Памяти
Сергея Сергеевича Секиринского

ОТ РЕДАКЦИИ
Всё когда-то проходит – вот и столь ожидавшийся историками России
и Франции 200-летний юбилей Отечественной войны 1812 года ныне уже
в прошлом. Его научные итоги еще только предстоит подвести – осмыслить всё, что говорилось учеными из разных стран на посвященных этому событию многочисленных встречах, оценить высказанные в дебатах
аргументы, ознакомиться с вышедшими накануне и во время юбилея научными изданиями. Однако всё это – дело будущего. Свою же задачу
мы пока видим лишь в том, чтобы максимально полно зафиксировать
наиболее интересные моменты прошедших дискуссий, ибо устное слово
эфемерно и живет, лишь пока о нем помнят услышавшие его. Вот почему
редакционный совет «Французского ежегодника» решил посвятить выпуск этого года публикации выбранных нами докладов, прозвучавших
на международных юбилейных конференциях – «Отечественная война
1812 года в контексте мировой истории» (Москва, 9–13 июля), «Эпоха
Наполеоновских войн в Прибалтике: идеи, война и общество» (Рига,
16–18 августа), «1812–2012 – 200-летний юбилей победы России над
Наполеоном: конфронтация и диалог европейских культур» (Канн,
7–8 декабря).

ВОЙНА 1812 ГОДА
В ГЛОБАЛЬНОМ КОНТЕКСТЕ

М.-П. Рей*
ИДЕОЛОГИЧЕСКИЕ И ГЕОПОЛИТИЧЕСКИЕ
ЦЕЛИ И ПОСЛЕДСТВИЯ
ВОЙНЫ 1812 ГОДА
Отечественная война столкнула две империи, противоположные друг
другу во всем: в политическом устройстве, типе экономико-социального
развития, укладе жизни (уже городском в империи Наполеона и еще
сельском в царской империи), отношении к религии (Россия была тесно связана с православием, тогда как Франция, наследница революции
1789 г., начинала отдаляться от христианства). Но противоположность
не предполагает враждебность и конфликт. Русские элиты были франкофильскими и франкоговорящими с XVIII в. В конце того же XVIII в.
Павел I наметил пути сближения с Францией периода Консулата, а в 1807 г.
Наполеон в Тильзите подписал мир «со своим братом Александром».
В этом очень специфическом контексте интересно попытаться проследить цепочку событий, которые привели к катаклизму 1812 года – к той
войне, что унесла в Европе больше всего человеческих жизней за всю
историю XIX в. Попробуем же ответить на вопрос, каковы были геополитические и политические цели конфликта с обеих сторон, а также его
последствия и полученный эффект.
Чтобы найти ответ на этот ключевой вопрос, мы разделим данное исследование три части. В первой осветим цели Наполеона накануне кампании и его взгляд на Русскую империю. Во второй рассмотрим русскую
точку зрения, обращая внимание на политические и геополитические
цели, которые преследовал Александр I в войне 1812 года. Наконец, в
заключении скажем о последствиях Отечественной войны, подчеркнув
геополитическое значение германской и французской кампаний, которые
* Мари-Пьер Рей, директор Центра славянских исследований университета Париж I.

Идеологические и геополитические цели и последствия войны 1812 года

7

привели к тому, что в марте 1814 г. император Александр вошел в Париж
во главе армий коалиции.

Наполеон и Россия: цели кампании 1812 года
Прежде чем говорить о целях, которые преследовал французский император, начиная кампанию в июне 1812 года, остановимся на взгляде
Наполеона на Россию.
Недоверие к России как государству
До 1805–1806 гг. Россия не входит в сферу основных интересов французского императора. Он воспринимает ее в меньшей степени как самостоятельную державу и в большей – как элемент той военной и дипломатической игры, которую он ведет с Англией. Накануне сражения
при Аустерлице он пишет Талейрану, тогда министру иностранных дел:
«Возможно, завтра нам предстоит очень серьезное сражение с русскими;
я многое сделал для того, чтобы этого избежать, ибо в противном случае
будет лишь зря пролита кровь. Я состоял в переписке с российским императором: из нее я вынес лишь убежденность в том, что это храбрый и
достойный человек, идущий на поводу у своего окружения, которое продалось англичанам»1.
Однако с 1806–1807 гг. его суждение становится более негативным.
Император упрекает русских в «неуемных амбициях»2 и сожалеет об
агрессии России против Польши, Османской империи и Персии. Он возвращается к мысли, что со времен «завещания Петра Великого» (на самом деле ложного документа, сфабрикованного французской дипломатией на основе польского текста3), русские вынашивали макиавеллиевский план мировой экспансии, который оправдывает вступление в войну
против них. Наконец, параллельно с этим он без стеснения использует
пугающий образ отсталой и примитивной империи: в январе 1807 г. он,
говоря о русских, упоминает «тьму фанатиков и варваров», которые покушаются на «цивилизованную Европу»4. Тильзит немного меняет расклад. Союз, которого Наполеон хочет добиться от своего «брата Александра», способствует изменению статуса России, а также отношения к
1

Napoléon Bonaparte. Correspondance générale publiée par la Fondation Napoléon. P., 2008.
Vol. 5. № 11138. P. 869.
2
Bulletin de la Grande Armée. № 50–51. Varsovie, le 11 janvier 1807.
3
По поводу завещания Петра Великого, см. ценное исследование Елены Журдан:
Jourdan E. Le Testament apocryphe de Pierre le Grand, Universalité d’un texte (1794–1836) //
Bulletin de l’Institut Pierre Renouvin. 2004. Printemps.
4
Message de Napoléon rédigé le 29 janvier 1807 à Varsovie, pour la convocation exceptionnelle
du Sénat le 17 février // Correspondance de Napoléon Ier. P., 2006. Vol. 14. № 11722.

8

М.-П. Рей

ней французского императора. Отныне волей Наполеона, который дарует ей щедрый договор о содействии и дружбе, Российская империя становится привилегированным партнером Франции.
Но в то же время разногласия, которые разделяют французов и русских, а именно – французское влияние в Германии, польский вопрос, статус Константинополя и русское влияние на Балканах, свидетельствуют о
том, что Наполеон все еще хочет удерживать Россию на периферии европейского континента. Он желает отодвинуть Россию к северу – откуда пожелание, чтобы она завладела Финляндией в ущерб Швеции, что и будет
сделано в 1809-м, – но особенно к востоку. Отправленный в Париж на следующий день после подписания Тильзитского мира посол Толстой так напишет царю: «Взгляды Бонапарта на наш счет очевидны. Он хочет сделать
из нас азиатскую державу, столкнуть нас к нашим старым границам…»5
Противоречивая позиция Наполеона, рассчитывающего сделать из
России союзника в Европе, отрицая, однако, ее европейскую природу,
и одновременно оттеснить ее к северу и востоку, оказывается мало пригодной и не сохранится надолго. Накануне кампании 1812 г. император
отказывается от такой позиции, и русофобские публикации вновь завоевывают его поддержку. Таковым было одно из анонимных изданий,
опубликованное в 1812 г. историком и публицистом Шарлем-Луи Лезюром под названием «Рост русского могущества от его истоков до начала
XIX века»6. Подчиненный Талейрана в Министерстве иностранных дел,
Лезюр выдвигает злобные обвинения в адрес России. Уже во вступлении он взывает к «доброму гению Европы», чтобы остановить «опасный
рост этой европейской страны». Он поднимает тему России как опасной
державы, развитие которой нужно любой ценой остановить, так как «она
появляется в Европе с намерением властвовать там»7. Наконец, на многих страницах он неустанно изобличает варварство русских людей, например, когда утверждает:
«Но русский народ не воспользовался ни своими несчастьями, ни своими
успехами, ни беспорядком, ни завоеваниями. Ему осталось от господства,
которое он пережил, от уроков, которые он получил, от его собственных
усилий только грубость дикаря в сочетании с пороками развращенного
человека»8.
5

Цит. по: Paléologue M. Alexandre Ier, un tsar énigmatique. P., 1937. P. 68.
Des progrès de la puissance russe depuis son origine jusqu’au commencement du XIXème siècle.
P., 1812.
7
Ibid. P. 461.
8
Ibid. P. 457.
6

Идеологические и геополитические цели и последствия войны 1812 года

9

Одновременно и по мере того, как количество тем для разногласий
между двумя странами в 1810–1812 гг. увеличивается и конфликт кажется неизбежным, Наполеон начинает его оправдывать рядом целей, которых ему нужно достичь.
Амбициозные цели
Несколько раз Наполеон заявит о своем желании вести рациональную и «политическую» войну, цель которой покончить с Россией – сторонницей Англии, чтобы лучше бороться против коварного Альбиона,
который остается его основным врагом. Так, в письме к Фуше, который
считает экспедицию в Россию пугающей и опасной, он отвечает весной
1812 г.: «Испания падёт, как только я уничтожу английское влияние в
Санкт-Петербурге. […] Не волнуйтесь; смотрите на войну с Россией как
на войну во имя здравого смысла, настоящих интересов, покоя и безопасности всех»9.
К геополитическим целям добавляются идеологические, когда Наполеон утверждает, что хочет вести войну цивилизации против русского
варварства, которое помешало бы ему осуществить свою мечту об объединении Европы под французским господством:
«Мое предназначение не выполнено. Я хочу завершить то, что только
намечено. Нам нужен европейский кодекс, европейский кассационный
суд, единая валюта, единые меры и веса, единые законы. Мне нужно
сделать из всех народов Европы единый народ, а из Парижа – столицу
мира»10.

Наконец, иногда он высказывает намерение войти в Россию, чтобы
восстановить Польское государство в ущерб России и Пруссии. Отсюда
его известная речь о Второй польской войне.
Итак, мы видим, что задачи Наполеона довольно расплывчаты, но
сводятся к одной цели: покончить с Россией, которая, похоже, так или
иначе препятствует его плану изменения границ европейского континента под эгидой Франции.
Но что же царь? Каков его взгляд на Францию и на намечающийся
конфликт?

9

Mémoires de Joseph Fouché, Duc d’Otrante, Ministre de la Police générale. T. 2. Bruxelles,
1825. P. 70.
10
Ibid.

10

М.-П. Рей

Александр I и приближающийся конфликт
Александр I нехотя вошел в альянс с Францией, который считал чрезвычайно вынужденным и хрупким.
Сближение, вызванное исключительно обстоятельствами
Александр считал альянс с Францией дорогостоящим. Ему пришлось
признать превосходство Франции в Центральной Европе и на Балканах
и принять, вместе с Великим герцогством Варшавским, конституцию эмбриона Польского государства, находящегося под французским влиянием. Он был вынужден согласиться соблюдать Континентальную блокаду, несмотря на то, что Англия была главным экономическим партнером
России. Кроме того, он считал этот альянс хрупким и исключительно
вызванным обстоятельствами. Для него русские и французские интересы не совпадали. Наполеон оставался тираном, которого нужно будет постараться победить, как только представится возможность, так как неутолимые амбиции Наполеона представляют опасность для принципов
легитимности и баланса сил в Европе, приверженцем которых был Александр I. Через год после Тильзита, в августе 1808 г., готовясь к отъезду в
Эрфурт для второй встречи с Наполеоном, он пишет своей матери Марии
Фёдоровне письмо, недвусмысленно говорящее о его состоянии духа:
«Наши интересы вынуждают нас в последнее время заключить тесный
альянс с Францией; мы сделаем всё, чтобы доказать ей нашу искренность, благородство наших поступков. Нужно, чтобы Франция поверила,
что ее политический интерес может совпадать с интересом России; как
только у нее исчезнет эта вера, она будет видеть в России только врага,
которого ради своих интересов попытается уничтожить»11.

В конце 1811 г. после конфликта, связанного с принятием указа, увеличившего пошлину на французские товары, и кризиса, связанного с
герцогством Ольденбургским, Александр I готов к тому, что конфликт
вспыхнет с минуты на минуту. В ноябре 1811 он сообщает в письме
своей сестре Катерине: «Мы все время настороже: все обстоятельства
настолько щекотливы, отношения так натянуты, что военные действия
могут начаться в любую минуту»12. Немного позже, в январе 1812 г., он
11

Александр I – Марии Федоровне, 13 (25) августа 1808. – Цит. по: Daria O. Alexandre Ier,
prince des illusions. P., 1973. P. 183.
12
Цит. по: Николай Михайлович, великий князь. Переписка императора Александра I с
сестрой, великой княгиней Екатериной Павловной. СПб., 1913. С. 57.

Идеологические и геополитические цели и последствия войны 1812 года

11

признается ей, что остается «начеку, более чем когда либо, так как горизонт темнеет все сильнее»13. В это же самое время страна готовится к
войне на всех фронтах – политическом, военном и дипломатическом.
Интенсивные приготовления
Российская империя развивает бурную дипломатическую активность,
особенно в направлении Англии, Швеции, находившейся под властью
Бернадота, и Османской империи, чтобы как можно быстрее подписать
с ней мир и располагать войсками, задействованными в войне против турок. Эта дипломатическая деятельность сопровождается интенсивными
военными приготовлениями: в течение этих ключевых месяцев русская
армия реорганизована по плану военного министра Барклая де Толли.
Ее личный состав значительно увеличен, улучшилось качество его подготовки.
Наконец, Александр не упускает из виду и общественное мнение: начиная с 1811–1812 гг., он устанавливает цензуру, поддерживает публикацию журналов и памфлетов националистического и франкофобского
толка, а также назначает на ключевые места людей, известных своей
нелюбовью ко всему галльскому. Таков, например, граф Ростопчин, назначенный в марте 1812 г. генерал-губернатором города Москвы. Александр I опасается симпатий, которые Наполеон, дитя века Просвещения
и Французской революции, мог вызывать у русской элиты. Речь идет о
том, чтобы отныне и впредь сплотить общественное мнение в патриотическом порыве против Наполеона, чтобы как можно быстрее упрочить
священный союз народа и его государя. Только он позволит одержать
верх над опасным врагом и победить в войне. Это жизненно важная цель,
так как от ее достижения зависят сохранение империи, независимость и
суверенитет России.
Однако для Александра I война 1812 года вписывается в глобальную
перспективу, выходящую далеко за рамки франко-русских отношений.
Действительно, ставкой в 1812 году является место России в Европе.
Глобальные цели
Многим высокопоставленным офицерам русского Генерального
штаба отступление Наполеона и жалкое возвращение во Францию
Великой армии, личный состав которой уменьшился до одной десятой части от изначального, казалось в середине декабря 1812 г. достаточным, чтобы говорить о русской победе. В таком контексте не
13

Там же. С. 62.

12

М.-П. Рей

было необходимости продолжать войну по другую сторону Немана.
Кроме того, по мнению некоторых, таких как Кутузов, полный крах
французского императора был выгоден не России, а Англии, которая
присвоила бы себе все преимущества от этого. Сторонники подобного мнения считали, что будущие и настоящие интересы России находятся не в Европе, а в Османской империи, на Балканах и в Азии. Но
Александр не разделял эту точку зрения. Для него, как хорошо показано в последней работе Доминика Ливена14, обеспечение безопасности России требовало дальнейшего продвижения в немецкие земли,
затем во Францию, чтобы раз и навсегда покончить с Наполеоном. По
мнению российского императора, Наполеон, потерпев поражение, но
будучи не окончательно повержен, рано или поздно перевооружится
и снова пойдет в наступление. Кроме того, в середине декабря 1812 г.
на международной арене сохранялась неопределенность, в частности, относительно польского вопроса. Поэтому нужно было воспользоваться слабостью Франции для достижения двух целей: отбросить
французские полки за Рейн, обеспечив длительную безопасность Российской империи, и окончательно освободить Европу от французского тирана, чтобы радикально перестроить континент в соответствии с
новыми ценностями. 23 ноября, обращаясь к Ростопчину, царь воздал
должное принесенным москвичами жертвам и утверждал, что «Россия, ущербом, который она понесла, приобрела себе спокойствие и
славу спасителя Европы»15. Месяцем позже в Вильне 12 (24) декабря,
в день своего тридцатипятилетия, Александр I сказал Кутузову, что
«он спас не только Россию, но и всю Европу»16.
К этому моменту Александр I рассматривал войну 1812 года уже в европейской перспективе, а не только в национальной. Целью отныне было не только ниспровержение Наполеона, но план возрождения и реконструкции Европы, что побуждало Александра к продолжению войны.
Каким бы логичным и последовательным ни был план Александра I
продолжить войну 1812 года за пределами империи, он вызывал колебания в окружении царя и у элит. Для некоторых, таких как адмирал
Шишков, несмотря на его нелюбовь ко всему галльскому, это предприятие представлялось опасным и дорогостоящим как в плане человеческих
ресурсов, так и в плане экономическом. Считалось, что приоритет должен быть отдан восстановлению страны, опустошенной войной. Румян14

См.: Ливен Д. Россия против Наполеона: борьба за Европу, 1807–1914. М., 2012.
Указ Александра I от 11 (23) ноября 1812 г. // Казанские известия. 1812. № 48. 30 ноября.
16
Шильдер Н.К. Император Александр Первый, его жизнь и царствование. СПб., 1897–
1898. Т. 3. С. 134.
15

Идеологические и геополитические цели и последствия войны 1812 года

13

цев, министр иностранных дел, также видел в этом проекте предприятие
рискованное, не отвечавшее настоящим интересам России, которые, по
его мнению, связаны с Османской империей и с Азией. Другие оспаривали легитимность альянса с Пруссией и ратовали за то, чтобы отнять
у нее польские провинции. Мнение Кутузова было неоднозначным17:
в приватном разговоре с адмиралом Шишковым, о котором последний
сообщает в своих мемуарах18, генерал-фельдмаршал враждебно высказался о продолжении боевых действий, считая, что новая война будет
выгодна только Англии. Однако в рапорте Александру I, написанном в
середине декабря (по старому стилю), он поддержал возобновление наступления после перерыва на отдых для армии. 15 (27) декабря в речи
перед своими войсками Кутузов заявил:
«Уже нет ни единого неприятеля на лице земли нашей. Вы по трупам
и костям их пришли к пределам империи. Остается еще вам перейти за
оные, не для завоевания или внесения войны в земли соседей наших, но
для достижения желанной и прочной тишины»19.

Однако Александр I не принимал во внимание эти колебания, убежденный, что ему необходимо, с одной стороны, реализовать меры коллективной безопасности в Европе, с другой – работать над обновлением
европейского континента.

Геополитические последствия войны
Война 1812 года имела для Российской империи серьезные последствия в территориальном и геополитическом плане.
Геополитические выгоды и дивиденды
Одержав победу, Россия выступила одним из ведущих участников переговоров сначала о двух Парижских мирных договорах (1814 и 1815 гг.),
затем о Венском договоре, который определял до 1914 г. карту Европы и
ее границ. Нужно подчеркнуть, что Россия извлекла выгоду из завершения
наполеоновской эпопеи. Ее последние завоевания – Финляндия, отнятая у
Швеции, и Бессарабия, отнятая у Османской империи, – были подтверждены. Своей победой и ценой огромных жертв, связанных с войной, Александр I добился создания Царства Польского, которое было связано дина17

См.: Безотосный В.М. Наполеоновские войны. М., 2010. С. 234–235.
Шишков А. С. Записки, мнения и переписка адмирала Шишкова / Изд. Н. Киселева и
Ю. Самарина. Берлин, Прага, 1870. Т. 1. С. 167–168.
19
Цит. по: Безотосный В.М. Указ. соч. С. 234.
18

14

М.-П. Рей

стической унией с Россией и которому он вскоре предоставил конституцию
и широкую автономию. Но для царя если и были важны эти завоевания и
территориальные приращения, все же одних их ему было не достаточно, так
как он стремился к реконструкции Европы на новых основаниях.
Европейская мечта Александра I:
лига миролюбивых христианских государств
Отечественная война – это долгий крестный путь императора России, который завершил его внутренне глубоко преображенным. Вновь
открыв для себя Бога в момент катаклизма 1812 г., став отныне верующим, если не сказать мистиком, он находился во власти мысли о своей
ответственности перед Богом и мечтал открыть новую эру – эру братского и христианского согласия европейских государей. Исходя из этого
экуменического подхода, Александр I предложил в июне 1815 г. прусскому и австрийскому монархам заключить Священный союз. Подписанный ими 14 сентября текст подчеркивал необходимость укрепления
в соответствии с принципом христианского человеколюбия братских отношений между тремя монархиями – католической, протестантской и
православной, принадлежащими к «христианской нации». Этот проект
не возник внезапно в 1815 г. и не родился из ничего. Еще в 1804–1805 гг.
у Александра I возникло намерение разработать настоящий европейский
проект, способный прийти на смену Европе Наполеона, то есть Европе,
управляемой силой и находящейся под французским господством.
Осенью 1804 г. Александр приходит к убеждению, что его армии недостаточно для победы над Наполеоном. Победить его можно смелыми и
новаторскими идеями, отняв у неприятеля и присвоив себе «самое могучее оружие французов, до сих пор еще составляющее в их руках угрозу
для всех стран и заключающееся в убеждении, которое они сумели внушить всему миру, что они действуют во имя свободы и блага народов»20.
При помощи Адама Чарторыйского, министра иностранных дел
с 1804 г., Александр разработал европейский проект и, чтобы убедить
британского премьер-министра Питта поддержать его на этом пути, направил в Лондон тайного эмиссара, графа Николая Новосильцева. Последний получил накануне отъезда сопроводительный лист в форме секретных инструкций21, содержащих детальное изложение европейского
проекта Александра I.
20

Цит. по: Mémoires du prince Adam Czartoryski et Correspondance. P., 1887. T. 2. P. 29.
Текст Секретных инструкций воспроизведен полностью в кн.: Внешняя политика
России XIX и начала XX века. Сер. 1. Т. 2. М., 1961. С. 138–151; Mémoires du prince Adam
Czartoryski et Correspondance. P. 27–45.
21

