. среди османской интеллигенции были и другие
пропагандисты русской литературы, представленные выходцами с
Кавказа или из Крыма, знавшими русский язык (см. I, с. 96). Одна¬
ко началом систематического ознакомления турок с русской клас¬
сикой следует признать работу русского специалиста-турколога и
одновременно талантливого литератора О.С.Лебедевой, окон¬
чившей в 1870-е гг. отделение турецкого и арабского языков Ка¬
занского университета. Именно она стала первой переводчицей
произведений Л.Н.Толстого на турецкий язык. А.И.Шифман при¬
водит интересные сведения о ее деятельности: решив посвятить се¬
бя благородному делу сближения русской и турецкой культуры и
наметив обширный план переводов, О.С.Лебедева приехала в 1881
г. в Стамбул, чтобы получить согласие турецких властей на изда¬
ние произведений русских писателей. Однако в ней заподозрили
тайного агента и запретили публикацию уже выполненных перево¬
дов Пушкина (1, с. 365). Только в 1889 г. дело сдвинулось с
мертвой точки: на конгрессе востоковедов в Стамбуле Лебедева
встретилась с Ахмедом Митхадом, крупнейшим турецким издате¬
лем и самым популярным прозаиком конца века, и при его со¬
действии издала в Турции (под псевдонимом Гюльнар Ханым или
Гюльнардё Лебедеф) свои переводы таких произведений, как
“Метель” и “Пиковая дама” Пушкина, отрывки из “Демона” Лер¬
монтова, рассказы “Ильяс”, “Семейное счастье”, “Чем люди жи¬
вы” и “Два старика” Толстого. В своем письме к Толстому, дати¬
рованном 1894 годом, О.С.Лебедева извиняется, что “приняла на
себя смелость” перевести упомянутые рассказы без разрешения ав¬
тора и выражает сожаление, что “ввиду необычайно строгой и не¬
233
лепой цензуры выбор сочинений очень труден, и пришлось огра¬
ничиться пока только этим” (см. 12, с. 366). Названные переводы
вышли в 1891-1896 гг., имели большой успех и были проданы на¬
расхват. В брошюре “Русская литература” (“Рус эдебияты”), кото¬
рую О.С.Лебедева издала в Стамбуле в 1896 г., чтобы дать турец¬
кому читателю первое систематизированное представление о рус¬
ской классике, также говорится, что все переводы, кроме “Пиковой
дамы”, разошлись и потому будут переизданы. А.И.Шифман не без
оснований считает первые переводы рассказов Толстого
“близкими к оригиналу”, поскольку они осуществлялись непосред¬
ственно с русского языка, а безупречность турецкого языка обес¬
печивалась благодаря “вдумчивой редакторской работе Ахмеда
Митхада” (12, с. 365).
Самоотверженные усилия О.С.Лебедевой пробудили у осман¬
ской интеллигенции большой интерес к творчеству Толстого. В
1898 г. известный писатель Ахмед Расим, сподвижник Ахмеда
Митхада, перевел с французского и опубликовал в газете “Икдам”
“Крейцерову сонату”; можно было ожидать дальнейшей работы
турецких писателей в этом направлении, однако, крайние стро¬
гости султанской цензуры в 1900-1908 гг. фактически прервали
всякую литературно-издательскую жизнь в стране.
После младотурецкой революции 1908 г. наблюдается заметный
подъем интереса к русской литературе, и прежде всего к творчеству
Горького и Толстого. Согласно данным, которые приводит
М.С.Михайлов (см. 6; 6а), в 1909-1914 гг. были изданы следующие
произведения: “Кавказский пленник” (1909), “Бог правду видит, да
не скоро скажет”(1909), “Семейное счастье” (1909) (перевод с
французского под названием “История одного брака” выполнил
Райф Недждет); возможно, он же перевел с русского и три
предыдущих рассказа). В 1910 году вышел “Хаджи-Мурат”; в 1911
г. — “Корней Васильев” (в переводе поэта Джеляля Сахира Эроза-
на— “Мучительные блуждания”), “Ассирийский царь Ассарха-
дон” и “Три смерти” (в переводе В.А.Гордлевского); в 1914 г.—
“Философия жизни”.
Значительным событием литературной жизни в период между
младотурецкой революцией и началом Первой мировой войны
стал выход в свет первых переводов русских романов: “Мать”
Горького была опубликована в 1908-1909 гг. на страницах газеты
“Танин” — органа младотурецкой партии “Иттихад вэ теракки”;
“Воскресение” Толстого вышло в 1910 г. в переводе с французского
(переводчик Баха Тевфик предложил название “Баа’су баа’дель
мевт”, состоящее из арабских слов и переводящееся как “Возрож¬
дение после смерти”); “Анна Каренина” вышла в 1912 г. также в
234
переводе с французского (переводчики Райф Недждет и Садык
Наджи;см. 12, с. 371).
Романы Толстого, безусловно, были известны европейски обра¬
зованным писателям еще до публикации на турецком языке, но сам
факт перевода и публикации позволяет говорить о том, что, начи¬
ная с 1910-х гг., творчество Толстого стало неотъемлемой частью
литературного процесса в Турции, и с течением времени влияние
Толстого-романиста на турецких писателей и читателей становит¬
ся все более очевидным. Изучению некоторых аспектов этого
влияния и восприятия и посвящена данная статья.
* * *
В 1910 г. газета “Танин”, публикуя материалы в связи со
смертью Толстого, высказала мысль о необходимости перевода на
турецкий язык “Анны Карениной”, поскольку “такие произведе¬
ния Толстого как “Анна Каренина” и “Власть тьмы” способны
оказать благотворное влияние на взгляды общества”.
В.А.Гордлевский, процитировавший эти строки в своей статье
“Турки о Толстом”3 (4; 5), отмечал, что турок привлекал к себе
прежде всего Толстой-моралист с его идеями о нравственном очи¬
щении и совершенствовании человека.
Известно, что роман “Анна Каренина” был задуман автором
как нравоучительное повествование о женщине, “потерявшей себя”
и получившей воздаяние за свой грех на высшем, Господнем суде.
Эта мысль, как ключ к произведению, выражена в эпиграфе “Мне
отмщение и Аз воздам” — фразе Христа из “Послания к ри¬
млянам” апостола Павла, призывавшего людей не мстить самим,
“но дать место гневу Божию”. Анна, по мысли автора, совершила
дурное: она разрушила узы прежней семьи и неразумно пыталась
строить свое счастье на несчастий другого; при этом главным гре¬
хом ее было стремление утвердить свой поступок как высшую
правду, противопоставить обществу с его понятиями долга и обя¬
занностей поступки, продиктованные чувством, страстью. Такой
вызов ведет к полному крушению. “Лишенная всех связей с
жизнью, с миром человеческих интересов и забот, отторгнутая от
семейных привязанностей, любовь неминуемо глохнет, вянет, пе¬
рерождается в ревность, подозрительность,— пишет Л.Н.Пажит¬
нов. — В результате Анне, оказывается, действительно нечем и не¬
зачем жить. Всем, чем обычно живут люди, она пожертвовала
своей страсти. А когда страсти не стало, жизнь потеряла ценность
и смысл” (8, с. 115-116).
После выхода романа в свет русская критика выступила с раз¬
личными его толкованиями, в том числе и с суждениями в защиту
235
Анны как жертвы обстоятельств (жизнь с нелюбимым Карениным),
в поддержку ее бунта против церковного брака, против традици¬
онных устоев общества, нуждающихся в революционном обновле¬
нии. Повод для таких суждений давала художественная правда
Толстого, которая весьма часто расходилась со взглядами Толсто-
го-романиста. В связи с бурными дискуссиями в печати о понима¬
нии авторской идеи и позиции, Толстой писал В.В.Стасову:
«Насчет “Карениной”. Уверяю Вас, что этой мерзости для меня не
существует и что мне только досадно, что есть люди, которым это
на что-нибудь надо» (цит. по 8, с. 114). Полемизируя с
“шестидесятниками”, возглавившими движение за эмансипацию
женщин, он отстаивал мнение, что подлинные женщины (Наташа
Ростова, Кити и Долли Щербацкие, Марья Болконская), стремя¬
щиеся к семейной жизни, ни в какой эмансипации не нуждаются, и
что выход к общечеловеческим интересам может дать только
жизнь, обогащенная семейными привязанностями. “Мысль семей¬
ную” он называл главной и любимой мыслью в “Анне Карени¬
ной”.
Когда роман вышел в Турции, газета “Танин” представила его
как “Поучительное произведение о справедливой каре, постигшей
беспутную неверную жену”; в других рецензиях тоже подчерки¬
валось, что это роман “назидательный, предостерегающий обще¬
ство от распутства и разрушения семейного очага” (см. 10; 12,
с. 106). Однако такие суждения отражали лишь одну грань вос¬
приятия, обращенную к традиционным взглядам. Между тем после
революции 1908 г. в общественно-политической жизни страны по¬
явились новые веяния и новые взгляды. Младотурецкое правитель¬
ство предпринимало активные, хотя и не всегда успешные попытки
по осуществлению буржуазных реформ. Преобразования предпо¬
лагали и изменение положения женщины в обществе, уже всту¬
пившем на путь разрушения традиционных устоев, на путь модер¬
низации и европеизации. Хотя шариатские нормы еще оставались
господствующими в сфере семейных отношений и общественной
нравственности, однако в прогрессивных газетах уже начали появ¬
ляться статьи в защиту женских прав. В 1910-1920-х гг. идеи эман¬
сипации активно пропагандировала, в частности, Халиде Эдиб
Адывар (1883-1964)— писательница и видный общественный дея¬
тель периода правления младотурок (1908-1918) и национально-
освободительной войны (1919-1922). Можно предположить, что в
кругах революционно настроенной интеллигенции могли найти
сочувствие взгляды на “Анну Каренину” как на роман бунтарский,
защищающий право женщины на выбор судьбы. Важно отметить,
236
что вопрос о свободе женщины в обществе особенно остро волно¬
вал писателей-романистов.
Интересен проделанный исследователями анализ некоторых ту¬
рецких романов в сопоставлении с “феноменом Карениной”. Писа¬
тельница Пынар Кюр (род. 1938), участвовавшая в 1982 г. в дискус¬
сии на тему “Понятие типа и наличие типа в современном романе”,
детально исследует характер интриги в романе “Запретная лю¬
бовь” (1900) — одном из лучших произведений ведущего прозаика
новой турецкой литературы Халида Зии Ушаклыгиля (1866-1945)4.
Юная Бихтер, героиня романа, совершает ради выгоды неслыхан¬
ные для турецкой семьи поступки: она вступает в соперничество с
собственной матерью-вдовой за богатого жениха и добивается
брака с ним. Однако скоро возникает у нее неприязнь к пожилому
супругу и страстная любовь к его племяннику. Накануне женитьбы
племянника на другой запретная любовь становится достоянием
гласности в семье и Бихтер кончает самоубийством.
Сопоставляя жизненные драмы Анны Карениной, мадам Бова-
ри и Бихтер, писательница Пынар Кюр приходит к следующему
выводу: “Насколько мадам Бовари и Анна Каренина не имели
другого выбора, насколько очевидна необходимость их смерти,
настолько очевидна и ненужность смерти Бихтер. Анна Каренина
принадлежит к общественной структуре, связанной с земельной
собственностью; мадам Бовари — это женщина буржуазного об¬
щества, полностью подчиненного торговым отношениям. И с дру¬
гой стороны — Бихтер, находящаяся в замкнутой до предела среде.
Она не выходит за пределы общественных правил, и ее смерть не
является необходимостью. Все события происходят в рамках семьи,
и за ее пределами никто не знает, что Бихтер нарушает устои об¬
щества. Более того, сама структура семьи не допускает того, чтобы
что-то вышло наружу. Смерть Бихтер полностью выдумана”. (14,
№ 26, 1982, с. 99-100). В своем суждении Пынар Кюр исходит из
мысли о подражательном характере турецкого романа, который в
своем следовании европейским канонам “пытался создать типы
турецкого крестьянина, турецкого аристократа или турецкого
буржуа” в то время, когда эти типы, по ее мнению, реально еще не
существовали в обществе.
Гибель героинь, позволивших своему сердцу “запретную лю¬
бовь” и тайно страдающих в кругу семьи в стенах стамбульского
особняка или в апартаментах европейских столиц, повторяется и в
известном романе “Сентябрь” (1901) Мехмеда Рауфа и в романе
“Хандан” (1912) Халидэ Эдиб Адывар, и во многих других мело¬
драматических произведениях начала века. Отход от такого стан¬
дартного решения допустил лишь малоизвестный романист Дже-
237
миль Сюлейман в своем романе “Черные глаза” (1911), где отчаян¬
ный поступок героини может быть истолкован и как вызов обще¬
ственной морали: молодая вдова, ведущая затворническую жизнь и
терзаемая одиночеством, уступает домогательствам юноши с пре¬
красной наружностью и затем безоглядно влюбляется в него. От¬
вергнутая любовь и ревность к законной невесте толкают ее на
крайний шаг— убийство любовника. Писатель Селим Илери, по¬
святивший роману “Черные глаза” специальное исследование, рас¬
сматривает это произведение в одном ряду с “Анной Карениной” с
позиций проявления протеста, побуждаемого чувством. По его
мнению, за авторским осуждением стихии чувств вообще и злона¬
меренного поступка вдовы в частности подспудно проступает идея
“сведения счетов с традиционной нравственностью и принятыми в
обществе обычаями”. Убийство любовника, считает Селим Илери,
можно трактовать и как бунт истинной любви против унижения,
когда молодая женщина начинает понимать, что ее просто исполь¬
зовали как орудие наслаждения (14, № 11, 1981, с. 86). Развивая
мысль о бунте против существующих устоев, турецкий писатель
подчеркивает стремление бунтующей личности к поискам новых
ценностей. По его мнению, именно это стремление и лежит в осно¬
ве поведения Анны Карениной: “... прогнившее общество пытается
заставить Анну раскаяться, но у нее нет ни малейшего повода для
раскаяния... Подобно ибсеновской Норе, она в конце концов
оставляет мужа, дом, детей ради совершенно новых ценностей”.
Для Анны и других героинь этого ряда абсолютной ценностью,
способной восполнить все утраты и по-новому обогатить жизнь,
представляется любовь. Для своего времени, полагает Селим Иле¬
ри, это было злободневно. На новом этапе развития общества ли¬
тература должна отразить стремление женщины к самоутвержде¬
нию или к сознательной борьбе за те или иные общественные
идеалы.
* * *
Переводческая деятельность в Турции, прервавшаяся в 1912—
1922 гг. в условиях военного времени, вновь возобновляется после
провозглашения республики, причем переводам русской литерату¬
ры уделяется едва ли не главное внимание. Этому в значительной
мере способствовало установление дружеских отношений между
СССР и Турецкой республикой, а также приток в литературную
среду молодежи, в том числе бывших слушателей московского
Коммунистического университета трудящихся Востока (КУТВ) и
подобных ему учебных заведений. Их знакомство с русской дей¬
238
ствительностью, языком сыграло свою положительную роль, хотя
переводы по-прежнему выполнялись в основном с французского
языка-посредника. В 1920-1930-х гг. турецкий читатель познако¬
мился со многими произведениями Пушкина, Лермонтова, Гоголя,
Достоевского, Тургенева, Чехова, Горького.
Толстой в этом ряду занимает первое место по количеству пере¬
водов. В 1928-1930 гг., в период всемирного празднования столет¬
него юбилея писателя, на турецкой сцене были поставлены драмы
“Власть тьмы” и “Живой труп”, инсценировки “Крейцеровой со¬
наты” и “Анны Карениной”. Затем вышли из печати отдельными
изданиями “Воскресение” и “Смерть Ивана Ильича” (1935) в пере¬
воде Хайдара Рыфата Янылмаза; “Семейное счастье” (1934) в пе¬
реводе Исмаила Хаккы и Али Шана; “Хозяин и работник” (1936).
В 1937 г. советский турколог Д.Сорокин и турецкие переводчики
Сефер Айтекин и Огуз Перек выпустили иллюстрированный сбор¬
ник “Народных рассказов”. Заметным явлением в литературной
жизни конца 30-х гг. стали переводы, выполненные с французского
языка Али Кями Акъюзом — “Крейцерова соната” (1936), “Власть
тьмы” (1937), “Казаки” (1937), “Война и мир” (1939), “Воскре¬
сение” (“Катя”, 1940).
Можно утверждать, что в 20-30-х гг. турецкого читателя более
всего привлекали гуманистические и морализаторские мотивы
произведений Толстого. Это отчасти объяснимо спецификой обще¬
ственной жизни страны накануне и после провозглашения респу¬
блики. Бедствия десяти военных лет и последующая революцион¬
ная ломка выбили миллионы людей из привычного жизненного
уклада, расшатали традиционные устои морали и нравственности.
Особую злободневность для литературы приобрела проблема
отношения к людям, не умеющим или не желавшим расставаться с
прежней системой ценностей и приспосабливаться к новым для них
буржуазным отношениям. Они испытывали тяготение к Толстому-
моралисту, искали решений (пусть порой и сильно упрощенных) в
духе его проповеди самоусовершенствования, самопожертвования,
всепрощения, сострадания к ближнему. В романе Акагюндюза
“Между двумя штыками” добродетельные конвоиры оказываются
по-своему “нехлюдовцами”: они женятся на арестованных за про¬
ституцию девицах и тем предотвращают их дальнейшее падение.
Известный прозаик Рефик Халид Карай создал своеобразную ту¬
рецкую версию “Воскресения” — роман “Такова наша жизнь”
(опубликован в 1950). Его герой Мазлюм Сами, богатый аристо¬
крат, долгие годы проведший в Европе, по возвращении в Стамбул
размышляет о пустоте прожитой жизни. Ожившее в душе чувство
заставляет его заняться поисками соблазненной им много лет назад
239
деревенской девушки. Найденная частным детективом красавица
Хюсние оказывается счастливой женой и матерью двух сыновей.
Престарелый аристократ с одинокой и опустошенной душой горь¬
ко сожалеет о том, что в свое время не нашел в себе сил отбросить
сословную гордость и жениться на Хюсние; кроме того, его терзает
подозрение, что один из ее сыновей — это его ребенок. В наказание
за свой поступок он обречен доживать свою жизнь в тяжелых му¬
ках.
По Толстому, виновники чужих страданий должны понять, как
дурно они поступают, и это понимание откроет путь к искорене¬
нию зла, к состраданию и всепрощению. Влияние этой идеи от¬
четливо проявилось в творчестве Решада Нури Гюнтекина. Герои¬
ня его романа “Жалейте” (1928) Зехра, учительница начальной
школы, поначалу предстает сухой и бессердечной молодой женщи¬
ной; ожесточившаяся вследствие разлада между отцом и матерью,
она бескомпромиссно обвиняет отца-алкоголика во всех бедах
семьи и отказывается ехать в Стамбул, даже получив телеграмму о
его тяжелой болезни. Однако искренняя печаль, внезапно заро¬
дившаяся в душе, заставляет ее поехать; не застав отца в живых,
она ночь напролет читает оставшийся после него дневник. По мере
понимания страданий отца из-за эгоизма матери, прежняя враж¬
дебность Зехры к нему сменяется жалостью и прощением. Эти но¬
вые чувства помогают ей стать другим человеком и в отношениях с
окружающими.
Влияние Толстого на взгляды и творчество Решада Нури Гюн¬
текина оказалось настолько сильным, что он написал специальное
исследование о русском классике— брошюру “Лев Толстой.
Жизнь и творчество” (1933), которая по сей день остается един¬
ственной в Турции крупной публикацией на эту тему. А.И.Шиф-
ман приводит ряд выдержек из нее в переводе Л.О.Алькаевой (см.
12, с. 376-377). Эти цитаты свидетельствуют о том, как высоко це¬
нил Решад Нури художественное мастерство Толстого, его умение
изображать жизнь в непрерывном изменении, показывать самые
сокровенные уголки души человека, воспроизводить картины при¬
роды в органической связи с описаниями переживаний и настрое¬
ний героев. В заключительном разделе брошюры — “Главные идеи
Толстого” — Решад Нури подчеркивает глубину моральных ис¬
каний и нравственный пафос русского классика. Отметим, что
большинству произведений самого Решада Нури также присущи в
первую очередь этические мотивы сострадания, всепрощения,
“воскресения и просветления” заблудшей или очерствевшей души.
240
В 20-30-х годах, в период идейно-эстетического оформления
новой турецкой литературы, было особенно заметно стремление
турецких писателей учиться у Толстого, осваивать его уроки реа¬
листического отображения жизни. Об этом наглядно свидетель¬
ствуют высказывания турецких писателей, приведенные в книге
поэта и исследователя литературы Мехмеда Бехчета Язара “Наши
литераторы и турецкая литература” (1938). Один из старейших пи¬
сателей и переводчиков Али Сюха Делильбаши заявил в своем ин¬
тервью составителю сборника: “Прежде всего нам нужна такая
действенная литература, которая, подобно анатому, вскрывала бы
перед нашим взором страдания масс, показывала всевозможные
раны души. Другими словами, я хочу для нашей литературы преж¬
де всего Достоевского, Толстого. После их прихода, в будущем, ес¬
ли будет угодно Аллаху, пусть появятся Ибсены, Стринберги, Пи¬
ранделло, Бернарды Шоу” (цит. по 6а, с. 58).
* * *
На новом этапе развития турецкой литературы заметно расши¬
рилась сфера художественного освоения мира. На первый план вы¬
двигается задача создания масштабных эпических произведений,
проникнутых подлинным историзмом, раскрывавшим много¬
гранные связи человека и общества. Специалисты считают, что за¬
рождение и развитие романа-эпопеи в литературах Востока во
многом обязано “Войне и миру” (10, с. 11). Такой вывод вполне
применим и к турецкой литературе. Можно утверждать, что луч¬
шие социально-исторические произведения современной турецкой
литературы созданы под прямым или косвенным влиянием “Войны
и мира”.
Заслуживает внимания сама история перевода и восприятия
толстовской эпопеи в Турции. Как уже говорилось, первый пере¬
вод, выполненный Али Кями Акъюзом с французского языка, вы¬
шел в 1939 г. С началом Второй мировой войны обстановка в
стране осложнилась, подняла голову фашистская реакция, усили¬
лись гонения на демократически настроенную интеллигенцию.
Многие, в том числе и Назым Хикмет, оказались в тюрьме. В этих
условиях литераторы-антифашисты совершили настоящий подвиг,
продолжив издание произведений русской и советской литературы.