Идеологические и геополитические цели и последствия войны 1812 года

15

В Секретных инструкциях речь идет прежде всего о политических
вопросах, на тот момент самых острых. Царь затрагивает вопрос о странах, находящихся под французской опекой. По поводу Сардинии он высказывается в пользу восстановления на престоле короля, но желает общего согласия, чтобы Россия и Англия обязали короля «дать своему народу либеральную и мудрую конституцию». В отношении Швейцарии
и Голландии речь идет о том, чтобы гарантировать их существование и
политическую организацию, которая, требует царь, была бы создана «в
соответствии с волей нации».
В отношении Франции Александр I сразу же оговаривал, что, будучи далек от мысли об установлении там абсолютной монархии, русскобританский альянс, чья главная цель избавиться от «ига Бонапарта», должен будет всеми силами поддерживать и гарантировать свободу, которую
уже познал французский народ. Этот момент важно подчеркнуть: для
Александра I ни память о Французской революции, ни завоевания Наполеона не должны быть забыты. Такая позиция человека, унаследовавшего четырьмя годами ранее самодержавный трон, может удивить, но она
не вызвана обычным оппортунизмом. Для молодого императора, воспитанного в духе Просвещения швейцарским республиканцем Фредериком
Сезаром Лагарпом, являвшимся его наставником в течение более десяти
лет, речь шла о том, чтобы использовать наследие Французской революции не только для победы над Наполеоном на его собственном идеологическом поле, но и для глубокой реорганизации европейского континента.
Подчеркивая, что силы коалиции «не желают ничего другого, кроме
как освободить Францию от деспотизма, под которым она стонет, дать ей
свободный выбор правительства, которое она сама захочет иметь», он заявляет о готовности учредить во Франции конституционную монархию,
если последняя вызвала бы благосклонность французов. Затем он распространяет свои рассуждения на другие европейские страны, выступая
с речью в защиту государственных режимов, соблюдающих «священные
права человечества».
В геополитическом плане Секретные инструкции представляются
новаторскими, поскольку выводят на первый план концепт европейской
федерации.
Европейская федерация, которую царь стремится создать, должна
строиться на уважении к правам людей и вписываться в «договор, который станет основой международных отношений европейских держав».
Этот договор мог бы положить начало «союзу, постановления которого

16

М.-П. Рей

образовали бы нечто вроде нового кодекса международного права. Получив санкцию большинства европейских держав, он мог бы легко сделаться обязательным для всех правительств, тем более если его нарушение будет сопряжено с риском вызвать вооруженный протест нового
союза»22.
Этот отрывок свидетельствует о новаторском характере европейского
проекта Александра I. Идея мирного союза европейских наций, в котором обращение к третейскому посредничеству и переговорам носили бы
систематический характер и где поддерживались бы определенные общие политические ценности, – идея о том, что решения, принятые этим
союзом, пришли бы на смену национальному праву, и, наконец, намек,
пусть даже очень скромный, на создание объединенных военных сил
различных наций, вошедших в союз, – все это свидетельствует о провидческом подходе Александра I к международным отношениям.
Наконец, к его геополитическим, по сути, рассуждениям добавляются рассуждения прагматического характера.
Александр I настаивает, во-первых, на необходимости сформировать
государства, которые возникнут после падения Наполеона, в их естественных географических границах, и содействовать их национальной
однородности. Образованные по этим принципам государства должны
будут заботиться о поддержании между собой «естественного равновесия», и для этого нужно будет, по мнению царя, поощрять создание,
наряду с крупными державами, «государств второго порядка», которые
будут призваны служить эффективным противовесом крупным державам. Понятия равновесия и противовеса имеют в данном случае ключевое значение. Именно в этой перспективе Александр I высказывается в
пользу образования конфедерации немецких княжеств (которая должна
была быть независимой от Австрии и Пруссии), а также в пользу итальянской федерации.
В течение трех месяцев Новосильцев пытался убедить британские
власти в том, что планы Александра I интересны и актуальны, однако его
миссия провалилась. Питт скептически отнесся к русскому проекту европейской системы, кратковременным результатом которого стал лишь
военный альянс вполне классического типа, созданный в начале 1805 г.
Европейский проект тогда провалился, но десятью годами позднее
возродился в иной форме. Насколько в 1804–1805 гг. проект европейской
федерации был светским и политическим проектом, без религиозной составляющей, настолько в 1815 г. европейский проект изменил свою при22

Внешняя политика России XIX и начала XX века. Сер. 1. Т. 2. С. 35.

Идеологические и геополитические цели и последствия войны 1812 года

17

роду. В результате идейной эволюции государя он окрашивается теперь
в религиозные тона. Однако этот проект не такой уж реакционный и консервативный. В 1815 г. для Александра I Священный союз совместим с
либеральным и конституционным принципом, и не случайно в одно и то
же время царь дарует конституцию Царству Польскому и подталкивает
Людовика XVIII даровать французам конституционную хартию, а вскоре
предложит Франции Бурбонов примкнуть к его Священному союзу…
Годом позже, в 1816 г., Александр предлагает британскому премьерминистру лорду Каслри переговоры по соглашению об общем разоружении. Но это предложение, будучи слишком новаторским, получает отказ.
В дальнейшем, как развитие международной ситуации, ознаменовавшейся подъемом либерального и национального движений, так и эволюция личности царя, который все больше становился консерватором,
приведут к пересмотру основных планов 1815–1816 гг., из которых не
выйдет ничего конкретного. Но несмотря на их провал, эти планы свидетельствуют о новой реальности: война 1812 года сделала из России весьма могущественную державу.

Т. Ленц*
ЕВРОПЕЙСКИЙ ПРОЕКТ НАПОЛЕОНА
«Одной из главных моих идей было сплочение, собирание тех географически близких народов, которых разъединили революции и политика […]; я хотел бы сделать из всех этих народов единое и неделимое
тело нации. Что может быть красивее – возглавить такой кортеж, прославившись в веках и снискав благодарность потомков! Я ощущал себя
достойным этой славы! […] В Европе [нет] другого варианта прочного
равновесия, кроме агломерации и конфедерации великих народов». Так
в одной из бесед на острове Св. Елены Наполеон описывал «свою систему», как он обычно ее называл1. Если верить его словам, данный проект
имел целью объединение Европы, причем движущей силой этой поступательной интеграции должна была стать Франция.
Оказавшись в ссылке, первый император французов решил, наконец,
уточнить свои намерения. Прежде он был не слишком-то склонен это
делать. Самое большее, что мы имеем, это несколько его публичных высказываний. Например, после Тильзита он заявил Законодательному корпусу: «Франция связана с народами Германии законами Рейнского союза, а с народами Испании, Голландии, Швейцарии и Италии – законами
нашей федеративной системы»2. Позже, в преамбуле к Дополнительному акту от 22 апреля 1815 г., он подтвердит, что всегда имел целью создание «большой европейской федеративной системы», которую считал
«соответствующей духу времени и благоприятствующей прогрессу цивилизации». Больше мы практически ничего не узнаем о том, чем должна была быть или могла бы стать такая «федеративная система». Добавим даже, что факты почти всегда опровергают эти внешне благородномечтательные утверждения побежденного императора, а за красивыми
словами стоит чистой воды прагматизм.
Если у Наполеона и было намерение «федерировать» европейские
народы, то есть создать из них некое равноправное объединение, то он
скрыл это как от других континентальных держав, так и от самих европейских народов. Конечно, он не рассчитывал создать «всемирную империю», так как был слишком большим реалистом, чтобы питать подобные несбыточные иллюзии. Но будучи прагматиком, он не хотел связы* Тьерри Ленц, директор Фонда Наполеона.
1
Las Cases. Mémorial de Sainte-Hélène. P., 1951. 11 novembre 1816.
2
Le Moniteur. 1807. 17 août. (Подчеркнуто нами. – Т.Л.)

Европейский проект Наполеона

19

вать себе руки жесткой доктриной. Часто он просто брал на вооружение
какие-нибудь стандартные принципы, унаследованные от традиционной
политики Франции XVIII века: англофобию или стремление «спрямить»
границы Германии и Италии. В остальном же он не желал вносить ясности в свои планы. Это кончилось тем, что прагматизм стал для него
помехой, поскольку международное сообщество всегда нуждается в некоторой системе координат.
Так, например, Наполеон был неспособен к углублению имевшихся
союзов и, что еще хуже, часто менял союзников. Он не всегда соблюдал подписанные им же самим договоры. Он проявлял двусмысленность
в вопросах «нации», в зависимости от того, о какой нации шла речь −
польской, немецкой или итальянской. Наконец, он просто смешивал все
карты, учреждая королевства для членов собственной семьи3.
Он не уточнял, каковы высшие цели Франции или конечный смысл
«системы», из-за чего создавалось впечатление, что власть Империи
означает просто-напросто эксплуатацию завоеванных территорий, даже
несмотря на то, что, с другой стороны, эта власть вызвала к жизни глубокие и благотворные реформы на всем континенте. Подобная неопределенность лишь усиливала беспокойство держав и облегчала задачу британской дипломатии − сторонницы европейского «равновесия» и противницы любой «континентальной» системы.
С учетом сказанного, дать характеристику европейскому проекту Наполеона будет непросто, особенно в ограниченных рамках статьи. Попробуем сделать это, также с известной долей прагматизма, в форме ответа на три вопроса: как вписывался этот проект в «геополитический»
контекст и в дипломатические традиции? на каких принципах он основывался? и почему он провалился?

1. Наполеоновский проект и геополитика
Наполеоновскую систему часто сводили к одним лишь войнам и
завоеваниям. Между тем за двадцать пять лет Революционных и Наполеоновских войн Европа не просто оказалась разделена на два лагеря. Если бы это было так, то общая антифранцузская коалиция сформировалась бы задолго до 1813 г. В действительности же на протяжении целого ряда лет «старым монархиям» была на руку французская
гегемония, позволявшая им проводить собственную политику и стоявшая на страже их интересов. Если и были отдельные случаи «сопротивления», то им предшествовали или даже сопутствовали отно3

Grab A. Napoleon and the Transformation of Europe. N.-Y., L., 2003. P. 19.

20

Т. Ленц

шения в духе «коллаборационизма»4. Франция же, со своей стороны,
пыталась использовать взаимные разногласия между державами для
утверждения своего преобладания на континенте, которое нередко
интересовало ее больше, чем вопросы идеологии.
Международные отношения в Европе в период с 1800 по 1814 г. не
сводились к тому, чтобы быть за или против Наполеона. Однако то, что
император французов контролировал значительное политическое пространство, а его действия в течение пятнадцати лет служили двигателем
европейского концерта, объясняет, хотя и не оправдывает, тот факт, что
в историографии этого периода явно недостаточное внимание уделено
другим частям «пазла» межгосударственных отношений.
«Дипломатическое искусство» XVIII в. отнюдь не утратило тогда
своего значения, тем более что геополитические реалии не были поколеблены ни Революцией, ни Империей. Так, в период с 1800 г. по 1815 г.
государства-анклавы, со всех сторон окруженные другими государствами, таковыми и оставались; острова по-прежнему были окружены
морем; монархи продолжали лелеять мечты о «правильной» территории, а их стремление контролировать природные ресурсы и важнейшие
пути сообщения никуда не исчезло. Точно так же не следует забывать
о неизменности амбиций, страхов и традиций: амбиций Франции раздвинуть свои пределы до «естественных границ», Англии – ограничить влияние великих держав на континенте, России – получить выход
к Средиземному морю, Австрии, Англии и Франции – помешать ей это
сделать и т.д.
И все же иногда можно слышать: дескать, после Французской революции, наследником и экспортером которой стал Наполеон, всё изменилось. Но так ли это?
Подобная интерпретация имеет два недостатка. С одной стороны, она
заставляет принять как данность то, что единственной стратегической
целью революционеров было «освобождение» народов, с другой − выставляет последствия наполеоновских завоеваний их причиной. Но история революционной дипломатии не сводится к провозглашенным принципам и благородным мотивам, точно так же как имперское правление не
может сводиться лишь к завоеваниям и стремлению к гегемонии.
Дипломатические цели, заявленные революционной Францией, выглядели благородно. Поскольку у великой нации не было иных территориальных амбиций, кроме собственных «естественных границ»,
4

Так называется одна из глав книги Майкла Броэрса: Broers M. Europe under Napoleon.
1799–1815. N.-Y., 1996. P. 99–101.

Европейский проект Наполеона

21

она намеревалась повсюду применять или вводить «право наций на
самоопределение»5. Эти два базовых принципа остались в значительной мере простой декларацией о намерениях, тем более что в некоторых
отношениях они были антиномичны. В самом деле, как именно предполагалось обеспечить декларируемое право народов для жителей левого берега Рейна, Бельгии или юго-востока страны (Авиньон, Ницца,
Савойя) − территорий, подлежащих аннексии как раз во имя торжества
теории естественных границ?
Будем реалистами: активное внедрение этой теории в дипломатические отношения было связано не только со стремлением объединить под общим знаменем революционеров из сопредельных стран;
эта теория отвечала также экономическим и стратегическим интересам Франции.
В конце периода Директории французские «цели ведения войны»
претерпели серьезные изменения. Борьба с тиранами отошла на второй
план, естественные границы остались далеко позади, а права народов
интерпретировались избирательно.
Аннексии территорий начались гораздо раньше6. Причем, как показало создание «братских» республик в Италии, Голландии и Гельвеции,
право народов на самоопределение признавалось прежде всего за революционерами – друзьями Французской республики7. В остальном же
французская дипломатия практически вернулась к классическому раскладу отношений между державами.
Наполеон не был склонен ограничиваться естественными границами
и не был убежден в осуществимости права народов на самоопределение,
которое к тому же шло вразрез с его собственными планами. А потому
он не был наследником революционных теорий; скорее он был продолжателем той реальной политики, которую проводили революционеры и
прежде всего деятели Директории.
5

Этот принцип был провозглашен в речи Мерлена из Дуэ 28 октября 1790 г. «О внешней
политике Франции». – см.: Lentz Th. De l’expansionnisme révolutionnaire au système
continental (1789–1815) // Histoire de la diplomatie française. P., 2005. P. 409–505.
6
Авиньон и Конта-Венессен (1791), Савойя (1792), Ницца (1793), Бельгия (1795) и Женева
(1795). Что касается земель по левому берегу Рейна, то хотя окончательное присоединение
их состоялось лишь в 1801 г. по Люневильскому миру, они уже несколько лет как считались
французскими.
7
О «братских» республиках см.: Harouel J.-L. Les Républiques sœurs. P., 1997 ; Vovelle M.
Les républiques sœurs sous le regard de la Grande Nation. 1795–1803. De l’Italie aux portes de
l’Empire ottoman, l’impact du modèle républicain français. P, 2000. О внешней политике
Директории см.: Belissa M. Repenser l’ordre européen (1795–1802). De la société des rois aux
droits des nations. P., 2006. P. 291–297.

22

Т. Ленц

2. Основополагающие принципы проекта
Как же функционировала «наполеоновская система» в этом геополитическом, дипломатическом и идеологическом контексте?
Начнем с замечания, на котором, увы, у нас нет возможности остановиться подробнее: дело в том, что эта система не была только лишь
«континентальной»8. В самом деле, несмотря на превосходство британского флота, ряд поражений, понесенных французскими военноморскими силами, и потерю колоний, Наполеон никогда полностью не
отказывался от идеи достижения господства на море с целью эксплуатации заморских владений: об этом ему постоянно напоминали и упадок
берегового и портового хозяйства, и необходимость хотя бы частично
восстановить колониальную торговлю, и продолжение тотальной войны
против Англии. Да, он отдавал предпочтение политике на суше, но лишь
потому, что вынужден был сообразовываться с существующими реалиями. Не следует недооценивать данный фактор при анализе внешней политики Наполеона, даже если из-за слабости имперского флота этот фактор и отошел на второй план, а приоритетом внешней политики стало
континентальное господство.
Такое господство мыслилось Наполеоном в виде трех концентрических кругов: первый, центр всего, составляла Французская империя; второй − марионеточные королевства, третий – система союзов с другими
европейскими державами.
Первый круг – Французская империя – в то время включал в себя добрую треть Европы с населением около 44 млн. человек, проживавших
на территории как собственно Франции, так и Бельгии, Голландии, Германии по обе стороны Рейна, Северной Италии, Каталонии и современной Хорватии. Все они отныне считались французами и должны были
подчиняться французским законам.
Второй круг можно было бы назвать «братскими королевствами»,
пришедшими на смену «братским республикам» предшествующего
периода. После возврата к монархическому устройству «новый Карл
Великий» задумал распространить принципы империи и кровь Бонапартов на всю покоренную им Европу: в его представлении, это было гарантией сохранения системы. В течение нескольких лет его родственники заняли целый ряд европейских престолов: Жозеф Бонапарт
водворился в Неаполе, а затем в Испании; Луи – в Голландии, Жером
– в Вестфалии, Мюрат – в герцогстве Берг, а затем в Неаполе. Евгений
8

Подробнее см.: Nouvelle histoire du Premier Empire. T. 3. La France et l’Europe de Napoléon
(1804–1814). P., 2007. P. 694–698.

Европейский проект Наполеона

23

Богарне правил от имени своего отчима в Италии. Элиза стала великой герцогиней Тосканской, Камилл Боргезе, муж Полины, − генералгубернатором французских Заальпийских департаментов. После отъезда Мюрата на юг Италии титулованным великим герцогом Берга становится малолетний принц Наполеон Луи Бонапарт, сын Луи Бонапарта
и Гортензии Богарне.
Но эти королевства не были независимыми. Наполеон оставлял за собой право назначать и смещать королей. В администрации и законодательстве он навязывал им французскую модель. А главное, он ставил
на поток и разграбление их экономику, руководствуясь исключительно
интересами Империи. «Сделайте же своим девизом: Франция превыше
всего», − писал он Евгению Богарне9.
Третий круг составляла система союзов. Здесь Наполеон проявлял непоследовательность и часто менял свою позицию. Он знал: для
того, чтобы установить тотальный контроль над материковой Европой, ему нужно было заручиться поддержкой – если не дружбой – еще
одной великой державы. При выборе альянсов он колебался и часто
шел на попятную. Он никогда не рассматривал всерьез возможность
равноправного соглашения с Испанией, Пруссией или германскими
государствами (что, вероятно, было его большой ошибкой); морочил
голову полякам своими метаниями из стороны в сторону; прагматически относился к традиционному альянсу Франции с Османской империей, но придавал большое значение созданию одного за другим двух
мощных международных союзов: с Россией на основе Тильзитских
соглашений − союза, который порою оптимистично называют «разделом мира»10; и с Австрией в результате брака с дочерью австрийского
императора Марией-Луизой. Эти два проекта «третьего круга» находились между собой в противоречии. Несмотря на согласие в вопросе
о разделах Польши, русские и австрийцы были почти врагами или, по
меньшей мере, естественными противниками, ибо Австрия преграждала России путь к Средиземному морю, мешала сколько-нибудь значительному ее продвижению на Балканах и боролась с ней за влияние
в Германии.
Итак, система наполеоновских владений строилась на двух значениях слова «империя»: во-первых − «господство» (империя французов на
континенте), во-вторых − «институт» (Французская империя). Она как
9

Письмо Наполеона – Евгению Богарне от 23 августа 1810 г. – Correspondance de Napoléon
publiée par ordre de l’Empereur Napoléon III. P., 1858–1869. № 16824.
10
Casaglia G. Le partage du monde. Napoléon et Alexandre à Tilsit. P., 1998.

24

Т. Ленц

нельзя лучше иллюстрировала определения понятия «империя», которые можно встретить в теоретических трудах11.
Созданное образование характеризовалось исключительно большой
территориальной протяженностью: оно включало в себя земли, выходившие далеко за пределы собственно «Франции». Пространство это
имело многоуровневое устройство, в основе которого лежала степень зависимости частей от центра, а целью его существования было создание
на этой основе «подлинной цивилизации».
Принято считать, что оборотной стороной постоянно корректировавшегося дипломатического проекта, направленного на установление
французского преобладания в Европе, стала «модернизация» Наполеоном всех тех государств, которые оказались под его пятой в результате
завоевания. Вероятно, именно это обстоятельство смягчает в глазах потомков впечатление от конечного провала его эпопеи. Возможно, здесь
сказывается и такая примечательная особенность созданной им «системы», как чувство превосходства французов, основанное на сделанном ими выборе в пользу общества, рожденного эпохой Просвещения
и Французской революцией. Этим комплексом страдали очень многие
представители французской элиты, как следует из текста, автором которого был посол в Баварии Отто. В мае 1808 г. он с нескрываемым, но,
как показало время, неоправданным оптимизмом писал: «Вся баварская
администрация убеждена, что это королевство, тесно связанное с Францией самыми священными политическими узами, должно уподобить все
свои институты нашим; [оно] воспользуется нашим опытом и при этом
не испытает тех потрясений, которые предшествовали славному правлению Его Величества Императора»12.
Здесь Наполеон предстает человеком XVIII столетия, хотя после
своего падения он станет поистине романтической фигурой. Его принципиальное стремление отменить сеньориальные порядки, осуществить гражданское равенство и добиться рациональности в принятии
административных и финансовых решений не подлежит сомнению. Эта
структурная «французская» модель была дополнена и другими элементами, такими как введение метрической системы, единых мер и весов,
а также французского языка: это были факторы, способствовавшие если не объединению, то, по крайней мере, сближению членов созданной
им системы. Остается выяснить, какими методами осуществлялись все
11

См., например: Les empires occidentaux de Rome à Berlin / Sous dir. de J. Tulard. P., 1997.
Цит. по: Dunan M. Napoléon et l’Allemagne. Le système continental et les débuts du royaume
de Bavière. 1806–1810. P., 1943. P. 121.
12

Европейский проект Наполеона

25

эти меры, какое сопротивление они встречали и какой результат имели, но также оценить, насколько уместно было просто взять и перенести данную модель в большинство государств Европы, которая, надо
сказать, на начало XIX в. отличалась весьма значительным «плюрализмом». Кроме того, нельзя игнорировать и важнейшую стратегическую
ошибку Наполеона: помимо своей политики территориальной экспансии, своей «силовой» дипломатии и стремления навязать другим народам французские порядки, император вздумал дополнить территориальную и политическую гегемонию установлением экономического
господства, почти полным подчинением всего остального материка интересам обслуживания французской промышленности. Именно поэтому то, что до сих пор представляло собой неудобство, которое приходилось терпеть его вассалам, сторонникам и союзникам, отныне стало
для них просто невыносимо.
В этом смысле, нельзя сказать, что Континентальная блокада стала
инструментом европейской интеграции и что она смогла сыграть роль
«общего рынка». Вопреки некоторым фактам, приводимым в пользу такого утверждения (строительство трансъевропейских дорог и
каналов, обобществление морских судов, тенденция к установлению
единых мер и весов), целью этой системы запретов и контроля было,
конечно же, благоприятствование французским торговле и производству в противовес английским, но также в ущерб другим европейским
товаропроизводителям. Не было и речи о том, чтобы открыть французские границы, снизить таможенные пошлины, благоприятствовать
торговым связям, а уж тем более – создать зону свободного товарообмена. В действительности все происходило ровно наоборот. И даже
когда присоединение к Блокаде являлось, казалось бы, формальным
требованием, вытекающим из политических соглашений, договаривающиеся стороны очень скоро приходили к осознанию того реального
смысла, который Наполеон всегда вкладывал в свою подпись. Самым
ярким примером в этом плане можно считать Россию после Тильзита, чьи порты и сельское хозяйство пришли в окончательный упадок.
В те же условия был поставлен и Рейнский союз, хотя он считался
более надежным союзником13. Запрещая ему торговать с Англией,
император содействовал росту цен, разорению прибрежных районов
и отраслей промышленности, зависящих от первичного сырья. Расстройство экономик, которые могли бы быть вполне процветающи13

Dufraisse R. Politique douanière française, Blocus et système continental en Allemagne //
Revue du Souvenir napoléonien. 1993. № 389. Juin–juillet. P. 5–23.

26

Т. Ленц

ми, усугублялось также принудительным по существу обязательством
иметь торговые сношения только с Францией.
Наконец, как отмечает Сильвия Мардзагалли, «Континентальной
блокаде не хватало фундаментальной составляющей успеха любой экономической программы: консенсуса участников»14. Добавим, что ей
не хватало также наличия реальных выгод для экономик подчиненных
стран. А следовательно, их правители не могли слишком долго мириться
с этим дополнительным и весьма болезненным средством утверждения
французской гегемонии.

3. Провал «федеративной» мечты
Как гласит поговорка, в дипломатических отношениях нет друзей,
есть только интересы. Защищая исключительно интересы Франции, император тем самым отвратил от себя даже самых преданных своих союзников, для которых союз с ним лишился всякой пользы. Его внешнеполитическая деятельность не отличалась гибкостью или хотя бы спокойным анализом преимуществ и недостатков. В его оправдание скажем
лишь, что для упрочения какого-либо союза, несомненно, нужны время
и стабильность. А их у Наполеона не было. Война (которую ему повсюду приходилось вести) и постоянные изменения (характерная особенность истории наполеоновской системы) не дали вызреть заключенным
соглашениям. Лишь австрийский опыт, казалось, должен был принести
свои плоды. Союзные отношения длились три года и имели шансы стать
прочными, поскольку интересы обеих держав если не переплетались,
то, во всяком случае, в целом совпадали. Однако военные поражения и
упорное нежелание императора извлечь из них уроки вкупе с его отходом за Рейн подорвали и этот альянс, который мог бы стать наилучшим
решением для наполеоновской системы.
У наполеоновской системы имелся непримиримый противник. Ей
пришлось столкнуться с другой концепцией европейского устройства –
концепцией баланса сил, инициатором и проводником которой была
Англия.
Последняя не могла допустить, чтобы одна господствующая империя заменила собой на континенте равноправный (разумеется, чисто теоретически) концерт средних держав, не мешающих ее торговле. Именно для того, чтобы предотвратить такое доминирование, Англии пришлось превратиться в «наследственного врага» Франции. На
14

См.: Marzagalli S. Le Blocus continental pouvait-il réussir ? // Napoléon et l’Europe. Regards
sur une politique. P., 2005. P. 114.

Европейский проект Наполеона

27

тот момент эти две державы с передышками находились в состоянии
войны уже более ста лет: война Аугсбургской лиги (1688–1697), Война
за испанское наследство (1701–1713), Семилетняя война (1755–1763),
Американская революция (1776–1783), Французская революция (с
1793 г.)15. Причем континентальные державы выходили из конфликтов
победителями крайне редко, что должно было послужить уроком или
хотя бы предостережением. Стратегической ошибкой Наполеона, несомненно, было то, что он не искал компромисса с Лондоном. Каким бы
хрупким ни оказался Амьенский мир (1802–1803), но он показал, что
такая перспектива не была невозможна. Перспектива соглашения наметилась и в 1806 г., но опьяненный успехом под Аустерлицем император не пошел на переговоры, предложенные слабым английским правительством. Больше такого шанса уже не представилось. Хуже того,
в результате установления Континентальной блокады и последующего
вторжения в Португалию и Испанию Французская империя прошла, по
мнению британцев, точку невозврата. Отныне борьба шла не на жизнь,
а на смерть.
Наполеоновские войны были по сути своей франко-английскими войнами, но на суше их вели другие континентальные державы − так сказать, «по доверенности».
С точки зрения Лондона эти конфликты носили сугубо экономический характер16. Хотя французские предприниматели также была заинтересованы в европейской и мировой торговле, правительство империи избрало путь, отличный от английского: оно хотело добиться
господства в экономической сфере (и ликвидировать отставание) политическими средствами, за счет территориальных приобретений, что
делало задачу невыполнимой и означало непрекращающиеся войны.
То «превосходство Англии над Францией», о котором писал Франсуа
Крузе в сборнике своих статей, посвященном соперничеству двух наций, было обусловлено не чем иным, как ясностью ее – Англии – целей и средств17. Планы англичан были не менее гегемонистскими, чем
планы Наполеона. Но они отличались от последних по своей природе.
У Англии не было никаких территориальных притязаний на материке.
Она желала лишь иметь возможность контролировать состояние дел,
15

Пьер Гаксот блестяще описывает этот период, окончившийся битвой при Ватерлоо, называя
его «второй Столетней войной»: Gaxotte P. Le siècle de Louis XV. P., 1997. P. 191–196.
16
Этот аспект тщательно анализирует и разъясняет Пьер Бранда в последней части своей
работы: Branda P. Le prix de la gloire. Napoléon et l’argent. P., 2006.
17
Crouzet F. De la supériorité de l’Angleterre sur la France. L’économique et l’imaginaire.
XVIIè- XXè siècles. P., 1985 (2è éd., 1999).

28

Т. Ленц

устранить слишком могущественного конкурента и восстановить свободу торговли с европейскими рынками. Для этого крупнейшие порты
Западной Европы должны были оставаться открытыми и уж, во всяком
случае, выйти из-под контроля французов. Вне материка она рассчитывала устранить одного за другим своих конкурентов в колониальных
делах: первоочередной целью войны было уничтожение французской и
голландской колониальных империй на Антилах и в Индийском океане.
Альбиону, прочно укрепившемуся на своем острове, чувствующему себя надежно защищенным от угрозы вторжения благодаря неоспоримому превосходству своего флота, нужно было всего лишь проявить терпение и стойкость. Британская олигархия, по сути своей антидемократическая, чуждая передовых идей, а при необходимости – и жестокая
(как внутри страны, так и за ее пределами), имела на руках все козыри,
отличаясь при этом не меньшим цинизмом и еще большим прагматизмом, чем ее противник. Силы, пришедшие в движение на континенте,
в конце концов, подтвердили ее правоту. Она содействовала их появлению или усугубляла последствия их действий за счет своих финансовых средств. Англия – и это важно подчеркнуть − выиграла войну не на
«экономическом поле», а «экономическими средствами».
«Империя, как пишет Жан Тюлар, обречена на гибель»18. Со своей стороны, Жан-Батист Дюрозель, известный французский историк,
специалист по международным отношениям, также считает, что «любая империя в конце концов погибает», объясняя это действием факторов, многие из которых применимы и к зданию, возведенному Наполеоном19:
– Великая держава в состоянии сама обеспечить свою безопасность перед лицом любого отдельно взятого противника. Это в полной
мере относится к Французской империи, выигравшей все «двусторонние» конфликты и победившей малые коалиции, что показали события
1805 1806, 1807, 1808, 1809 гг. и даже, в некоторых отношениях, начала
1812 года. Однако Наполеон не сумел сохранить свое превосходство над
противником в самый ответственный момент, то есть после отступления из России. Эта ошибка имела тем более серьезные последствия, что
мощь его армий была сильно подорвана катастрофой.
– Завоевание территорий малых и средних государств или периферийных территорий больших государств предполагает систему
18

Tulard J. Introduction // Les empires occidentaux de Rome à Berlin. P. 12.
Duroselle J.-B. Tout empire périra. Théorie des relations internationales. P., 1992. P. 272–
273.
19

Европейский проект Наполеона

29

компенсаций. Наполеон нарушил это правило. Он, конечно, предоставлял какие-то репарации или компенсации второстепенным союзникам (Баварии или Саксонии), но не хотел превращать данную
практику в систему для других, более значимых держав, как об этом
свидетельствует, в частности, его лавирование в вопросе о разделе
европейских владений Османской империи, столь сильно раздражавшее Россию и Австрию, или его нежелание прояснить свою позицию
в польском вопросе. Государства-сателлиты все чаще отвергали способ функционирования, установленный господствующей державой
в одностороннем порядке. Отрицательные последствия постоянного
урезания их независимости в конце концов превысили преимущества,
которые давала принадлежность к системе, от чего последняя утратила свою прочность.
– Если крупная держава пытается обеспечить свою гегемонию, то
это приводит к созданию против нее коалиций, которые в конце концов всегда одерживают верх. Это «правило» всегда предполагало, что
те, кто попытался заменить европейский баланс сил какой-то иной системой, должны быть уничтожены альянсом других держав. Подобный
горький опыт уже имел Людовик XIV. Разбитый последней коалицией,
объединившей против Франции большинство держав европейского континента, Наполеон разделил печальную участь короля-солнца и вдобавок, в качестве дополнительной санкции, был лишен трона. Та же судьба
постигнет Вильгельма II и Германию в 1918 г. Конечно, материковой Европе объединение далось нелегко, тем более что наполеоновская Империя одно время считалась другими державами полезной с точки зрения
удовлетворения их традиционных амбиций, будь то русско-австрийский
антагонизм в центре и на востоке Европы, соперничество немецких земель, гегемонистские поползновения стран Северной Европы в связи с
обострившейся конкуренцией Швеции и Дании, торговые войны и др.
А значит, каждая из держав, со своей стороны, долгое время искала сделки с гегемоном. Это было своеобразной игрой «кто кого перехитрит» с
собственным окружением, которое Наполеон неизменно хотел контролировать в своих интересах. История (и не только история наполеоновской
системы) показала нам: нельзя построить и объединить Европу гегемонистской силой.
К этим трем простым эмпирическим «законам», заимствованным у
Дюрозеля, можно было бы прибавить еще один, косвенно вытекающий
из трех предыдущих: империи в итоге всегда умирают из-за кризиса
своей экономики и финансов, когда те расходуются на военные нужды

30

Т. Ленц

сверх допустимого уровня20. Могущество Французской империи в значительной мере зависело от ее военной мощи, а та, в свою очередь, – от
наличных материальных благ, как произведенных, так и конфискованных. Доля ресурсов Империи, поглощаемых развитием или сохранением
гегемонии, неуклонно росла − как в результате увеличения расходов, так
и в силу уменьшения поступлений. В конечном счете она погибла от финансового удушья, от эрозии пресловутого «нерва войны».
*

*

*

Заключительный акт Венского конгресса положил конец наполеоновской системе. Эта империя, рожденная в тот момент, когда республиканские армии собирались «принести свободу миру», казалась вначале
оправданной гуманистическим желанием трансформировать общественное устройство Европы, находившейся под властью Старого порядка.
Но затем простота этого расклада была нарушена − как в силу внутренней подоплеки событий (жирондисты против монтаньяров, теория естественных границ, потребности Директории в звонкой монете и т. д.), так
и под воздействием внешних факторов (возвращение на первый план
традиционной политики, в основе которой лежало соперничество между
державами). Крайняя сложность и даже запутанность идейных подходов
упростилась через два-три года после того, как у руля встал Наполеон.
И тогда на смену стремлению освободить народы пришла одержимость
новой «европейской системой».
В конце эпопеи европейские державы даже разыграли зрелищный
спектакль, изобразив, что они видят в императоре французов лишь «разрушителя свобод, и заявив о своей преданности оным и о своем долге
отныне служить их верным оплотом»21.
В двух фразах Меттерниха, упрощающих суть дела, но вместе с тем
многое проясняющих, дается очень емкая характеристика наполеоновской системы: «Французская революция была прежде всего социальной;
именно в этом состоял ее особый характер на начальном этапе. Политический же характер, нашедший свое наиболее полное выражение в Наполеоне, поначалу вовсе отсутствовал»22. Система, таким образом, была
политической, в том смысле, что она прежде всего предназначалась для
установления французского господства в Европе и за ее пределами.
20

Эта мысль была блестяще развита Полем Кеннеди, см.: Kennedy P. Naissance et déclin
des grandes puissances. P., 1989.
21
Villat L. La Révolution et l’Empire. II. Napoléon (1799–1815). P., 1947. P. 333.
22
Mémoires, documents et écrits divers laissés par le prince de Metternich. P., 1880. T. 1.
P. 206.

Европейский проект Наполеона

31

Четыре последних года наполеоновского правления свели систему к тому, что было однозначно воспринято другими державами как
установление безраздельного господства исключительно в интересах
Франции. Реакция других актеров не заставила себя ждать: последняя
коалиция объединилась вокруг идеи о том, что настало время вернуться к некой форме европейского равновесия, которое, по общему мнению, позволяло обеспечить мир в Европе на протяжении второй половины XVIII в. В то время как Россия понимала, что правление Наполеона закрывает перед ней двери на Запад и губительно сказывается на
ее экономике, в то время как Австрия, ностальгирующая по Священной
Римской империи, усматривала в гипертрофии Франции риск быть отброшенной к своим восточным окраинам, в то время как Пруссия продолжала переживать свое унижение под Йеной, а средние державы, в
частности немецкие, полагая, что избавились от территориальных притязаний своих старых германских соседей, уже начинали тяготиться
игом властолюбивого протектора, − император французов (если, конечно, он осознавал растущую опасность) никак не менял своего поведения. Он продолжал наступление, не объясняя толком, как далеко распространяются его аппетиты.
Французское господство стало невыносимо для других актеров,
подстрекаемых Англией. Каждый со своей стороны был убежден, что
восстановить условия такой международной жизни, которую можно
было бы назвать «многосторонней», уже не представляется возможным и что в игре «кто кого перехитрит» победитель всегда один и тот
же, не говоря уже о проигравших. Понятие равновесия связано с понятием независимости различных государственных образований, но
система Наполеона была слишком враждебна к любым проявлениям
независимости и даже нейтралитета. Так составилась последняя коалиция, внутри которой единственным общим интересом было стремление покончить с Французской империей и ее вдохновителем, выиграть заключительную войну, несмотря на все разногласия. Как писал
Реймон Арон, «бывает, что временные союзники на самом деле являются вечными врагами»23. Именно такое зрелище являл собой альянс
против Наполеона в 1813 г.
И хотя император французов не всегда был единственным виновником конфликтов, здесь нужно констатировать, что в финале, коль скоро
он был повержен, он оказался неправ перед лицом Истории. Имперское
здание было сокрушено, а вместе с ним и превосходство Франции. Из на23

Aron R. Paix et guerre entre les nations. P., 1982. P. 40.

32

Т. Ленц

полеоновской катастрофы родилось новое равновесие сил, основанное, с
одной стороны, на том, что англичане называют balance of power, с другой – на убеждении в том, что европейский концерт должен управляться
входящими в него державами совместно, причем в духе консерватизма
и с целью коллективного урегулирования конфликтов. Этому принципу,
несмотря на его антидемократическую сущность (усиление государств
происходило за счет усиления правящих династий), была суждена долгая жизнь.
В 1814 году от наполеоновской системы ничего не осталось. Наполеон оставил Францию в меньших размерах по сравнению с тем,
какой он ее получил. Но как мы знаем, его основное наследие – это
отнюдь не европейская система, а нечто другое и при этом гораздо
более глубокое.

М.Б. Кросби-Арнольд*
БЫЛА ЛИ ВОЙНА 1812 ГОДА СВЯЗАНА
С ЭКОНОМИКОЙ?
О ПРИЧИНАХ ПОХОДА НАПОЛЕОНА НА РОССИЮ
«Одной из постоянных причин войн в Европе в течение последних
двух столетий было эгоистичное стремление контролировать водные
пути. Я говорю про Дунай, черноморские проливы, Рейн, Кильский канал и все внутренние водные артерий Европы, которые были границами двух или более государств»1. Этот комментарий был дан 9 августа
1945 г. в радиовыступлении президента Гарри С. Трумэна «Обращение к народу о войне, развитии, прошлом и будущем». На Потсдамской конференции, проходившей с 17 июля по 2 августа 1945 г., представители США предложили, чтобы «навигация по этим внутренним
водным артериям была свободна и ничем не ограничена»2. Подобная
мера, по их мнению, была бы «важна для будущего мира и безопасности во всем мире», а потому управление «такой навигацией» должны
были «обеспечивать международные органы»3. Статья в New York Times
от 25 сентября имела точный подзаголовок «Раздраженные министры
иностранных дел встречались дважды, а результат…». Как в ней сообщалось, «в сегодняшних разговорах американцы поддержали идею
общего управления союзников всеми реками… но русские возражали,
что лучше оставить реки в ведении сегодняшних военных администраций, а Кильский канал в ведении Контрольного совета союзников»4.
Соглашение так и не было достигнуто, и этот вопрос был оставлен до
Дунайской, или Белградской, конференции 6–19 августа 1948 г. Джон
Кэмпбелл писал в Foreign Affairs: «После нее появилась новая Дунайская конвенция, составленная в Москве и принятая без изменений
коммунистическими правительствами Дунайских государств; она была
поддержана на конференции большинством голосов»5. «Западные державы никак не повлияли на решение этой конференции», а принятая
конвенция, «которую они отказались подписать, была привезена ми1

New York Times. 1945. 10 August.
Ibid.
3
Ibid.
4
New York Times. 1945. 25 September.
5
Campbell J. Diplomacy on the Danube // Foreign Affairs. 1949. № 27. 2. Р. 315.
2

34

М.Б. Кросби-Арнольд

стером Вышинским из Москвы». Все 28 поправок, предложенных Западом, были отвергнуты «твердым большинством из семи голосов»,
в то время как благодаря тем же семи голосам, конференция «торжественно приняла советскую конвенцию целиком». США голосовали
против, однако британские и французские делегации отказались объединить силы, «и даже не потребовали занести в протокол, что они воздержались, объясняя это тем, что вся процедура была неправильной и
являлась нарушением их законных прав». «Вскоре политика западных
стран в Советской Европе», заключал Кэмпбелл, будет состоять в том,
чтобы «пытаться вбить клин то здесь, то там»6.
Предыдущий абзац может показаться странным для статьи, в которой ставится цель пересмотреть причины похода Наполеона на Россию в
1812 г., но всеобщая неспособность оценить, какое место занимала Россия XVIII века в том, что следует считать глобальной экономической системой, а также понять, как это могло привести к 1812 году, неразрывно
связана с влиянием «холодной войны» на историографию, как на Востоке, так и на Западе. Более того, эта неспособность относится не только
к 1812 году, но и ко всему «долгому восемнадцатому столетию», включая
так называемые Революционные и Наполеоновские войны. Если изучить
хитросплетения тогдашней экономики, встают вопросы: связано ли начало войны в 1792 г. с Революцией (или революциями), и не являлись
ли мотивы Франции, побуждавшие ее развязывать войны, куда более
постоянными на протяжении всего периода с 1792 по 1812 год, нежели
считает большинство историков. Соответственно, эта статья является в
не меньшей степени историографической, нежели исторической. Хотя
в ней предполагается не столько отвечать на вопросы, сколько ставить
их, будем надеяться, что она укажет новые направления исследований
и новые возможности сотрудничества между историками, уже не будут
делиться по ушедшим в прошлое блокам государств и смогут совместно
двигаться к тому, что Майкл Конфино назвал «истинно международной
историографией»7.
Насколько мне помнится, все официальные высказывания, шедшие
с Востока, а также написанные там исторические труды, считались на
Западе в лучшем случае подозрительными, а чаще и вовсе сбрасывались
со счетов как бесполезные и недостоверные выражения политических
догматов. Существуют различные мнения о том, появилась ли новая
6

Ibid.
Confino M. The New Russian Historiography and the Old – Some Considerations // History
and Memory. № 21. 2. Special Issue: Historical Scholarship in Post-Soviet Russia / Ed. by
G. Gorodetsky. 2009. P. 7–176.
7

Была ли война 1812 года связана с экономикой?