В этом немалая личная заслуга принадлежит Хасану Али Юдже-
лю— поэту, публицисту, исследователю литературы, обществен¬
ному и государственному деятелю, возглавлявшему в 1938-1946 гг.
Министерство народного образования. Под эгидой этого мини¬
стерства был учрежден выпуск серии классиков мировой литерату¬
241
ры, в которой значительное место отводилось русской классике.
При этом ставилось условие выполнения переводов непосред¬
ственно с языка-оригинала, по подлиннику и с “возможной тща¬
тельностью”. Такое условие открывало возможность привлечения
к работе людей, знающих русский язык (и по этой причине подо¬
зреваемых в нелояльности). Издание серии обеспечило также заня¬
тость многих прогрессивных писателей, подвергавшихся гонениям.
Лучшие переводчики с русского— Эрол Гюней, Гаффар Гюней,
Хасан Али Эдиз, Сервет Люнель — работали в паре с такими ма¬
стерами турецкой литературы, как Сабахаттин Али, Орхан Вели
Канык, Октай Акбал, Мелих Джевдей Андай, Сабахаттин Эйюбо-
глу. С 1941 г. и до конца 40-х годов (когда реакция начала препят¬
ствовать изданию русской литературы) в серии классиков, а также
в других изданиях вышли новые переводы произведений Гоголя,
Гончарова, Достоевского, Лермонтова, Островского, Пушкина,
Тургенева, Фонвизина, Чехова; отдельные сочинения Короленко,
Лажечникова, Мережковского; рассказы Ардова, Зощенко, Катае¬
ва; “Поднятая целина” Шолохова. Толстой также занимает в этом
ряду почетное место: впервые или заново были переведены такие
его произведения как “Отец Сергий” (1943, перевод Исмаила Хак-
кы и Али Шана), “Хаджи-Мурат” (1943, перевод Рефика Джевата
Улуная), “Смерть Ивана Ильича” (1945, перевод Нихаля Ялаза Та-
луя), “Власть тьмы” (1945) и “Детство” (1945, перевод Ранаа Ча-
кыръёза), “Иван-дурак” (1947, перевод Фехти Догана),
“Поликушка” (1946, перевод Д.Сорокина, С.Айтекина). Были так¬
же переизданы с дополнениями (в трех книгах) “Народные расска¬
зы” (1946, перевод Д.Сорокина, С.Айтекина и Огуза Перека).
Роман “Война и мир”, вышедший в серии классиков мировой
литературы, переводили в 1941-1943 гг. с русского языка Зеки
Баштимар и Назым Хикмет, учившиеся в 20-х годах в Москве. В
выходных данных этого издания значится имя одного переводчи¬
ка— Зеки Баштимара; это объясняется тем, что Назым Хикмет,
писатель-коммунист, занимался этой работой, находясь в тюрьме,
и его имя было под запретом. Годы спустя он рассказывал в беседе
с А.И.Шифманом: “С первых же дней работа захватила меня...
Снова и снова переживал я вместе с героями романа их радости и
горести... Готовые страницы я пересылал через начальника тюрь¬
мы своему товарищу, а он тем же путем пересылал продолжение...
Месяц за месяцем, в течение трех лет переводил я первую половину
романа” (12, с. 379). Назым Хикмет неоднократно подчеркивал,
что творческий метод Толстого оказал на него большое влияние.
Параллельно с работой над переводом “Войны и мира” он обду¬
мывал структуру своей будущей “Человеческой панорамы” —
242
грандиозной эпической поэмы, охватывающей жизнь Турции и
мира с начала XX века, и писал ее отдельные части. В свое время
Лев Толстой, работая над “Войной и миром”, беспокоился, что
“писание не подойдет ни под какую форму ни романа, ни повести,
ни поэмы, ни истории”; затем он решил отбросить “все эти боязни”
и писать только то, что “необходимо высказать”, не давая труду
никакого наименования (11, т. 7, с. 314).
Аналогичным образом поступил и Назым Хикмет: отбросив
“все боязни” по части формы, он создал многоплановое полифо-
ничное произведение, являющее собой органичный сплав прозы и
лирики с использованием поэтических, романных, публицистиче¬
ских, драматургических приемов. Поэтическая история, написан¬
ная Хикметом в 1940-1950 гг. в тюрьме и содержавшая, по словам
автора, 60 тысяч строк (из которых сохранилось 23 тысячи), отра¬
жает основные политические события, произошедшие в Турции и в
мире в первой половине века: национально-освободительную
борьбу турецкого народа (1919-1922), Октябрьскую революцию в
России, антифашистские и антиимпериалистические движения,
Вторую мировую войну. Действие происходит в Турции, СССР,
Китае, Франции и других странах; представлено более трех тысяч
персонажей, из них десять — пятнадцать проходят через всю эпо¬
пею, остальные появляются эпизодически, но с “завершенными”
характерами.
Жанр “Человеческой панорамы”, по признанию автора, скла¬
дывался долго и трудно. “Чтобы писать в прозе вещи с таким ох¬
ватом событий и людей, как я задумал,— рассказывал Назым
Хикмет, — не хватило бы жизни одного человека. Но поэзия с ее
лаконичностью, с ее возможностями в двадцати-тридцати строках
раскрыть человеческий характер, рассказать о судьбе человека, де¬
лает это возможным. Вот почему, на мой взгляд, закономерно, что
такая большая вещь должна быть написана в стихах. Конечно, это
должна быть несколько иная поэзия, чем та, к которой мы привы¬
кли” (2, с. 208). В поисках этой “новой поэзии” Хикмет, по словам
А.Бабаева, «перебрал в памяти все наиболее значительные произ¬
ведения мировой литературы, охватывающие жизнь и события це¬
лой эпохи, целого народа: народные былины, дастаны о Деде Кор-
куде, Кёроглы, о Сейиде Баттале, “Слово о полку Игореве”,
“Илиаду” и “Одиссею”, и, наконец, бессмертные творения Гоголя и
Толстого — “Мертвые души” и “Войну и мир”. Назым Хикмет
стремился к широкому охвату событий и вместе с тем к изображе¬
нию судеб отдельных конкретных людей» (2, с. 209).
Глубокое проникновение в структуру “Войны и мира” во время
работы над переводом, несомненно, подсказало поэту многие ху¬
243
дожественные решения. Путеводными оказались и размышления
самого Толстого о праве на “свободную форму” эпопеи. По мне¬
нию А.Бабаева, ключ к пониманию мотивов, которыми руковод¬
ствовался Назым Хикмет при выборе жанра “Человеческой пано¬
рамы”, следует искать в авторском предисловии к первому изда¬
нию “Войны и мира”, где Лев Толстой предупреждал читателей,
что предлагаемое произведение не является повестью с единой
мыслью или описанием какого-либо одного события; ни романом
“с завязкой, постоянно усложняющимся интересом и счастливой
или несчастной развязкой”, ибо развязку взаимоотношений мно¬
гих героев и героинь, проходящих через исторические события
1805, 1807, 1812, 1825 и 1856 годов, он “не предвидел ни в одной из
этих эпох”. Подобно Толстому, автор “Человеческой панорамы”
не выстраивает единой сюжетной линии с завязкой, кульминацией
и развязкой. Проводя многочисленных героев через жизнь протя¬
женностью в десять лет, он, как и Лев Толстой, стремится к тому,
чтобы каждая часть эпопеи “имела независимый интерес”.
О влиянии и “свежести” восприятия Хикметом “Войны и мира”
при создании “Человеческой эпопеи” свидетельствуют и прямые
поэтические ассоциации и реминисценции. Так, в четвертой книге
эпопеи, куда вошли стихи о подвиге Зои Космодемьянской, есть
такие строки:
Красивая девушка, с нежною шеей,
повешенная врагом,
была человеком во всем его несравненном величье.
Словно листая “Войну и мир”, •
в снегу и во мраке шарят ладони,
человеческие руки, созданные для нежности и труда.
(7, с. 266)
Отрывок, не вошедший в русский перевод “Человеческой пано¬
рамы”, содержит в себе целый ряд мыслей и ассоциаций, связанных
с Толстым: облако и небо (“Война и мир”); пикирующий само¬
лет— качели, как отзвук известной народной песни о турецком
солдате, который в окопах под Севастополем вспоминает о кача¬
нии на качелях с возлюбленной (“Севастопольские рассказы”), же¬
лание обрадовать возлюбленную публикацией стихов— мечты о
писательской славе, такие же, как у Толстого.
Важно отметить близость двух эпопей в идейно-нравственном
плане. Обратимся к рассуждениям Толстого о “главной мысли”
произведения: «Чтобы произведение было хорошо, надо любить в
нем главную, основную мысль. Так в “Анне Карениной” я люблю
мысль семейную, в “Войне и мире”— мысль народную» (11, т. 17,
244
с. 35). Именно “народная мысль” пронизывает и всю “Челове¬
ческую панораму”, придает ей, как и роману Толстого, жизнеут¬
верждающий, оптимистический настрой. Сам поэт неоднократно
подчеркивал, что его эпопея — это “энциклопедия не знамени¬
тостей, а простых людей, которые, если нужно, способны совер¬
шить даже героический поступок, оставаясь при этом людьми
обычными” (цит. по 2, с. 212). Изображение народа как главной
движущей силы истории стала новаторским шагом, открывшим
перед турецкой литературой новые перспективы. Назым Хикмет
говорит о героизме народа, о его великой воле к сопротивлению и
в главах, посвященных борьбе русского народа против фашисткой
агрессии (“Симфония Москвы”, “Таня”, “Подвиг двадцати вось¬
ми”), и в “Дастане об освободительной борьбе”— самостоятель¬
ной поэме, включенной автором в “Человеческую панораму”. До
этого произведения в турецкой литературе национально-
освободительная борьба народа трактовалась, в соответствии с
официальной установкой как “офицерская война”; народ в основ¬
ном изображался как инертная, фаталистически настроенная мас¬
са, на фоне которой раскрывался героизм и патриотизм
“спасителей народа” — офицеров и других представителей буржу¬
азной интеллигенции. Назым Хикмет отвергает такую односто¬
роннюю трактовку уже в прологе поэмы, названным коротким
словом “Они”.
“Они” — это крестьяне, рабочие, ремесленники, батраки —
конкретные люди со своими характерами, привычками, мыслями.
Автор проводит их через все этапы борьбы — от стихийных парти¬
занских выступлений против интервентов до победоносного за¬
вершения войны в рядах регулярной армии. Лев Толстой в “Войне
и мире” чутьем гениального художника угадал сущность и величие
войны 1812 г. как войны народной, вызвавшей высокий патриоти¬
ческий подъем в массах.
Наряду с ярко индивидуализированными персонажами из на¬
рода, совершающими подлинно героические поступки, писатель
создает образ Платона Каратаева— выразителя авторской идеи
фатализма, всепрощения, непротивления злу насилием; изображая
Кутузова как мудрого и энергичного полководца, Толстой вместе с
тем трактует его как “пассивного созерцателя, являющегося...
лишь послушным орудием в руках провидения” (3, с. 32). Однако
рассуждения о божьей предопределенности хода событий, всеоб¬
щей любви отступают в “Войне и мире” перед реалистическим
изображением героического подвига народа.
Назым Хикмет в “Человеческой панораме” пошел по стопам
Толстого-художника, оставив в стороне его философские сужде¬
245
ния. “Дастан об освободительной войне”, как и вся эпопея в целом,
дал турецким писателям новый взгляд на историю, что особенно
отчетливо проявилось в ряде произведений 60-70 годов, посвящен¬
ных теме национально-освободительной борьбы. Автор 15-томной
хроники-эпопеи “Священное восстание” и “Священный мир”
(1966-1974) Хасан Изеттин Динамо подчеркивал в интервью, что
ориентиром при работе над эпопеей ему служили произведения
Толстого, и прежде всего “Война и мир”. Другой писатель— Са¬
мим Коджагёз в своем военно-историческом романе— дилогии
“Люди в папахах” (1962) и “Во весь опор” (1963) открыто полеми¬
зирует с фаталистическими концепциями Толстого. [14]
Говоря о влиянии “Войны и мира” на турецкий исторический
роман, следует отметить типологическое сходство характеров не¬
которых положительных героев, например, князя Андрея и офице¬
ра Джемиля из романа Кемаля Тахира “Усталый боец” (1965).
Князь Андрей, мечтавший о славе как о высшей ценности жизни,
прошедший увлечение политикой, после пережитого духовного
кризиса находит нравственное удовлетворение в общении с про¬
стыми людьми, солдатами; сближение с ними в дни всенародного
бедствия очищает от эгоцентризма и тщеславия, помогает понять,
что главной целью его жизни должно стать служение народу. Ана¬
логичный путь морального обновления и возрождения проходит и
Пьер Безухов. Капитан Джемиль в начале романа Кемаля Тахи¬
ра — такой же “усталый боец”, как и князь Андрей после Аустер¬
лица. Выходец из обедневшей стамбульской аристократии, он пе¬
режил мистический трепет посвящения в масонство, восторг и ли¬
кование перед лозунгами “братство, равенство, свобода”, возмож¬
но, и тщеславную гордость человека, оказавшегося причастным к
“большой политике”. Но многолетнее скитание по фронтам Бал¬
канских войн и Первой мировой войны открыли перед ним карти¬
ны страшных народных бедствий, осознание бессмысленности
утрат и кровопролитий подточило его дух. После поражения Ос¬
манской империи в Первой мировой войне капитан Джемиль впа¬
дает в состояние безысходной апатии, из которой его не может вы¬
вести даже любовь. Только борьба против иностранной интервен¬
ции, поставившей под угрозу само существование турецкого наро¬
да, произвела в нем резкий перелом; “усталый боец” Джемиль,
вместе с усталым, измученным народом, встал и снова пошел на
войну, охваченный чистым патриотическим чувством и глубоким
осознанием справедливости этой последней битвы, в которой ре¬
шался вопрос жизни и смерти отечества. Деля с солдатами все тя¬
готы фронтовой жизни, Джемиль смотрит на них с любовью, со¬
страданием и даже с отцовской гордостью командира, отдавшего
246
все силы “перековке” разрозненных партизанских отрядов в сое¬
динения регулярной армии. После первой крупной победы он от¬
мечает на лицах своих бойцов, одетых в драную, латаную одежду и
разбитые башмаки, “твердую уверенность настоящих солдат, бо¬
рющихся за правое дело” (13, с. 564). Можно также провести ана¬
логию между капитаном Тушиным и боевым офицером Махи-
ром — героем романа Кемаля Тахира “Оплот собственности”
(1977), который всем сердцем привязывается к своим солдатам,
после всех пережитых испытаний и потерь питает к ним почти род¬
ственные чувства. Такой командир — отец солдатам — новое яв¬
ление в турецкой литературе.
Толстовская “мысль народная”, так ярко воплощенная Назы-
мом Хикметом в “Дастане об освободительной войне”, более всего
конкретизируется созданием реалистических, художественно до¬
стоверных образов людей из народа, которые поднимаются в сво¬
ем подвиге или в своей способности к осмыслению хода событий
до высоты значительных личностей, делающих историю. У Толс¬
того это старостиха Василиса, Тихон Щербатый и другие ак¬
тивные деятели партизанского движения. В “Дастане об освободи¬
тельной войне” к ним можно приравнять партизанского вожака
Карайылана и менее крупных персонажей, которые совершая
“обыденные” героические поступки, обретают историческую зна¬
чительность.
“Войну и мир” называют самым “молодым” и жизнеутверждаю¬
щим произведением не только Толстого, но и всей русской класси¬
ческой литературы (3, с. 11). Эти же качества— молодой дух, по¬
бедоносный настрой, оптимизм — присущи и “Человеческой пано¬
раме” Назыма Хикмета, и родившимся вслед за ней в 50-70-х годах
XX в. произведениям о национально-освободительной борьбе, в
которых нашла воплощение “мысль народная” и которые в значи¬
тельной мере определяют лицо современной турецкой литературы.
1950-е годы были для Турции периодом односторонней ориен¬
тации на Запад. Это заметно отразилось и на литературе, где воз-
обладаЛи модернистские тенденции, и на выборе произведений для
перевода. Издательства резко сократили выпуск книг русских пи¬
сателей. Так, за все десятилетие насчитывается лишь 4 названия за¬
ново выполненных переводов произведений Толстого: “Анна Ка¬
ренина” (1950; перев. А.Бекир Сыткы), “Война и мир” (“Харб вэ
сульх”; три переиздания в 1958-1959 гг.; перев. Вахдет Гюльтекин и
Семих Тирьякиоглу), “Крейцерова соната” (1954; перев. Нихаль
Ялаза Талуй), “Где любовь, там и бог” (1955, перев. Софи Нури).
В 1960-1970-х гг., одновременно с подъемом общедемократиче¬
ского и социалистического движения, в стране начался настоящий
247
переводческий бум, который в значительной мере был вызван рез¬
ко возросшим спросом на русскую и советскую литературу. Можно
утверждать, что за два десятилетия в Турции было переведено или
переиздано большинство лучших или даже просто популярных
произведений русских и советских авторов. В 1985 г. стамбульский
журнал “Нокта” провел опрос своих читателей, предложив им на¬
звать пять самых любимых книг. Большинство назвали произведе¬
ния Толстого (“Анну Каренину” и “Войну и мир”), Достоевского
(“Преступление и наказание”, “Братья Карамазовы”), Горького и
Шолохова (5).
Толстой, судя по количеству изданий, совершает поистине три¬
умфальное шествие по стране. “Анна Каренина” переиздавалась
дважды (1960-1967) в упомянутом переводе А.Бекира Сыткы, за¬
тем четырежды (1968, 1971, 1973, 1975) в переводе Хасана Али Эди-
за, блестящего знатока русского языка, посвятившего всю свою
жизнь популяризации русской и советской литературы. Одновре¬
менно в 1970 и 1975 годах “Анна Каренина” вышла в переводе Ра-
сиха Тыназа, а в 1973 и в 1982 годах, соответственно, в переводах
Эргина Алтая и Мурата Эргинъоза. Новый перевод “Войны и ми¬
ра”, выполненный Нуртеном Динчером, вышел в 1963 г., а затем
четыре издания (1963, 1965, 1975, 1979) выдержал вышеупомянутый
перевод Вахдета Гюльтекина и Семиха Тирьякиоглу. В 1967, 1968 и
1982 годах переводчиками романа выступили, соответственно,
Мине Караагач, Лейла Сойкут и Аттила Токатлы (в последних
двух изданиях использовалось не принятое с 1939 г. название
“Харб вэ сульх”, а новое, приближенное к современному турецко¬
му языку — “Саваш вэ барыш”). “Воскресение” также зазвучало в
разных вариантах перевода под пером Семиха Тирьякиоглу
(издания 1960, 1969, 1974 и 1982 гг.), Мине Караагач (1969, 1971),
Эргина Алтая (1971 и еще несколько изданий в последующие го¬
ды), Расина Тыназа (1970), Несрин Алтынова (1982). Все они ис¬
пользовали современно звучащее название “Дирилиш”
(новообразование от глагола “ди-рильмек” — “оживать, возрож¬
даться, воскресать”), и только Нихаль Ялаза Талуй в своем пере¬
воде (1964, 1967) остановился на названии “Олюмден сонра ди-
рильме” — “Возрождение после смерти”, что по смыслу ближе
раннему названию “Баа’су баа’дель мевт”, использованному в 1910
и 1933 годах.
Кроме романов Толстого, в 1960-1980-х гг. в Турции вышли
впервые или в новых переводах и переизданиях и другие его про¬
изведения, над которыми в основном работали уже упомянутые
переводчики, хотя есть и несколько новых имен. Третьим изданием
вышли “Народные рассказы” (1965); три издания выдержал
248
“Хаджи-Мурат” (1960, 1966, 1971) в переводе Нихаля Ялаза Талуя
и по одному — Лейлы Сойкут (1968) и Гюнейда Эльмасоглу (1982).
Переводчиками рассказа “Смерть Ивана Ильича” одновременно
выступили в 1969 г. Мехмед Озгюль, Нихаль Талуй и Гёнюль Су¬
верен; “Казаки” переизданы в переводах Лейлы Сойкут (1966,
1973, 1974) и Ахмеда Экеша (1975). В 1964 и 1970 гг. повторно из¬
дан перевод “Крейцеровой сонаты”, который выполнил Нихаль
Ялаза Талуй в 1954 г., а в 1972 г. вышел новый перевод Расима
Тыназа. “Семейное счастье” заново перевели М.Этхем Гёзлю
(1977) и Аттила Токатлы (1982); рассказы и сказки Толстого для
детей, а также “Севастопольские рассказы” вышли в 1966 г. в пере¬
воде Е.Нерми; над сказками работали также Зеки Гюльсой
(“Лебедь”, 1976) и Фюсун Тайянч (“Чертенок”, 1978).
Чем объяснить тягу сегодняшнего турецкого читателя к Толс¬
тому? В свое время, в 1945 г., страстный пропагандист русской ли¬
тературы Эрол Гюней писал в статье “Русские классики”: “Ни одна
литература не является в такой степени серьезной, как русская; ни
одна не интересуется в такой степени проблемами человека и об¬
щества. В одной только русской литературе эти проблемы не пере¬
ходят в отвлеченную идеологическую дискуссию, но неизменно
связаны с жизнью героя, являются ее сущностью... Основной эле¬
мент в русском романе— мысль. Развитие мысли означает разви¬
тие романа, причем эти мысли всегда преследуют цель сделать че¬
ловека более человечным, привести общество в более совершенное
состояние. Всеми своими произведениями русская литература бо¬
ролась за добро, красоту, за свободу; она открыла беспощадную
борьбу против деспотизма, невежества, всякого рода проявлений
реакции. Русская классическая литература есть литература борьбы.
Это сообщает ей богатство содержания, своеобразные формы, ди¬
намизм” (цит. по 6а, с. 24). Эти слова, полностью применимые к
творчеству Толстого, помогают понять, сколь необходима
“литература мысли” и “литература борьбы” для общества, пере¬
живающего сложный период острой идеологической, полити¬
ческой и классовой борьбы, в которой турецкая литература играет
немалую роль. Уроки Толстого не прошли для нее бесследно, и хо¬
тя примеры прямых проявлений идейно-художественного влияния
его творчества не столь многочисленны, есть все основания гово¬
рить о наличии своеобразного постоянно действующего толстов¬
ского “поля притяжения”, ставшего неотъемлемой частью турец¬
кой культуры. Это “поле” проявляет себя прежде всего в том, что
“вечно молодые” (по словам Чехова) мысли русского классика —
“мысль народная”, мысль о воскресении, возрождении души после
пережитого кризиса или жизненного крушения — явно или под¬
249
спудно находят свое воплощение во многих произведениях совре¬
менной турецкой литературы, влияя на ее развитие.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Тесные контакты, установившиеся в Париже и Стамбуле между турецкими
конституционалистами и буржуазными реформаторами из сопредельных стран
и провинций Османской империи (младоиранцами, младоафганцами,
младоарабами), способствовали тому, что выбор произведений для перевода
во многом совпадал. Более того, турецкий и арабский языки зачастую служили
посредниками при переводе европейской литературы на другие языки Востока.