35

русская историография после начала гласности или «великого разрыва 1991 года», но «впечатляющее крушение Советского Союза побудило ученых в странах Восточного блока обратить внимание на проблему
политического субъективизма в историописании»8. Напротив, на Западе
окончание «холодной войны» не привело к аналогичным размышлениям о проблеме политического субъективизма. В Соединенных Штатах,
главном центре западной интеллектуальной мысли, распад Советского
Союза, вызванный внутренними причинами, был расценен как победа в
«холодной войне». Хотя 1990-е гг. на Западе стали временем жарких историографических схваток и дебатов, те были скорее связаны с упрочением достигнутого в ходе общественных движений середины 60-х годов9.
Вопрос о том, в какой степени на историографию влиял политический
субъективизм «холодной войны», не обсуждался никем, кроме специалистов по советской и/или восточноевропейской истории10. И дело обстоит
по-прежнему так, несмотря на то, что, возможно, сама организация академической сферы в «атлантическом мире», включая финансирование
исследований, особенно после 1949 г., оказала сильное влияние на пути
развития западной историографии.
Исследования об использовании концепции «тоталитаризма», в том
числе для манипулирования сознанием людей, показали нам, как в период
«холодной войны» создавался откровенно враждебный образ Другого. Но
были и менее откровенные методы влиять на сознание, предполагавшие
определенное конструирование собственного образа11. Ярким примером
этого является «атлантическая история». Преамбула Североатлантического договора, подписанного в Вашингтоне 4 апреля 1949 г., гласит, что
страны-члены НАТО «преисполнены решимости защищать свободу», а
также «общее наследие и цивилизацию своих народов, основанные на
принципах демократии, свободы личности и законности»12. На практике
же эти «общее наследие и цивилизация» представляли собой совершенно новую культурно-антропологическую идентичность, пришедшую на
8

О последних дискуссиях в российской историографии см. работы Михаэля Кофино, Бориса Колоницкого, Исраэля Коэна, Тедди Ульдрикса, Веры Каплан, Виктора Шнирельмана и
Якова Рои в History and Memory. № 21. 2.
9
Iggers G.Historiography in the Twentieth Century: From Scientific Objectivity to the Postmodern Challenge. Hannover, 1997; Iggers G., Edward Wang Q. A Global History of Modern Historiography. Harlow, 2008. Рус. пер.: Иггерс Г., Ван Э. Глобальная история современной историографии. М., 2012.
10
Gleason A. Totalitarianism: The Inner History of the Cold War. N.- Y., 1995.
11
Ibid.
12
См.: North Atlantic Treaty, 4 April 1949: http://www.nato.int/cps/en/natolive/official_texts_
17120.htm. Рус. пер.: «Североатлантический договор» [http://www.nato.int/cps/ru/natolive/
official_texts_17120.htm]

36

М.Б. Кросби-Арнольд

смену расовой: фактически ее еще только предстояло создать13. Бернард
Бейлин, возможно, самый влиятельный из творцов «атлантической истории» (которых Питер Кокланис в шутку назвал «бандой трех») признает,
что «сама атлантическая история – то есть, развивающаяся история зоны
взаимодействия народов Западной Европы, Западной Африки и Америки – впервые стала особым и цельным предметом исторического исследования лишь после Второй мировой войны»14. Однако в большинстве
историографических исследований об «атлантической истории», как защищающих, так и критикующих ее, не заходит и речи о том, что идея
«атлантического мира» и «атлантической истории» попросту является
пережитком «холодной войны». Единственное исключение – «Генеалогия истории Атлантики» Уильяма О’Рейли15. В самом деле, даже если
мы не будем прибегать к критическим методам современной историографии и останемся в рамках канонических подходов экономической истории, обращавшей внимание на широкое переплетение международных
экономических связей, станет ясно, что такая искусственно выделенная
общность, как «атлантический мир», могла появиться лишь в узколобом
мышлении периода «холодной войны».
Тем не менее, после окончания «холодной войны» популярность «атлантической истории» еще больше повысилась, и она вошла в исторический канон16. Тот факт, что она пережила резкий подъем после окончания
«холодной войны», весьма показателен. «За последние десять-двадцать
лет – писал Кокланис в 2006 г., – атлантическая история проникла в самые глубины исторической науки», «на радость и на горе»17. Возможно,
и в этом случае решающее значение имела политическая ситуация. Признание того, что крушение СССР означало и конец «холодной войны»,
утверждалось крайне медленно и не привело к широкой демобилилизации в США, ни в интеллектуальном, ни в каком-либо ином плане.
13

Детальное обсуждение изменения «расовой концепции» от биологической к социальнонаследственной и воздействие этих перемен на историографию см.: Crosby-Arnold M. The
Crisis of Antiracism: “Race”, “Ethnicity” and the Problem of History – доклад, представленный
на 42-м конгрессе «Революционная эпоха 1750–1850» (Батон Руж, 2012).
14
Coclanis P. Drang Nach Osten: Bernard Bailyn, the World-Island, and the Idea of Atlantic History // Journal of World History. 2002. № 13. 1. Р. 170; Bailyn B. Introduction: Reflections on
Some Major Themes // Soundings in Atlantic History: Latent Structures and Intellectual Currents,
1500–1830 / Ed. by B. Bailyn and P. Denault. Cambridge MA, 2009. Р. 1.
15
O’Reilly W. Genealogies of Atlantic History // Atlantic Studies. 2004. № 1. 1. Р. 66–84.
16
Soundings in Atlantic History: Latent Structures and Intellectual Currents 1500–1830 / Ed. by
B. Bailyn and P. Denault. L., 2009; The Oxford Handbook of The Atlantic World, c.1450-c.1850
/ Ed. by N. Canny and Ph. Morgan. Oxford, 2011.
17
Coclanis P. Atlantic World or Atlantic/World? // William and Mary Quarterly. 2006. № 63. 4.
Р. 725.

Была ли война 1812 года связана с экономикой?

37

Вместо этого интеллектуалы были мобилизованы на защиту НАТО и К˚,
и следует отметить, что эта организация после 1989 г. начала предпринимать действия по своему распространению вширь18. Соответственно,
если «атлантическая история», создававшаяся в период «холодной войны», привела к материализации идеи единого атлантического наследия и
почти сумела наделить его древней родословной, то есть опасность, что
всепроникающее распространение щупалец нынешней «атлантической
истории», создаваемой в ситуации, сложившейся после «холодной войны», может, умышленно или случайно, привести к тем же последствиям.
В любом случае имеет место импульс, направленный на расширение географических рамок атлантической истории19.
Хотя такие исследования весьма важны и на многое проливают свет,
они скорее дают повод поставить под вопрос само понятие «атлантического мира», чем распространить его географические рамки далеко за
пределы Атлантики, что приводит к обессмысливанию самой идеи. Британские суда, строившиеся из балтийского леса, плавали и в Индию, и в
Китай, а немецкие торговые колонии в Лондоне столь же активно участвовали в левантийской торговле, как и в коммерции на других направлениях20. Если же мы примем во внимание, насколько глубоко атлантические державы были вовлечены в местные торговые связи в Центральной
и Восточной Европе, в Леванте, в Ост-Индии и в Китае, насколько они от
них были зависимы, то XVIII столетие, пожалуй, предстанет ранним периодом глобализации, в рамках которой Атлантика была лишь одной из
важных осей торгового и межкультурного обмена. Чем больше погружаешься в изучение вопроса, тем больше кажется, что новая атлантическая
ось была попросту продолжением торговых путей Старого Света, проходивших не только в Центральной и Восточной Европе, но и в Османской
империи, Персии, Ост-Индии и других частях света.
В свете вышеизложенных историографических проблем очевидно,
сколь необходимо введение в научный оборот сведений об участии России в глобальной торговле Нового времени, не только в качестве поставщика сырья и потребителя западных товаров, но и как растущей торговой
18

См., например, официальную брошюру от 1 июля 2012 г.: What is NATO? An Introduction
to the Transatlantic Alliance. Brussels, 2012.
19
The Rise of the Atlantic Economy and the North Sea/Baltic Trade, 1500–1800 // Proceedings
of the XVth World Economic History Congress / Ed. by L. Müller, Ph. Rossner, T. Tamaki. Stuttgart, 2011; Evans C., Rydén G. Baltic Iron in the Atlantic World in the Eighteenth Century. Leiden, 2007; Weber K. Deutsche Kaufleuteim Atlantikhandel 1680-1830: Unternehmen und Familienim Hamburg, Cádiz und Bordeaux. Munich, 2001.
20
Beerbühl M. Deutsche Kaufleute in London: Welthandel und Eingbürgerung 1600–1818. Munich, 2007.

38

М.Б. Кросби-Арнольд

державы и конкурента. Откровенно говоря, удивительно, сколь малое
число исследований посвящено этому вопросу, особенно если учесть то
значение, которое Наполеон придавал участию России в Континентальной блокаде: ведь считается, что именно предполагаемое нарушение ею
блокады и стало поводом для его кампании 1812 года. Впрочем, причиной подобного дефицита информации может быть бурный российский
ХХ век. В те самые годы, когда Эли Хекшер и другие искали в XVIII столетии исторический пример экономической войны, подобной, как они
считали, Первой мировой, современниками которой им довелось стать,
Россия переживала сначала революцию 1917 года, затем гражданскую
войну 1917–1923 гг., а затем долгую самоизоляцию Советского Союза
(1922–1991 гг.)21. Вместе с тем, можно было бы ожидать, что на фоне
заметного подъема исследований в годы двухсотлетних юбилеев 19892014 гг. появится больше работ об экономических связях России и Восточной Европы. К сожалению, этого не произошло. Но к счастью, это
оставляет на будущее широкие возможности для новых исследований,
а ученым из этого региона, в особенности молодым, дает повод начать
активные историографические дебаты.
Одним из предметов, не удостоившихся достаточного внимания исследователей, было значение внутренних водных путей и судоходства на них,
особенно в связи с российским участием в глобальной экономике XVIII в.
В данном вопросе нельзя недооценить того влияния на «атлантическую
историю» и на исследование Континентальной блокады, которое и поныне
оказывает вышедший в 1892 г. труд Альфреда Тайера Мэхэна «Влияние
морской силы на Французскую революцию и Империю: 1793–1812 гг.». В
значительной степени именно этот труд обусловил составляющее основу
«атлантической истории» внимание историков исключительно к морю и к
так называемому веку паруса. Вместе с тем, именно Мэхэн впервые указал на коммерческую подоплеку Революционных и Наполеоновских войн.
1793 год «выделяется особо», как пишет Мэхэн в первых строках своего
монументального труда. «Он знаменит… открытием враждебных действий
против великой морской державы, упорное стремление которой к цели и
мощь и богатство должны были оказать решительное влияние на результат войны...»22. Далее он продолжает: «Не уставая поддерживать своим золотом уступавшие ей в богатстве державы континента против общего врага, Великобритания не остановилась и перед тем, чтобы упорно нести на
21

Heckscher E. The Continental System: An Economic Interpretation. Oxford, 1922.
Mahan A. The Influence of Sea Power upon the French Revolution and Empire, 1793–1812.
N.Y., 1892. Vol. 1. P. 1. Рус. пер.: Мэхэн А.Т. Влияние морской силы на французскую революцию и империю. 1793–1812. СПб., 2002.
22

Была ли война 1812 года связана с экономикой?

39

своих плечах все бремя войны после того, как ее союзники один за другим
отложились от нее... И год, когда она – со своим флотом, торговлей и деньгами – выступила против Французской республики – с ее победоносными
армиями, разрушенным флотом и разоренным казначейством, – следует
принять за начало великой борьбы, окончившейся при Ватерлоо»23. Хекшер, оценив работу Мэхэна как «лучший обзор идей континентальной системы и их применения», тем не менее, признал, что она отмечена «весьма
ярко выраженной проанглийской и антифранцузской тенденциозностью»24.
С точки зрения Хекшера, Мэхэн «слишком сконцентрировался на военноморской мощи как таковой, чтобы обратить внимание на ее связь с экономической политикой и экономической деятельностью, у которых, в конце
концов, есть и невоенная сторона»25.
Хекшер, в конечном счете, не столько стремился опровергнуть тезисы Мэхэна, сколько желал их перенести на экономическую историю.
В самом деле, в значительной части своей работы он подражает обширному исследованию Мэхэна, из-за чего встает вопрос, насколько новым
был подход Хекшера. Цитируя Мэхэна, он соглашался, что «каждый
удар, направленный против нейтрального государства, …был на самом
деле пусть и неочевидным, но ударом по Великобритании»26. «Целью»
континентальной войны Наполеона против нейтральных государств также была, по его словам, «экономическая победа над Великобританией»27.
Спустя почти век после работы Мэхэна в исторических исследованиях
продолжало доминировать внимание к морю28. В этой ситуации Джеффри Эллис, указав на труды Луи Бержерона, Роже Дюфресса и предыдущих поколений немецких историков, призвал уделить больше внимания
«внутриконтинентальному аспекту темы»29. На этот призыв откликнулись главным образом германоязычные ученые Центральной Европы,
но их исследования посвящались в большей степени континентальной
системе в целом, нежели блокаде.30 В целом перенос центра внимания
23

Ibid. P. 1-2.
Heckscher E. Continental System. P. 377-378.
25
Ibid. P. 30.
26
Heckscher E. Continental System. P. 49.
27
Ibid. P. 94.
28
Джеффри Эллис не упоминает книгу Мэхэма, но Введение к его фундаментальному исследованию содержит обширный историографический обзор, в котором подчеркивается
доминирование морской проблематики в историографии XX века. – Ellis G. Napoleon’s
Continental Blockade: The Case of Alsace. Oxford, 1981. P. 1-16.
29
Ibid. P. 19 и, в целом, P. 16–25.
30
Более подробную характеристику историографии см.: Aalestad K., Hagemann K. 1806 and
Its Aftermath: Revisiting the Period of the Napoleonic Wars in German Central European Historiography // Central European History. 2006. № 39. 4. Р. 676-705.
24

40

М.Б. Кросби-Арнольд

внутрь континента способствовал появлению долгожданных исследований о последствиях блокады. Однако новые труды никоим образом не
ставят под сомнение идею, что Наполеон, издавая свои Берлинские декреты 1806 года, надеялся одержать экономическую победу над Великобританией. Прошел век, но тезисы Мэхэна-Хекшера держатся столь же
прочно, как и раньше, хотя и звучат призывы уделить больше внимания
сложным экономическим связям империй Нового времени в Атлантике
или по всему земному шару – тому, что Крис Эванс и Гёран Риден называют «сплетением нитей торговых связей»31. Море вновь ставится во
главе угла32.
Что же касается истории России, в том числе 1812 года, то она с самого начала изучения блокады была отодвинута на задний план. Комментируя работу Хекшера, Джон Холланд Роуз жаловался: «К сожалению,
эта книга не проливает свет на самое главное событие – переход России
на сторону противника, произошедший начиная с декабря 1810 г. Оно
по-прежнему ждет подробного исследования»33. Девяносто лет прошло,
но ничего не изменилось. Проблему не решил и труд Евгения Тарле,
развивавшего предписанную генеральной линией партии идею великой
Отечественной войны. Вслед за Лениным он считал войну 1812 года империалистической. Хотя он считал, что Наполеон действовал под влиянием «крупной французской буржуазии, особенно промышленной», он
был согласен с Мэхэном относительно мотивов Наполеона. Буржуазия
«нуждается в полном вытеснении Англии с европейских рынков; Россия
плохо соблюдает блокаду»34. Хотя этот миф повторяли поколения историков, ни единая строка Тильзитского договора, заключенного 7 июля, не
требовала, чтобы Россия запретила торговлю с Великобританией. Статья
VIII подтверждала «свободное плавание по Висле», а по статье XXVII
«торговые отношения» стран, подписавших договор, возвращались к
«предвоенному состоянию»35. Это единственные статьи Тильзитского
договора, в которых речь шла о торговле. Лишь в Тильзитском договоре
31

Evans C., Rydén G. Op. cit. P. 49.
Marzagalli S. Boulevards de la fraude: le négoce maritime et le blocus continental, 1806–1816:
Bourdeaux, Hambourg, Livourne. Villeneuve, 1999; Idem. Establishing Transatlantic Trade Networks in Time of War: Bordeaux and the United States 1793–1815 // Business History Review.
2005. № 79. 4. Р. 811–844; Borges de Macedo J. O bloqueio continental: oconomia e Guerra peninsular. Lisbon, 1990.
33
Holland Rose J. Review // Economic Journal. 1923. № 33. 130. Р. 242.
34
Tarle E. Napoleon’s Invasion of Russia, 1812. N.Y., 1942. P. 5. Оригинал: Тарле Е.В. Нашествие Наполеона на Россию (1941) // Тарле Е.В. Сочинения. Т. 7. М., 1959. С. 439.
35
The Annual Register, or a view of the History, Politics, and Literature of the Year 1807 (1808).
P. 270-272.
32

Была ли война 1812 года связана с экономикой?

41

от 9 июля 1807 г. между Францией и Пруссией, в XXI и XXVII статьях,
содержался недвусмысленный запрет на торговлю с Великобританией
или какой-либо из ее колоний. Но этот запрет относился к Пруссии, не к
России36. Указ Александра I, ограничивавший внешнюю торговлю, вышел лишь 7 мая 1809 г., и его следует считать обусловленным скорее
внутригосударственными политико-экономическими вопросами, нежели реакцией на требования Наполеона.
Соответственно, в настоящей статье содержится призыв не отказаться от изучения морских или внутренних водных путей, а объединить то
и другое. Изучая британскую Атлантику, Робин Ло показал, что европейская торговля в Африке, в том числе и работорговля, «решительным
образом зависела от навигаторских умений африканцев»37. «Очевидно –
пишет он, – что суда обычно загружались для атлантической торговли в
лагунах, а товары для погрузки доставлялись вдоль берега на каноэ, проплывших значительное расстояние до места торговли с европейцами: таким образом, лагуны играли роль исходных точек морской торговли»38.
Строительство каналов началось в Англии сравнительно поздно по
сравнению с континентом, но в работах о промышленной революции
действие внутренних водных путей и судоходство по ним были до некоторой степени изучены39. Накануне Семилетней войны внутренние
водные пути Англии сохраняли свой первозданный вид, что вызывало
тревогу относительно опасного отставания от Франции40. Век каналов
начался в Великобритании лишь в конце 1760-х гг., а затем, «когда Англия находилась в тисках торговой рецессии, вызванной Американской
36

Ibid.
Law R.Between the Sea and the Lagoons: The Interaction of Maritime and Inland Navigation
of the Precolonial Slave Coast // Cahiers d’Études Africaines. 1989. Vol. 29. 114. 1. Р. 209.
38
Ibid.
39
Хороший историографический обзор см.: Turnbull G. Canals, Coal and Regional Growth
during the Industrial Revolution // Economic History Review.1987. № 40. 4. P. 537–560. Основные
исследования: Willan T. River Navigation in England: 1600–1750. L., 1936; Idem. The River Navigation and Trade of the Severn Valley, 1600–1750 // Economic History Review. 1937. № 8:1. P.
68–79; Idem. English Coasting Trade, 1600–1750. Manchester, 1938; Idem. The Navigation of the
Great Ouse between St. Ives and Bedford in the 17th Century. Manchester, 1941; Idem. The Navigation of the River Weaver in the Eighteenth Century. Manchester, 1951; Idem. Early History of the
Don Navigation. Manchester, 1965; Deane P. The First Industrial Revolution. N.Y., 1965. P. 72–86;
Nef J. The Rise of the British Coal Industry. Abingdon, 1966. Vol. 1. P. 79–99.
40
См., например: Postelthwayt M. A Short State of the Progress of the French Trade and Navigation Wherein is Shewn, The great Foundation that France has laid, by dint of Commerce, to increase
her maritime Strength to a Pitch equal, if not superior, to that of Great-Britain, unless some how
checked by the Wisdom of His Majesty’s Councils. L., 1756. Обсуждается в: Crosby-Arnold M.
Rivers, Lakes and Canals: Inland Waterways and The Economic Entanglement of the Continental
Interior in Atlantic History // Hannibals At the Gates: Global Migrations, Immigration Crisis, The
Rise of the “Race” and Economic Dislocation in Europe, 1750–1815 (в печати).
37

42

М.Б. Кросби-Арнольд

войной», строительство каналов превратилось в «национальную манию
в 1790-е гг.».41 Несомненно, одной из причин этого была необходимость
получить доступ к отечественному чугуну в чушках, чтобы уменьшить
зависимость Великобритании от балтийского угля, бóльшую часть которого поставлял Санкт-Петербург42. Действительно, когда технологические достижения 1790-х гг. позволили Англии обходиться собственным
чугуном, это возымело разрушительные последствия для российской
экспортной торговли, и, хотя было бы интересно изучить воздействие
улучшения британских внутренних водных путей на балтийскую торговлю Англии, мы рассматриваем в первую очередь вопросы, связанные с Россией43. Впрочем, «удобный доступ к судоходному водоему»
в Англии считали «огромным экономическим активом, и его неистово
защищали»44.
Существует очень мало исследований внутренних водных путей
и судоходства по ним – удивительно мало, если принять во внимание
обилие рек в континентальной Европе. Однако оба Тильзитских договора дают ясно понять, что этот путь транспортировки был для торговли
чрезвычайно важен. Историки из германоговорящей Центральной Европы изучили последствия блокады для торговли по Рейну, но не уделили
внимания более широкому миру, с которым эта торговля была связана.
Необходимо выйти за пределы Рейна45. Модернизация внутренних водных путей России и судоходства по ним была европейским чудом, на
что один за другим обращали внимание многочисленные путешественники – именно этим путем на берега Балтики доставлялись, в том числе,
и такие экспортные товары, как чугун, пенька, лес. Но в литературе это
почти не обсуждалось. Прежде, чем мы сможем как следует понять экономическую войну, Континентальную блокаду или причины ее провала,
как в России, так и в других странах, необходимо изучить роль внутренних водных путей и навигации по ним в глобальной торговле и понять,
как улучшения инфраструктуры на континенте и, в первую очередь,
41

Deane P. Op. cit. P. 78.
Evans C., Rydén G. Op. cit. P. 37, 231-233, 271-276.
43
Ibid.
44
Turnbull G. Op. cit. P. 538.
45
Несколько исследователей писали на тему влияния континентальной системы на Рейнскую торговлю, в том числе: Crouzet F. Wars, Blockade, and Economic Change in Europe, 1792–
1815 // Journal of Economic History. 1964. № 24:4 P. 567–588; Dufraisse R.Contrebandiers normands sur les bords du Rhin à l’époque napoléonienne // Annales de Normandie. 1961. № 11. 3. P.
209–232; Ponteil F. La contrebande sur le Rhin au temps du Premier Empire // Review Historique.
1935. № 175. P. 257–286; Ellis G.Op. cit. P. 50-58; Spaulding M. Revolutionary France and the
Transformation of the Rhine // Central European History. 2011. № 44. 2. P. 203–226.
42

Была ли война 1812 года связана с экономикой?

43

создание новых каналов, открывали новые торговые пути и увеличивали степень экономической интеграции. С одной стороны, когда водные
торговые пути открылись для торговли с Востоком, эти улучшения вызвали признание того факта, что Россия стремительно выдвигается на
сцену мировой торговли, и опасения в связи с этим. С другой стороны,
это заставляет предположить, что причины французского вторжения в
Россию в 1812 году были куда более сложными, нежели просто стремление помешать торговле с Англией. Неудавшееся нападение Россию в
1812 году – ключевой момент в более долгой истории экономических
войн столетия, но не только в связи с блокадой.
Нет практически ни одного трактата, ни одного путевого дневника
XVIII века, посвященного европейскому континенту, который не заметил бы и не указал бы на важность внутренних водных путей и навигации по ним46. В настоящей статье не представляется возможным
даже перечислить все эти труды, не говоря уж о том, чтобы рассмотреть их подробно. На протяжении всего столетия внутренние водные
пути и навигация по ним – постоянные сюжеты в рассказах о России.
Эти рассказы варьировались от беспечных путевых дневников, таких
как «Путешествия из Петербурга в России в различные части Азии»
Джона Белла (опубликованная в 1764 г., книга описывала и путешествия в персидские Исфахан и Дербент, в Пекин и Константинополь),
до более серьезных экономических трактатов, таких, например, как
опубликованный в 1784 г. «Призыв к моим согражданам участвовать
в торговле посредством каналов» Георга Бруйна. Белл, путешествовавший в 1715–1722 и в 1737–1738 гг., писал о том, как быстро и легко
46

Salmon T.The chronological historian: containing a regular account of all material transactions
and occurrences, ecclesiastical, civil, and military, relating to the English affairs, From the Invasion of the Romans, to the Fourteenth Year of King George II. With the Creations and Promotions
of the Nobility and Baronets, Ministers of State, Generals, Judges, Attorneys, and SolicitorsGeneral, as they stand in Order of Time: Whereby that Confusion, which generally mislcads the
Reader in the Perusal of our Historians, for want of an exact Chronology, is prevented, and other
Defects and Omissions supplied. L., 1747. 2 vols.; Keyssler J.G., Travels through Germany, Italy,
Switzerland & Lorraine: Giving a True and Just Description of the Present State of Those Countries; Their Natural, Literary, and Political History, Manners, Laws, Commerce, Manufactures,
Painting, Sculpture, Architecture, Coins, Antiquities, Curiosities of Art and Nature, etc. L., 1756–
1757. 4 vols.; Anderson A. Anderson’s historical and chronological deduction of the origin of
commerce, from the earliest accounts. Containing a history of the great commercial interests of
the British Empire. To which is prefixed, an introduction, exhibiting a view of the ancient and
modern state of Europe; of the importance of our colonies; and of the commerce, shipping, manufactures, fisheries, etc. of Great-Britain and Ireland; and their influence on the landed interest.
With an appendix, containing the modern politico-commercial geography of the several countries
of Europe. Carefully revised, corrected, and continued to the year 1789, by Mr. Coombe. 6 vols.
Dublin, 1790.

44

М.Б. Кросби-Арнольд

путешествовать в теплые месяцы по рекам и каналам России, а зимой
на санях47. Антон Бюшинг в длинном трактате, посвященном «Российской империи», писал, что «в России можно путешествовать дешево и
очень быстро, как летом, так и зимой; в особенности на санях зимой»48.
Бруйн, писавший сразу после американской Войны за независимость
(1775–1783), изучал возможные перспективы единой системы внутренних водных путей, подчеркивая, что она может помочь Центральной
Европе избежать лишений, вызванных во время войн прекращением
поставок товаров из Вест-Индии49. Существующие в России усовершенствования, а также новые каналы создавали «новый путь через
Россию на Восток»50. «Свободная навигация» до Черного моря была
альтернативой левантийской торговле, а позиции России на Каспийском море открывали новый путь для торговли с Персией51.
После начала в 1792 г. Революционных войн Франции, которое повлекших за собой угрозу нарушения торговли, число договоров, регулировавших навигацию по внутренним водным путям, заметно выросло.
Писавшие о Российской империи обращали внимание на ее новейшую
транспортную систему, плод инициативы Петра Великого, а в последние
десятилетия века многие могли согласиться с замечаниями Джона Филлипса в его «Общей истории судоходства на внутренних водных путях»
(изданной в 1793 г.):
«Возможно, ни в одной части света судоходство на внутренних водных
путях не имеет такого размаха, как в России, ибо в этой империи возможно перемещать товары по воде на расстояние четырех тысяч четырехсот семидесяти двух миль, от границ Китая до Петербурга, с перерывом
лишь на примерно шестьдесят миль; и из Астрахани до вышеупомянутой
столицы на расстояние тысячи четырехсот тридцати четырех миль; в
высшей степени поразительный путь для судоходства по внутренним водным путям, почти равный одной четвертой окружности земли»52.
47

Bell J. Travels from St. Petersburg in Russia to Diverse Parts of Asia. L., 1764. Частичный
рус. пер: Белл Дж. Путешествия из Санкт-Петербурга в различные части Азии // Исторические путешествия. Извлечения из мемуаров и записок иностранных и русских путешественников по Волге в XV-XVIII вв. Сталинград, 1936.
48
Busching A.A New System on Geography.L.,1762. Vol. 1. Р. 38. Про Российскую империю
см. P. 377-524.
49
Bruyn G. Aufforderung an meine Mitbürberzur Theilnehmung an dem Canal-Handel. Altona,
1784. P. 22.
50
Ibid. P. 21.
51
Ibid. P. 22.
52
Phillips J.A General History of Inland Navigation Foreign and Domestic. L., 1793. P. 16.

Была ли война 1812 года связана с экономикой?

45

«Водная связь между Астраханью и Санкт-Петербургом, или между
Каспийским и Балтийским морями – продолжал Филлипс, – осуществляется при помощи знаменитого Вышневолоцкого канала», который он
весьма подробно описал53.
На путешествие из Вышнего Волочка в Петербург требуется «чуть более месяца» осенью, «три недели» летом и «лишь две недели» весной.54
Как утверждают Крис Эванс и Гёран Риден, «группы товаров, отправлявшихся с Балтийского побережья в Великобританию, а затем в более широкий атлантический мир, были связаны друг с другом, создавая сложные и переплетенные системы»55. Они пишут, что «значительная часть
балтийского леса, пеньки, льна и чугуна превращалась в парусные суда,
осуществлявшие треугольную торговлю в Западном океане и обеспечивавшие встречный поток тропических продуктов в Европу»56. К 1760 г.
поставки российского чугуна в Англию обогнали шведские, достигнув в
1793 г. примерно 60 тысяч тонн57. При этом обычно не учитывается, что
подобные товары отнюдь не росли на буях и причалах морских портов,
а должны были доставляться из далеких внутренних областей. Вот почему современники подчеркивали важность внутренних водных путей и
навигации по ним. Филлипс сообщал, что всего за год, с 1777 по 1778 г.,
число кораблей, проходивших по Вышневолоцкому каналу, увеличилось
с 4085 до 4972, указывая на «рост внутренней торговли в год почти на
четверть, благодаря навигации по каналу»58. Конечно, мы не можем быть
уверены в точности цифр Филлипса, но то значение, которое современники придавали внутренним водным путям и навигации по ним в России,
указывает на необходимость дальнейших исследований данной темы.
Важные новые исследования по российской внешней торговле, появившиеся после перерыва в несколько десятилетий, вновь привлекают
внимание историков к необходимости учитывать значение России при
изучении международной экономики XVIII столетия59. Но, по-видимому,
53

Ibid.
Ibid. P. 29.
55
Evans C., Rydén G. Op. cit. P. 49.
56
Ibid.
57
Evans C., Jackson O., Ryden G.Baltic iron and the British iron industry in the eighteenth century // Economic History Review. 2002. № 55. 4. P. 645.
58
Phillips J. Op. cit. P. 30.
59
См. также: Kaplan H. Russian Overseas Commerce with Great Britain during the Reign of
Catherine II. Philadelphia, 1995; The Rise of the Atlantic Economy and the North Sea/Baltic
Trade. Эти работы дополняют более старые: Heckscher E. Multilateralism, Baltic Trade and
The Mercantilist // Economic History Review. 1950. № 3. 2. P. 219–288; Koutaissoff E. The Ural
Metal Industry in the Eighteenth Century //Economic History Review. 1951. № 4. 2; Unger W.S.
Trade Through the Sound in the Seventeenth and Eighteenth Centuries // Economic History Re54

46

М.Б. Кросби-Арнольд

целью при этом является, как указали Эванс и Риден, «расширить
рамки атлантической истории, зафиксировать, как рыночные импульсы, шедшие от Западного океана, отдавались в глубинах европейского
континента»60. Если подобные исследования стремятся интегрировать
экономическую историю России в более широкую сферу международной торговли, то труды Филлипса и его современников подтверждают
предположение Эллисон Геймс, что Атлантика – «недостаточно большой
объект для исследования»61. Филлипс так описывал торговлю с Китаем и
пути ее осуществления:
«Русские товары перевозятся из Петербурга и Москвы до Тобольска по
суше; из Тобольска купцы иногда плывут по реке Иртыш вплоть до ее
слияния с Обью: оттуда они либо тащат свои корабли на буксире, либо
поднимаются вверх по Оби до Нарыма, а оттуда по реке Кеть поднимаются до Маковского Острога, откуда товар переправляется примерно на
расстояние 90 верст (60 миль) по суше до Енисея; затем они поднимаются
по этой реке, а потом по Тунгуске и Ангаре до Иркутска, пересекают озеро Байкал и поднимаются по реке Селенга до Кяхты. Это путешествие в
восточном направлении против течения вод столь трудно, что его сложно
завершить в течение лета; поэтому купцы часто предпочитают двигаться
по суше, встречаясь на ярмарке в Ирбите, около Тобольска; откуда они на
санях отправляются до Кяхты, и прибывают туда примерно в феврале –
основное время года, когда осуществляется торговля с китайцами. Но на
обратном пути они спускаются по рекам Селенга, Ангара, Тунгуска, Кеть
и Обь, вплоть до слияния Оби с Иртышем; затем поднимаются по этой
реке до Тобольска, и поднимаются по Тобольской реке до Исети; а в начале реки Исеть есть небольшое озеро, от которого прорыт канал до речи
Чусовая, впадающей в Каму, а река Кама впадает в Волгу и через Вышневолоцкий канал доплывают до Ладожского озера и Петербурга62.

Глобальный характер торговли становится более очевидным из приведенного Филлипсом перечня «основных товаров», российского экспорта
view. 1959. № 12. 2. P. 206–221; McKendrick N., Wedgwood J. An Eighteenth-Century Entrepreneur in Salesmanship and Marketing // Economic History Review. 1960. № 12. 3. P. 408–433;
Price J.Multilateralism and/or Bilateralism: The Settlement of British Trade Balances with ‘The
North”, c. 1700 // Economic History Review. 1961. № 14. 2. P. 254-274; From Dunkirk to Danzig: Shipping and Trade in the North Sea and the Baltic, 1350-1850 / Ed. By W.G. Heeres and J.
Faber. Hilversum, 1988.
60
Evans C., Rydén G. Op. cit. P. 38.
61
Games A. Beyond the Atlantic… P. 676.
62
Phillips J. Op. cit. P. 33.

Была ли война 1812 года связана с экономикой?

47

в Китай63. В их число входят «бухарские и астраханские овечьи шкуры,
…ткани английские, прусские и французские, …лучшие бобры из Гудзонова залива… и лучшие шкурки черно-бурых канадских лисиц». В свою
очередь, русско-китайская торговля позволяла русским ввозить те товары,
которые атлантические державы получали только в результате долгого
морского плавания, например, шёлк-сырец и шёлковую пряжу, чаи, фарфор, а также открывала им доступ к азиатским товарам, которые могли
поспорить с важнейшими предметами ввоза из Америки и Вест-Индии и
которые ыключали в себя «хлопок-сырец и хлопковую пряжу высшего сорта», а также «табак, рис» и «сахарные сладости»64. Вместе с тем, по всей
видимости, Россия перепродавала западные товары, в том числе колониальные, также и в Иране65. После 1720 г. сахар из Вест-Индии, в первую
очередь французский, являлся важнейшим товаром российского реэкспорта, что вместе с левантийской торговлей самой Франции способствовало
упадку старинного производства сахара в Египте и Персии66.
Вопреки прежней точке зрения, работы Стивена Дейла, Роберта МакЧесни, Алама Музаффара и других показали, что Средняя Азия в XVIII в.
не находилась в изоляции67. Согласно Скотту Леви, «развитие наземных
торговых путей в Азии соответствовало развитию морской торговли в
Индийском океане и Средиземноморье и дополняло его»68. В течение
долгого времени торговля осуществлялась через «азиатских купцовпосредников, индийцев, армян, бухарцев и иранцев», но в начале XVIII в.
«Россия начала занимать гораздо более активную позицию в азиатской
торговле, и это изменение проявилось в создании «оренбургской линии»
военно-торговых укрепленных пунктов в северной степи»69. Это отчасти
63

Ibid. P. 32.
Ibid.
65
Kahan A.The Plow The Hammer and The Knout: An Economic History of Eighteenth Century
Russia. Chicago, 1985. P. 226.
66
Barendse R.Trade and State in the Arabian Seas: A Survey from the Fifteenth to the Eighteenth
Century // Journal of World History. 2000. № 11. 2. P. 193.
67
Dale S. Indian Merchants and Eurasian Trade, 1600–1750. Cambridge, 1994; Idem. IndoRussian Trade in the Eighteenth Century // South Asia and World Capitalism / Ed. by S. Bose.
Delhi, 1990; Muzaffar A. The Crisis of Empire in Mughal North India: Awadh and the Punjab,
1707–1748. Dehli, 1986; Idem. Trade, State Policy and Regional Change: Aspects of Mugai-Uzbek Commercial Relations, c. 1550–1750 // Journal of the Economic History and Social History
of the Orient. 1994. № 37. 3. P. 202–227; McChesney R. Barrier to Heterodoxy? Rethinking the
Ties Between Iran and Central Asia in the 17th Century // Safavid Persia: The History and Politics
of an Islamic Society / Ed. by C. Melville. L., 1996; Levi S. India, Russia and the EighteenthCentury Transformation of the Central Asian Caravan Trade // Journal of Economic and Social
History of the Orient. 1999. № 42. 4. P. 519–548.
68
Levi S. Op. cit. P. 522.
69
Ibid. P. 532.
64

48

М.Б. Кросби-Арнольд

привело к «миграциям индийских торговых общин, занимающихся торговлей между Индией и Россией»70. В XVII в. индийская община существовала в каспийском порту Астрахани, а «к 1684 г. небольшое индийское сообщество существовало даже в Москве»71. Хотя Леви не говорит
об этом ни слова, в распоряжении России оказался еще один азиатский
товар. «Следует подчеркнуть – заметил Леви, – что главными товарами,
которые Россия в XVIII в. ввозила из Центральной Азии, были хлопок и
краски, в особенности индиго – главные товары торговли Центральной
Азии с Индией»72. Индиго, использовавшийся для получения синей краски, был одним из главных товаров, ввозившихся из Французской и Британской Вест-Индии. Но, как обнаружил Герберт Каплан, лишь 30% индиго в Петербурге происходило из Британской Вест-Индии73. По словам
Сюзен Фейрли, «триумф британских тканей в период промышленной
революции был бы немыслимым без улучшения их окончательной обработки», которая зависела от ввоза красящих веществ из Индии и Азии,
а также Латинской Америки и Карибского бассейна, в том числе (но не
исключительно) кошенили, марены, сафлора, шеллака, кампешевого дерева, фернамбука и, конечно, индиго74.
На этом этапе необходимо подчеркнуть, что важнейшие колониальные
товары, которые производились в основном в Латинской Америке и на
островах Карибского моря и были необходимы атлантическим державам
для торговли, либо изготавливались из растений, привезенных из Леванта,
либо могли быть приобретены в Леванте или вблизи Индийского океана.
Речь идет в первую очередь о сахаре и кофе, а также об индиго и хлопке75.
Марена, индиго и кошениль были главными красками. Кошениль, красившая в красный цвет, добывалась из карминоносных червецов, небольших
насекомых, которых выращивали и собирали коренные жители Мексики.
И хотя с XVI в. на рынке главенствовала мексиканская кошениль, существовала и более древняя араратская кошениль (кермес), добывавшаяся в
окрестностях горы Арарат, а также польская кошениль, добывавшаяся из
польских карминоносных червецов в Центральной и Восточной Европе, а
также от берега Балтийского моря вплоть до Украины, Центральной Азии
и Западной Сибири. В Средние века польскую кошениль ввозили в Среди70

Ibid. P. 534.
Ibid. P. 534-535.
72
Ibid. P. 533.
73
Kaplan H. Op. cit. P. 240.
74
Fairlie S. Dyestuffs in the Eighteenth Century // Economic History Review. 1965. № 17. 3. P.
488, 495–500.
75
Barendse R. Op. cit. P. 173–225.
71

Была ли война 1812 года связана с экономикой?

49

земноморье76. Области, где водились карминоносные червецы, все больше
попадали в расширяющуюся сферу влияния России.
Еще до начала Революционных войн Франции быстрое продвижение
российской торговли на Востоке вызывало беспокойство. Француз Шантро, описывавший свои путешествия в Россию накануне Французской
революции, посвятил главу российским торговым связям, в которой он
подчеркивал значение внутренних водных путей и навигации по ним, а
закончил эту главу выводом: «Нет на Земле государства, в котором судоходство по внутренним водным путям было бы столь обширным, как
в Российской империи», и этим способом она укрепляет свои торговые
пути между черноморскими и средиземноморскими портами, а также
Китаем и Индией77. Если житель Центральной Европы Бруйн считал
нужным приспособиться к ситуации, то выходца из «атлантической»
страны, француза Шантро, она беспокоила:
«Судоходство по внутренним водным путям, установившееся между
Санкт-Петербургом и Астраханью, неизбежно привлечёт взгляд России к
индийской торговле; поскольку, установив эту связь, она устранила сложнейшее из препятствий, которые требовалось преодолеть, для осуществления торговли в этой области»78.
«Но если России удастся ее попытка, …индийская торговля будет
уничтожена в Англии, которая процветает лишь благодаря ей, и во Франции, у которой сильнейшие мотивы восстановить торговлю в Индии…
Эти две державы, долгое время соперничавшие и которые, наконец, станут друзьями, несомненно, воспротивятся планам России, которая не так
давно обладала лишь маловажным и малозначительным весом на весах
Европы и которая в настоящий момент преобладает, или претендует на
преобладание, и вскоре заставит тех, кто имеет большее влияние, чем
она, исчезнуть на этих химерических весах, чашечки которых фортуна
поднимает или опускает по своему желанию»79.
76
Lee R. Cochineal Production and Trade in New Spain to 1600 // The Americas. 1948. № 4. 4.
P. 449–473; Idem. American Cochineal in European Commerce, 1526–1625 // Journal of Modern
History. 1951. № 23. 3. P. 205–224; Böhmer H., Thompson J. The Pazyryk Carpet: A Technical
Discussion // Notes in Art History. 1991. № 10. 4. P. 30–36. В XVIII в. об этом знали: Dr. Wolfe.
An Account of the Polish Cochineal // Philosophical Transactions. 1764. № 54. P. 91–98; Dr.
Wolfe, Baker H. A Farther Account of the Polish Cochineal // Philosophical Transactions. 1766.
№ 56. P. 184–186.
77
Chantreau P. Philosophical, Political and Literary Travels in Russia during the Years 1788 &
1789. Perth, 1794. P. 217–218.
78
Ibid. P. 218–219.
79
Ibid. P. 219.

50

М.Б. Кросби-Арнольд

«Из всех ветвей торговли, обогащающих нашу нацию – писал в
1789 г. Энтони Бру, – нет ни одной, которая была бы более важной и была
бы столь же тесно связана со всеми остальными, как наша торговля с
Россией»80. Вместе с тем, зависимость от сырьевых поставок из России,
в особенности от пруткового железа, пеньки, парусины, сала, древесины,
мачтового леса, льна и дегтя, уже давно вызывала протесты у англичан,
выступавших против, как им казалось, безнадежного дефицита торгового баланса по отношению к России81. Войны XVIII в. «привели к тому,
что Англия стала больше зависеть от экономических и материальных
ресурсов России, чем раньше»82. По словам Герберта Каплана, «Россия
послужила английскому военно-морскому и торговому флоту и усилила
растущий британский сектор промышленного экспорта»83.
К 1805 г., когда Уильям Плэйфер и Дж. Джепсон Одди опубликовали труд под названием «Европейская торговля: указание на новые
безопасные пути торговли с европейским континентом», негодование в
Англии все еще не улеглось. «Англичане – писали они, – вначале в целом контролировали торговлю с Россией… но русские, обогатившись
за счет капиталов, который вложили англичане, чтобы осуществлять
свою торговлю, стали, в конечном счете, меньше зависеть от своих
прежних благодетелей; а в ходе последних войн, которые вела Великобритания, собрали значительные состояния; что позволило им придать
своей торговле новый размах»84. Изучение портов Петербурга и Риги в
1773–1778 гг. позволило Плэйферу и Одди констатировать «постоянное
возрастание российской торговли на Балтийском море»85. В 1773–1777
гг., согласно Плэйферу и Одди, Россия ежегодно закупала британские
товары на 10 790 918 руб. и продавала свои на 14 724 610 руб. Неважно, сколь точны эти цифры; важно осознание английскими авторами
проблемы дефицита торгового баланса в отношениях с Россией. По их
словам, «в 1788 г., когда французы имели договор с русскими, обеспечивавший им преимущество, а англичане такого договора не имели,
80

Brough A.A View of the Importance of Trade between Great Britain and Russia. 1789. P. 7.
Evans C., Rydén G. Op. cit. P. 37; Kaplan H. Op. cit. P. 262–270.
82
Kaplan H. Op. cit. P. 52.
83
Ibid. P. 269.
84
Playfair W. European Commerce, showing new and secure channels of trade with the continent of Europe: detailing the produce, manufactures, and commerce, of Russia, Prussia, Sweden,
Denmark, and Germany, as well as the trade of the Rivers Elbe, Weser, and Ems, with a general
view of the trade, navigation, produce, and manufactures, of the United Kingdom of Great Britain
and Ireland, and its unexplored and improvable resources and interior wealth: illustrated with a
canal and river map of Europe / By J. Jepson Oddy. L., 1805. Р. 201.
85
Ibid. P. 108.
81

51

Была ли война 1812 года связана с экономикой?