При этом повторялись ошибки и неточности, допущенные при переводе с
оригинала, а также искажения, возникшие вследствие вмешательства цензуры,
которая, в частности, старалась не пропускать описаний любовных сцен,
адюльтеров и других сюжетных элементов и рассуждений, противоречащих
традиционной исламской морали.
2 В Париже османские эмигранты имели связи с польскими революционерами,
мадзинистами, различными группами социалистов, масонскими ложами.
Некоторые из этих группировок вели активную антирусскую пропаганду.
Советский исследователь Ю.А.Петросян приводит, в частности, такой факт: в
статуте организации эмигрантов, который подписали 30 августа 1867 г. Фазыл-
паша, Намык Кемаль, Зия-паша, польский эмигрант граф Владислав Платер и
австрийский социалист Симон Дейч, содержится пункт о “необходимости
противодействовать русскому влиянию на Востоке, в частности, в Турции” (9,
с. 69-70).
3 Интересно привести наблюдения В.А.Гордлевского о восприятии Толстого в
Турции начала века: «...в массе турецкой читающей публики Толстой известен
больше понаслышке, с чужих слов, — среди интеллигенции, где знание
французского языка широко распространено, каждое новое произведение
Толстого вызывает живую комментировку... Позабыв на минуту волнующие
общество политические споры и дрязги, газеты и журналы посвятили памяти
Толстого ряд сочувственных статей. Не обошлось, правда, без курьезов,
обнаруживающих, как смутны еще представления турок о русской жизни. Так,
например, телеграмма, адресованная Академией наук гр. С.А.Толстой,
исходила, по толкованию турецких корреспондентов, из отделения
французского языка и литературы... Еженедельный иллюстративный журнал
“Сервет-и фюнун” большую часть полученного на днях в Москве нумера ...
отвел Толстому, поместив в траурной рамке портрет писателя и несколько
снимков из его жизни. Результат чтения, подчас беспорядочного, французских
книг, эти статьи, вообще говоря, заключают в себе мало оригинального; но они
характерны как пробудившийся в Турции интерес к “долготерпеливому,
печальному русскому народу, который страстно рвется к свободе и
справедливости» (4, с. 5).
4 М.С.Михайлов приводит интересные сведения о том, что в период проживания
в Измире (до 1893 г.) Халид Зия занимался санскритской и русской
литературой и писал о своих исследованиях в многочисленных статьях,
выходивших в 1880-1890-х гг. в измирских газетах. Логично предположить,
что он был знаком с произведениями Толстого до их перевода на турецкий
язык, и что проблематика и образы “Анны Карениной” определенным образом
преломились в его романе “Запретная любовь”.
250
5 Сведения об издании произведений Толстого в Турции до 1950 г. почерпнуты в
основном из работ М.С.Михайлова, а библиография изданий за 1950-1982 гг.
приводится по списку, любезно составленному по просьбе автора этой статьи
переводчиком Мехмедом Озполем на основании каталогов стамбульских
библиотек. Возможно, в приведенной библиографии есть некоторые упущения,
однако в целом она дает относительно полную картину переводов.
ЛИТЕРАТУРА
1. Алькаева Л.О. Русская классика в Турции (К вопросу о влиянии русской
литературы на турецких писателей) // Русская классика в странах Востока. М.,
1982.
2. Бабаев А.Б. Назым Хикмет. Жизнь и творчество, М., 1975.
3. Бычков С.П. Народно-героическая эпопея Л.Н.Толстого “Война и мир”
(стеногр. публ. лекции). М., 1949
4. Гордлевский В.А. Турки о Толстом // “Русские ведомости”, 1910, № 283.
5. “Книжное обозрение”, 20.VI. 1985.
6. Михайлов М.С. Русские классики первой половины XIX в. в Турции (канд.
дисс.). М., 1948; Русские классики второй половины XIX в. и советские
писатели в Турции (автореф. докт. дисс.). М., 1951.
6а. Лев Толстой в Турции // Научные доклады Высшей школы. Филологические
науки, т. Ill, М., 1985.
7. Назым Хикмет. Стихи и поэмы. М., 1957.
8. Пажитнов Л.М. Слово и дело Толстого. М., 1979.
9. Петросян Ю.А. Младотурецкое движение. М., 1971.
10. Русская классика в странах Востока. М., 1982.
11. Толстой Л.Н. Полное собрание художественных произведений, М.-Л., 1929.
12. Шифман А.И. Лев Толстой и Восток. М., 1971.
13. Kemal Tahir. Yorgun sava$9i, 1st. 1976.
14. “Yazko edebiyat”. 1st, 1981, 1982.
251
А. А. Долинина
ПЕРВЫЕ АРАБСКИЕ ПЕРЕВОДЫ ТОЛСТОГО
В наши дни имя Л.Н.Толстого достаточно хорошо знакомо
арабскому читателю: существуют переводы всех его крупных ро¬
манов (и не в одном варианте), многих рассказов, пьес, публици¬
стики, есть монографии и статьи о его жизни и творчестве, посвя¬
щенные ему эссе и стихи, принадлежащие известным писателям и
поэтам. Разумеется, материалы эти по качеству своему неравно¬
ценны: наряду с трудами серьезными и переводами подлинно ху¬
дожественными встречаются и работы, полные самых фантастиче¬
ских сведений, а “Война и мир” или “Анна Каренина” превра¬
щаются порой в душещипательные адюльтерные истории
(объемом не менее двухсот страниц каждая), из которых и тща¬
тельно выхолощено их философское содержание1. Сколько-нибудь
серьезно осветить и оценить все эти разнообразные материалы в
пределах одной статьи невозможно, поэтому мы ограничимся здесь
лишь историей первого знакомства арабов с Толстым.
Начало этому знакомству было положено в первые годы на¬
шего века, когда Толстой как мыслитель и проповедник обрел ми¬
ровую славу. Если в XIX веке на Арабском Востоке не существова¬
ло ни одного перевода из Толстого, то уже в первые два десятиле¬
тия XX века он становится здесь самым переводимым из русских
писателей. Так, в 1901 г. в Каире появляется книга “Учение Толс¬
того”, содержащая, помимо исследования, переводы отдельных
глав из “Детства”, “Отрочества” и “Юности”; в 1902 г.— “Крей-
церова соната”, в 1904— снова “Крейцерова соната” в другом пе¬
реводе и “Краткое изложение Евангелия”; в 1907 г.—
“Воскресение”; в 1909 г. — “Разрушение ада и восстановление его”;
в 1911 г.— “Власть тьмы”; в 1912 г.— “Изречения Магомета, не
вошедшие в Коран”; в различных изданиях выходят “Народные
рассказы”.
Во многих арабских журналах и газетах (“аль-Муктатаф”, “аль-
Джамиа”, “аль-Ахрам” и др.) появляется ряд статей о Толстом — о
252
его жизни и деятельности, о встречах с ним, отклики на его кончи¬
ну. Интерес к Толстому сказывается и на переводах произведений
других писателей. Так, например, большой популярностью поль¬
зовался у арабских переводчиков рассказ А.П.Чехова “Пари”; в
один сборник с “Народными рассказами” Толстого попадают
“толстовские” по своему характеру рассказы Н.С.Лескова
(“Повесть о богоугодном дровоколе”, “Сказание о Федоре-
христианине и друге его Абраме-жидовине”), В.Микулич,
М.Меньшикова и др.
Если статьи общего характера, обычно переведенные с запад¬
ных языков, свободно печатались в официальных органах, то из¬
дание переводов некоторых его произведений было сопряжено с
известными затруднениями; об этом каждый раз глухо упоминает¬
ся в предисловиях — к “Воскресению”, “Крейцеровой сонате”,
“Разрушению ада”. Каирское издание “Крейцеровой сонаты” было
задержано на целых два года и вышло без упоминания имени пере¬
водчика.
Естественно, что в ортодоксальных христианских кругах отно¬
шение к Толстому было резко отрицательным: его учение назы¬
вали “фантастическим и абсурдным”2, писателя обвиняли в безбо¬
жии, в искажении Евангелия, напоминали о грядущей расправе на
страшном Суде3.
Но наиболее яркие выразители общественного мнения на Араб¬
ском Востоке были на стороне Толстого. Его творчество находило
отклики у известных арабских писателей: о его личности и учении
размышляли в своих эссе христианин-ливанец Амин ар-Рейхани4 и
мусульманин Мустафа аль-Манфалути5; юный тогда еще Михаил
Нуайме, учившийся в Полтавской духовной семинарии, в 1908 г.
писал в своем дневнике, что благодаря Толстому он “нашел свет,
которым руководствовался в каждом свое шаге”6. Элегии на
смерть Толстого создали крупнейшие египетские поэты Ахмед
Шауки и Мухаммед Хафиз Ибрахим.
Популярной на Арабском Востоке была сама личность
“великого философа”. Среди множества зарубежных корреспон¬
дентов Толстого находились и арабы — христиане и мусульмане, в
том числе известный мусульманский реформатор, муфтий Египта
Мухаммед Абдо7. О Толстом как о “великом мудреце и защитнике
крестьян” знали даже египетские феллахи. Об этом существует лю¬
бопытное свидетельство русского писателя С.Я.Елпатьевского, по¬
бывавшего в Египте в 1909 г. и встречавшегося там с одним сирий¬
ским литератором-эмигрантом:
“У моего знакомого сирийца оказалось несколько приятелей
феллахов в деревнях, и он рассказывал мне, как, в последний при¬
253
езд его, собралось полдеревни и до ночи не отпускали его, — все
просили рассказать и объяснить им вероучение и философию и
жизнь Л.Н.Толстого”8.
Арабских поклонников толстовского учения привлекали, оче¬
видно, не столько идеи всеобщей любви и непротивления злу,
сколько протест против угнетения человека человеком, обнажение
противоречий между богатством и нищетой, разоблачение религи¬
озного лицемерия. Религиозная окраска проповеди Толстого могла
располагать к себе не только арабских христиан, но и мусульман,
поскольку на Арабском Востоке в этот период борьба за духовный
прогресс нередко принимала форму движения за очищение рели¬
гии. При этом, как указывает П.И.Бирюков, мусульман могли осо¬
бо привлекать некоторые положения религиозной проповеди
Толстого, а именно отрицание Троицы и божественной сущности
Христа9. Литераторы и поэты любили сравнивать Толстого со
знаменитым арабским поэтом-философом XI в. Абу-ль-Аля аль-
Маарри, находя сходство и в их религиозно-этических воззрениях,
и в стремлении к аскетическому образу жизни.
Думаю, было бы излишним подробно излагать здесь историю
знакомства Арабского Востока с Толстым в эти годы: сведения об
этом можно найти в известных работах И.Ю.Крачковского, по¬
священных русско-арабским литературным связям, в книге
А.И.Шифмана “Лев Толстой и Восток” и некоторых других. Од¬
нако следует еще раз привлечь внимание читателей к характеру
восприятия творчества Толстого на Арабском Востоке в начале
века. “Известный философ”, “великий человек”, “мудрый и сведу¬
щий”, “мудрец из мудрецов”, величайший учитель и наставник” —
подобного рода определениями пестрят статьи о Толстом и преди¬
словия к переводам его произведений.
В начале XX века передовые арабские страны (Египет, Сирия,
Ливан) переживают свою просветительскую эпоху10, и в отноше¬
нии арабов к творчеству Толстого на первый план выдвигается —
в духе времени — дидактическая его сторона, полезность тех или
иных его произведений для разрешения неотложных проблем жиз¬
ни арабского мира.
Это можно проследить на большинстве доступных нам ранних
арабских толстовских материалов. Прежде всего бросается в глаза
выбор произведений для перевода: приведенный выше перечень
показывает, что в поле зрения переводчиков попадают произведе¬
ния с открыто выраженной назидательно-философской тенденци¬
ей; анализ самих переводов говорит об интересе именно к этой
стороне творчества Толстого еще определеннее.
254
Из переводов, выполненных в первые десятилетия XX века, мы
располагаем “Народными рассказами” (в двух вариантах),
“Воскресением”, “Крейцеровой сонатой”, “Разрушением ада” и
отрывками из “Детства”, “Отрочества” и “Юности”. Часть этих
переводов (“Воскресение” и один из вариантов “Народных расска¬
зов”) сделана с английского языка, остальные произведения пере¬
ведены непосредственно с русского, причем в этом случае в ка¬
честве переводчиков выступали выпускники школ и семинарий
Императорского Православного Палестинского общества. Нам
уже приходилось отмечать, что выпускники этих учебных заведе¬
ний в своей активной переводческой деятельности отнюдь не огра¬
ничивались школьной программой11; упомянутые выше переводы
из Толстого — лишнее тому подтверждение.
Одним из этой группы переводчиков был Антуан Баллан, окон¬
чивший школу в Хомсе и завершивший образование в России, в
Полтавской семинарии, а затем в Казанской духовной академии.
По возвращении в Сирию он издавал в своем родном городе газету
“Хомс”, где печатал постоянно переводы с русского языка; одно
время преподавал русский язык и литературу в Назаретской семи¬
нарии. Учившийся у него Михаил Нуайме вспоминает о нем как об
очень искусном, увлеченном преподавателе, который часто вел с
учениками беседы на патриотические темы, критикуя деспотизм
турецкой администрации и подводя молодежь к мысли о необхо¬
димости борьбы за независимость12.
В 1913 году Баллан собрал свои газетные переводы в книжку
“Размышления” (ан-Наджва), куда вошли, помимо произведений
А.П.Чехова, Н.С.Лескова, А.М.Горького, М.Твена и др., шесть
рассказов Л.Н.Толстого: “Много ли человеку земли нужно”, “Где
любовь, там и Бог”, “Как чертенок краюшку выкупал”, “Два ста¬
рика”, “Камни”, “Суратская кофейня”.
Судя по всему, переводчик больше всего был озабочен тем, что¬
бы донести до читателя как можно полнее и точнее основные идеи
Толстого о суетности стремления к богатству и об истинном слу¬
жении Богу, которое заключается не в исполнении религиозных
обрядов, а в любви к человеку. Он еще больше, чем в подлиннике,
обнажает эти мысли, сокращая диалоги, не несущие основной
идейной нагрузки, и безжалостно убирая из текста многие подроб¬
ности, связанные с крестьянским бытом, работой в поле, покупкой
земли, а также с паломничеством в Иерусалим. Возможно, самому
переводчику, имевшему почерпнутые из собственного опыта пред¬
ставления и о русском быте, и о христианском паломничестве,
многие из этих опущенных реалий и были знакомы, но, чуждые чи¬
тателям, они отвлекали бы внимание, мешая проникновению в
255
глубину толстовских идей. Таким образом, в переводе Баллана
усиливается дидактическая сторона “Народных рассказов”; кое-где
переводчик даже позволяет себе подчеркнуть мысль автора не¬
большим добавлением, как, например, принадлежащей ему кон¬
цовкой рассказа “Много ли человеку земли нужно”: “Вот столько
земли всего ему и было нужно”.
Несколько по-иному подошел к своей задаче египетский пере¬
водчик Абдельазиз Амин аль-Ханиджи, издавший в 1919 г. сбор¬
ник “Чудеса фантазии”, который состоял из десяти рассказов
Толстого: “Много ли человеку земли нужно”, “Как чертенок кра¬
юшку выкупал”, “Суратская кофейня”, “Чем люди живы”,
“Крестник”, “Три вопроса”, “Ильяс”, “Зерно с куриное яйцо”,
“Труд, смерть и болезнь”. Перевод был сделан с английского язы¬
ка; в предисловии указан источник— “Twenty Three Tales from
Tolstoy”13.
В переводе аль-Ханиджи ощущается также внимание к идейной
стороне рассказов, но для него, мусульманина, причем, очевидно,
мусульманского ортодокса, не суфия, далеко не все толстовские
представления о Боге приемлемы, в частности, тезис о том, что Бог
есть любовь и искать его нужно в собственном сердце. Это влечет
за собой изменения в тексте рассказов (к английскому переводу не
восходящие) и прежде всего — рассказа “Чем люди живы”, в кото¬
ром провинившийся ангел не смеет вернуться на небо, пока не уз¬
нает, “что есть в людях и чего не дано людям и чем люди живы”.
Речи ангела переводчику приходится постоянно трансформиро¬
вать, чтобы они не оскорбили религиозные чувства мусульманина,
строгого в своем монотеизме. Так, если у Толстого он говорит:
“Кто в любви, тот в боге, и Бог в нем, потому что бог есть лю¬
бовь”,— то в переводе: “Поистине тот, кто милосерден, прибли¬
зился к богу, потому что бог — тот, кто создал в нем милосердие”.
Толстой: “То в лице его была смерть, а теперь вдруг стал жи¬
вой, и в лице его я узнал бога”.
Перевод: “И взгляды его свидетельствовали о скрытой любви и
тайном сочувствии”.
Толстой: “Я в ней увидел живого Бога”.
Перевод: “Я понял, что в ее сердце— возвышенное чувство ми¬
лосердия” и т.д.
Встречаются в переводе изменения, аналогичные тем, что до¬
пускал Антун Баллан: убирается ряд бытовых подробностей. Надо
полагать, что причина пропусков здесь иная, т.е. скорее незнание
деталей самим переводчиком, тем более, что склонности к
“оголению” текста он не испытывает, напротив, там, где можно,
256
несколько расцвечивает язык перевода характерными арабскими
оборотами.
Толстой: “Родился у бедного мужика сын”.
Перевод: “Однажды утром судьба улыбнулась бедному кре¬
стьянину и даровала ему ребенка”.
Толстой: “Рассердился наибольший дьявол”.
Перевод: “Как только дьявол услышал это, вскипел котел его
злобы”.
А простая крестьянка изъясняется в переводе такими вполне ли¬
тературными оборотами: “Как вы, крестьяне, далеки от путей тон¬
кости и совершенства, да, как вы далеки от понимания того, в чем
благо вашей жизни и вашей участи! Вы, и старый, и малый, изну¬
ряете себя, трудясь день и ночь, летом и зимой, а потом умираете,
как и жили, бедняками, и дети ваши не получают в наследство ни¬
чего, кроме тяжелого труда и бедствий”.
В тексте же у Толстого — одна энергичная фраза: “Как ни тру¬
дись твой хозяин, как живете в навозе, так и помрете, и детям то же
будет”.
Итак, если Антун Баллан, как ему и положено по профессии,
подходит к переводу в первую очередь как учитель, то аль-
Ханиджи — в первую очередь как литератор, вводящий в чита¬
тельский обиход произведение поучительное, полезное и написан¬
ное в то же время по всем правилам традиционного хорошего сти¬
ля, не допускающего включения слов и выражений из разговорно¬
го языка.
Переводчик “Воскресения” Рашид Хаддад не указывает, каким
из английских переводов романа он пользовался. Имя этого пере¬
водчика в другом контексте нам не встречалось. Очень возможно,
что он происходил из известной семьи Хаддадов, православных
ливанцев-эмигрантов, давших арабской литературе несколько
крупных деятелей14; впрочем, это имя могло принадлежать и му¬
сульманину.
Переводчик подходит к роману также с просветительских пози¬
ций. Об этом свидетельствует и подзаголовок на титуле:
“нравственный, социальный, любовный и назидательный роман”,
и предисловие к переводу. “В каждой строчке этого романа,—
пишет Хаддад, — красноречивая мудрость для юношей и полезный
совет для девушек. Автор описывает чванство знати и показывает
ее порочные дела, срывает завесу со злодеяний великих людей,
осуждает их поступки и произвол. Он борется с пороком и защи¬
щает добродетель языком простым и красивым, так что читателю
до самого последнего слова роман не наскучит”. Далее Хаддад го¬
ворит об авторе “Воскресения” как о “величайшем учителе и на¬
257
ставнике для человека”, потому что он “исследует все сферы жиз¬
ни, показывая отношения между людьми— судьей и подсудимым,
богатым и бедным, великим и малым, господином и слугой, свя¬
щенником и верующим, помещиком и крестьянином и т.д., опреде¬
ляя долг каждого по отношению к другому. В особенности он
останавливается на законах, которые люди издали для охраны
прав, препятствия насилию и укрепления веры, показывая их внут¬
реннюю порочность и полное расстройство”.
Отметим, что Хаддад не упоминает в предисловии о той жест¬
кой критике, которой Толстой подвергает официальную религию и
церковь, вообще ничего не говорит о религиозном смысле романа,
которому в действительности подчинены все упомянутые выше со¬
циальные и нравственные аспекты критики общества.
Сравнивая перевод Хаддада с русским текстом романа, мы най¬
дем в нем много значительных пропусков. Эти пропуски лишь час¬
тично совпадают с сокращениями, введенными в текст романа рус¬
ской цензурой, следовательно, восходят они или к самому араб¬
скому переводчику, или к его английскому источнику, нам неиз¬
вестному, ибо известные английские переводы почти никаких ла¬
кун не имеют15. Можно предположить также, что некоторые со¬
кращения были введены египетской цензурой.
Следует сразу же подчеркнуть, что при всех этих пропусках
основные сюжетные линии романа и, главное, образы героев оста¬
ются неизменными. Сохраняется в общих чертах вся история — и
внешняя, и внутренняя — “воскресения” Катюши Масловой и Не¬
хлюдова. Сохраняются и образы революционеров, причем пере¬
водчик даже слегка приукрашивает их. Так, например, в описании
первой встречи Нехлюдова с политическими заключенными (ч. I,
гл. 55) опущены некоторые черточки “жалкой” наружности Веры
Богодуховской — ее “испуганный взгляд”, “жалкие, смятые и гряз¬
ные воротнички кофточки” и т.п. “Она, очевидно, считала себя ге¬
роиней, — замечает автор, — и рисовалась перед ним, и этим и бы¬
ла особенно жалка ему”. В переводе же вместо этого сказано: “Она
считала себя героиней, посвятившей жизнь успеху своего дела”,—
т.е. геройство подчеркивается, а о рисовке ни слова.
Анализ перевода подтверждает то, что было ясно из предисло¬
вия: Хаддада больше интересует судьба героев романа, критика
отдельных порочных общественных установок, чем христианская
сущность учения Толстого. Так, переводчик опускает полностью
главу 40 части II — размышления Нехлюдова после отъезда с пар¬
тией заключенных, размышления, в результате которых он прихо¬
дит к выводу, что есть “вечный неизменный, неотложный закон,
самим богом написанный в сердцах людей”, а именно — “взаимная
258
любовь между людьми”, но этот закон не признается власть иму¬
щими. Равнодушие Хаддада к религиозной стороне учения Толсто¬
го подтверждается и многими мелкими купюрами и заменами, рас¬
сеянными по всему тексту перевода. Например, в гл. 2, ч. 1 опуще¬
ны слова Толстого о том, что вся жизнь Масловой до тюрьмы бы¬
ла жизнью “хронического преступления заповедей божеских”. Или,
например, в гл. 28, ч. I о Нехлюдове говорится: “Бог, живший в
нем, проснулся в его сознании. Он чувствовал себя им”. В переводе
же читаем: “Поистине господь великий и славный пробудил его
совесть, и он почувствовал, что с ним есть кто-то, утешающий и
подкрепляющий его”16. Подобных примеров можно было бы при¬
вести много.
Большим изменениям подверглись те главы романа, в которых
Толстой издевается над официальным христианским богослужени¬
ем, особенно гл. 39 и 40 ч. I, описывающие богослужение в остроге,
целиком исключенные из текста дореволюционной русской цензу¬
рой, но вошедшие в печатавшийся одновременно английский пере¬
вод Л.Моод.
Хаддад опускает как отдельные детали, подчеркивающие бес¬
смысленность происходящего действа17, так и целые абзацы, опро¬
кидывающие традиционные религиозные представления: напри¬
мер, сцена подготовки к причастию в гл. 39 (от слов: “Сущность
богослужения состояла в том...” до “Предполагалось, что он съел
кусочек тела бога и выпил глоток его крови”) в переводе передана
одной фразой: “Кончив читать Евангелие, он начал причащать де¬
тей”. Также сокращенно и без тени сатирической окраски дается в
той же главе и описание “особенной” службы. Такого рода купюр
в “религиозных” главах предостаточно (см., напр., ч. II, гл. 23, 27 и
ДР)-
Впрочем, вообще, о чем бы ни шла речь, в переводе постоянно
ощущается тенденция осторожно смягчать особенно резкие выска¬
зывания автора.
Говорится у Толстого (ч. 1, гл. 3) о либеральном предводителе,
который “боролся против наступивших при Александре III реак¬
ции” — переводчик эти слова опускает; говорится о разврате, ко¬
торый существует “не только с разрешения, но под покровитель¬
ством правительственной власти”— снова пропуск. В гл. 13, ч. I
Толстой говорит о развращающем действии на человека военной
службы — переводчик опускает всю эту часть главы (около полу¬
тора страниц), и только в гл. 18 между делом замечает: “Его натура
испортилась с тех пор, как он поступил на военную службу”.
В гл. 26 ч. I. Нехлюдов после заседания суда попадает в дом
Корчагиных, и здесь переводчик вновь стремится обойти наиболее
259
резкие места, отражающие то отвращение, которое стал испыты¬
вать Нехлюдов к светскому обществу (описание обеда, портреты
князя Корчагина, княгини, гостей и т.п.).
Исчезает из арабского текста граничащее с гротеском описание
судей. Более того, из гл. 23. ч. I исчезают два абзаца, в которых
Толстой подчеркивает случайность обвинительного приговора
Масловой (от слов Раблэ пишет...” до “согласиться с тем решени¬
ем, при котором все скорее кончается”).
Встречаются часто купюры на первый взгляд незначительные,
которые, тем не менее, заметно сглаживают текст. Приведем один
лишь пример: у Толстого говорится обо “всех, как обыкновенно,
делаемых с значительным видом ненужных вопросах товарища
прокурора и защитников” (Подчеркнуто мною. — А.Д.), в перево¬
де же остаются лишь “вопросы товарища прокурора и защитни¬
ков”, без определений, показывающих отношение автора к коме¬
дии суда.
Если в переводе приглушается религиозно-философская и до
некоторой степени социальная стороны романа, то в противовес
им усиливается нравственный аспект, причем особое внимание
уделяется всему, что связано с вопросом отношения к женщине,
одним из актуальнейших вопросов арабской просветительской
эпохи18.
Так, например, в гл. 21, ч. I Толстой с насмешкой говорит о ре¬
чи защитника Масловой: “Хотел он подпустить красноречия, сде¬
лав обзор того, как Маслова была вовлечена в разврат мужчиной,
который остался безнаказанным, тогда как она должна была нести
всю тяжесть своего падения, но эта его экскурсия в область психо¬
логии совсем не вышла, так что всем стало совестно. Когда он
мямлил о жестокости мужчин и беспомощности женщин, то пред¬
седатель, желая облегчить его, попросил его держаться сущности
дела”.
Переводчик же не оставляет ни тени насмешки над адвокатом.
Напротив, он как будто рад случаю высказать свое отношение к
вопросу: «Затем адвокат сказал, что эта Маслова — наивная про¬
стая девушка, которая славилась в молодости хорошим поведени¬
ем и нравственностью, но один из юношей склонил ее к себе хит¬
ростью и лишил невинности, и таким образом привел ее к пороч¬
ной жизни. Адвокат много говорил, описывая жестокость мужчин,
их дурные поступки, то зло, которое они приносят общественной
среде, и те несчастья, которые они причиняют несчастным деви¬
цам. Председатель суда обратился к нему и сказал: “Вы уклонились
от темы, вернитесь к ней”».
260
Это же стремление подчеркнуть преступность распространен¬
ного в обществе отношения к женщине постоянно сказывается и в
передаче тех глав романа, которые касаются прежних отношений
Нехлюдова и Катюши. Ограничимся одним примером, достаточно
характерным.
В гл. 9 ч. I сказано, что для Нехлюдова воспоминание о том, как
он соблазнил и бросил Катюшу, “было слишком мучительно,
слишком явно обличало его и показывало, что он, столь гордый
своей порядочностью, не только не порядочно, но прямо подло по¬
ступил с этой женщиной”. В переводе краски сгущаются:
“Воспоминание об этом было тяжело для него, причиняло ему
внутренние мучения и тяжкие угрызения совести. Он убедился те¬
перь, что преступление, которое он совершил по отношению к
ней, — это преступление величайшее, которое нельзя простить. Он
понял, что он — единственный виновник того, что она была вверг¬
нута в пропасть несчастий и вместе с преступниками предстала пе¬
ред судом в самом позорном и низком положении”.
Интересно отметить также, что в переводе более подробно, чем
у Толстого, рассказывается о “двух методах” воспитания Катюши
у тетушек Нехлюдова (гл. 2, ч.1) и делается заключение, что девуш¬
ка не получила хорошего нравственного воспитания, а это заклю¬
чение подводит читателя к выводу, что именно это и подготовило
ее падение.
Таким образом, благодаря своему назидательному пафосу и ак¬
туальности затрагиваемых вопросов, прежде всего— вопроса о
положении и воспитании женщины, перевод “Воскресения” орга¬
нически вписывался в арабскую просветительскую литературу на¬
чала XX века.
Наиболее активным пропагандистом творчества Толстого был
в эти годы Селим Кубайн19— палестинец, большую часть своей
жизни проживший в Каире, тот самый “сирийский литератор”20, о
котором упоминал С.Я.Елпатьевский.
Один из первых выпускников Назаретской семинарии, хорошо
знавший русский язык и даже женатый на русской, он в 90-х гг.
XIX века в числе многих своих соотечественников, страдавших от
турецкого гнета, эмигрировал в Египет, где занимался преподава¬
нием арабского языка, журналистикой и переводческой деятель¬
ностью21.
Кубайн, несомненно, принадлежал к кругу либеральной просве¬
тительской интеллигенции. По словам С.Я.Елпатьевского, он со¬
чувственно отнесся к русской революции 1905 года, понимал, ка¬
кое значение имеет она для Египта и всего Востока, “какое глубо¬
кое, захватывающее толщу населения движение идет в настоящее
261
время на Востоке вообще и в Египте в частности”22. После фев¬
ральской революции он писал И.Ю.Крачковскому так: “Русская
революция поразила меня и все здесь любимцы России встретили
ее с восторгом, ибо все уверены, что Россия войдет теперь в новую
светлую жизнь”23. О его воззрениях достаточно ярко свидетель¬
ствует также предисловие к переводам памфлетов Горького
(1907)24.
В то же время Кубайн — самый рьяный “толстовец” из всех
арабских переводчиков. В предисловии к одному из своих перево¬
дов он даже высказывает желание попасть в одну из толстовских
общин и “жить, как живут члены общины — трудовой аскети¬
ческой жизнью в этом тленном мире, наполненном грехами, печа¬
лями, несчастьями и бедами”, а затем заявляет, что, когда его сы¬
новья вырастут, он уедет в Россию, “чтобы присоединиться там к
одной из колоний, выразить свою искреннюю любовь ее жителям,
жить рядом с ними, как один из них, служить им всеми своими си¬
лами”25.
Кубайн — автор первого большого арабского труда о Толс¬
том— “Учение Толстого” (“Мазхаб Толстой”, Каир, 1901), осно¬
ванного на произведениях самого Толстого, русских биографиче¬
ских и документальных материалах.
Книга открывается портретом Толстого. Глава I представляет
собой биографию писателя, доведенную до конца XIX века, и об¬
щую характеристику его художественного творчества. Главы II и
III содержат переводы отрывков из “Детства” (гл. 15),
“Отрочества” (гл. 19, 26, 27) и “Юности” (часть гл. I). В главе IV
описывается жизнь Толстого в Ясной Поляне и начинается изло¬
жение его философского учения, продолжающееся в гл. V.
Большую часть книги занимают документы, связанные с отлу¬
чением Толстого от церкви: полный перевод текста самого отлуче¬
ния, связанные с этим письма С.А.Толстой и Л.Н.Толстого и воз¬
ражения духовенства им обоим. В приложении — несколько писем
Толстого к его последователям.
Отдельные места книги— с некоторыми вариациями— повто¬
рялись затем Селимом Кубайном в предисловиях к переводам
“Краткого изложения Евангелия”, “Крейцеровой сонаты”,
“Разрушения ада”.
Биография Толстого изложена в книге в общем последователь¬
но и точно, за исключением мелких погрешностей в некоторых де-
талях. Следует отметить характерную для этой книги несколько
наивную идеализацию образа молодого Толстого-, рассказывая*
например, о его занятиях в Казанском университете, автор уверяет,*
что в студенческие годы Толстой был “образцом усердия, просвет
262
щенности, старательности и честности и учился успешно”. И всюду
подчеркивается высокая нравственность Толстого на протяжении
всей его жизни и полное неприятие любых проявлений безнрав¬
ственности.
В этом отношении любопытными представляются изменения,
которые вносит Кубайн в перевод глав из трилогии. Прежде всего,
он выбирает те главы, в которых ясно видна ранняя склонность ге¬
роя к отвлеченным размышлениям, при этом полностью иденти¬
фицирует его с автором, меняя имя его — “Николенька” — на
“Лийон” (“Лев”). Этот мальчик с самого раннего возраста оказы¬
вается в интерпретации Кубайна высоконравственным, всех пре¬
взошедшим мудрецом. Так, например, если Толстой говорит, что в
детстве “невинная веселость и беспредельная потребность любви
были единственными побуждениями в жизни”, то переводчик до¬
бавляет к этому: “и побуждали совершать добро, благие дела и хо¬
рошие похвальные поступки”.
Кубайн не допускает никакой путаницы в мысли юного Толсто¬
го. Если герой в гл. 19 “Отрочества” говорит, что скептицизм одно
время довел его до состояния, близкого сумасшествию, то в пере¬
воде, разумеется, это опущено. Опущен в той же главе и большой
отрывок, характеризующий смятенность ума героя, от слов: “Были
минуты, что я, под влиянием этой постоянной идеи доходил до та¬
кой степени сумасбродства...” и кончающийся следующим призна¬
нием: “Из всего этого тяжелого морального труда я не вынес ниче¬
го, кроме изворотливости ума, ослабившей во мне силу воли, и
привычки к постоянному моральному анализу, уничтожившей
свежесть чувств и ясность рассудка”. Переводчик такого попросту
допустить не может!
Далее, если у Толстого сказано: “Я впадал в безвыходный круг
анализа своих мыслей”, — то Кубайн переводит так: “Я попадал в
пучину различных мыслей, из которой мне трудно было выйти”. А
слова, отражающие полную путаницу в мыслях героя,— “Ум за
разум заходил” — переданы так: “Поистине, теперь понимание до¬
стигло моего ума”, — т.е. в противоположном смысле!
Если у Толстого Николенька воображал себя “великим челове¬
ком”, “с гордым сознанием своего достоинства смотрел на осталь¬
ных смертных”, то герой “Отрочества” у Кубайна ставил себя вы¬
ше не “простых смертных” а “всех предшествующих ученых, кото¬
рые не дали миру ничего ”.
В дальнейших главах свое изложение социально-философских
воззрений Толстого Кубайн подкрепляет цитатами из других про¬
изведений Толстого — “Воскресение”, “В чем счастье , Что такое
искусство?”, “Письмо к шведам по поводу конгресса о мире и др.
263
Кубайн рассказывает о том, как Толстой обличал пороки капи¬
талистического мира, и какой видел выход, подробно излагает
учение Толстого о “царстве божьем”, его призыв жить согласно
заповедям Нагорной проповеди. Следует отметить, что никто из
арабских авторов так и не интересовался религиозной стороной
учения Толстого.
Пытается Селим Кубайн охарактеризовать Толстого и как пи-
сателя-художника, уделяя, правда, этому значительно меньше мес¬
та. Он говорит об основных темах, затронутых произведениями
Толстого, деля их на четыре группы: во-первых, “жизнь русского
высшего класса” и в связи с этим вопросы воспитания; во-
вторых— семья и брак; в-третьих— “порочная жизнь военных”;
в-четвертых — жизнь народа, причем, по словам Кубайна, Толстой
убедительно доказывает, что народ обладает “неиссякаемым запа¬
сом добра, смелости, героизма и терпения”, в нем — “русская сила
нетронутая, или, говоря другими словами, сила, которой не кос¬
нулся порок”.
Целью всех произведений Толстого Кубайн считает “стрем¬
ление сделать людям добро и указать им ровную дорогу” — то есть
опять-таки, в чисто просветительском духе, на первый план в
оценке Толстого выступают нравственные проблемы.
Кубайн подчеркивает правдивость и глубину, свойственную
произведениям Толстого: его читателю кажется, “что он видит
описываемого человека или вещь перед собой со всех сторон”;
взгляд писателя, “как рентгеновские лучи, проникает в глубины
сердца и раскрывает их тайны, передавая это простыми словами,
которые не нужно растолковывать”.
Потом, через два-три десятилетия, арабские писатели реали¬
стического направления много будут говорить о роли русской ли¬
тературы в формировании их художественного метода. Очевидно,
начало этому и было положено первыми переводами Толстого.
Рассматривая остальные темы произведений Толстого, Кубайн
особое внимание уделяет теме любви, брака, семьи, назначения
женщины и положения ее в обществе. Он цитирует и комментирует
«Выдержку из частного письма Толстого по поводу возражений на
статью “Женщинам”», в которой обрисован идеал женщины-
матери, а также главы V и VI из “Крейцеровой сонаты”, ка¬
сающиеся, главным образом, вопроса о порочном воспитании
женщины в современном обществе. Говоря о женщинах, забы¬
вающих о своих материнских обязанностях ради пустых развлече¬
ний, и приводя соответствующие цитаты из Толстого, Кубайн де¬
лает следующее примечание: “На это же самое жалуются жители
Востока, потому что женщина бросает своих детей, небрежно от¬
264
носится к домашним обязанностям ради посещения танцевальных
вечеров или проводит время за игрой в покер и т.п.”
Характерно, что в книге “Учение Толстого” наиболее часто ци¬
тируемым произведением оказывается именно “Крейцерова сона¬
та”, а через три года Кубайн переводит полностью эту, по его вы¬
ражению, “жемчужину в ожерелье известных романов Толстого”,
отмечая, что здесь Толстой “выявил причины и мотивы пороч¬
ности человеческого общества”26. Подобное суждение о роли жен¬
щины во всей общественной и политической жизни Востока было
характерным для арабской просветительской мысли начала века.
На переводе “Крейцеровой сонаты” мы здесь останавливаться
не будем, поскольку анализу его в свое время была посвящена спе¬
циальная статья27. Укажем лишь, что подход к переводу у Кубайна
за три года не изменился: в “Учении Толстого” он адаптировал пе¬
реводимый текст ради создания цельного образа “великого фило¬
софа и учителя”, теперь же адаптация направлена на то, чтобы свя¬
зать “Крейцерову сонату” с проблемами семьи и брака на Араб¬
ском Востоке, так что толстовская проповедь идеала целомудрия
заменяется проповедью добропорядочной семейной жизни и пра¬
вильного воспитания девушек.
Следующий за “Крейцеровой сонатой” перевод легенды
“Разрушение ада и восстановление его” тоже несет на себе печать
адаптации, причем наиболее серьезной трансформации подверг¬
лась гл. VI, посвященная опять-таки вопросу семьи и брака. У
Толстого “бурый дьявол” рассказывает Вельзевулу о церковном
обряде, свершение которого люди стали считать обязательным при
вступлении в брак:
“Мы внушаем людям, что только это и есть настоящий брак. И
люди, уверившись в это, естественно считают, что всякое, вне этих
условий, соединение мужчины с женщиной есть простое, ни к чему
их не обязывающее удовольствие или удовлетворение гигиени¬
ческой потребности, и потому, не стесняясь, предаются этому удо¬
вольствию”.
Переводчик дает простор своей фантазии:
“Нам удалось убедить людей в том, что именно это и есть ис¬
тинный брак, и без упомянутых торжеств это называться браком
не может. Люди поддались этому обману и достигли такой изощ¬
ренности в устройстве подобных торжеств и трате денег на это, что
расходуют на это все, что можно, и все, что нельзя, и каждый ста¬
рается, чтобы его свадьба была пышней и величественней, чем у
других. И люди прониклись этим убеждением настолько, что стали
считать этот обряд священной обязанностью и религиозным дог¬
матом, без соблюдения которого брачный союз не может быть со¬
265
вершен. Более того, они стали смотреть на брак порочным взгля¬
дом и сделали его орудием наслаждений и плотских страстей. Та¬
ким образом они, заблуждаясь, пошли дурным путем, и среди них
распространился разврат, и червь его источил сущность их пра¬
вильных убеждений, и место их заняли эти предрассудки и суеве¬
рия”.
Здесь совершенно исчезает мысль о внебрачных связях, а вместо
нее выступает новая: во-первых, порицание пышных свадебных
торжеств, что находится, в общем, в соответствии с толстовской
проповедью аскетизма, а во-вторых— та мысль, которая неодно¬
кратно повторяется в “Крейцеровой сонате” и особенно — в араб¬
ском ее переводе— о неверном понимании людьми истинной цели
брака, мысль, несомненно, очень важная для Кубайна.
Остальные допускаемые переводчиком изменения не приходят в
противоречие с идеями, заключенными в подлинном тексте, а но¬
сят по большей части характер расшифровки авторской мысли и
подчинения текста законам хорошего стиля. Снова покажем это на
примере.
Так, в гл. III “дьявол в пелеринке” рассказывает Вельзевулу, как
жили люди, строго придерживающиеся учения Христа: “И я уви¬
дал, что люди, жившие по этому учению, были совершенно сча¬
стливы и недоступны нам”.
В переводе: “И я увидел то, что изумило меня и заставило опла¬
кивать нашу злую долю и проливать горькие слезы; я не преувели¬
чу, если скажу, что плакал не слезами, а кровью. Я склонился,
оплакивая наше великое царство, власть которого кончилась и
следы которого стерлись, потому что я увидел, что люди, живущие
согласно этому учению, пребывают в счастии и благополучии, и я
убедился, что ни я, ни подобные мне не в силах ввести их в заблуж¬
дение или обмануть их”. И так расцвечен весь арабский текст.
В переводе “Крейцеровой сонаты” Кубайн подобного много¬
словия не допускал — быть может, потому, что там описывались
реальные события, а здесь — легенда, фантазия, и слог может быть
более пышным?
Кое-что известно о дальнейшей судьбе Селима Кубайна благо¬
даря его переписке с И.Ю.Крачковским, который познакомился с
ним во время своего пребывания в Египте в 1909 году. Он на всю
жизнь остался верен своей любви в России и русской литературе,
хоть съездить на родину Толстого ему так и не удалось. Не остав¬
ляя преподавательской деятельности, Кубайн печатал в газетах
статьи, посвященные различным событиям культурной жизни, пе¬
реводил прозу Пушкина и Тургенева. С 1924 г. он начал издавать
свой собственный журнал “аль-Иха” (“Братство”)— типичный
266
просветительский журнал, который знакомил читателей с жизнью
разных народов, достижениями мировой науки и искусства, собы¬
тиями прошлого, с выдающимися деятелями мировой культуры;
среди этого материала немало было связано с русской литературой
и наукой.
Возобновив в этом же году прервавшуюся на несколько лет пе¬
реписку с И.Ю.Крачковским, он просит о присылке советских
журналов — они необходимы и как материал для переводов
(особенно его интересуют такие журналы как “Хочу все знать”,
“Человек и природа”, “Еж”, “В мастерской природы”), и для полу¬
чения правдивой информации о Советском Союзе, ибо до сих пор
ему приходилось пробавляться сведениями из белоэмигрантской
прессы.
“Я где-то читал, — пишет он, — что М.Горький издает журнал,
прошу Вас прислать мне один номер. Мне нужны еще журналы по
женскому образованию, литературные, хотя они не иллюстрирова¬
ны, и также педагогические28.
Среди материалов по русской литературе в журнале “аль-Иха”
первое место по количеству занимают материалы, связанные с
Толстым — статьи к памятным датам, информация о празднова¬
нии его столетнего юбилея в СССР, мелкие биографические факты,
фотографии, перевод некоторых афоризмов и одного из поздних
рассказов “Что я видел во сне” (1931, № 5, с. 478-490) с арабским
заголовком “Отец и дочь” — как видно, Кубайн сохраняет свою
старинную приверженность к женской теме.
В 1928 г. прекращается переписка, в 1932— приходит послед¬
ний номер журнала. По сведениям, приведенным в книге
А.Е.Крымского, умер Кубайн в 40-х годах29. Его жизнь и деятель¬
ность— яркая иллюстрация той благородной роли, которую иг¬
рала русская культура в формировании арабской интеллигенции.