пропорция торговли России с Великобританией и со всеми другими
странами была нижеследующей:
Экспортировано
руб.

Импортировано
руб.

Британия и ее владения

10 086 489

1 423 070

Другие страны

16 089 521

16 460 458

Всего

26 178 010

17 883 528

Действительно, Россия тратила британский капитал на покупку товаров у других государств, и английские деньги оседали в карманах соперников Англии, в первую очередь французов. «Преимущество», которое
«Россия получала над Великобританией», жаловались Плэйфер и Одди,
«поглощалось другими народами»86. Из трех четвертей балтийского экспорта России «на долю Великобритании приходится от половины до
двух третей… а английских товаров Россия покупает недостаточно», и
«это должно быть главной причиной торгового процветания России»87.
В книге приводится таблица «Совокупность основных товаров, вывезенных из Петербурга, и число британских и иных судов» за 1787–1804 гг.
В этот период из 14 979 иностранных кораблей, отплывших из СанктПетербурга, 8336 – более половины – были британскими, в то время как
число всех остальных иностранных кораблей составляло лишь 664388.
Проблема, конечно же, состояла в том, что эти многочисленные английские суда, увозя из России множество экспортных товаров, привозили в
Петербург, Ригу и другие русские балтийские порты сравнительно мало
товаров импортных.
По подсчетам Каплана, общая сумма внешней торговли России за
период с 1775 по 1783 г. поднялась с 31 до 43 миллионов рублей, а в
1796 г. составила уже 109 млн89. Вместе с тем становится все более очевидной главная слабость тезиса Мэхэна-Хекшера относительно блокады как главной причины наполеоновского похода 1812 года. Россия не
была крупным импортером британских товаров – ни колониальных, ни
каких-либо иных. Хекшер в значительной степени опирался на «Европейскую торговлю» Плэйфера и Одди, превознося ее как «ценнейший
86
87
88
89

Ibid. P. 110.
Ibid.
Ibid. P. 121–122.
Kaplan H. Op. cit. P. 241.

52

М.Б. Кросби-Арнольд

современный источник», содержащий «всеобъемлющие и совершенно
необходимые подробности торговли и экономики северных стран, в особенности России», но вместе с тем не пожелал рассматривать текст, посвященный Великобритании, сочтя, что он «бесспорно ниже качеством,
чем остальные»90. Между тем, Плэйфер и Одди подчеркивали постоянный дефицит торгового баланса в отношениях с Россией, а Роуз, как мы
упомянули выше, счел недостатком «Континентальной системы» Хекшера его недостаточное внимание к России. Если мы обратим внимание на торговлю Великобритании с Россией на протяжении XVIII в., с
ее постоянным дефицитом торгового баланса, то покажется очевидным,
что причиной вторжения 1812 года послужило нечто большее, нежели
необходимость преградить дорогу британским товарам.
Со времен схватки за Испанское наследство (1701–1714) экономическая война стала чем-то нормальным – и тем более это было так накануне Французской революции. Поколение 1792 года и не предполагало,
что война может быть иной. Вместе с тем, новая война была в большей
степени экономической, чем когда-либо прежде, и причиной этого стали
французские владения в Атлантическом океане. 1792–1815 гг. ознаменовались беспрецедентной революцией в Сан-Доминго (Гаити), французской колонии в Вест-Индии, известной как жемчужина Антильских
островов. С 1720-х по 1790-е годы колония производила главным образом сахар и кофе, обеспечивая от половины до двух третей их мирового
производства91. Голландия, Португалия, Испания и Дания в сумме обеспечивали от 20% до 25% производства сахара, и еще одна четверть приходилась на Британскую Вест-Индию92. Сахар и кофе вместе с индиго
«составляли 90% от общей стоимости колониальных товаров восемнадцатого столетия»93.
Очевидно, что путь французского реэкспорта сахара, кофе и индиго
до 1790 г. – это путь французской армии с 1792 по 1812 год. С 1730 по
1790 г. объем французского сахара, прибывшего в порты Франции, возрос с 50 до 180 млн фунтов в год94. Если сахар английского производства потреблялся на территории Великобритании и в ее владениях, то
«смысл всего французского сахарного бизнеса состоял в реэкспортной
90

Heckscher E. Op. cit. P. 378.
Popkin J. You Are all Free: The Haitian Revolution and The Abolition of Slavery. Cambridge,
2010. P. 26; Marzagalli S. The French Atlantic World in the Seventeenth and Eighteenth Centuries // The Oxford Handbook of the Atlantic World, 1450-1850. Oxford, 2011. P. 241.
92
Stein R. The French Sugar Business: A Quantitative Study // Business History. 1980. № 22. 1.
Р. 3.
93
Marzagalli S. The French Atlantic World. P. 241.
94
Stein R. Op. cit. P. 6.
91

Была ли война 1812 года связана с экономикой?

53

торговле»95. В 1770-е гг. 70% французского сахара продавалось за границей. От 87% до 95% всего сахара, прибывшего в Марсель с 1740 по
1775 г., было перепродано в Альпах, на Апеннинском полуострове, в Испании и в Леванте96. Со второй половины XVIII в. французская торговля
в Леванте взяла верх над европейскими конкурентами, а французские
сахар и кофе вытеснили египетские. В 1686 г. 43,4% торговли в Стамбуле
приходились на долю Англии, всего 2,6% на долю Венеции, а Франция
со своими 15,7% заметно отставала от голландских 38,3%. К 1750 г. ситуация радикально изменилась. Французская доля в стамбульской торговле составила 65,1%, английская – 15,2%, голландская – 3,4%, венецианская – 16,3%. Еще в большей степени на важность торговли колониальными товарами Вест-Индии указывает тот факт, что до 1769 г. 80%
французского экспорта в Левант составляли ткани. В 1780-е гг. экспорт
тканей снизился до 40%, вывоз сахара и кофе из Вест-Индии составил
30%, а красителей индиго и кошенили – 15%97.
Впрочем, более важным с точки зрения России было то, что большая
часть сахара, кофе и индиго из Вест-Индии прибывали в Бордо, Нант и
Гавр. В 1786 году 97% сахара, прибывшего в Бордо, было реэкспортировано98. К 1789 г. кофе обогнал сахар и стал главным французским экспортным колониальным товаром99. В главных атлантических портах
Франции существовали крупные колонии немецких и голландских купцов, а Гамбург закупал во Франции больше нерафинированного сахара,
кофе и индиго, чем Амстердам и Роттердам вместе взятые100. В 1752 г.
Гамбург ввез из Франции 16 158 бочонков сахара, 1 804 346 фунтов
кофе и 125 038 фунтов индиго101. Амстердам и Роттердам в сумме ввезли
12 048 бочонков сахара, 1 336 167 фунтов кофе и 9143 фунта индиго102.
В 1790-е гг. сахарная промышленность была самой значительной отраслью
в Гамбурге, в ней было задействовано от 15 до 16 тыс. рабочих на малых
предприятиях103. Число рафинадных заводов с 1750 по 1807 г. возросло с
365 до 428104. Сахар из Французской Вест-Индии очищался в Гамбурге и
снова перепродавался в Центральной Европе, в Скандинавии и в стране,
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104

Ibid. P. 9.
Ibid. P. 10–12.
См.: Eldem E. French Trade in Istanbul in the Eighteenth Century. 1999. P. 68–89.
Stein R. Op. cit. P. 10–12.
Butel P. Atlantic. L., 1999. P. 156.
Weber K. Op. cit. P. 83.
Ibid.
Ibid.
Lindamann M. Patriots and Paupers: Hamburg, 1712-1830. Oxford, 1990. P. 42.
Ibid.

54

М.Б. Кросби-Арнольд

являвшейся самым надежным партнером Гамбурга, – в России105. Вот эта
реальность и стояла за жалобами Плэйфера и Одди, что деньги, полученные Россией от Англии, поглощаются другими странами.
Вместе с тем французская экспортная торговля сильно отличалась от
британской. Промышленные товары составляли две трети британского
экспорта, и лишь две пятых французского106. Франция господствовала
на рынках Северной Европы, но эта реэкспортная торговля зависела от
обильных поступлений кофе, сахара и, возможно, индиго из ее колоний
в Вест-Индии, в первую очередь Сан-Доминго. В 1780-е гг. на торговлю
с Сан-Доминго приходилось три четверти обмена Франции с колониями
и самые значительные поставки для реэкспортной торговли107. Таким образом, французское процветание в основе своей зависело от рабов африканского происхождения и от их готовности (вынужденной или добровольной) выращивать колониальные товары и создавать их. Это означало
жизнь на краю вулкана, который в 1789 г. проснулся.
На фоне растущих требований отмены работорговли во Франции, депутат от третьего сословия Жан Франсуа Бегуэн-Демо – богач, владелец
кораблей и поставщик колониальных товаров родом из Гавра – писал домой о том, как важна для экономики в целом перепродажа «сахара, кофе
и хлопка», и отмечал, что представители торгового слоя защищают работорговлю108. В более длинном трактате 1790 г. Бегуэн отмечал, что потеря бочонков сахара и кофе, кип хлопка и других колониальных товаров
будет означать «крах наших национальных мануфактур»109. Выступая в
защиту работорговли в коллективном труде «Размышления о коммерции», представители торгового слоя обвиняли английских филантропов
в том, что их влияние привело к росту аболиционистских настроений
во Франции. В их глазах это было частью английского заговора с целью
подорвать экономическое благополучие главного конкурента Англии –
разновидность англофобии, еще не изученная историками. Колонии,
по их словам, ежегодно поставляли во Францию колониальные товары
на сумму 243 млн ливров. Торговля ими обеспечивала трудоустройство
5–6 млн жителей портовых городов Франции. Товары на 80 млн ливров
потреблялись французским рынком, их циркуляция приводила к улучшению транспортной инфраструктуры, что тоже помогало трудоустройству,
105

Ibid. P. 43.
Butel Р. Op. cit. P. 153.
107
Ibid.
108
Begouen au Messieurs de le Havre, 20 Juillet 1789 and 11 December 1789 // Ibid.
109
Begouen J.-F. Discours sur le Commerce du l’Inde (1790) //Archives Municipales de la ville
du Havre. Période révolutionnaire. Série F2.
106

Была ли война 1812 года связана с экономикой?

55

а львиная доля – колониальные товары примерно на 163 млн ливров – реэкспортировались на иностранные рынки110. Лишившись колониальных
товаров, французы утратят свое «старинное счастье», произойдет прекращение «всей работы и всей промышленности», а Франция окажется в
«таком же положении, как Польша»111.
К началу 1791 г. результаты дискуссии в Учредительном собрании
о рабстве и «статусе несвободных людей» были неудовлетворительными, что привело к серьезному раздражению среди всех цветных людей.
Ночью 22 августа 1791 г. в Сан-Доминго началось «извержение вулкана» – крупнейшее восстание рабов XVIII в. Плантации сахара, кофе и
индиго были сожжены вместе со складами и хранилищами. Историки,
изучавшие Гаитянскую революцию, не пришли к определенным выводам относительно причин восстания рабов в ночь с 22 на 23 августа
1791 г. и просто отметили, что причины остаются неясными112. Однако
восстание может объясняться декретом от 13 мая 1791 г., согласно которому в дискуссиях о конституции не могли обсуждаться законы о «статусе несвободных людей»113. Французские революционеры разрушили
правовую систему Старого порядка (в которой рабы были субъектами
права и имели право на защиту и возможность получить свободу), но
ничем ее не заменили. Поэтому ночью 22 августа рабы и подожгли гаитянские поля, засеянные важнейшими колониальными товарами. В ноябре 1792 г. около 300 чел. подписали «Петицию граждан, коммерсантов,
поселенцев, земледельцев, заводчиков и других жителей города Нанта»,
оценив ущерб в сумму более 500 млн ливров и дав понять, что уничтожение колониальных товаров влечет за собой мрачные перспективы для
французской торговли и промышленности. В частности, они указали на
то, что из-за отсутствия колониальных товаров для перепродажи в Европе
работу потеряют 24 тыс. моряков114.
Мы не можем здесь подробно рассматривать восстание рабов в
Санто-Доминго, но это событие, бесспорно, является ключевым для
110

Députés extraordinaires du Commerce, Réflexions sur Le Commerce (circa 1790) //Archives
Municipales de la ville du Havre. Période révolutionnaire. Série F2.
111
Ibid.
112
О Гаитянской революции см.: Popkin J.Op. cit.; Dubois L. Avengers of the New World: The
Story of the Haitian Revolution. Cambridge, 2005; The World of the Haitian Revolution / Ed. by
D. Geggus and N. Fiering. Bloomington, 2009; James C.L.R. Black Jacobins: Toussaint
L’Ouverture and the San Domingo Revolution. L., 1938.
113
Adresse a l’Assemblée nationale, par l’Assemblée provinciale du Nord du Saint-Domingue
(circa June 1791) // Archives Départementales de la Gironde. Série C 4373-64.
114
Pétition des Citoyens, Commercants, Colons, Agriculteurs, manufacturiers, et autres de la
ville de Nantes, 4 November 1792.[P.], Impr. de L. Potier de Lille, [1792].

56

М.Б. Кросби-Арнольд

понимания экономической войны европейских метрополий 1793–1812
гг. Несмотря на всю жирондистскую риторику, совершенно нереально,
чтобы причиной начала войны в 1792–1793 гг. была деятельность контрреволюционных группировок в мелких немецких княжествах115. Белл
пишет: «Через несколько дней французские войска пересекут границу
Австрийских Нидерландов» и задается вопросом: «Чего они должны
были добиться?»116. Один из возможных ответов – они должны быть захватить новые рынки. Многие призывали к отправке экспедиционного
корпуса в Сан-Доминго, но такое мероприятие было бы дорогостоящим
и не привело бы к восстановлению сожженных полей. Как считает Пол
Чейни, «внезапный коллапс атлантической торговли после восстания в
колониях 1791 г. вызвал полную переориентацию французской экономики, достигшую своей кульминации в континентальной системе, при помощи которой Наполеон пытался заблокировать весь европейский континент, создав выгодные для Франции условия торговли117. Однако для
Франции это была не переориентация, а полный коллапс экономической
системы. Основой переориентации могли бы быть запасы необходимых
колониальных товаров, а у Франции в августе 1791 г. таких запасов попросту не было.
Франция удержала Сан-Доминго, лишь отменив рабство и работорговлю в апреле 1794 г., что позволило мобилизовать бывших рабов на
сопротивление Англии, желавшей добавить жемчужину Антильских
островов к своим колониальным владениям. Таким образом, в 1793 г. колония оказалась вовлечена в войну с англичанами, длившуюся до 1798 г.,
когда Великобритания, потеряв не меньше 15 тыс. солдат, была вынуждена признать поражение от бывшего раба, Туссена Лувертюра118. Мир
продлился недолго. Экспедиция Леклерка, покинувшая Брест 1 декабря
1801 г., находилась в Сан-Доминго уже дольше месяца, когда был подписан Амьенский мир, после чего Наполеон вновь ввел во французских
колониях рабство и работорговлю. Параграф 1 «Закона о торговле чернокожими и об управлении колониями», опубликованного 20 мая 1802 г.,
гласил: «В колониях, возвращенных Франции по Амьенскому мирному
договору от 6 жерминаля X года, рабство будет сохраняться в соответствии с законами и установлениями, принятыми до 1789 г.»119. «Избавьте
115

Bell D. The First Total War. 2007. P. 109–119.
Ibid. P. 119.
117
Cheney P. Revolutionary Commerce: Globalization and the French Monarchy. 2010. Р. 228.
118
Geggus D. Slavery, War and Revolution: The British Occupation of Saint-Domingue, 1793–
1798. Oxford, 1982.
119
Loi relative à la traite des noirs et au régime des colonies, 20 Floréal an X.
116

Была ли война 1812 года связана с экономикой?

57

нас от этих позолоченных африканцев» – писал Наполеон Леклерку 1
июля 1802 г. Разоружение «черных» и высылка их «главных генералов»
во Францию сделает «больше для торговли и для европейской цивилизации», чем какая-либо из предыдущих военных побед. Это даст французам
«преимущества» в «делах Германии», продолжал он, а мир, подписанный
с Турцией, предоставит Франции доступ к торговле на Черном море, и,
наконец, средиземноморские преимущества Апеннинского полуострова120. Единственным препятствием, стоявшим на пути этой программы
экономической гегемонии, были не англичане, но «позолоченные африканцы», превратившие опору французского торгового владычества в
черную жемчужину Антильских островов121. План Наполеона провалился: французские войска потерпели тяжелое поражение в Сан-Доминго.
1 января 1804 г. Сан-Доминго стал свободной республикой Гаити и все
пути к возрождению экономики, основанные на возобновлении потока
товаров из Вест-Индии во Францию, оказались отрезаны.
Именно это и привело к интенсификации экономической войны в Европе. У Франции просто не было достаточных запасов сахара и кофе,
чтобы обеспечить свою долю рынка реэкспорта, и не существовало
другого способа удержать этот рынок от торговой экспансии Англии,
кроме как занять его военной силой. Через год после восстания рабов
в Сан-Доминго реэкспорт сахара из Франции в Гамбург сократился более чем наполовину по сравнению с 1791 г., а к 1794–1796 гг. был «едва
заметен»122. На смену французам пришли англичане. «Британский реэкспорт сахара в Гамбург почти утроился за этот период, и значительная
часть этого сахара направлялась в Россию»123. Вероятно, Россия была
настолько же вовлечена во французскую экономическую сферу, как
Бельгия, долина Рейна, Нидерланды, северная Италия, Египет и Сирия,
а значит, как и Гамбург, была с самого начала возможной целью для коммерческой оккупации. Хотя Хекшер пытался приуменьшить воздействие
«многочисленных негритянских восстаний в первые годы революционных войн», он вместе с тем постоянно указывал на политику Наполеона
по недопущению британских кофе и сахара на континентальный рынок124. Французские войска двигались с запада на восток тем же путем,
что и реэкспорт колониальных товаров, в первую очередь сахара и кофе.
120

Napoléon au Capitaine Général Le Clerc, 12 Messidor an X (1 July 1802) // Correspondence
de Napoléon I. P., 1861. Lettre 6154. P. 503–504.
121
Ibid. P. 504.
122
Kaplan H. Op. cit. P. 241.
123
Ibid.
124
Heckscher E. Op. cit. P. 101.

58

М.Б. Кросби-Арнольд

Когда в Гамбурге была осуществлена «само-блокада», Швеция превратилась в хранилище нелегального сахара и кофе125. Когда была отрезана
Швеция, настал черед Гётеборга, Риги и Кёнигсберга126. Баше, французский посол в Рейнском союзе, объяснял, почему невозможно полностью
искоренить контрабанду:
«Теперь, когда берега Голландии и ганзейские города стали недоступными вплоть до устья Одера, колониальные товары пошли по новому направлению. Широкая деятельность развернулась на дорогах, ведущих из
разных российских мест в Пруссию и через Польшу и Моравию в Вену, а
также, поскольку британские товары выгружаются в портах Леванта, из
турецких провинций в Австрийскую империю – таким образом, Рейнский
союз в будущем будет снабжаться не по Рейну, а по Дунаю. Немецкие
купцы считают, что стремительные изменения в торговле, превратившие
Голландию и Нижнюю Германию в пустое место с коммерческой точки
зрения, приведут к возникновению новых активных связей между Россией, Австрией и Баварией, а затем приведут к созданию надежных путей,
по которым не только колониальные, но и британские товары будут доставляться в государства Рейнского союза и даже в Швейцарию, как только тамошняя цена окупит транспортировку. Даже если считать, что связь
между Рейном и Эльбой на самом деле прервана тройным кордоном, который создали меры, предпринятые в Нижней Саксонии и Вестфалии,
что далеко от истины, единственным результатом будет увеличение потока колониальных товаров из России через Кёнигсберг и Лейпциг»127.

Хуже того, значительная часть этих товаров, по-видимому, происходила из бывших владений Франции, в том числе, как казалось, и из
Сан-Доминго128. К 1812 г., отмечает Хекшер, даже Наполеон выражал
сомнения, стоит ли сохранять блокаду – что видно из его «Записки о
континентальной блокаде» от 13 января 1812 г., адресованной Совету
торговцев и промышленников129. Вместо нее он предлагал ввести высокие пошлины. «Необходимый импорт сахара, оцениваемый в 450 квинталов130*, таким образом, принесет в государственную казну не менее
70 млн франков; и его ввоз будет разрешен в обмен на вывоз денежной
125
126
127
128
129
130

Ibid. P. 178–179.
Ibid. P. 180.
Цитируется по: Ibid. P. 231.
Ibid. P. 247.
Ibid. P. 248
*
Квинтал во Франции – мера веса, равная 100 кг. - Прим. ред.

Была ли война 1812 года связана с экономикой?

59

суммы в 10 млн франков и любых товаров на сумму в 30 млн франков».
Ту же самую систему предлагалось применить к «кофе, коже, индиго,
чаю, хлопку-сырцу и красильной древесине»131. С точки зрения Наполеона, оно должно было привести «к повышению активности в промышленности, поощрению судоходства» и стать «ростком стабильности и жизни
во всех наших портах»132. Политика блокады закончилась абсолютным
провалом, и Наполеон это понял задолго до 24 июня 1812 г. Его мотивом не могло быть сохранение системы, которая, как он знал, уже была
мертва.
В начале 1802 г. министр внутренних дел написал местным торговым палатам Франции, попросив их ответить на два вопроса. Первый
касался препятствий к улучшению французской торговли с иностранными государствами в целом, а второй, более конкретный, касался препятствий к торговле с «людьми Севера»133. Торговая палата Бордо написала
29-страничный ответ, из которого 17 страниц, разделенных на две главы, были посвящены расширению торговли с Россией. В первой главе,
открывающейся упоминанием о франко-русском торговом соглашении
1787 года, изложена подробная история торговли между Францией и
Россией. Обсудив англо-французское соперничество, авторы предлагают
не концентрироваться на северном торговом пути в Россию, а придерживаться южной стратегии против «узурпатора»-Англии. Они утверждают,
что со времен древних греков Чёрное море и Крым были воротами для
товаров и рынков Индий, и торговля с Россией должна быть использована для получения туда доступа. Идеальные товары для торговли – сахар,
индиго и кофе – колониальные товары, производимые во Французской
колонии Сан-Доминго в Вест-Индии. Наконец, они особо отмечают важность внутренних водных путей России и легкость, с которой товары
могут доставляться с берегов Черного моря, как в Москву, так и в Петербург. Подобный доступ позволит Франции получить огромные преимущества, которые позволят торговать не только с Россией, но и с Персией.
Этот последний пункт был важен, поскольку именно в тех краях издавна
возделывались и производились такие важнейшие колониальные товары, как сахар, индиго и кофе, что в докладе отмечалось особо134.
Члены торговой палаты Бордо были не единственными купцами,
рассматривавшими возможность торговли с Востоком через Россию.
131

Ibid. P. 249.
Napoleon. Note sur le blocus continental. 13 Janvier 1812. – Цит. по: Ibid. P. 249.
133
Memoire du Conseil de Commerce de Bordeaux: Sur nos Relations Maritime avec le Puissance du Nord. Bordeaux, 1802// Archives départementales de la Gironde.
134
Ibid.
132

60

М.Б. Кросби-Арнольд

Плэйфер и Одди начали свой труд с длинного и подробного описания
внутренней водной системы России. Они отмечали, что «в особенности
в военное время… купцы Великобритании могут продолжать свою торговлю с Турцией через Россию»135. «Новый канал… сбережет значительные деньги и время, [позволив прибыть] в Ригу, подняться по Двине и по
Березинскому каналу… добраться до Днепра». С точки зрения авторов,
этот путь по каналу «предпочтительнее, чем Кёнигсбергский»136.
Закончим ответом на вопрос, был ли поход 1812 года обусловлен экономическими причинами? Я считаю, что был. Но этот вопрос следует
рассматривать в более широкой перспективе российской экономической
вовлеченности во французскую реэкспортную сферу влияния, в особенности со второй половины XVIII в., и последствий, которые повлекло
за собой восстание рабов в колонии Сан-Доминго 1791 г. и Гаитянская
революция. Конечно, при этом значение таких великих людей, как Наполеон и Александр, умаляется. Тем не менее, как отмечал Крузе, «расстройство торговли происходило в течение всего периода войн, а не
только в блокадные 1806–1813 гг.»137. Хекшер тоже считал, что истоки
континентальной системы восходят к периоду с 1793 по 1802 г.138. К началу 1812 года достать необходимые Франции колониальные товары
можно было, лишь обратившись к новым их источникам, возможно, к
Черному морю и Крыму. Если принять во внимание новейшую систему внутренних водных путей России и созданный ею торговый путь в
Азию, это, возможно, дает ответ не только на вопрос, почему Франция
вторглась в Россию, но и почему Наполеон пошел на Москву, а не на Петербург – центр английской торговли в России. С этой точки зрения экономическая война, которую вела Франция на протяжении всего периода,
представляется куда более последовательной. Соответственно, главной
целью французской экономической войны был захват торгового рынка,
а не «блокада», и политика эмбарго была лишь одним из меняющихся
способов такого захвата, который мог включать в себя и более имперские
цели, как, например, доступ в Азию.

135
136
137
138

Playfair W., Oddy L. Op. cit. P. 181.
Ibid. P. 184.
Crouzet F. Op. cit. P. 567-68.
Heckscher E. Op. cit. P. 22–63.

А.В. Чудинов*
О «ГЛОБАЛИЗАЦИИ» В ИСТОРИОГРАФИИ
ВОЙНЫ 1812 ГОДА
(Размышления над книгой М.-П. Рей)

Научные итоги 200-летнего юбилея Отечественной войны 1812 года
историкам, думаю, предстоит подводить еще очень долго, столько в честь
него было организовано конференций и выпущено книг. Вместе с тем уже
сейчас можно отметить ряд тенденций в развитии этой отрасли исследований, которые хотя и наметились еще в предшествующий период, но проявились со всей очевидностью именно благодаря юбилейному буму, обеспечившему беспрецедентную доныне интенсивность научного общения
специалистов по данной теме. Наиболее важной из таких тенденций мне
кажется, сколь ни парадоксально это прозвучит, формирование общемировой историографии войны 1812 года.
– Позвольте, – может воскликнуть недоверчивый читатель, – а разве
гигантский поток исследований об этом событии, появившихся в разных
странах мира за предыдущие два столетия, это не историография?!
Конечно, историография, но никак не общемировая. При ближайшем
рассмотрении нетрудно заметить, что поток этот на самом деле состоит из множества ручейков национальных историографий, струившихся
практически независимо друг от друга, не только не сливаясь воедино,
но и соприкасаясь лишь в минимальной степени.
Возьмем для примера историографии двух главных антагонистов в войне 1812 года – России и Франции. Богатая традиция исследований данной
темы российскими историками оставалась до последнего времени практически неизвестна французам и не оказывала заметного влияния на изучение ими тех же сюжетов. Почему? Только ли из-за того, что французские
историки не владели русским языком? Вряд ли только поэтому. Было время,
когда проблема перевода с русского на французский решалась во Франции
достаточно легко. Скажем, на рубеже XIX–ХХ вв. французские издательства регулярно переводили и охотно публиковали работы представителей
«русской школы» историографии Французской революции XVIII в.1 Тем не
* Александр Викторович Чудинов, доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник
Института всеобщей истории РАН, директор Российско-французского центра исторической
антропологии им. М. Блока в РГГУ.
1
Подробнее см.: Чудинов А.В. «Русская школа» историографии Французской революции
XVIII в.: выбор пути // ФЕ 2009. М., 2009.

62

А.В. Чудинов

менее и в тот, столь благоприятный для научного обмена период исследования русских историков о 1812 годе во Франции не издавались и в большинстве своем оказались неизвестны французским ученым. А ведь тогда в
России по случаю 100-летнего юбилея Отечественной войны вышел целый
ряд блестящих исследований и фундаментальных публикаций источников
по теме. Очевидно, подобное невнимание к ним со стороны французских
историков было связано не столько с трудностями перевода, сколько с отсутствием спроса на него. Предположу, что воспоминания о катастрофе
Великой армии и сто лет спустя оставались еще слишком болезненными,
чтобы выслушивать рассказ о ней из уст победителей. Разумеется, за два
века имели место и другие обстоятельства, мешавшие французским исследователям наладить полноценный диалог с их российскими коллегами.
Результат, однако, налицо: до последнего времени французские историки
были не слишком хорошо знакомы с российскими исследованиями в данной области и мало использовали российские источники (причиной тому,
помимо незнания языка, являлась труднодоступность российских военных
архивов), а потому освещали войну 1812 года исключительно «с западной
стороны Немана».
В свою очередь, «изоляционизм» российской историографии войны
1812 года в основе своей определялся теми же причинами – недостаточным знанием иностранных языков и недоступностью (правда, в силу
иных обстоятельств) зарубежных архивов для отечественных специалистов. Причем оба этих фактора продолжают в определенной степени
действовать – вероятно, уже в силу инерции, – и в наши дни. Недавно
мне приходилось отмечать, что и сегодня даже наиболее авторитетные
из наших исследователей войны 1812 года все еще порой оказываются
не слишком хорошо знакомы с новейшей зарубежной историографией2.
Да и представление о недоступности зарубежных архивов, некогда реальной, но теперь-то уже сугубо воображаемой, также пока тяготеет над
умами российских историков данной темы. Не далее как на «круглом
столе» 2011 г. некоторые мои коллеги связывали надежды на дальнейшее расширение базы источников своих исследований прежде всего с
перспективой издания за рубежом новых документов3, видимо, уже «по
привычке» не беря в расчет то, что теперь есть возможность самостоятельно проводить соответствующие архивные разыскания, не ожидая
«милостей» от иностранных публикаторов.
2

Чудинов А.В. Геополитические баталии на «плацдарме» 1812 года: о книге В.М. Безотосного // Российская история. 2012. № 6. С. 178–179.
3
См. : Отечественная война 1812 г.: актуальные вопросы современной историографии.
Материалы «круглого стола» // ФЕ 2011.

О «глобализации» в историографии войны 1812 года

63

Любопытно, что и для богатой наполеоноведческой традиции США
во многом характерна такая же ситуация почти абсолютной самодостаточности. Причем если незнание американскими учеными российской
историографии еще может быть объяснено все тем же языковым барьером, то бросающаяся в глаза «отчужденность» американской наполеонистики от французской имеет, очевидно, какие-то иные, возможно,
субъективные причины. Никому же не придет в голову предположить,
что американские наполеоноведы не знают французского языка. Тем не
менее факт остается фактом: представители этих двух национальных
историографических традиций не слишком охотно признают достижения друг друга и не очень любят друг на друга ссылаться. До сих пор
помню изумление, которое испытал, приехав в 2009 г. на проходящий
ежегодно в США конгресс «Революционная эпоха 1750–1850 гг.», когда
обнаружил, что среди 173 участников этого грандиозного международного мероприятия нет ни одного француза, при том, что 18 из 45 секций
посвящены наполеоновской тематике4.
Поэтому мне кажется столь важным, что сейчас в изучении «русской
кампании» Наполеона наметилась тенденция к «глобализации» – к преодолению подобной ограниченности национальных историографий. Почти одновременно в разных странах появился ряд трудов, которые, строго
говоря, не вписываются в какую-либо одну национальную историографическую традицию, поскольку воплощают в себе синтез достижений
сразу нескольких из них.
Остроумное наблюдение В.Н. Земцова, написавшего в заключении к
публикуемым ниже материалам «круглого стола», что главным событием юбилейного года для отечественной историографии стала публикация на русском языке монографии Доминика Ливена5, это больше, чем
просто bon mot. Английский историк, блестяще освоивший достижения
российских исследователей войны 1812 года, действительно создал труд,
который, с одной стороны, гармонично сочетается с российской историографической традицией и выглядит как ее логическое развитие, но с
другой – рамками ее отнюдь не ограничивается. Один из моих коллег в
разговоре как-то весьма точно подметил, что Д. Ливен старается писать
так, как должен, по его мнению, писать русский историк, но при этом
ни на мгновение не забывает о том, что он англичанин. Подобная «вненаходимость» позволяет британскому ученому рассматривать события
4
Подробнее см.: Чудинов А.В. Международная конференция «Революционная эпоха
1750–1850 гг.». Саванна (США), 19–21 февраля 2009 г. // Вестник РГНФ. № 3 (56).
С. 232–235.
5
Ливен Д. Россия против Наполеона: борьба за Европу, 1807–1914. М., 2012.

64

А.В. Чудинов

войны 1812 года в довольно необычном ракурсе и открывать на, казалось
бы, хорошо известной картине дополнительные нюансы и оттенки, существенно ее обогащающие.
Еще один пример успешной «глобализации» историографии данной
темы – работы современных американских историков Эмана Вовси и
Александра Микаберидзе. При всей несхожести своих творческих почерков, оба – выходцы с постсоветского пространства, а потому не страдают от того языкового барьера, который не позволяет большинству их
коллег познакомиться с российской историографией. Более того, Э. Вовси и А. Микаберидзе не только ее прекрасно знают, но и сформировались
как исследователи во многом под ее влиянием. В результате творчество
каждого являет собою уникальный синтез двух национальных традиций,
но не сводится к какой-либо одной из них. Настоящие «граждане мира»,
они чувствуют себя своими среди коллег по обе стороны Атлантического
океана.
В России сегодня тоже есть историки войны 1812 года, которые по
своему методологическому оснащению уже явно «переросли» рамки
военно-исторического направления, традиционно доминирующего в
отечественной историографии данной темы6. Не буду пытаться перечислять их всех, чтобы никого не обидеть, нечаянно пропустив, но один
пример все же приведу. На мой взгляд, по выбору изучаемых проблем и
применяемых методологических подходов труды уже упоминавшегося
здесь екатеринбургского профессора Владимира Николаевича Земцова о
1812 годе ничуть не уступают лучшим зарубежным образцам исследований по исторической антропологии войны. Он не только прекрасно знаком с национальными традициями освещения войны 1812 года в других
странах, но и сделал их объектом собственного исторического анализа в
жанре изучения феноменологии сознания7.
И наконец, в преддверии 200-летнего юбилея войны 1812 года ветры «глобализации» повеяли также над Францией. Наглядное тому подтверждение – вышедшая в 2012 г. монография профессора университета
Париж I Мари-Пьер Рей «Чудовищная трагедия: новая история русской
кампании»8, о которой мы и поговорим здесь более подробно.
6

Подробнее об этом направлении см.: Безотосный В.М. О путях развития современной
историографии Отечественной войны 1812 г. // Эпоха 1812 года. Исследования. Источники.
Историография. IV. Труды ГИМ. Вып. 147. М., 2005.
7
См., например: Земцов В.Н. Великая армия Наполеона в Бородинском сражении.
Екатеринбург, 2001.
8
Rey M.-P. L’effroyable tragédie. Une nouvelle histoire de la champagne de Russie.
P.: Flammarion, 2012. 391 p. Далее ссылки на страницы этой книги приводтся непосредственно
в тексте очерка в круглых скобках.

О «глобализации» в историографии войны 1812 года

65

Слово «новая» вынесено в заглавие книги вполне оправданно: исследование М.-П. Рей по многим параметрам отличается от традиционных
описаний «русской кампании» французскими историками. В первую
очередь это относится к привлеченному исследовательницей кругу источников. Для нее, блестящего знатока русского языка, автора нескольких книг по новейшей истории России и фундаментальной биографии
Александра I9, языковый барьер – препятствие столь же незначительное,
как Пиренеи для Людовика XIV. А потому по количеству привлеченных российских источников, в том числе архивных из фондов РГАДА
и РГВИА, эта работа поистине беспрецедентна для французской историографии войны 1812 года. То же относится и к объему использованной
автором русскоязычной научной литературы.
Труд М.-П. Рей отличается несомненной новизной и по избранному
предмету изучения. Если в центре внимания ее предшественников находились преимущественно политики и полководцы, дипломатические
интриги и действия армий, то ее интересует прежде всего состояние и
поведение людей всех званий и чинов в ситуации военного времени,
аномальной для самого человеческого бытия. Отсюда повышенное внимание к повседневной стороне жизни – к тому, что люди на войне ели и
пили, где и как ночевали, во что одевались, как общались между собой.
Есть в монографии достаточно подробный рассказ и о военных действиях, но он скорее составляет фон, на котором разворачивается воистину
чудовищная трагедия сотен тысяч людей, отправленных на смерть волей
французского императора.
Отношение автора к Наполеону тоже разительно отличает книгу
М.-П. Рей от предшествующих работ ее соотечественников по этой теме.
Долгое время во французской историографии доминировала «наполеоновская легенда», согласно которой причиной поражения Великой армии в России стал не столько военный фактор, сколько непредвиденные
привходящие обстоятельства – климатические катаклизмы. Основы этой
легенды заложил сам Наполеон в своих оценках «русской кампании», а
затем ее поддержали и укрепили в мемуарах выжившие на той войне его
солдаты и офицеры. В большинстве своем они сохраняли столь прочную
веру в гений Наполеона, что готовы были винить в неудаче похода на
Россию всё что угодно – холод, снег, варварство русских, плохую работу
9

Rey M.-P. La tentation du rapprochement: France et URSS à l’heure de la détente (1964–1974).
P., 1991; Idem. De la Russie à l’Union soviétique: la construction de l’Empire. P., 1994; Idem. Le
dilemme russe: la Russie et l’Europe occidentale d’Ivan le Terrible à Boris Eltsine. P., 2002; Idem.
Alexandre Ier. P., 2009.

66

А.В. Чудинов

интендантов и т.д., но только не сам по себе замысел императора10. Позднее защитниками «наполеоновской легенды» на протяжении многих десятилетий выступали французские историки.
Сегодня профессиональные исследователи во Франции уже не считают своим долгом во что бы то ни стало отстаивать непогрешимость военного гения императора и предпочитают апологетике критический взгляд
на прошлое. Подобную перемену директор Фонда Наполеона Тьерри
Ленц афористично выразил в прошлом году на московской конференции
«Отечественная война 1812 года в контексте мировой истории» одной
фразой: «Наполеон умер!» И действительно, в наши дни наиболее последовательным и активным сторонником «наполеоновской легенды» выступает уже не кто-либо из французских коллег, а …российский – тоже
примета «глобализации»! – историк О.В. Соколов, чьи работы хорошо
известны и за рубежом11. Он горячо доказывает, что наполеоновский
план вторжения в Россию был в стратегическом отношении безупречен
и не удался лишь из-за «бестолковости» неприятеля:
«…Путаница в штабах и отсутствие внятного плана оказались в конечном
итоге, как ни странно, на руку царю. Известный русский военный историк
и теоретик конца XIX века Леер писал: “…Если на войне трудно разгадать
противника толкового, то еще труднее относительно бестолкового”. Ведь
если бы в русской армии был твердо принят ясный и последовательный план
отступления, для подготовки которого проводились бы столь же ясные и последовательные мероприятия, это не могло бы скрыться от Наполеона. Даже
при идеальном сохранении секрета всеми посвященными в него офицерами
(что практически невозможно вследствие того, что при последовательной
подготовке количество посвященных в план неизбежно становится слишком большим), само размещение войск, магазинов, складов показало бы,
что армия собирается отступать в глубь страны. Но в русской армии нельзя
было проследить никакой последовательной подготовки к отступлению, а ее
размещение, безусловно, говорило о том, что русские собираются наступать
или в крайнем случае принять сражение сразу на границе.
Исходя из того, что он имеет дело с «противником толковым», действия которого логичны, Наполеон подготовил все, чтобы реализовать,
10

См., подробнее: Промыслов Н.В. Война против пространства и климата: французские
воспоминания о кампании 1812 г. // Французский ежегодник 2012: 200 лет Отечественной
войны 1812 года. М., 2012.
11
Sokolov O. L’armee de Napoléon. Saint-Germain-en-Laye, 2003; Idem. Austerlitz: Napoléon.
l’Europe et La Russie. Saint-Germainen-Laye, 2006; Idem. Le combat de deux empires: la Russie
d’Alexandre Ier contre la France de Napoléon, 1805–1812. P., 2012.

О «глобализации» в историографии войны 1812 года

67

как ему казалось, самый выигрышный вариант – постараться сделать так,
чтобы русская армия не перешла в наступление, но разгромить ее в генеральном сражении сразу вблизи от границы.
…План Наполеона не был авантюристическим, он исходил из тех
реалий, известных французскому императору и его генералам, которые
также в то время считали, что никаких особых трудностей его реализация
не вызовет»12.

Иными словами, если верить Олегу Валерьевичу, задумано всё было
блестяще, но «бестолковые» русские испортили великолепный план тем,
что уклонились от сражения с превосходящими силами неприятеля и
предприняли стратегическое отступление вглубь страны. Великая армия
последовала за ними и провалилась в Россию, как в «волчью яму».
Однако я не собираюсь здесь полемизировать с глубоко уважаемым
мною коллегой, а процитировал его только для того, чтобы сравнить
предложенную им новейшую вариацию «наполеоновской легенды» с
тем, как оценивает «толковую» подготовку Наполеоном «русской кампании» М.-П. Рей.
В книге французской исследовательницы, как и во многих других работах о войне 1812 года, можно найти развернутое описание численности
и мест дислокации частей и соединений противостоявших друг другу армий. Такая информация, конечно, необходима и содержится практически
во всех книгах на данную тему, ибо без нее читателю трудно разобраться
в последующем развитии событий. Впрочем, отдав должное этой «обязательной программе», автор монографии подробно останавливается на
сюжете гораздо более для нее интересном – на анализе материальной
готовности войск обеих сторон к предстоявшей кампании, сравнении их
снаряжения, снабжения и логистики, то есть исследует те самые факторы, которые определяют качество повседневной жизни человека на
войне, а в конечном счете и боеспособность армий.
Не стану пересказывать проведенный автором сравнительный анализ
экипировки солдат обеих армий. Для примера приведу лишь то, что говорится о таком весьма важном элементе обмундирования, как обувь.
Французский пехотинец носил башмаки из вывернутой наизнанку коровьей кожи, которые делались одинаковыми для обеих ног и не очень
плотно облегали ступню в тонком чулке, поскольку имели всего три размера (20–23, 23–27 и более 27 см). Естественно, при продолжительных
переходах такая хлябающая обувь создавала определенные сложности.
12

Соколов О.В. Битва двух империй. 1805–1812. М., 2012. С. 717–719.