Итак, арабские материалы начала века свидетельствуют о раз¬
ных подходах к переводу произведений Толстого: мы встретимся и
с намеренным обеднением текста ради высвечивания основной
идеи, и со смягчением наиболее резких критических высказываний
автора о политике, обществе и религии, и с адаптацией ради при¬
ближения Толстого к арабскому читателю, “актуализации” его
произведений. Но во всех случаях — это серьезный подход, без ка¬
кого бы то ни было стремления к облегчению текста ради развле¬
кательных целей. “Богу известно,— пишет Кубайн в одном из пи¬
сем И.Ю.Крачковскому, — сколько я перенес трудностей при пере¬
воде каждой из этих книг, как я стремился сохранить их содержа¬
ние и довести до совершенства передачу его по-арабски”30.
267
Толстой воспринимался арабскими просветителями как учитель
жизни, его авторитетом они подкрепляли свои идейные концепции.
Таким образом ранние переводы из Толстого стали неотъемлемой
частью арабской просветительской литературы.
ПРИМЕЧАНИЯ
1. 'Исковерканная подобным образом “Анна Каренина” выдержала в Бейруте с
1960 по 1977 г. десять изданий.
2. Рецензия на кн. Мухаммеда аль-Мушайрики “Толстой” (Тунис, 1911). —
“Лугат аль-араб” (“Арабский язык”), Багдад, 1912, №9, с. 61. Главным
редактором этого журнала был ученый монах-кармелит Анастас-Мари Карм.
3. Шукри аль-Гассани. Китаб дурар аль-Маани фи радд аль-Гассани ала салас
рисалат ли-л-файласуф ар-руси аш-шахир аль-конт Леон Толстой. Нью-Йорк,
1913, с. 7. Книга представляет собой трактат, обращенный против писем
Толстого “О разуме, вере и молитве”.
4. Русский перевод: Рейхани Амин. Избранные произведения. Перевод и
примечания И.Ю.Крачковского. Изд. “Огни”, Пгр., 1917, с. 59-65.
5. Русский перевод: Арабская романтическая проза. Л., 1981, с. 80-84.
6. Нуайме Михаил. Мои семьдесят лет. М., 1980, с. 143.
7. Толстой Л.Н. Полное собрание произведений в 90 томах под общей редакцией
В.Г.Черткова. Т. 75, с. 91-92. См. также: Шифман А.И. Лев Толстой и Восток.
М., 1971, с. 383-386.
8. Елпатьевский С. Египет// “Русское богатство”, 1909, № 10, с. 211.
9. Бирюков П.И. Толстой и Восток // “Новый Восток”, 1924, № 6, с. 392.
10. См. об этом подробнее: Долинина А.А. Очерки истории арабской литературы
нового времени. Египет и Сирия. Просветительский роман. М., 1973.
11. Долинина А.А. Первый сборник произведений М.Горького на арабском языке
// Горький и литературы зарубежного Востока. М., 1968, с. 230-231.
12. Нуайме М. Указ, соч., с. III. О Баллане см.: Крымский А.Е. История новой
арабской литературы. М., 1971, с. 313.
13. Twenty Three Tales by Tolstoy. Tr. by L. and A.Maude. London (несколько
изданий, начиная с 1906 г.).
14. Крымский А.Е. Указ, соч., с. 395.
15. Доступные нам английские переводы романа — несколько изданий очень
распространенного перевода Л.Моод: Leo Tolstoy. Resurrection. London, 1900,
1901, 1902 и б.г. и Л.Винер: Resurrection, by Count Lev N.Tolstoy. Boston, 1904
— не имеют почти никаких лакун.
16. Последняя фраза, в которой употреблены обычные эпитеты Аллаха (”азза ва
джалла”) и, как у аль-Ханиджи, Бог четко отделен от человека, наводит на
мысль, что переводчик — ортодоксальный мусульманин.
17. Например, у Толстого дьячок читает Деяния апостолов “таким странным
напряженным голосом, что ничего нельзя было понять”; в переводе же —
просто “громким голосом”.
18. Об этом см. подробнее: Крачковский И.Ю. Предисловие к книге Касима
Амина “Новая женщина”. Избранные сочинения, т. III, с. 123-136;
А.А.Долинина. Очерки истории арабской литературы нового времени. Египет
и Сирия. Публицистика. М., 1968, с. 69-81.
19. Имя его чаще передается в трансляции “Кобейн”. См.: Крачковский И.Ю.,
Избранные сочинения, т. III, с. 275, прим.1.
268
20. Елпатьевский С.Я. называет его “сирийцем”, поскольку до Первой мировой
войны Палестина входила в состав Сирии, Османской провинции.
21. См. о нем: Крачковский И.Ю. Избранные сочинения. Т. III, с. 268, 275-278;
Долинина А.А. “Арап Петра Великого” и “Барышня-крестьянка” Пушкина на
арабском языке // Памяти академика Игнатия Юлиановича Крачковского.
Сборник статей. Л., 1958, с. 63-72; Долинина А.А. Первый сборник
произведений М.Горького на арабском языке и др.
22. Елпатьевский С.Я. Указ, соч., с. 211.
23. Письмо от 18 апреля 1917 г. // ЛО Архива АН СССР, фонд 1026, опись 3,
№ 443, л. 35.
24. Русский перевод предисловия см.: Крачковский И.Ю. Указ, соч., с. 277.
25. Мамлакат джаханнам ли-л-файласуф ар-руси Толстой. Каир, 1909, с. 34.
26. Ср. высказывание на эту же тему Касима Амина в кн.: Долинина А.А. Очерки
М., 1968, с.72.
27. Долинина А.А. Арабский перевод “Крейцеровой сонаты” Л.Н.Толстого (Каир,
1904) // Вопросы филологии стран Азии и Африки, вып. II. Л., 1973, с. 116-123.
28. Письмо от 3 декабря 1924 г. // ЛО Архива АН СССР, фонд 1026, опись 3,
№ 443, л. 39.
29. Крымский А.Е. Указ, соч., с. 315, прим. 221.
30. Письмо от 28 марта 1910 г. . // ЛО Архива АН СССР, фонд 1026, опись 3,
№443, л.1.
269
А.З.Розенфельд
ПЕРЕВОДЫ Л.Н.ТОЛСТОГО НА ПЕРСИДСКИЙ ЯЗЫК
По всем имеющимся в нашем распоряжении материалам
Л.Н.Толстой— первый русский писатель, чьи произведения были
переведены на персидский язык. П.И.Бирюков писал: «Как извест¬
но, в течение 1899 года на всех языках, по всему миру печаталось
“Воскресение” Толстого. Конечно, до восточных стран оно дошло
в 1900 г.» (3, с. 393). Известный библиограф П.Д.Драганов писал
также, что первый перевод Л.Н.Толстого на персидский язык по¬
явился еще в 1900 г. (10, с. V), но этот перевод нам не удалось
идентифицировать.
В начале XX в. в Тебризе (Тавризе) открылась русская школа с
преподаванием русского языка— результат миссионерской дея¬
тельности русского духовенства (8, с. 14). В период Первой
иранской буржуазной революции 1905-1911 гг. под руководством
П.Введенского в Табризе вышли переведенные на персидский язык
так называемые “Народные рассказы” Толстого: “Ассирийский
царь Ассархадон”, “Чем люди живы” (“Хайате нав’е башар баете
бе чист?” — “С чем связана жизнь человеческого рода?”), вышед¬
шие в 1907-1908 гг., затем появились “Любите друг друга”,
“Много ли человеку земли нужно”, пер. с турецкого Саида Аб-
доррахима Халхали (“Жадность причина несчастья”) 1911 г., этот
рассказ неоднократно переиздавался: в 1913 г. в Реште в переводе
Ага Хасан-заде “Богу или маммоне” (по-персидски: “Бе хода хез-
мат микардам йа бе шекам?” — “Кому я служил: богу или желуд-
ку?”).
К 80-летию Толстого в 1908 г. из Ирана был прислан поздрави¬
тельный адрес, который хранился в музее Толстого в Москве (13, с.
69).
Если в первом издании книги “Лев Толстой и Восток” (1960)
А.И.Шифман подробно остановился на весьма претенциозной по¬
эме “Мир” малоизвестного персидского поэта принца Мирзы Реза-
хана Данеша, посланной Толстому /32/, то во втором, перерабо¬
танном и дополненном издании автор основное внимание уделил
ответу Толстого принцу Мирзе Реза-хану: “Ответное письмо Толс¬
того, по-видимому, пришлось не по вкусу иранскому принцу,—
270
пишет А.И.Шифман, — и продолжения переписки не последовало”
(33, с. 346).
В период иранской буржуазной революции одна из авторитет¬
ных газет “Иране Ноу” (Новый Иран), выходившая с 1908 по 1911
г., опубликовала ряд материалов, посвященных великому русскому
писателю. В одной из статей говорилось, что Толстой — автор 289
произведений, посвященных вопросам нравственности. Из боязни
репрессий со стороны царского правительства большая часть его
сочинений печаталась за границей. Сочинения Толстого, говори¬
лось в статье, переведены на 51 язык мира, в то время как прави¬
тельство России запретило значительную часть их, а сподвижников
писателя — “людей честных и непорочных”, преследует и привле¬
кает к ответственности (28). “Новый Иран” напечатал заметку об
уходе Толстого из дома; “Из Петербурга сообщают, — пишет га¬
зета,— что известный русский писатель и философ неожиданно
исчез из своего постоянного местопребывания; в оставленном
письме он сообщил, что хочет провести остаток своих дней в уеди¬
нении”. В этой же газете опубликована заметка в ноябре 1910 г.,
что местонахождение Толстого обнаружено (29)*. Известный ис¬
следователь творчества Толстого в странах Востока А.И.Шифман
пишет,— что иранская общественность откликнулась на смерть
Толстого рядом телеграмм и траурных собраний. Он приводит
текст телеграммы, которая хранится в рукописном отделе Государ¬
ственного музея Толстого. Телеграмма на французском языке по¬
слана Центральным Комитетом и Парламентской фракцией демо¬
кратической партии Ирана семье покойного писателя (33, с. 348-
349/. Этот же автор сообщает, что в газете “Иран” с 1909 г. печа¬
тался перевод романа “Воскресение”, который в 1911 г вышел от¬
дельной книгой (33, с. 348).
Кроме произведений Толстого, в период революции были пере¬
ведены на персидский язык некоторые басни Крылова, рассказ
Горького “Часы”, в 1910 г. принцем Надир-Мирзой осуществлен
перевод “Ревизора” Гоголя и тогда же комедия поставлена в Ира¬
не артисткой бакинского армянского театра Армен Тер-Огаян в
созданном ею же драматическом театре (20).
Следует подчеркнуть, что хотя появление переводов русской
литературы на персидский язык относится к первому десятилетию
XX столетия, нет никакого сомнения в том, что творчество вели¬
ких русских писателей было знакомо иранцам задолго до этого,
еще в XIX в. Многие иранцы уже с середины XIX века учились и
жили в Западной Европе; в конце XIX столетия в Лондоне, Каире,
* Сведения о публикациях в газете сообщил Г.М.Петров (1901-1962).
271
Дели, Стамбуле издавались эмигрантские персидские газеты.
Крупнейший представитель просветительства Мирза Мальком-хан
(1833-1908) жил в Лондоне, где издавал свою газету “Канун”
(“Закон”, “Конституция”), запрещенную в Иране; другой иранский
просветитель Абдуррахим Талибов (1834-1911) последние 40 лет
своей жизни прожил в Дагестане, в городе Теми-хан-Шура (ныне
Буйнакск) и там похоронен. Зейн оль-Абедин Марагаи (1837-1910),
автор нашумевшего романа “Путешествие Ибрахим-бека”, в кото¬
ром обнажались язвы феодального строя, около 20 лет прожил в
России, держа торговлю в Ялте. В самом Иране существовали
французские и английские школы, после окончания которых иран¬
цы завершали высшее образование в Западной Европе, а некото¬
рые — в России. В стране были распространены европейские язы¬
ки, в особенности французский, в дальнейшем немецкий, англий¬
ский, русский.
На крупнейших представителей иранского просветительства,
несомненно, оказали влияние не только Вольтер и Руссо, но и фи¬
лософские воззрения Л.Н.Толстого, его призыв к просвещению, к
самоусовершенствованию. Не следует забывать, что большую
часть жизни Абдуррахим Талибов и Зайн оль-Абидин Марагаи,
как говорилось, прожили в России и были современниками
Л.Н.Толстого.
В развитии культурных и литературных связей Ирана с Россией
не последнюю роль играло то обстоятельство, что после присоеди¬
нения Средней Азии к России в Туркестанском крае (Ташкенте,
Самарканде и других городах) создавались русско-туземные шко¬
лы, для которых печатались хрестоматии по русскому языку. В эти
хрестоматии включались переводы произведений русских писате¬
лей на национальные языки (в частности, узбекский и таджикский),
в том числе и произведений Л.Н.Толстого (19; 22).
С 50-х годов XIX в. в Иране появились переводы художествен¬
ной прозы с западно-европейских языков. Останавливаясь на во¬
просе переводов на персидский язык, Е.Э.Бертельс писал:
«Переводчику приходилось приспосабливаться к языку оригинала,
то есть, другими словами, приходилось стараться писать как мож¬
но проще и естественнее, не прибегая к традиционным затрепан¬
ным сравнениям и всему лишнему балласту напыщенных фраз, ко¬
торый со времени упадка сделался неотъемлемой принадлеж¬
ностью “художественной” прозы в Персии» (1, 116).
Первые переводы Л.Толстого на персидский язык делались, как
говорилось выше, с языка оригинала, но также с французского или
через посредство турецкого языка, ибо, как указывал академик
В.А.Гордлевский, “турки знакомились с Толстым через француз¬
272
ский язык” (6, с. 117). С 1893 г. в Турции печатала переводы худо¬
жественной литературы с русского на турецкий язык О.С.Лебедева,
писавшая под псевдонимом Гюльнара (33, с. 365-367). В XX в. по¬
явились переводы русской литературы в странах арабского Восто¬
ка, и некоторые произведения русских авторов переводились сна¬
чала на турецкий или арабский язык, а затем уже печатались на
персидском языке.
После разгрома иранской буржуазной революции в 1911 г. в
Иране наступила реакция, все выходящие в период революции га¬
зеты и журналы были закрыты, во время Первой мировой войны
почти не издавались книги, в результате произведения русской ли¬
тературы на персидском языке начали издаваться лишь в начале
20-х годов: в 1922 г. опубликован “Демон” М.Ю.Лермонтова в пе¬
реводе Теймуртани и в том же году переиздан перевод рассказа
М.Горького “Часы”.
В 1916 г. в Берлине иранскими эмигрантами начал издаваться
журнал “Кавэ” (по имени героя эпоса Фирдоуси “Шахнаме”). В 20-
х годах создано издательство “Кавияни”, в котором вышел ряд
персидских книг, в том числе первые произведения новой персид¬
ской прозы — сборник рассказов Сеида Мохаммада Али Джамаль-
заде (род. в 1892 г.) “Были и небылицы” (“Йеки быд, йеки набуд”)
и социальный роман Мошфега Каземи “Страшный Тегеран”
(“Техране махуф”); в этом же издательстве напечатан сборник пер¬
вых персидских пьес Мирзы Мальком-хана, написанных еще во
второй половине XIX в. под влиянием крупнейшего азербайджан¬
ского писателя и философа Мирзы Фатали Ахундова.
Издательство “Кавияни” в 1924 г. выпустило философский рас¬
сказ Л.Н.Толстого “Суратская кофейная”. В подзаголовке указы¬
вается: “Из Бернардена Сен-Пьера”. Напомним, что содержание
рассказа представляет собой спор людей разных вероисповеданий
о том, чей бог лучше. Спор затевает перс. Бернарден Сен-Пьер
(1737-1814) был уже известен в Иране по переводу романа
“Индейская хижина” (1, с. 116).
С перевода “Суратской кофейной” наступает второй период в
истории переводов Толстого на персидский язык. В 1926 г. в газете
“Туфан” (“Буря”) печатаются отдельные главы из “Анны Карени¬
ной”, в еженедельнике “Туфане хафтеги” (“Еженедельный Туфан”)
появился рассказ “Работник Емельян и пустой барабан”, в газете
“Шафаге сорх” (“Красная заря”), издававшейся в Тегеране, публи¬
цистом и писателем Али Дашти публикуется “Сказка об Иване-
дураке”. Асадолла Хакпур, переводивший эту сказку, снабдил ее
подробным комментарием, в котором подчеркивает основную
мысль этого произведения Толстого: земледельческий труд —
273
основа свободы и счастье людей (33, с. 350). В этот же год отдель¬
ным изданием выходит перевод рассказа “Будда” (33, с. 349).
Столетие со дня рождения Толстого (1928 г.) отмечалось в Ира¬
не в рамках “Недели Толстого”. На юбилейные торжества в Моск¬
ву выехала представительная делегация в составе редактора газеты
“Кушеш” Сафари и известного политического деятеля, крупного
ученого-литературоведа, впоследствии почетного члена АН СССР
Мухаммеда Али Форуги (1873-1942). В газете “Эттелаат”
(“Известия”) на первой полосе была напечатана большая статья
“Толстой в науке и литературе”, Саид Нафиси опубликовал в газе¬
те “Шафаре сорх” биографическую статью о Толстом, газета
“Иран” откликнулась на юбилей статьей “Толстой, Достоевский,
М.Горький”, в газете “Туфан” появилась статья под заглавием
“Толстой и дворянство”. На страницах газет публиковались фото¬
графии, связанные с жизнью Толстого.
На протяжении 30-х годов статьи, посвященные главным обра¬
зом философским взглядам писателя, печатались на страницах не¬
многочисленных газет и журналов, произведения Толстого также
печатались в газетах или выходили отдельными книгами. В эти го¬
ды печатается “Крейцерова соната” под разными названиями —
“Аханге Крейцер”, “Занашуйе напесанд” (Неудачный брак),
“Энтекаме шоухар” (Месть мужа), перевод Джалал ад-Дина Дад-
гари Ширази, он же автор перевода трактата “О жизни” (1938).
“Крейцерова соната” была переведена также Мохаммедом Али
Накаб ал-Мамалеком Ширази и под названием “Любовь и
брак” — Хусейном Шахид-заде (31). В 1931-1933 гг. появились пе¬
реводы “Хаджи-Мурата” (пер. Абдуллы Бахрами) и роман
“Воскресение” (пер. Голам Али Вахида Мазендерани), изданный в
1933 и 1936 г.
Именно в первой половине 30-х годов, на персидском языке в
издательстве “Хавар” (“Восток”) в серии “Аусане” (сказка, рас¬
сказ) печатались переводы Пушкина— “Пиковая дама”,
“Выстрел”, “Капитанская дочка”, последний перевод принадлежит
известному впоследствии поэту, журналисту, ученому, обществен¬
ному деятелю Парвизу Нателю Ханлари (род. в 1913 г.). Перевод
“Капитанской дочки” переиздавался и позднее, в 1950, 1963, 1965
годах. Также в этом издательстве в начале 30-х годов вышли в пе¬
реводе с французского “Тайный советник”, “Пари” и
“Крыжовник” А.П.Чехова, эти переводы осуществлены Садеком
Ходаятом (1903-1951), одним из крупнейших персидских прозаи¬
ков, начало литературной деятельности которого относится к 30-м
годам.
274
В 30-х годах были переведены “Казаки”, “За что?”, “Дьявол”,
“Севастопольские рассказы” (33, с. 356; 26). К концу 30-х годов от¬
носятся сборники переводов через арабский язык: “Сказки”,
“Мысли Толстого”, принадлежащие Мостафи Мехрабу.
До сороковых годов в Иране вышло около 20 переводов Толс¬
того на персидский язык и около 10 статей о жизни и философских
взглядах великого русского писателя. В литературном журнале
“Армаган” (“Гостиница”), издававшемся с 1920 г. крупнейшим по¬
этом и философом, знатоком персидской классической литературы
Вахидом Дастгерди (1879-1943), напечатан рассказ “Чем люди
живы”, перев. Дехкана Кермани (№ 3-4), и статья Фарамаэри
“Толстой и Гапон”. Однако нельзя думать, что при дальнейших
исследованиях истории переводов русской литературы на персид¬
ский язык не могут быть выявлены новые факты, относящиеся к
20-30-м годам XX в. Библиографическая работа до Второй миро¬
вой войны в Иране вообще не велась, не было и литературной кри¬
тики как самостоятельного жанра. Лишь после 1943 года с созда¬
нием общественно-литературного журнала “Пеяме ноу” (Новая
весть) — органа Иранского общества культурной связи с Совет¬
ским Союзом, и литературно-художественного журнала “Сохан”
(Слово), редактором которого был упоминавшийся выше д-р Пар-
виз Натель Ханлари, и журналов, издававшихся иранскими уни¬
верситетами и другими организациями, на протяжении 40-70-х го¬
дов можно было получать достаточную информацию о литератур¬
ной жизни страны, в том числе об издаваемых книгах, как нацио¬
нальных писателей, так и переводах на персидский язык. В журна¬
лах печатались обзоры художественной литературы, рецензии на
книги (17).
50-70-е годы в Иране характеризуются широким развитием би¬
блиографической работы, возникают серьезные библиографиче¬
ские журналы, такие как “Кетабхайе мах” (Ежемесячные книги),
“Кетабхайе меллийе Иран” (Иранские национальные книги),
“Рахнамейе кетаб” (Путеводитель по книгам). В последнем изда¬
нии титульный лист печатался на двух языках — персидском и ан¬
глийском. Большая заслуга в развитии библиографической дея¬
тельности принадлежит Иреджу Афшару. В этих библиографиче¬
ских журналах читатель может почерпнуть богатую информацию
не только о книгах иранских авторов, но и о переводных произве¬
дениях с разных языков, в частности и с русского. С 40-х годов вы¬
ходил еженедельник “Ханданиха” (Чтение). Здесь перепечатыва¬
лись материалы, опубликованные в газетах за неделю. В 60-х годах
существовала служба информации “Матбуат ве шома” (Пресса и
вы), которая рассылала подписчикам вырезки из газет по различ¬
ным вопросам.
275
Нужно упомянуть об Иранской энциклопедии “Даират ал-
маареф” (1-е изд. — 1966 г., 2-ое изд. — 1967 г.). Здесь напечатаны
небольшие заметки о классиках русской литературы —
А.С.Пушкине, М.Ю.Лермонтове, Н.В.Гоголе, Л.Н.Толстом, из со¬
ветских писателей — о М.А.Шолохове.
Третий период в истории переводов Л.Толстого на персидский
язык обхватывает 40-70-е годы. После начала Второй мировой
войны с вводом советских и английских войск в Иран, в сентябре
1941 г. Реза-шах Пехлеви отрекся от престола в пользу своего сына
Мухаммеда Реза Пехлеви (1941-1979). В стране широкий размах
приобрело национально-освободительное движение, была создана
партия Туде, появились многочисленные газеты и журналы, рас¬
ширилась издательская деятельность. Впервые на персидский язык
начали переводиться произведения советских писателей.
Произведения Толстого печатались в газетах, журналах, выхо¬
дили отдельными книгами. Если раньше русские авторы переводи¬
лись на персидский язык через языки-посредники, о чем говори¬
лось выше, то начиная с 1943 г. появилась плеяда квалифициро¬
ванных переводчиков, которые переводили непосредственно с рус¬
ского языка. К их числу принадлежат Керим Кошаварз, Реза Азе-
рахши, Хабиболах Дорри, Ахмад Мирфендерески, г-жа Мехри
Ахи и многие другие. Наряду с этим, по старой традиции печата¬
лись переводы, которые делались через французский, английский и
немецкий языки. Качество большей части переводов значительно
повысилось. В 1958 г. иранский литературовед и критик Дастгейб в
статье, опубликованной в “Пеяме новин”, писал: «Произведения
таких корифеев русской литературы как Пушкин и Лермонтов, Го¬
голь и Тургенев, Толстой и Достоевский, Горький и Чехов еще 20
лет назад были незнакомы иранцам. Только несколько произведе¬
ний Пушкина, один-два рассказа Чехова были переведены на пер¬
сидский язык. Лишь после создания Иранского общества культур¬
ной связи с Советским Союзом в дее 1322 г. (ноябрь 1943), журна¬
ла “Пеяме ноу” в мордаде 1323 г. (июль 1944) иранцы познакоми¬
лись с русской литературой. Особенно радостно, что за небольшим
исключением переводы делаются с оригинала» (7). Как мы отмети¬
ли, произведения Толстого появились на персидском языке еще в
1907-1911 гг. и позднее в 20-х и 30-х годах. Конечно, и в это время
не все переводчики смогли преодолеть разного рода трудности,
возникавшие при переводе с русского языка. Можно привести
пример неудачного перевода “Ревизора” Гоголя, которому посвя¬
тил рецензию Садек Хедаят в журнале “Пеяме ноу”, № 1, июль-
август 1944 г. (19, с. 321-322). Очень неточно была переведена пье¬
са “Власть тьмы”, автор перевода не смог передать русские народ¬
ные выражения, ряд реалий.
276
Значительная роль в ознакомлении иранского читателя с рус¬
ской литературой принадлежит Иранскому обществу культурной
связи с Советским Союзом и его органу “Пеяме ноу”, “Пеяме но¬
вин”*. На заседаниях Общества отмечались юбилейные даты, свя¬
занные с биографиями русских писателей, с докладами выступали
крупнейшие иранские деятели культуры — проф. Саид Нафиси (5),
проф. Али Асгер Хекмат, г-жа Мехри Ахи, проф. Тегеранского
университета, читавшая курс истории зарубежной литературы, в
который входила и история русской литературы. Ей принадлежат
переводы прозы Лермонтова и Достоевского на персидский язык.
В журнале “Пеяме ноу” (“Пеяме новин”) печатались доклады, от¬
четы о заседаниях общества, большой иллюстрированный матери¬
ал, некоторые номера журнала выходили с красочными портрета¬
ми русских писателей и на обложке, и в тексте.
Из произведений Толстого в “Пеяме ноу” в сороковых годах
были опубликованы: рассказ “Альберт” (№№ 4, 5, 1945), перевод¬
чик Хабиболлах Дорри, долго живший в России; в 1946 г. — пьеса
“Власть тьмы” в переводе Хамида Алави (33, с. 397), рассказ
“После бала” в переводе одного из лучших интерпретаторов рус¬
ской литературы Керима Кешаверза. В этом же журнале напеча¬
таны статьи биографического характера, а также посвященные
различным сторонам творчества и философских взглядов Толсто¬
го: Ахмад Мирфендрески “Лев Николаевич Толстой” (№ 1, 1945),
Ирандухт Теймурташ “Толстой и женщина” (№ 5, 6, 1945) —
Ирандухт Теймурташ, журналистка, редактор газеты “Растахизе
Иран” (Возрождение Ирана), Саид Нафиси “Два дня в доме Толс¬
того” (№ 10, 1945) — богато иллюстрированная статья, посвящен¬
ная впечатлениям одного из лучших знатоков русской литературы,
крупнейшего иранского ученого, поэта и прозаика, посетившего
Ясную Поляну. Проф. Нафиси обещал Софье Андреевне Толтой:
Есениной, внучке великого писателя, выслать переводы произведе¬
ний ее великого деда на персидский язык. Проф. Нафиси пишет,
что в Ясной Поляне он сорвал веточку с дерева и теперь она стоит
в глиняной вазе перед его глазами на письменном столе. Перу Саи¬
да Нафиси принадлежит множество статей, докладов о русской ли¬
тературе, еще в 1928 г. в столетний толстовский юбилей он опу¬
бликовал в газете статью “Пророк из Ясной Поляны”.
Переводы Толстого печатались в журнале “Сохан”, в частности
опубликован новый перевод рассказа “Будда” (1945), в альманахе
* В период реакции журнал неоднократно закрывался, после перерыва выходил
под несколько видоизмененным названием— “Пеяме новин”, что значит также
“Новая весть” (1944-1955— “Пеяме Ноу”, с 1955-1959 не издавался, с 1959 —
“Пеяме новин” до 1976) (18, с. 271-273).
277
“Голхайе рангаранг” (Пестрые цветы), № 15— “Три вопроса”
(Падшахва парса — Падишах и христианин), “Бог правду видит,
да не скоро скажет” (Зендагийе бигонах— Безгрешная жизнь,
1945). В 40-х годах на страницах газет печатались такие произведе¬
ния: “Хозяин и работник” — газета “Омид” (Надежда), 9 августа,
1943; “Севастополь в декабре” (“Осада Севастополя”)— газета
“Иране джаван” (Молодой Иран), 8 июля, 1943; отрывки из “Анны
Карениной” в переводе Мустафы Алиабади — газета “Неджате
Иран” (Спасение Ирана), январь, 1944; “Исповедь”— газета
“Михан” (Родина), 30 июня, 1945. К этим изданиям А.И.Шифман
добавляет перевод “Кавказского пленника” (33, с. 351).
50-70-е годы XX в. ознаменовались появлением большого числа
переводов русской литературы на персидский язык (И, с. 74-102;
12; 21, с. 95-102/, большое место занимают переводы сочинений
Толстого и литературы о нем. Переиздавались старые переводы,
появлялись новые. К последним относятся “Казаки” (1952), перев.
Моджеба (31), “Кавказский пленник” (переводчица Р.Ходабенде).
Этот перевод печатался еще в “Пеяме ноу” в 1944 г. В 50-х годах
вышли три издания “Анны Карениной” в переводе Али Ширази
(1954), ему принадлежит и перевод “Воскресения” (1955); два дру¬
гие перевода “Анны Карениной” выпустил Казар Симонян (1956) и
Мошфег Хамадани (1964). “Воскресение”, “Анна Каренина”,
“Война и мир” выхрдили также в сокращенном виде, например,
Казар Симонян выпустил “Анну Каренину” в дешевом издании,
объемом в 194 страницы (31). Напечатанный полный перевод
“Войны и мира” (т.1-2— 1955, т.2-3— 1956), осуществленный из¬
вестным популяризатором русской литературы в Иране Каземом
Ансари, еще раньше вышел в Исфагане в сокращенном издании
(139 стр.) в переводе Ахмада Нур Шарга ибн Нурали в 1951 г. В
журнале “Книги за месяц” (Кетабхайе мах, № 3, 1955) сообщалось
о выходе в свет перевода “Войны и мира”, сообщение сопровожда¬
лось словами о том, что творение Толстого— выдающееся произ¬
ведение мировой литературы и издательство (Амире кабир) гор¬
дится тем, что на его долю выпала честь опубликовать этот роман.
В пятидесятых годах выходит “Детство” (1955), в этом же году в
Исфагане напечатан “Дьявол”, перевод Парвиза Незами. В 1954 г.
напечатан перевод Хадж Али Акбара Ташбеха легенды
“Разрушение ада и восстановление его” (31). Из пьес Толстого в
50-х годах вышли “И свет во тьме светит”, перевод Мохаммеда
Джафари Ширази (“Табеше нур дар золмат” — Сверкание луча во
тьме); этот перевод был сначала напечатан в “Пеяме ноу”(1953) и
перепечатан журналом “Данеш” (Знания, № 10, 1955); ему же при¬
надлежат переводы шести диалогов из цикла “Детская мудрость”:
278
“О пьянстве”, “О вознаграждении”, “О тюрьмах”, “Богатство”, “О
податях”, “Об искусстве”, напечатанных в течение 50-х и 60-х го¬
дов; в “Пеяне новин” появился перевод повести “Семейное счас¬
тье” (1960).
В этом же журнале на протяжении пятидесятых годов печата¬
лись рассказы Толстого: “Алеша-горшок”, и “Бедные люди”
(1953); в литературном журнале “Ягма”, издававшемся известным
поэтом Хабибом Ягмаи, напечатан в переводе Ахмада Ахмади
“Чем люди живы” (“Асраре хайат” — Тайны жизни, 1957, № 10) и
в журнале “Сохан”, 1960, № 4 новый перевод рассказа “Много ли
человеку земли нужно”, это произведение перевел старейший и по¬
пулярнейший в Иране прозаик, много лет проживший в Женеве,
Саид Мохаммед Али Джамаль-заде. К первой и второй частям рас¬
сказа Джамаль-заде предпослал в виде эпиграфа строки популяр¬
ного персидского средневекового поэта Баба Афзаля, созвучные
теме рассказа: “Сколько бы ни стремился человек к богатству, ему
нужно всего лишь десять гязов карбаса (карбас — хлопчатобумаж¬
ная домотканая материя, идущая также на саван, гяз— мера дли¬
ны, равняется приблизительно 1,2 м.— А.Р.) и два гяза земли”.
Для своей книги “Наша сказка подошла к концу” (1979), как пишет
Дж.Х.Дорри, Джамаль-заде перевел с французского на персидский
язык главу из “Детства” Толстого— “Наталья Савишна”. Свой
перевод он предваряет словами: «Кто в нашем культурном мире не
слышал о Льве Толстом? Это крупнейший и замечательнейший
русский писатель, а его “Война и мир” — лучшая в мире эпопея.
Надеюсь, что его произведения хорошо переведены на персидский
язык и любознательная молодежь узнает как, каким языком и сти¬
лем пишутся настоящие романы. Мне жаль, что я умру, так и не
постигнув всей глубины мыслей этого великого писателя и фило¬
софа... Кстати,— пишет он,— в нашем Исфагане была такая же
няня (как Наталья Савишна, — А.Р), которую мы звали нане Хо-
сейн» (8, с. 131).
К этому же времени относятся два сборника рассказов Толстого
на персидском языке. Один из сборников включает краткую би¬
блиографическую справку, предшествующую переводам Рухи Ар-
баба: “Аль-берт”, “Будда”, отрывок из XV главы “Детства”, “Бог
правду видит, да не скоро скажет”, “Молитва”, “Камни”, “Три во¬
проса”, “Отчего зло не свете”, “Слепой и молоко”, а также под¬
борку высказываний Толстого о воспитании. Некоторые расска¬
зы, включенные в этот сборник, публиковались ранее (33, с. 353;
31). Второй сборник переводов принадлежит проф. Саиду Нафиси
и озаглавлен по одному из рассказов, включенных в книгу: «Какое
зло может причинить любовь” и несколько других рассказов».
279
Открывает сборник предисловие Саида Нафиси, за которым сле¬
дуют переводы произведений: “Николай Палкин”, “Алеша-
горшок” (в переводе — Простак), “Сон молодого царя” (“Ужасная
ночь молодого царя”), “После бала”, “Какое зло может причинить
любовь”, “Отец Василий” (“Дело священника Василия в один из
дней поста”), “Песни на деревне” (“Рекруты”), “Три старца”
(“Волжское народное сказание”) (31).
Проф. Тегеранского университета Али Асгер Хекман, посетив¬
ший 15 мая 1953 г. музей Толстого в Москве, оставил в книге отзы¬
вов следующую запись: “Сегодня я посетил московский музей пи¬
сателя, любимого и знакомого мне с детства, великого русского
писателя, произведения которого знает и любит все человечество, и
много получил для себя из этого источника света и разума” (13, с.
189).
Кроме переводов произведений Толстого, в иранских газетах и
журналах на протяжении 50-х и 60-х годов печатались материалы
биографического характера, статьи, освещающие различные сто¬
роны мировоззрения Л.Н.Толстого, появились и переводы статей
русских авторов. В журнале “Пеяме ноу” был опубликован отры¬
вок из воспоминаний Н.Н.Гусева (1953, № 8-9); в “Пеяме но¬
вин” — “Сто тридцать лет со дня рождения Льва Толстого” (1958,
№2).
Как пишет А.И.Шифман, в Иране было широко отмечено 130-
летие со дня рождения Толстого и пятидесятилетие со дня его
смерти (1960). Проф. Мехри Ахи выступала с докладом на вечере,
организованном Иранским обществом культурной связи с Совет¬
ским Союзом, этот доклад опубликован в журнале “Пеяме новин”,
там же напечатаны выдержки из переписки Толстого с Роменом
Ролланом, справка о тиражах изданий Толстого в СССР. Некото¬
рые журналы перепечатали из журнала “Жур де франс” статью
члена Французской академии А.Труая “Лев Толстой”, опублико¬
вали статью Джамаль-заде “Пятьдесят лет со дня смерти Толсто¬
го”, статью Константина Федина “Гений Толстого” и другие мате¬
риалы (28, с. 354). Вышли новые переводы Казема Ансари “Война
и мир” и Али Асгер Хекмата и “Семейного счастья” Хосейна
Тафришияна (33, с. 253-354).
В издававшихся в 60-х годах газетах и журналах продолжали
печататься статьи, посвященные Толстому. В журнале “Омиде
Иран” (Надежда Ирана) (1963, № 544) напечатана большая статья
с иллюстрациями из “Войны и мира”, портрет Толстого в молодые
годы во весь рост, в черном сюртуке и сером жилете, фотография
Софьи Андреевны с двумя маленькими сыновьями, фото кабинета
писателя. Статья без подписи, по-видимому, перевод с русского
280
или какого-либо западно-европейского языка, посвящена роману
“Война и мир” и личной жизни Толстого. Крупным шрифтом
вместо заголовка напечатано: «Лев Толстой, автор книги “Война и
мир”, был человеком беспокойного характера, который не знал ни
минуты покоя». В статье расхожие вымыслы переплетаются с под¬
линными фактами жизни писателя. В другом журнале “Песарха ва
дохтарха” (Юноши и девушки) перепечатан перевод Рухи Арбаба
“Бог правду видит, да не скоро скажет” (1963, № 4), на следующий
год этот же рассказ под другим заголовком “Бог видит и прикры¬
вает!” в переводе Насроллы Пурафкари был напечатан в журнале
“Хуше” (Колос, 1964, № 11).
В середине 60-х годов появились две статьи, связанные с именем
А.Л.Толстой: в журнале “Парсе Шираз” (“Парс” Шираза, 1965)
напечатан перевод Ахмада Арама статьи Александры Львовны
Толстой и другая статья в журнале “Сепид-о-сийах” (Белое и чер¬
ное, 1965, № 7) под общим заголовком “Жизнь детей (потомков)
великих людей”. Статья снабжена портретами: Жана— сына
Огюста Ренуара, Эмиля— сына Поля Гогена, дочери Малера Ан¬
ны и Александры Толстой в возрасте 78 лет, последняя снята за
своим письменным столом в Нью-Йорке на фоне фотографий
Толстого. К статье дан подзаголовок, напечатанный жирным
шрифтом: “Что говорят четверо детей о своих великих отцах”. В
заметке об А.Л.Толстой приводятся краткие сведения о ее жизни,
упоминается о ее эмиграции в 1929 году сначала в Японию, а затем
в США. В 60-х годах в журнале “Кетабе хафте” (Еженедельные
книги) опубликован рассказ “Отец Сергий”.
Д.С.Комиссаров упоминает об изданном проф. Саидом Нафиси
первом томе (1965) задуманной им трехтомной монографии по ис¬
тории русской литературы. Два других тома не вышли (проф. Саид
Нафиси скончался в 1966 г.). Первый том посвящен дореволюци¬
онной русской литературе (11, с. 84).
Разного рода публикации о русских и советских писателях, в
том числе о Л.Н.Толстом, печатались в традиционных иранских
календарях (салнаме); так, в календаре на 1958 год в приложении
напечатаны 47 красочных портретов иранских писателей и поэтов,
а также портреты мировых ученых, философов, писателей. Здесь
нашли место и представители русской литературы и искусства —
Пушкин, Толстой, Горький, Репин и Чайковский (12, с. 186-187).
В 1973 г. вышел библиографический указатель персидских пе¬
чатных книг в трех томах, этот указатель охватывает перечень пер¬
сидских книг с момента возникновения книгопечатания до 1966 г.
В указателе перечислены издания переводов русских писателей на
персидский язык, в том числе указывается, что переводы*
281
Л.Толстого составляют 37 названий (12, с. 85). Судя по нашим ма¬
териалам, эта цифра неточна, с 1907 по 1960 г. в Иране вышло не
менее 70 переводов различных произведений Л.Толстого, а если
учесть и переиздания, то цифра окажется значительно больше, за
пятидесятилетний период было опубликовано не менее 90 произве¬
дений Толстого. К тому же значительная часть из них появилась
после 1943 г.
На протяжении шестидесятых годов вышли “Воскресение” в пе¬
реводе Мохаммеда Али Ширази (1962), “Детство”, “Отрочество”,
“Юность” (1963) в переводе Керима Кешаверза, которому принад¬
лежат переводы многих русских писателей и собственные сочине¬
ния, “Поликушка” — перевод Али Акабли (1964). Был издан также
сборник рассказов для юношества под названием “Пустой бара¬
бан” в переводе Минучехра Зараби (1965) и в переводе Джалала
Зараби— сборник статей Л.Толстого “Философия жизни” (1965),
также вышел сборник “Рассказы для детей” в переводе Абун-фазы
Азмунд (1966) и переиздание трактата “Что такое искусство?”
(1966) в переводе Каве Дехкана (33, с. 354).
В 1965 г. издательство “Прогресс” в Москве выпустило сборник
рассказов Л.Толстого для детей “Дастанхайе кудакан”. Это тонкая
книга большого формата в красочной обложке с прекрасными ил¬
люстрациями художника А.Ф.Пахомова. В книгу вошли 12 корот¬
ких популярных рассказов для детского чтения, преимущественно
о животных. Как указывается, переводы сделаны по книгам
Л.Н.Толстого “Рассказы о животных” (Детгиз, 1963) и “Рассказы и
сказки русских писателей” (Детгиз, 1962). Этот сборник был цели¬
ком переиздан в том же издательстве в 1973 г., ранее переведенные
рассказы дополнены еще одним — “Лев и собачка”. В этом же из¬
дательстве в 1968 и 1973 гг. вышел еще один сборник переводов
Л.Толстого под заглавием “Пас аз маджлесе раке” (“После бала”),
в который были включены и другие рассказы.
К сожалению, в нашем распоряжении сведения об издании пе¬
реводов произведений Л.Толстого на персидский язык в 70-х годах
довольно скудные. В журнале “Сохан” в постоянной рубрике “За
витриной книжного магазина” (1972, № 4) упомянуто произведе¬
ние Л.Толстого “Так что же нам делать?” в переводе Мехри Сам-
сар. В том же журнале (1978, № 5-6, март-апрель) в переводе с ан¬
глийского Джавада Исханияна напечатана статья Чарльза о взгля¬
дах Л.Толстого на искусство. В нескольких номерах журнала
“Ягма” печаталась статья литературоведа Мохаммеда Али Ислами
Нодушана “Толстой — Маулави нового времени” (1974, № 2, 3, 4).
Д.С.Комиссаров (12, с. 88—89) приводит содержание этой статьи, в
которой Нодушан сравнивает Толстого с великим персидским по¬
282
этом средневековья Джалал ад-Дином Руми (1207-1278), приняв¬
шим имя Маулави. Нодушан, как и некоторые другие персидские
авторы, односторонне представляет читателям гигантскую фигуру
гениального русского писателя, главное внимание уделяя его фи¬
лософским взглядам, интерпретируя их по-своему. Али Ислами
Нодушан в конце 70-х годов сделал доклад в Иранском обществе
культурной связи с Советским Союзом, этот доклад, посвященный
столетию со дня выхода в свет “Войны и мира”, в виде статьи был
опубликован в журнале “Пеяме новин” (1972).
Как можно видеть из нашего обзора, вся или почти вся художе¬
ственная проза Л.Н.Толстого переведена на персидский язык, а та¬
кие произведения, как “Анна Каренина”, “Воскресение”, ряд фило¬
софских рассказов переводились разными переводчиками или пе¬
реиздавались по нескольку раз. Если до 1941 г. из зарубежной ли¬
тературы на персидский язык переводились преимущественно про¬
изведения западноевропейских авторов (1, с. 116), то в период Вто¬
рой мировой войны и после нее на протяжении 30 лет персидский
читатель имеел возможность познакомиться с русской класси¬
ческой литературой, главным образом с прозой, и с советскими ав¬
торами, имена которых до 1941 г. в Иране были вообще под запре¬
том (25). Начавшееся в начале 20-х годов XX в. движение за новые
жанры литературы, за новый литературный язык и стиль получило
значительное развитие в сороковых годах, когда переводы с рус¬
ского языка стали печататься на страницах журналов и газет и вы¬
ходить отдельными изданиями. Несомненно, в этом процессе
большое место принадлежит одному из наиболее крупных иран¬
ских новеллистов Садеку Хедаяту и его последователям.
В двадцатых годах главенствующей темой персидской литера¬
туры, прозы и поэзии, было положение иранской женщины, борьба
за ее раскрепощение.
Поэт Иредж Мирза выступил со стихами, прославляющими
женщину-мать, он ратовал также за упразднение чадры как явле¬
ния, унижающего достоинство женщины (4). В 1926 году вышел
роман Яхьи Доулатабади (1858-1938) “Шахрназ”, написанный еще
в 1916 г. о трагической судьбе Шахрназ, четырнадцатилетней до¬
чери богатого, высокопоставленного отца, выданной насильно за¬
муж по воле родителей за юношу из аристократической семьи Ху-
шанга. Брак поневоле оказывается неудачным, молодые разоча¬
ровываются друг в друге. Хушанг уезжает в длительную команди¬
ровку на далекую окраину, здесь он знакомится с жизнью простых
людей, разводится с Шахрназ и обретает счастье, женившись на
крестьянской девушке. Судьба оказалась не столь благосклонной к
Шахрназ: обедневшая после смерти отца, она снова неудачно вы¬
283
ходит замуж, порывает и со вторым мужем-картежником. Впо¬
следствии Шахрназ стала женой пожилого военного Фируза.
Втершийся в ее доверие, Фируз оказывается нечестным человеком,
растрачивает остатки состояния Шахрнази, и она, состарившись,
всеми покинутая, мечтает лишь о том, чтобы покончить счеты с
жизнью. В небольшом предисловии к роману автор восхваляет
природу, простоту нравов, противопоставляет идиллическую
жизнь в деревне развратному городу и утверждает, что близость
человека к природе делает его чище, нравственнее. Именно живя
простой жизнью, он может достигнуть совершенства. Кончается
произведение назидательными словами: “Самыми злыми врагами
человечества являются его гордость и невежество... Брак по вза¬
имному влечению — основа счастья, а отсутствие взаимного вле¬
чения ведет к несчастью”. Яхья Доулатабади долго жил в Европе,
хорошо знал европейскую литературу, и этот роман навеян идеями
Жан-Жака Руссо и произведениями Л.Н.Толстого— “Семейным
счастьем”, “Крейцеровой сонатой”, “Воскресением”, “Анной Ка¬
рениной” и другими.
Влияние русской классической художественной прозы, много¬
численные переводы Толстого, Пушкина, Достоевского, Чехова,
Горького на персидский язык сыграли положительную роль в
дальнейшем развитии нового стиля и нового языка персидской ху¬
дожественной прозы. Возникновение художественной прозы в
иранской литературе в начале 20-х годов XX века и попытки об¬
новления языка и стиля прозы, относящиеся к началу XX в., дали
обильные всходы в 40-х — 70-х годах в творчестве таких писателей
как Джамаль-заде, Садек Хедаят, Бозорг Алави, Саид Нафиси,
Мир Садеги Джамал, Садек Чубак, Джалал Але Ахмад, Махмуд
Бехазин и многих других прозаиков новейшего времени, авторов
рассказов, повестей, романов (11; 12; 25).
Анализируя значение творчества Л.Н.Толстого для персидской
литературы, Д.С.Комиссаров отмечает: “В произведениях Толсто¬
го иранцев привлекает и гуманистическая идея, и тема борьбы со
всеми видами пороков общества, совпадающая с традиционной
линией противопоставления добрых и злых сил в древней и средне¬
вековой персидской литературе.., идея самоусовершенствования
человека, содержащаяся в обширной и очень популярной дидакти¬
ческой литературе” (12, с. 87). Д.С.Комиссаров считает, что на пи¬
сателя Джавада Фазела и его роман “Любовь и слезы” большое
влияние оказала повесть “Крейцерова соната”.
В многогранном творчестве Л.Н.Толстого нашли отражение его
интересы и внимание к фактам истории и литературы различных
народов, в том числе и Ирана. А.И.Шифман главу “Толстой и
284
Иран” начинает словами: “Из стран Ближнего Востока Толстой
наибольший интерес проявлял к Ирану” (33, с. 332). Далее на
нескольких страницах автор подробно развивает эту мысль, при¬
водя много ценных фактов. Мы только коротко коснемся этого
вопроса. Л.Н.Толстой в своих книгах для детского и народного
чтения, например “Круг чтения”, в афоризмах и мудрых изречени¬
ях привлекал высказывания классических персидских поэтов: Саа¬
ди (36 раз), Хафиза (7 раз), по одному-два раза Омара Хайяма,
Фирдоуси, Джалал ад-Дина Руми. Как установлено, Толстой
пользовался переводом “Гулистана” Саади, выполненным
И.Холмогоровым (1882 г.), нередко сокращая или внося свои ис¬
правления, коррективы. У Саади в переводе Холмогорова): “Кто
изучал науки и не приноравливал их к делу, походил на земледель¬
ца, который гоняет по ниве своего вола и не сеет зерна”. В редак¬
ции Толстого это изречение имеет более лаконичную форму: “Кто
приобретает знания, но не пользуется ими, подобен тому, кто па¬
шет, но не сеет”. И еще: “Если ты равнодушен к страданиям дру¬
гих, ты не заслуживаешь названия человека”; «Прежде думай, по¬
том говори! Остановись, прежде чем тебе скажут “Довольно!”»;
“Человек выше животного способностью речи, но ниже его, если
делает недолжное употребление из нее”. Другие примеры приводит
А.И.Шифман (33, с. 340-342). Сборники афоризмов, собранных
Л.Толстым, были переведены на разные языки, в том числе и на
персидский.
Одним из примеров непрерывного взаимодействия культурных
ценностей между различными народами может служить история
широкого распространения сюжета о всепрощающем материнском
сердце, заинтересовавшего Толстого (21) и обработанного из¬
вестным персидским поэтом Иредж Мирзой (3). Это сюжет о же¬
стоком юноше, который по требованию своей возлюбленной в
знак любви должен был принести ей сердце матери, но по дороге
уронил его, сердце голосом матери участливо спросило сына, не
ударился ли он? Во множестве вариантов этот сюжет в стихах, про¬
зе, в песнях, бытующий у разных народов в литературе и фолькло¬
ре, восходит к одному источнику— роману “Клейкая” француз¬
ского поэта Жана Ришпена. Роман оканчивался песенкой, в кото¬
рой заключен этот сюжет (26).
Рано скончавшийся замечательный советский иранист
Ю.Н.Марр во вступительной лекции к курсу новой персидской ли¬
тературы, характеризуя положение с книгопечатанием в середине
20-х годов в Иране, писал: “Тираж изданий, если они не представ¬
ляли коммерческого интереса, как, например, учебник французско¬
го языка или словаря, был очень ограничен. Тираж газеты в сред¬
285
нем не превышал 200 экз. для розничной продажи... Кроме того,
из-за цензуры и отсутствия средств многое не попадало в печать, а
то, что попадало, могло исчезнуть бесследно, так как печатаемое в
Иране до последних лет нигде не собиралось и не регистрирова¬
лось” (14, с. 127). Ю.Н.Марр писал это по своим личным впечатле¬
ниям, будучи в командировке в Иране в 1925 и 1926 гг. и общаясь
со многими писателями, поэтами и другими деятелями культуры,
об этих встречах он упоминает в ряде своих работ (15).
С тех пор прошло 60 лет. Из рассмотренных переводов Толсто¬
го на персидский язык значительную часть нам удалось определить
по различным источникам, установить год и место издания, имя
переводчика. Однако некоторое число переводов, вышедших до
1960 г., зарегистрированных в библиографии “Художественные
произведения Л.Н.Толстого в переводах на иностранные языки”
(31), трудно уточнить. К ним относятся “За что?” в переводе Али
Таги Садата, “И свет во тьме светит” в переводе Мохаммеда
Джаффара Ширази, также не раскрыты заглавия оригиналов:
(Мучительные блуждания) перевод Реза Азерахши, (Одна стрела)
перевод Хусейна Ансари, (Царь и прохожий) перевод Амира Со-
леймана Солтана Хамида (31, №№ 6126, 6128, 6129). Это связано с
тем, что в ряде случаев названия переводимых произведений пере¬
водчиками давались произвольно, либо не указывался год издания,
а иногда отсутствовало имя переводчика.
Как мы пытались показать, положение с книгопечатанием в
Иране в 40-х — 70-х годах резко изменилось. Возросли тиражи га¬
зет и журналов, книжная продукция, в том числе переводная лите¬
ратура, получила своего читателя. Не будет преувеличением ска¬
зать, что к концу 70-х годов на персидский язык были переведены
сотни произведений западно-европейской (также античных авто¬
ров), американской (Уолт Уитмен, Фолкнер и другие) и восточных
(Япония, Китай, Турция, арабские страны и др.) литератур. В би¬
блиографических журналах переводной художественной литерату¬
ре отводилась специальная рубрика. Ситуация резко ухудшилась
после установления в Иране власти мусульманского духовенства.
По мере накопления материала с развитием исторической науки
пополняются наши знания о культурных контактах Ирана в XIX и
начале XX столетия с Кавказом и Средней Азией. Уже сейчас по¬
явились работы, по-новому освещающие эту проблему. Это связа¬
но и со знакомством иранцев с русской культурой через Кавказ и
Туркестан (о чем говорилось выше), и с деятельностью первых
иранских просветителей, и непосредственно с произведениями
русских классиков — Пушкина, Лермонтова, Тургенева, Достоев¬
ского, Толстого, Чехова и М.Горького.
286
Будущие исследователи истории русско-иранских культурных и
литературных отношений, несомненно, дополнят наше исследова¬
ние новыми фактами, относящимися к переводам Толстого на пер¬
сидский язык и роли его творчества в развитии новой персидской
литературы.
ЛИТЕРАТУРА
1. Бертельс Е.Э. Очерк истории персидской литературы. Л., 1928.
2. Бертельс Е.Э. Персидский исторический роман // Проблемы литературы
Востока, т. 1. Труды Института востоковедения АН СССР. Л., 1932.
3. Бирюков П. Толстой и Восток // Новый Восток. 1924, № 6.
4. Ворожейкина З.Н. Иредж-Мирза. Жизнь и творчество. М., 1961.
5. Гиунашвили Л.С. Творческий путь Саида Нафиси. Тбилиси, 1976.
6. Гордлевский В.А. Толстой в Турции. Известия Общества толстовского музея,
1911, №3-4/5.
7. Дастгейб Абдолали. Тарджомейе фарсийе адабийате рус (персидские переводы
русской литературы) // “Пеяме новин”, 1338-1950, № 11—12.
8. Дорри Дж.Х. Мохаммад Али Джамаль-заде. М., 1983.
9. Дорошенко Е.А. Система просвещения в Иране. М., 1959.
10. Драганов П.Д. Гр.Л.Н.Толстой как писатель всемирный и распространение его
произведений в России и за границей. СПб., 1903. Поправки и дополнения.
11. Комиссаров Д.С. Очерки современной персидской прозы. М., I960.
12. Комиссаров Д.С. Пути развития новой и новейшей персидской литературы. М.,
1982.
13. Ломунов К.Н. Музей Л.Н.Толстого в Москве. М., 1958.
14. Марр Ю.Н. Вступительная лекция к курсу новой персидской литературы //
Марр Ю.Н. Статьи и сообщения, т. И. Л., 1939.
15. Марр Ю.Н. Из тегеранских литературных впечатлений // Марр Ю.Н. Статьи и
сообщения, т. II, Л., 1939.
16. Нафиси Саид. Шахкаархайе насре фарсийе маасер (Шедевры современной
персидской прозы), т. 1, 1951; т. II, 1953.
17. Нафиси Саид. Равабете фархангийе Иран ба шоурави (Ирано-советские
культурные связи) // “Пеяме ноу”, 1326/1947, №11.
18. Периодические издания стран Азии и Африки по общественным наукам.
Сводный каталог фондов библиотек Ленинграда. Редакционная коллегия:
Т.А.Ваганов (отв.ред.), К.В.Кауфман, Т.Н.Холмовская, И.Э.Циперович, кн.Ш,
Ближний и Средний Восток, Африка (Иран: с. 225-284), Л., 1982
19. Расули. Лев Толстой и узбекская литература // Толстой и литература народов
Советского Союза. Ереван, 1978.
20. Розенфельд А.З. К исправлению одной ошибки в истории русско-иранских
литературных связей // Вестник общественных наук АН Арм. СССР, № 8, 1984.
21. Розенфельд А.З. Л.Н.Толстой в изданиях на персидском языке // Народы Азии
и Африки, 1962, № 5.
22. Розенфельд А.З. Л.Н.Толстой на таджикском языке // Толстой и литература
народов Советского Союза. Ереван, 1978.
23. Розенфельд А.З. Переводы русской классики на персидский язык // Труды
Тбилисского университета, т. 241. Тбилиси, 1983.
24. Розенфельд А.З. Произведения Гоголя на персидском языке // Гоголь. Статьи и
материалы. Л., 1954.
287
25. Розенфельд А.З. Русская литература в Иране и современная персидская проза //
Вестник ЛГУ. Литература, история, язык, вып. 4, октябрь 1968.
26. Розефельд А.З. Ворожейкина З.Н. К истории сюжета “Сердце матери” в
славянских литературах // Славянские страны и русская литература. Л., 1973.
27. Розенфельд А.З., Ворожейкина З.Н. Сердце матери (к международной истории
одного сюжета) // Международные связи русской литературы. М.; Л., 1969.
28. “Русия" (Россия), газ. “Иране ноу”, № 209, 21 мая 1910 г.
29. Таджарроде Толстой” (Уединение Толстого), газ. “Иране ноу” (Новый Иран),
№ 26, 21 ноября, 1910 г.
30. Хамиди Мехди. Дарйайе гоухар (Море жемчуга), тт. I, II, 1963.
31. Художественные произведения Л.Н.Толстого в переводах на иностранные
языки. Отдельные зарубежные издания. Библиография. М., 1961.
32. Шифман А.И. Лев Толстой и Восток. М., I960.
33. Шифман А.И. Лев Толстой и Восток. Второе переработанное и дополненное
издание. М., 1971.
34. Шойтов А.М. Зайн ал-Абидин Марагаи и его роман // Зайн ал-Абидин
Марагаи. Дневник путешествия Ибрахим-бека или его злоключения по
причине фанатической любви к родине. М.; Л., 1963.
288
А.С.Герасимова
ЛЕВ ТОЛСТОЙ И АФГАНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА
Имя Толстого стало известно афганскому читателю вслед за
именем Пушкина, но с существенным опозданием: только в 1934
году в кабульской газете “Ислах” был опубликован перевод статьи
“О Л.Н.Толстом” из советского журнала “Нева” (см. 3, с. 54). Та¬
кое позднее знакомство со всемирно известным художником слова
может вызвать недоумение, однако следует иметь в виду, что в
конце XIX — начале XX века Афганистан был полностью
“запретной” для иностранцев страной (8, с. 146). Местные прави¬
тели и британские власти стремились всячески изолировать страну
от внешних влияний, законсервировать патриархальные нравы и
феодальные отношения. Достаточно сказать, что первое светское
учебное заведение открылось в Афганистане лишь в 1903 году, а
первые переводы из европейской литературы (романы Жюля Вер¬
на) вышли в 1911-1913 годах. Возможно, образованные круги аф¬
ганского общества, имевшие доступ к турецкой и иранской прессе
и литературе, знали о Толстом еще до появления публикации в га¬
зете “Ислах”.
Однако начало основательного ознакомления афганских чита¬
телей с художественным творчеством и взглядами Л.Н.Толстого
относится ко второй половине 40-х годов, после окончания Второй
мировой войны, когда в стране начался подъем общественно-
политической жизни. В 1946 году А.Бенава опубликовал в журнале
“Кабул” статью “Лев Толстой — известный русский писатель и
мыслитель”, где рассматривался жизненный и творческий путь пи¬
сателя (6, № 190). Известные писатели Гуль Пача Ульфат (1909—
1977), Абдуррауф Бенава (1913-1985), Нур Мухаммад Тараки
(1917-1979) и другие, вошедшие в руководство прогрессивной ор¬
ганизации “Пробудившаяся молодежь”, в огромной степени спо¬
собствовали развитию литературы и переводческого дела в Афга¬
нистане. Благодаря их усилиям на страницах периодической печа¬
ти стали появляться первые переводы произведений Л.Н.Толс¬
того — рассказы-притчи “Много ли человеку земли нужно” (1943),
289
“Камень” (1945), “Бог правду видит, да не скоро скажет” (1947),
“Ильяс” (1948). Притчи “Много ли человеку земли нужно” и “Бог
правду видит, да не скоро скажет” впоследствии неоднократно пе¬
чатались в периодических изданиях на обоих государственных
языках — пушту и дари (3, с. 59).
Обращение именно к этим произведениям объяснимо, с одной
стороны, соответствием их нравственной проблематики духовным
запросам афганского общества того времени и, с другой — воз¬
росшим уровнем развития афганской литературы, постепенно
освобождавшейся от стереотипов средневекового художественного
мышления и приобретавшей черты литературы нового типа. Ха¬
рактерным для литературы этого переходного этапа было сосуще¬
ствование и взаимодействие старого и нового. Такие традицион¬
ные черты, как дидактичность и назидательность, присущие и дру¬
гим литературам мусульманского Востока, по всей видимости,
способствовали тому, что толстовские рассказы-притчи, несущие
большой нравственный заряд и окрашенные назидательностью,
находили наибольший отклик в умах и душах афганских читате¬
лей, воспитанных на фольклоре и классической литературе с их
дидактизмом.
В 1956 году в Кабуле был издан роман “Анна Каренина” в пе¬
реводе на дари, выполненном с французского Ракией Абубакр.
Перевод был осуществлен с текста театральной инсценировки ро¬
мана, в основе которой любовно-драматическая линия Анна —
Вронский. Неудивительно, что после такого знакомства с произве¬
дением “Анна Каренина” осталась в сознании афганцев лишь как
роман о женщине, которая жаждала истинной любви и, не сумев
найти ее, покончила с собой (4, 28.08.1968).
В 1960 году журнал “Кабул” помещает перевод басни “Олень и
виноградник” (под названием “Олень”) из “Третьей русской книги
для чтения” (6, № 494, 1960). Строго говоря, это не перевод, а
вольный пересказ, но он примечателен тем, что выполнен Мутама-
дом Шинвари непосредственно с русского, в то время как все
предыдущие переводы делались через язык-посредник. В афган¬
ской прессе 60-х годов промелькнули также сообщения о переводах
притчи “Где любовь, там и Бог” и повести “Смерть Ивана Ильи¬
ча”.
В сентябре-октябре 1968 года еженедельник “Зерай” публикует
на пушту фрагменты из “Исповеди” Толстого. Переводчик Ханбаз
Таниваль обращает первостепенное внимание на те места
“Исповеди”, где говорится о стремлении к нравственному и интел¬
лектуальному совершенствованию, к укреплению воли, физической
силы и здоровья. Приспосабливая текст к восприятию в своей на¬
290
циональной среде, он, в частности, опускает те моменты, которые
могли быть по моральным соображениям неприемлемы для му¬
сульманской страны (например, раздумья тетки Толстого о связи
племянника с замужней женщиной). Не нашли места выстраданные
размышления автора о “проклятых” вопросах бытия, имевших
особо острую актуальность именно в контексте российской дей¬
ствительности.
Таниваль почти полностью и достаточно точно перевел II и III
разделы “Исповеди”, хотя большая часть произведения осталась
неизвестной афганскому читателю. При всем том, несмотря на не¬
полноту перевода и мелкие погрешности (Петербург назван Пет¬
роградом, “посредник” переведен как “староста, старший” и т.п.),
сам факт перевода “Исповеди” имел серьезное значение. Таниваль
вводит афганского читателя в круг размышлений и деяний велико¬
го художника и мыслителя, акцентируя внимание на тех аспектах
сочинения, которые могли найти наибольший отклик в его нацио¬
нальной среде. Например, проблема поездок за границу, актуаль¬
ная для афганского общества, имела непосредственную связь с
мыслями Толстого о путешествиях. Дело в том, что инонациональ¬
ная культура еще в начале века была недоступна афганцу и в силу
искусственной изоляции страны, и в силу особенностей нацио¬
нального характера. Известный афганский филолог С.Риштин
подметил в свое время, что “для пуштуна отправиться в другую
страну — все равно, что совершить восхождение на горы Каф”1 (7,
с. 4). Однако в конце 60-х годов положение изменилось: заметно
возрос уровень общественно-политической активности афганского
общества; многие представители интеллигенции завершали свое
образование за границей. Для них Толстой был авторитетом, спо¬
собствовавшим расширению культурных контактов, приобщению
афганцев к общечеловеческим духовным ценностям. “Среди людей
встречаются великие личности, обладающие таким огромным ду¬
ховным потенциалом, что оказывают влияние на многие страны и
народы, и слава их выходит далеко за пределы родины. Одним из
таких людей и был Лев Толстой”,— писал Гуль Пача Ульфат (6,
№494, 1960). На торжественном заседании в связи с 50-летием со
дня смерти Толстого, состоявшемся по инициативе Общества аф¬
гано-советской дружбы в Кабульском театре в декабре 1960 года,
отмечалось, что Толстой “благодаря своему огромному таланту
стал властителем дум и сердец не только своего народа, но распро¬
странил свое влияние и на другие народы, став личностью поисти¬
не мирового масштаба” (там же, с. 2).
1 Горы Каф — сказочные горы, опаясывающие, по мусульманским верованиям,
землю.
291
Надо сказать, что информация о жизни и творчестве великого
писателя шла главным образом через переводы статей, опублико¬
ванных в российской печати. Так, в 1955 году в журнале “Кабул”
была напечатана статья о Толстом, переведенная из советского пе¬
риодического издания, название которой, к сожалению, не указа¬
но. В 1968 году в переводе Ханбаза Таниваля (также без указания
источника) опубликован краткий биографический очерк
“Толстой”. В 1973 году еженедельник “Зерай” помещает перевод
статьи “Взгляды Льва Толстого”, выполненный Али Мухаммадом
Расули (оригинал не указан). В этой статье с многообещающим на¬
званием рассмотрена лишь одна проблема — эволюция отношения
Толстого к смерти на протяжении двух больших периодов — от 20
до 50 лет и от 50 лет до смертного часа. Отмечается также, что
Толстой, “подобно другим философам, задавался главным вопро¬
сом: в чем смысл жизни? Он хотел жить так же, как живут кре¬
стьяне”, но при этом имел своей целью “играть роль религиозного
лидера” (4, 18.04.1973). Выбор статьи для перевода отражает инте¬
рес афганского читателя к определенным граням мировоззрения
Толстого.
Позднее в переводе с английского появляется мемуарная лите¬
ратура: “Воспоминания старшего сына Л.Толстого об отце” (6, №
673, 1976-1977 гг.) и “Женитьба Толстого” Софьи Андреевны
Толстой (6, № 679, 1977). Афганское общество интересуется отно¬
шением Толстого к странам Востока, и “Зерай” публикует пере¬
вод статьи “Толстой и народы стран Востока” (4, 2.02.1979) из
журнала “Азия и Африка сегодня”.
В 1970-х годах появляются новые переводы художественных
произведений Толстого, выполненные непосредственно с русского
языка. Учитывая интерес афганцев к жизни горцев, Гуль Вазир Уг-
завал осуществляет в 1972-1973 годах перевод “Кавказского плен¬
ника”. Он точно передает сюжет рассказа, но заметно адаптирует
его содержание применительно к национальным вкусам и пред¬
ставлениям. Так, уже в самом начале повествования переводчик,
упреждая логику развития характеров, дает “от себя” однозначные
характеристики основных персонажей: “Жилин был хорошим че¬
ловеком”, “Жилин понял, что его приятель — трус”.
Угзавал опускает почти все портретные изображения (Жилина,
Костылина, красного татарина, Дины, татарки с мальчиком, боро¬
датого татарина, старика Хаджи), пейзажные описания
(открывшийся Жилину вид с горы, картина грозы), детали инте¬
рьера дома Абдулы, сцены татарских походов, поминок и других
обычаев жизни аула. Такой подход переводчика к тексту можно
объяснить следующими обстоятельствами. С конца 50-х годов аф¬
292
ганская литература начала осваивать приемы реалистического
письма с портретами действующих лиц, пейзажем, несущим идей¬
но-эстетическую нагрузку, интерьером национального жилища и
другими деталями, придающими повествованию национальный
колорит (см. 1). Но в начале 70-х годов в афганской художествен¬
ной словесности вновь усилились традиционалистские тенденции с
их приверженностью к фольклорным художественно-изобра¬
зительным средствам (см. 2). Видимо, это повлияло и на работу пе¬
реводчика. Угзавал допускает также немало своеволия, добавляет
целые куски в текст рассказа. Он берет на себя роль приблизить
содержание рассказа Толстого к пониманию широкого читателя
своей страны. Он как бы разъясняет то, что русским читателем
“Кавказского пленника” прочитывалось легко и между строк, а
афганскому же читателю было бы не совсем понятно без дополни¬
тельных разъяснительных слов и уточнений. Так он неоднократно
подчеркивает, что татары “не заставляли работать офицеров”;
приписывает Абдул-Мурату слова, обращенные к Жилину: “Ты —
хороший человек, наш народ тебя очень полюбил, хотя ты — рус¬
ский офицер, а у нас с русскими война” (4, 27.12.1972). Появляется
отсутствующее в тексте оригинала описание поведения Костылина
в плену: когда Жилин сделал куклу для Дины, и она, схватив иг¬
рушку, убежала, «Костылин лежал в углу сарая, ничего не делая, и
говорил: “Я так мучаюсь и страдаю. Когда же деньги придут? Я
здесь вконец измучился. Надо послать еще одно письмо отцу и
убедить его, что мне необходимы деньги”. Жилин расстроился от
этих слов и вышел на улицу» (4, 13.12.1972). Далее Угзавал снова
добавляет: “Жилин хотел рассказать Костылину, как старуха раз¬
била куклу. Но Костылин закричал: не хочу я слушать твои рас¬
сказы! Меня все раздражает, замолчи! Жилин замолчал, взял кусок
дерева и ножиком принялся делать новую куклу” (там же). Пере¬
водчик ввел также обещание Жилина Дине приехать после войны.
Внесены изменения и в диалог Дины и Жилина. У Толстого:
“ — ... Иван, тебя убить хотят...
— Кто убить хочет?
— Отец, ему старики велят, а мне тебя жалко” (11, т. 10, с. 169).
— Переводчик передает эту сцену довольно развернуто:
“ — Наши старики решили тебя убить.
— Но ведь твой отец против.
— Мой отец ничего не может поделать. Он один, а стариков
много. И они решили завтра утром убить тебя. Они говорили так¬
же, что Костылина не убьют, потому что он богатый, и за него им
дадут пять тысяч рублей” (4, 14.02.1973).
293
Далее у Толстого: “Написал Жилин письмо, а на письме не так
написал,— чтобы не дошло” (9, т. 10, с. 159). В переводе: “Жилин
написал неправильный адрес. Мать его жила в Москве, а он напи¬
сал— в Сибирь” (4, 6. 12. 1972). Или у Толстого: «... Все пригова¬
ривают: “Корошо урус! Корошо урус!”» (9, т. 10, с. 155). В перево¬
де: «Татары понимали только слова “хорошо” и “давай”» (4,
7.11.1972). Русские слова переданы афганским алфавитом, а в
скобках дается перевод на пушту.
Изменен в переводе и конец “Кавказского пленника”: в рассказ
привнесен оттенок назидательности. У Толстого:
“Рассказал Жилин, как с ним все было, и говорит:
— Вот и домой съездил, женился! Нет уж, видно не судьба моя.
И остался служить на Кавказе. А Костылина только еще через
месяц выкупили за пять тысяч. Еле живого привезли” (11, т. 10,
с. 172).
В переводе: “Когда Жилин рассказал о Костылине, то все прия¬
тели (товарищи) собрали пять тысяч рублей и послали ему. Вскоре
Костылина тоже выручили из неволи. Так Жилин и Костылин
освободились из татарского плена” (4, 14.02.1973).
Повесть “Хаджи-Мурат”, насколько нам известно, не была пе¬
реведена в Афганистане, но читатели могли довольно подробно
узнать о ней из литературоведческого обзора, опубликованного в
журнале “Зерай” в 1981 году. Его автор, Мухаммад Ибрагим
Атайи, познакомился с произведением по изданному в Тегеране
переводу на фарси. Афганский ученый рассматривает повесть как
шедевр мирового значения и в то же время выделяет то, что может
представлять особый интерес для современного ему Афганистана.
Так, говоря о главной теме, он подчеркивает, что в “повести пре¬
красно объясняются различия в социальных позициях местных да¬
гестанских ханов, их наместников и простых горцев” (4,
13.05.1981). Исследователь относит “Хаджи-Мурата” к историче¬
ским сочинениям, поскольку в основу повествования положены
подлинные события, ограниченные точными временными рамка¬
ми.
Атайи довольно подробно пересказывает содержание повести.
Он уделяет большое внимание судьбе русского солдата Авдеева,
считая эту линию повествования самой трагической. Он неодно¬
кратно подчеркивает, что в “Хаджи-Мурате” ярко показано свое¬
образие национальных культур двух народов — горцев и русских.
“Именно раскрытие красоты двух культур с их глубоким взаимо¬
пониманием— пишет исследователь,— придало ценность произ¬
ведению и обеспечило ему долгую жизнь” (там же).
294
Роман “Война и мир” тоже не переводился в Афганистане, но и
он давно известен среди интеллигенции. В 1974 году один из ста¬
рейших афганских писателей Мухаммадин Жвак (1919-1997) в
статье “Взгляд на афганскую литературу”, отмечая необходимость
отражения реальной действительности в литературе, писал:
«Толстой в романе “Война и мир” прекрасно отразил жизнь рус¬
ского общества во время нашествия Наполеона и после него» (10,
3.04.1974).
В 1981 году выходит в свет литературоведческая работа Атайи
“Война и мир”. Ученый оценивает роман как великое художе¬
ственное творение, которое “веками не утратит своего блеска в
сонме мировых шедевров” (6, 1981, с. 37). Он отмечает, что собы¬
тия, отраженные в этом произведении, сменяют друг друга “как
волны в бушующем океане”, и из этого складывается великая кар¬
тина народного бытия, в которой действуют свыше 700 персона¬
жей. Атайи называет главных героев романа в таком порядке: Ан¬
на Павловна, граф Кирилл Владимирович Безухов, Пьер, князь
Андрей, княжна Марья, генерал Кутузов, Наташа, князь и княгиня
Ростовы с домочадцами, царица Мария Федоровна.
Давая краткую характеристику основным персонажам, Атайи
наибольшее внимание уделяет Пьеру, эволюции его нравственных
исканий и философских раздумий. Но при этом все изменения в
характере и поведении Пьера Атайи связывает с сугубо личными
событиями его жизни — отношениями с Элен, масонами, Наташей,
оставляя за рамками повествования воздействие на него историче¬
ских событий.
Не во всем Атайи проявляет глубокое понимание исследуемого
романа. Он, например, считает, что победу одержал Наполеон.
Характеризуя Кутузова, говорит, что “это был крупный полково¬
дец, образец патриота. Он хотел вести войну классическими мето¬
дами, уповая на мужество своих войск. Наполеон же ведет войну
новыми, научными методами, поэтому одерживает победу” (там
же, с. 41).
Не упоминаются в статье такие персонажи, как Петя Ростов,
капитан Тушин, Платон Каратаев, ни один из военачальников,
кроме Кутузова. В то же время довольно подробно говорится о
мадемуазель Бурьенн и ее роли в семье Болконских.
В статье Атайи предпринимается также попытка осмыслить не
только содержательную, но в какой-то мере и художественно¬
изобразительную сторону произведения. Автор отмечает особый
композиционный прием Толстого, когда какой-либо персонаж по¬
является на страницах романа для выполнения определенной эсте¬
тической задачи, затем исчезает, “а потом появляется в другом
295
месте и ведет за собой караван событий” (там же, с. 38). Толстой,
пишет Атайи, для более полной нравственной характеристики ге¬
роев искусно использует образы греческой и римской мифологии.
Подчеркивается также глубокий психологизм писателя при вос¬
создании внутреннего мира героев.
По мнению автора статьи, Толстой в своем гениальном произ¬
ведении отразил в движении всю Россию XIX века. Он создал об¬
разы крестьян, которые защищают родину, а также представителей
знати, посылающих на поля сражений своих юных сыновей. Но,
главное, он утвердил мысль, что “не великие личности приводят в
движение колесо событий, а народ— творец истории” (там же, с.
42). Этой концепции Атайи следует и в своей творческой практике.
На ней основан художественный мир его исторического романа
“Ураган в сердце Азии” (1980), рассказывающего о национально-
освободительной войне афганского народа против британского
империализма в 1878-1880 годах.
Свой разбор романа афганский литератор неожиданно закан¬
чивает вольным переводом одной из горских песен, которую поет
Ханефи в “Хаджи-Мурате”. В ней говорится о гибели молодого
горца от руки кровника. Возможно, песня произвела большое впе¬
чатление на Атайи потому, что обычай кровной мести до сих пор
бытует в пуштунской среде.
К оценке великого романа, к истории его создания обращается
и афганский критик Горбаз в статье “Эволюция взглядов Толсто¬
го”, опубликованной в еженедельнике “Зерай” в конце 1981 года.
Говоря о творчестве Толстого, автор считает, что “писатель изоб¬
ражает конфликты и события с такой реалистической силой, что
они зримо встают перед глазами читателя во всей ясности и кра¬
сочности” (4, 1.12.1981). В качестве примера мастерства писателя
приводится сцена на Аустерлицком поле, когда раненый князь
размышляет о жизни и смерти. Несомненной заслугой писателя
Горбаз считает, что все его герои имеют реальных прототипов, ко¬
торые преображены могучей фантазией Толстого.
Интерес к творчеству Толстого в Афганистане не ослабевал и
во времена бурных социальных потрясений. В 1979 году в ежене¬
дельнике “Зерай” появляется перевод его притчи “Три вопроса”2.
Переводчик Али Мухаммад Сабман Мангал дал ей название
“Какое дело лучше всего сделать”. Это притча о падишахе, кото¬
рый считал, что достаточно указать ответ на три важных вопроса,
и у него в падишахских делах никогда не будет ошибок. Вопросы
2 Идентификация произвольного афганского перевода заглавия толстовской
притчи с оригиналом принадлежит проф. Опульской Л.Д.
296
эти таковы: Какое время является самым подходящим для начала
какого-либо дела? К каким людям надо быть наиболее благо¬
склонным? В чем заключается самое хорошее дело, которое надо
совершить?
В 1982 году журнал “Жвандун” опубликовал перевод на дари
“Отца Сергия”, выполненный Абдулкаримом Мухибом с англий¬
ского. Этот факт особо примечателен в литературной жизни Аф¬
ганистана. Если обратиться к более ранним переводам и переложе¬
ниям произведений Толстого, то можно заметить, что и
“Кавказский пленник”, и “Хаджи-Мурат” имеют отчетливый во¬
сточный колорит: события происходят в горах (пейзаж, родной для
афганцев), среди действующих лиц много мусульман, обычаи ко¬
торых так же близки афганцам. В обоих этих произведениях вхо¬
дят в соприкосновение две культуры — русская и мусульманская.
Герой же “Отца Сергия”— носитель исключительно русской, бо¬
лее того — православной культуры, чуждой и незнакомой афган¬
скому читателю. Вероятно, герой этого произведения привлек пе¬
реводчика независимостью своей личности, накалом обуревавших
его страстей.
Большой интерес в афганских культурных слоях продолжают
вызывать общественные и эстетические воззрения Толстого. В
упомянутой выше статье “Эволюция взглядов Толстого” автор за¬
трагивает лишь некоторые важные, по его мнению, аспекты эво¬
люции мировоззрения Толстого, справедливо полагая, что все пе¬
ремены в его сознании произошли под влиянием жизненных собы¬
тий, страданий и духовных исканий. Торбаз замечает, что в моло¬
дости Толстой не отличался религиозностью, но с возрастом стал
задумываться над вопросом: “Зачем я живу? В чем смысл моего
существования? После долгих раздумий и исканий он пришел к
убеждению, что Истину можно найти только в заповедях Христа”
(там же). Толстой обрел Бога и принял как основной для себя за¬
вет — “Непротивление злу насилием”.
В Ясной Поляне, по мнению автора, Толстой от религиозных,
духовных исканий потянулся к политическим идеям и практиче¬
ским делам, что выразилось в его идее освобождения крестьян, в
открытии школы для деревенских детей, в занятиях крестьянским
физическим трудом и т.п. Однако нельзя не заметить некоторую
прямолинейность в трактовке идейной эволюции Толстого. При
этом автор статьи приводит доступные для понимания широкого
читателя примеры и дает им упрощенное объяснение. Так, Торбаз
пишет, что русский писатель “прежде очень любил охоту, но по¬
том его постигла мысль, что нельзя убивать животных ради их мя¬
са. Поэтому он становится вегетарианцем”. Или: “Сначала он
297
раздавал бедным крестьянам деньги. Потом пришел к выводу, что
деньги приносят больше вреда, чем пользы, что деньги есть зло...
И решил освободить себя от земли и состояния” (там же).
Видимо, исследователь сознательно сузил свою задачу, придав
статье иллюстративный, популяризаторский характер. Естествен¬
но, в ней нет анализа социальных взглядов Л.Толстого, видевшего
путь к грядущему обновлению общества в нравственном усовер¬
шенствовании личности и отвергающего политическую борьбу;
нет рассмотрения его философских рассуждений о свободе (как ин¬
стинктивной силе жизни, не подвластной разуму) и необходимости;
нет анализа взгляда на любовь и семейное счастье и т.п.
Это означает, что к этой работе нецелесообразно предъявлять
серьезные претензии, ибо не следует критиковать то, чего в ней нет
по воле автора. Знаменателен уже сам факт обращения к подобной
теме.
Эстетика как учение о прекрасном только начинает формиро¬
ваться в Афганистане. И знаменательно, что афганские деятели
культуры обращаются прежде всего к творческому наследию Толс¬
того. Статья Наштара “Взгляды Толстого на искусство” представ¬
ляет собой подборку высказываний писателя, взятых из его боль¬
шого трактата “Что такое искусство?” Наштара более всего инте¬
ресует толстовская мысль об искусстве, воздействующем прежде
всего на сердце, на чувство читателя. Афганскому автору близка
мысль о “заразительности” произведения искусства, о способности
его вызывать те чувства у воспринимающего, которые испытывает
сам художник, о том, что подлинное искусство порождает едине¬
ние людей. “Настоящее произведение искусства,— приводится ци¬
тата Толстого,— делает то, что в сознании воспринимающего
уничтожается разделение между ним и художником, и не только
между ним и художником, но и между ним и всеми людьми, кото¬
рые воспринимают то же произведение искусства” (9, т. 15, с. 180).
Однако вне поля зрения Наштара остались первые разделы трак¬
тата Толстого, где писатель рассматривает развитие теории ис¬
кусства в историческом аспекте. Афганский литератор полностью
игнорирует идею Толстого о взаимоотношении искусства и рели¬
гии. Эти проблемы оказываются не столь важными для художе¬
ственного сознания афганского общества. При всей неполноте ста¬
тьи Наштара, значение ее для развития эстетической мысли в со¬
временном Афганистане трудно переоценить.
Еще одним подтверждением высокого авторитета Толстого как
теоретика искусства для афганской литературоведческой науки
служит статья молодого ученого Латифа Баханда “Эстетические
аспекты современной пуштунской поэзии” (5). Содержание одной
298
из основных эстетических категорий — категории прекрасного —
Баханд осмысливает, исходя из основных положений толстовского
трактата “Что такое искусство?”
В статье “Развитие и совершенствование реалистической лите¬
ратуры” (6, № 6-7, 1981) Горбаз, выступая против элитарного ис¬
кусства, также опирается на трактат Толстого “Что такое искус¬
ство?”. Дост Мухаммад Шинвари в работе “От критического реа¬
лизма к реализму социальному” показывает роль и значение кри¬
тического реализма на примере русской классики, в том числе
творчества Толстого. Значение творчества великого русского пи¬
сателя видится ему в том, что он “вскрывал пороки своего общест¬
ва и их причины, утверждал идеалы справедливости, но путей пе¬
реустройства общества не знал” (4, 23.01.1981).
Лев Толстой стал для афганских литературоведов своего рода
эталоном, с которым сравнивается творчество крупных писателей
национальной литературы. Например, исследуя произведения
Гуль Пача Ульфата, наиболее почитаемого в Афганистане писате¬
ля и общественного деятеля, Мухаммад Сидцик Рухи усматривает
возможность сравнения этого писателя и Толстого.
Разумеется, масштабы личности и вклад в развитие мировой
культуры Толстого и Ульфата несопоставимы, но афганский лите¬
ратуровед улавливает некоторые схожие черты в мировоззрении и
творчестве этих писателей. Он отмечает, что “оба они питали лю¬
бовь к традиционному гуманизму... пацифизму и морализа¬
торству” (6, № 1, 1981, с. 2). М.С.Рухи видит также сходство их по¬
зиций в отношении революционного движения в своих странах:
«Подобно Толстому, которого называют зеркалом русской рево¬
люции, Ульфат играл огромную роль в отражении общественных
течений и доминирующих культурных ценностей в своей среде.
Толстой, по мнению критика, прекрасно распознавал социальные
болезни своей эпохи, однако его “рецепты” не обеспечивали ради¬
кального исцеления. Точно так же Ульфат срывал маски, обнажая
лики лицемерия, нравственного разложения правящих классов. Но
его “рецепты”, так же, как и “рецепты” Толстого, ограничивались
рекомендациями морального порядка». Толстой умер незадолго до
Октябрьской революции,— отмечает Рухи,— когда революцион¬
ное движение в его стране развивалось мощно. Так же и Ульфат
умер накануне Апрельской революции. Но так или иначе, роль
Ульфата в развитии своей национальной культуры критик вправе
сопоставить с ролью великого русского писателя в масштабах ми¬
ровой культуры.
Лев Николаевич Толстой, пожалуй, единственный из ино¬
странных писателей, творчество и взгляды которого не только из¬
299
вестны в кругах афганской интеллигенции, но и стали там своего
рода “мерой вещей”. С развитием грамотности и национальной
культуры, с расширением культурных связей с другими странами,
совершенствованием переводческого дела в Афганистане творче¬
ство Л.Н.Толстого, без сомнения, станет достоянием самых широ¬
ких читательских кругов этой страны.
ЛИТЕРАТУРА
1. Герасимова А.С. О некоторых реалистических чертах в прозе пушту последних
лет// Краткие сообщения Института народов Азии, вып. 80. М., 1965.
2. Герасимова А.С. Тенденции традиционализма в афганской новеллистике
начала 70-х годов (наблюдения над прозой журнала “Кабул”) //
Идеологическая борьба и современные литературы зарубежного Востока. М.,
1977.
3. Гире Г.Ф. Переводы произведений русской и советской литературы в
Афганистане // Краткие сообщения Института востоковедения, вып. 37. М.,
1960
4. “Зерай”, еженедельник. Кабул, на афг. яз.
5. “Жвандун”, журнал. Кабул, на афг.яз.
6. “Кабул”, журнал. Кабул, на афг.яз.
7. Риштин С. Дъ Хинд сафар (Путешествие в Индию). Кабул, 1955.
8. Ромодин В.А. Очерки по истории культуры Афганистана. Середина XIX —
первая треть XX века. М., 1983.
9. Толстой Л.Н. собр. соч. в 20-ти томах. М., ГИХЛ, 1960-1965.
10. “Хивад” (газета на афг.яз.).
11. Толстой Л.Н. собр. сочинений в 14-ти томах. М., ГИХЛ, 1951-1953.
300
СОДЕРЖАНИЕ:
От редколлегии 3
Ким Рехо. Лев Толстой и Восток 5
Л.Л.Громковская. Лев Толстой и Токутоми Рока (К проблеме
литературного влияния) 57
Такаси Фудзинума (Япония). Постановка спектакля
“Воскресение”японским драматургом Хогэцу Симамурой .. 71
А.Н.Желоховцев. Творчество Л.Н.Толстого в Китае 87
Е Шуйфу (Китай). Толстой и Китай 105
Хон Джи Хва (Корея). Восприятие творчества Л.Толстого в ко¬
рейской литературе 124
Л.Н.Нуркаева. Толстой и развитие современной монгольской
прозы 138
Н.И.Никулин. Произведения Льва Толстого во Вьетнаме 151
С.Д.Серебряный. Восприятие художественного творчества Льва
Толстого в Индии (Южной Азии) 177
Е.А.Западова. Лев Толстой и бирманская литература 214
К.А.Белова. Романы Льва Толстого и турецкая литература 232
А.А.Долинина. Первые арабские переводы Толстого 252
А.З.Розенфельд. Переводы Л.Н.Толстого на персидский язык . . 270
А.С.Герасимова. Лев Толстой и афганская литература 289
Научное издание
ЛЕВ ТОЛСТОЙ
и литературы Востока
Оригинал-макет изготовлен
Мишутиной Т.И.
ИД № 01286 от 22 марта 2000 г.
Формат 60x84 !/i6. Бумага офсетная.
Гарнитура Академическая. Печать офсетная. Печ. л. 19.00.
Тираж 500 экз.
И МЛ И РАН, «Наследие»
121069, Москва, ул. Поварская, д. 25а.