68

А.В. Чудинов

К тому же она была совсем не приспособлена для зимних холодов. Русский же пехотинец обувался в подогнанные по ноге кожаные сапоги, под
которыми носил плотные чулки, дополнявшиеся при необходимости полотняными или суконными портянками. Естественно, экипировка второго лучше защищала ноги в ненастье и тем более в холода. Аналогичное
преимущество, считает французская исследовательница, русские имели
и в других аспектах обмундирования, тем более что, рассчитывая быстро
завершить кампанию, Наполеон не озаботился снабдить свою армию теплой формой (с. 69–71).
Русская армия обладала также превосходством в организации снабжения войск продовольствием, поскольку, действуя на своей территории, могла использовать ресурсы всей страны. Французские же солдаты
имели с собой провианта лишь на 25 дней автономных действий, а затем
могли рассчитывать лишь на подвоз его из воинских магазинов, которые
еще только предстояло создать на оккупированной территории (с. 70).
Кроме того, отмечает М.-П. Рей, русская армия имела более высокую
мобильность, чем французская, отягощенная многочисленными обозами.
Только для обслуживания нужд императора было задействовано 600 человек, 52 повозки и 630 лошадей и мулов, которые везли 3 464 бутылки
вина и других алкогольных напитков, 155 кг швейцарского сыра «грюйер», 9 больших мешков кофе, 230 л уксуса, 36 кг шоколада, 227 кг сала и
50 кг горчицы. Если учесть, что, подражая своему главнокомандующему,
французские маршалы, генералы и офицеры также взяли с собой многочисленные повозки, для транспортировки которых требовались тысячи
лошадей, то не приходится удивляться, что это создавало серьезные проблемы для логистики Великой армии (с. 72).
«Напротив, русским офицерам, согласно указу Александра I, разрешалось иметь лишь строго ограниченное число повозок: 4 для командующего армией, какими были Кутузов, Барклай и Багратион, 3 – для генераланшефа, 2 – для генерал-лейтенанта и 1 – для шефа полка. Нижестоящим
офицерам, сколько бы имущества у них ни было, запрещалось иметь
повозки: кавалеристам приходилось довольствоваться седельной сумой,
пехотинцам – ранцем. Проигрывая в комфорте, русская армия выиграла в
мобильности и маневренности» (с. 72–73).

Для транспортировки припасов, а также для кавалерии и артиллерии
решающее значение имело качество и количество конского состава. При
переходе через Неман Великая армия имела 160 тыс. лошадей, мулов и

О «глобализации» в историографии войны 1812 года

69

ослов. Всю эту массу животных надо было регулярно кормить, для чего
ежедневно требовалось 900 т овса. Поскольку регулярную доставку его
в войска интендантская служба во время быстрого наступления организовать не смогла, лошадям приходилось довольствоваться подножным
кормом и соломой. Этого им при высоких физических нагрузках было
недостаточно, и, как неоднократно отмечается в книге, с самого начала
похода Великая армия теряла конский состав в массовом порядке. С наступлением зимы ситуация усугубилась еще и тем, что французская армия не
имела с собой подков, предназначенных для этого времени года, из-за чего
гололедица окончательно добила французскую кавалерию (с. 73).
Таким образом, М.-П. Рей показывает, что предпосылки для последующей трагедии были заложены еще при подготовке «русской кампании». Стратегический план Наполеона мог сработать только при одном
условии – если бы противник стал покорно дожидаться в приграничье,
пока его раздавит Великая армия, имевшая над ним подавляющий численный перевес. При перенесении же театра военных действий вглубь
России и затяжке кампании до холодов французы и их союзники неизбежно должны были столкнуться с серьезными перебоями в снабжении
и большим количеством небоевых потерь.
Имел ли Наполеон основания надеяться на то, что русские окажут
ему такую «любезность», дав безнадежное для себя сражение у границы и позволив ему завершить войну быстрой победой? Наверное, имел.
Однако поступали к нему сигналы и о том, что неприятель может избрать другой вариант действий. На прощальной аудиенции, которую
Александр I в мае 1811 г. дал отъезжавшему на родину французскому
послу А.О.Л. Коленкуру, царь так оценил возможное развитие событий в
случае военного конфликта между Россией и Францией:
«Если император Наполеон начнет со мной войну, то, возможно и даже скорей всего, он разобьет нас, ежели мы примем сражение. Но это не принесет
ему мира. Испанцы часто терпели поражения, но не были ни побеждены,
ни покорены. И это при том, что они не столь далеко, как мы, находятся от
Парижа. И у них нет ни нашего климата, ни наших ресурсов.
<…> Французы храбры, но продолжительные лишения и плохой климат их утомляют и обескураживают. Наш климат, наша зима будут вести
войну за нас» (с. 42).

Генерал-адъютант Наполеона граф Л.М.Ж.А. Нарбонн, побывавший
весной 1812 г. в русской штаб-квартире под Вильно, также сообщил о

70

А.В. Чудинов

том, что царь вынашивает идею вести затяжную войну, уклоняясь от генерального сражения:
«…Он [Нарбонн] не обнаружил у русских ни подавленности, ни самоуверенности. Из всего сказанного ему их императором следует, что они
предпочитают войну позорному миру, что они будут воздерживаться от
сражения со столь мощным противником и, наконец, что они готовы на
любые жертвы, дабы затянуть войну и победить Наполеона» (с. 52).

О.В. Соколов, правда, высказывает вполне резонное соображение,
что это Сегюр, из чьих мемуаров мы знаем о процитированных выше
словах Нарбонна, придал им уже задним числом столь четкую форму
предсказания будущих событий. Однако мнение, высказанное Нарбонном в письме маршалу Даву по горячим следам своей поездки в Вильну,
о том, что царь «напускает на себя вид», будто готов «сражаться, если
придется, хоть в Татарии»13, все же свидетельствует, что Александр I
действительно не делал секрета из своего намерения при необходимости
использовать против неприятеля фактор бескрайних российских просторов. Да и зачем делать секрет из того, что само бросается в глаза при
взгляде на географическую карту России?
В общем, слово было сказано, но не услышано. Император французов знал, что царь далеко не чужд идее ведения против него «скифской
войны», и тем не менее привел в действие план, рассчитанный исключительно на быструю победу. Он, как показывает М.-П. Рей, вступил в
кампанию, обещавшую быть самой трудной в его жизни, не подготовив
в достаточной степени к ней свои войска в материальном отношении.
Его план нес в себе изрядный заряд авантюризма, за который сотни тысяч солдат и офицеров Великой армии в дальнейшем заплатили своими
жизнями.
Продемонстрировав таким образом в первых главах книги, что
уже сам по себе план Наполеона и выполненная в соответствии с ним
материальная подготовка Великой армии к предстоявшей кампании
таили в себе потенциальную возможность будущей трагедии, автор
далее раскрывает, как по ходу событий эта трагедия из вероятной превращалась в реальную. Рассказ о военных действиях служит французской исследовательнице своего рода рамкой для постепенно разворачивающейся перед взором читателя величественной и впечатляюще
мрачной картины.
13

Подробнее см.: Соколов О.В. Указ. соч. Гл. 12.

О «глобализации» в историографии войны 1812 года

71

Стремительно переправившись через Неман, Великая армия не встретила неприятеля, организованно отступившего вглубь страны. Единственным, но весьма серьезным ее противником в первые недели войны
стали крайности континентального климата. Лето выдалось беспрецедентно жарким, и уже к моменту вступления наполеоновских войск на
территорию Российской империи число заболевших в их рядах достигло
60 тыс. чел. (с. 85). Частые грозы, нередко сопровождавшиеся градом, не
только не облегчали, но, напротив, усугубляли ситуацию: только одна из
них, случившаяся в ночь на 27 июня (н. ст.), стоила частям И. Мюрата
гибели 8 тыс. лошадей (с. 111).
С началом ускоренных маршей в попытке настичь ускользающего неприятеля началась неразбериха со снабжением. И если солдаты в первое
время еще могли продержаться за счет имевшихся у них запасов (каждый нес с собой 10 кг муки, риса и сухарей (с. 70), то лошадей приходилось кормить недозрелым хлебом с полей, из-за чего начался массовый
падеж конского состава (с. 86–87). В поисках пропитания солдаты грабили местных жителей даже на территории Литвы, население которой
Наполеон рассматривал как потенциальных союзников. В первые недели
кампании число мародеров, покинувших свои части, доходило в Великой армии до 30 тыс. (с. 111), к моменту ее вступления в Витебск – до
50 тыс. (с. 123).
Избранная русскими стратегия – заставить воевать за себя климат и
пространства – на удивление быстро доказала свою эффективность: уже
к Витебску из 423 тыс. военнослужащих Великой армии, перешедших
через Неман, в строю осталось лишь 235 тыс. Причем боевые потери
составляли меньшую часть выбывших – 15 тыс. раненых (число убитых,
вероятно, было, как обычно, поменьше, но сопоставимо с числом раненых), остальные же солдаты выбыли из строя, не выдержав изнурительных маршей по жаре, из-за постоянного недоедания и дизентерии, либо
прибились к шайкам мародеров.
Не менее, а может и более тяжкие последствия имела гибель к этому моменту уже половины конского состава Великой армии, что еще
больше осложняло ситуацию со снабжением войск (с. 123–124). Еще до
сражения при Бородино наполеоновские солдаты начали есть конину
из-за невозможности добыть себе другой провиант (с. 143). Сокращение
числа лошадей вело к ослаблению французской кавалерии, которая уже
не могла эффективно прикрывать фуражиров от нападений казаков, что
еще больше затрудняло снабжение Великой армии (с. 144–145). В этом
заколдованном круге одна беда влекла за собой другую.

72

А.В. Чудинов

По мере активизации боевых действий армия Наполеона несла все
более тяжелые потери убитыми и ранеными, причем последние из-за
слабой организации военно-медицинской службы в большинстве своем
тоже попадали в безвозвратные потери, поскольку при невозможности
оказать им необходимую медицинскую помощь, на что жаловались сами
французские врачи, ампутация конечности нередко оказывалась единственным средством спасти раненому жизнь (с. 136). Так, за сутки после
Бородинского сражения один только Ларрей, главный хирург Великой
армии, произвел около 200 ампутаций, то есть примерно по одной в каждые семь минут (с. 163).
Необходимость выделять все больше войск для прикрытия непрестанно удлинявшейся линии коммуникаций также сокращала численность Великой армии. В Смоленске она насчитывала 160 тыс. чел., под
Бородино – 140 тыс. (с. 152). Когда Наполеон покинул Москву, его армия
уже уступала русским войскам по численности: 110 тыс. против 130 тыс.
(с. 196).
Промахи Наполеона в подготовке кампании стали еще более очевидны в период его отступления из Москвы, особенно после того, как
в начале ноября ударил мороз. Не имея теплой формы, облаченные
во что попало, толпы солдат и офицеров в беспорядке брели на запад
по запруженным повозками дорогам, заснеженные обочины которых
были усеяны трупами павших лошадей. Не буду пересказывать приведенные в книге М.-П. Рей многочисленные свидетельства очевидцев катастрофического отступления французов от Москвы к западной границе России – их слишком много. Процитирую лишь одно из
них, фактически резюмирующее и подтверждающее все то, что ранее
здесь было сказано о качестве подготовки Великой армии к «русской
кампании»:
«Мало-по-малу дорога, запруженная лошадьми и повозками, становилась все более труднопроходимой и скользкой, как при гололедице. На
этой широте дела обстоят подобным образом на протяжении почти пяти
месяцев. Русские всегда готовы к такой перемене. Лошадей у них заранее
перековывают по-зимнему. Повозки ставятся на полозья, также как и орудия артиллерийского парка. У казаков также имеются легкие пушки на
лафетах с полозьями. Во французской армии, напротив, ничего не было
подготовлено заранее. Лошади, не имея зимних подков, скользили при
малейшем движении, изнуряли себя в бесплодных усилиях и падали на
каждом шагу. Большая часть того, что еще оставалось от кавалерии, ока-

О «глобализации» в историографии войны 1812 года

73

залась немедленно потеряна. Пришлось также бросить много артиллерии
и обозов» (с. 233–234).

Я столь подробно остановился на освещении в монографии М.-П. Рей
роли географического фактора вовсе не потому, что автор считает «генерала Зиму» главным творцом победы России в войне 1812 г. Отнюдь.
Читатель найдет в книге и описания сражений, в которых обе стороны
проявляли незаурядную доблесть, и рассказ о титанических усилиях
правительства Александра I по мобилизации ресурсов страны для будущей победы, в частности – по завоеванию поддержки российского
общественного мнения, и анализ дипломатического контекста противоборства двух империй.
При этом в отличие от традиционной для национальных историографий трактовки военных действий с позиции «своих», автор книги и не
«за французов», и не «за русских». М.-П. Рей предлагает многогранную
и равноудаленную от всех сторон интерпретацию той войны как чудовищной трагедии участвовавших в ней народов, в чем, я считаю, и состоит одна из характерных черт формирующейся сегодня общемировой
историографии этого события.
И все же я не случайно акцентировал внимание на географическом
аспекте той кампании, столь подробно проанализированном в монографии М.-П. Рей. Роль, отведенная ему в стратегических замыслах противоборствующих сторон, позволяет нам оценить подобные замыслы и
сравнить их качество. Нет ничего зазорного в признании того, что победу русским помог одержать «генерал Зима». Его приход «на помощь»
русской армии сознательно принимался в расчет Александром I и Барклаем при выборе наиболее оптимальной стратегии ведения войны против лучшего полководца того времени, имевшего в своем распоряжении
ресурсы практически всей Европы. Важно было только продержаться до
подхода этого «подкрепления», в чем и должны были помочь бескрайние
просторы России. Способность нивелировать подавляющее численное
превосходство противника умелым использованием ландшафта и природных факторов во все времена свидетельствовала о мудрости полководцев. И хотя подобный замысел не был облечен в чеканную форму
военного плана, а конкретные способы его осуществления во многом
определялись сиюминутной ситуацией, в конечном счете он оказался
наиболее оптимальным и увенчался блестящим успехом.
Напротив, император французов, составляя стратегический план кампании против России, похоже, не придал должного значения географи-

74

А.В. Чудинов

ческому фактору, «забыв» о том, что ее пространства дают возможность
более слабому противнику достаточно долго уклоняться от опасного для
него генерального сражения, об относительно низкой плотности ее населения, затрудняющей снабжение большой армии за счет местных ресурсов, и, наконец, о том, что зимы в России нередко ранние и почти всегда
морозные. Подобное планирование «русской кампании» обернулось для
французского императора «русской рулеткой».
В заключение вернемся к тому, с чего начали – к теме «глобализации»
историографии войны 1812 г. Уверен, что развитие и упрочение этой недавно наметившейся тенденции сулит крах многим легендам, созданным
в свое время национальными историографиями. И весьма символично,
что одной из первых такую судьбу испытала «наполеоновская легенда»,
рассыпающаяся, как мне кажется, под пером Мари-Пьер Рей, словно карточный домик.

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ
ПРОТИВ НАПОЛЕОНА
Г. Страубе*
ПРИБАЛТИЙСКИЕ ПРОСВЕТИТЕЛИ
И НАПОЛЕОН БОНАПАРТ
Приход Наполеона Бонапарта к власти и его дальнейшая политика,
особенно крупномасштабные войны с завоеванием все новых территорий,
вызвали неоднозначную реакцию во всей Европе. В первые годы его правления многие надеялись на изменение условий жизни к лучшему. Но с течением времени их реакция менялась – и чем дальше продвигались войска
Наполеона на восток, тем негативнее становилось отношение к французскому императору: армия недовольных им и его действиями росла.
В прибалтийской историографии события Французской революции и
походы Наполеона оцениваются по-разному: 1789 год рассматривается
скорее в положительном ключе, тогда как Наполеоновские войны воспринимаются скорее негативно1. Однако очевидцы тех событий нередко
имели противоположное мнение. Их позицию можно проследить по трудам просветителей из Прибалтийских губерний – в основном Лифляндии и Курляндии.
Возможно, самым активным критиком Наполеона Бонапарта и его политики в конце XVIII и в начале XIX столетия можно назвать Гарлиба Хельвига Меркеля (Garlieb Helwig Merkel), автора книги «Латыши, особенно в
Лифляндии, в конце философского века»2, где он в 1796 г. подверг острой
критике аграрную политику немецких дворян, призывая отменить крепостное право и предоставить латышам и эстонцам возможность получить образование, чтобы легче интегрироваться в общество свободных людей.
Г. Меркель родился 1 ноября 1769 г. в семье пастора Ледургского прихода Даниела Меркеля. Он был шестым ребенком в семье. Отец Гарлиба
был рижанином, родился в 1712 г., а дед был рижским ремесленником.
* Гвидо Страубе, доктор истории, профессор Латвийского университета.
1
Švābe A. Latvijas vēsture. 1800–1914. – Rīga, 1991 – 92.lpp. u.t.; Latvijas PSR vēsture. Atb.
red. A. Drīzulis – Rīga 1986 – 115., 120., 123 .lpp. u.t.
2
Merķelis G. Latvieši, sevišķi Vidzemē, filozofiskā gadsimteņa beigās. Rīga, 1999.

76

Г. Страубе

Зато мать происходила из семьи известных рижских представителей городского магистрата Брокгаузов. Один из них, будучи бургомистром Риги, сразу после ее взятия Петром I вступил в конфликт с русским царем
и не хотел давать согласие на размещение армии в домах рижан, потому
что те издавна пользовались привилегией свободы от постойной повинности. Царь все-таки заставил город отказаться от этой привилегии и
командировал в магистрат своего представителя, без согласия которого
в дальнейшем город не имел права принимать какие-либо серезные решения, особенно если они затрагивали интересы России.
Даниел Меркель получил образование за границей, где, как утверждают, стал убежденным сторонником идей Просвещения. Его любимыми авторами были Вольтер и П. Бейль. В 1741 г. он получил приход и
служил пастором до 1770 г., когда Консистория Лифляндской Евангелической лютеранской церкви фактически заставила его покинуть приход
под предлогом того, что проповедник уже слишком стар и болеет, к тому же плохо слышит. Но архивные документы показывают, что главной
причиной отставки стал непокладистый и замкнутый характер пастора,
который с годами все чаще выражался в грубости и даже в рукоприкладстве, что, в свою очередь, стало поводом для нескольких жалоб со стороны крестьян и ускорило решение Консистории.
Оставшись без работы, отец Г. Меркеля вынужден был в последующие
годы, вплоть до своей смерти в декабре 1782 г., скитаться с семьей и искать приюта у разных людей. Так, сразу после отставки семья жила в Вецпиебалге у пастора Линде, который когда-то работал у Даниела Меркеля
помощником (адъюнктом). Незадолго до смерти Д. Меркель предпринял
попытку стать помещиком и взял в аренду мызу, но реализовать свои планы не успел.
Начальное образование Гарлиб Меркель получил дома, а в 1776 г.
был направлен в Ригу, где посещал городские учебные заведения, предназначенные для простого люда. Позже он их назовет «адом для детей».
Потом его приняли в престижную Домскую школу Риги, но смерть отца и острая нехватка денег заставили прекратить учебу. Библиотека, доставшаяся ему от отца, стала единственным источником знаний. К сожалению, нужда заставила продать большую ее часть. Это, впрочем, дало
возможность возобновить учебу в Домской школе, но в 17 лет Гарлиб
Меркель все равно был вынужден прекратить занятия и искать работу.
Постепенно знания и талант дали возможность ему получить хорошую
должность и заняться литературным трудом. Еще до 1795 г. им была написана работа «Латыши», и надо было найти деньги для ее издания. Осенью

Прибалтийские просветители и Наполеон Бонапарт

77

1796 г. книгу напечатали в Лейпциге, но на первом издании по желанию
книгоиздателя был указан другой год – 1797-й. Знаменательно, что в первом
издании было помещено и стихотворение Иоганна Готфрида Зойме (Johann
Gottfried Seume) (1763–1810) – известного немецкого просветителя, который какое-то время работал у знатных прибалтийских помещиков Игелштремов. Из-за резких выпадов против тирании власть имущих эти стихи из
последующих изданий исчезли. Там, в частности, были такие строки:
Когда бандиты с ножами убивают,
Их черепа белеют на тележке палача;
Когда нацию орды истребляют,
Это называется геройством3.

После издания «Латышей» карьера Меркеля пошла в гору, и он много
времени провел в Германии, где занимался публицистикой и литературной критикой. В Берлине он 8 марта 1799 г. был принят в массонскую
ложу «Маленький мир», о чем свидетельствует выданный ему диплом
под номером 3414.
С 1799 по 1806 г. Г. Меркель в основном жил в Берлине. В 1801 г.
он получил в университете Франкфурта-на-Одере докторскую степень.
Среди литературных критиков он занял видное место, но полному успеху мешали его консервативные взгляды и критическое отношение к творчеству Вольфганга Гете, что в Германии воспринималось негативно.
В 1816 г. Меркель смог вернуться в Берлин, для освобождения которого и он внес свой посильный вклад. Но успех более не сопутствовал
ему, и уже через год он принял решение возвратиться в Ригу.
В 1820 г. Меркель написал книгу «Свободные латыши и эстонцы»,
которая, по сути, стала хвалой Александру I. Это принесло автору пожизненную пенсию в 300 серебряных рублей. Остаток жизни он провел
в своем поместье Депкинсхоф в Катлакалнсе под Ригой. Умер Г. Меркель
9 мая 1850 г. и был похоронен на приходском кладбище, где к его столетию Рижское Латышское общество поставило памятник.
Историю формирования антинаполеоновских настроений Г. Меркеля, а также его борьбы против французского императора, можно разделить на три этапа. Первый связан с его пребыванием в Германии с 1796
по 1806 г. Второй пришелся на 1806–1812 гг., когда антинаполеоновские взгляды Меркеля были особенно сильны. Третий относится к 1816–
1817 гг., когда Меркель посетил Германию после разгрома Наполеона.
3
4

Перевод автора. – С.Г.
Латвийский государственный исторический архив. Ф. 4038. Оп. 2. Д. 1394. Л. 5.

78

Г. Страубе

Поначалу отношение Г. Меркеля к Наполеону Бонапарту было скорее
положительным: он высоко ценил его острый ум и талант полководца,
который приносил корсиканцу одну блестящую победу за другой. Но в
тот момент, когда победы Наполеона стали оборачиваться для остальных
европейских государств потерей свободы, Меркель поднялся на борьбу с
ним: «Он [Наполеон] погибнет из-за того, что потерял способность отвечать нуждам нации; он должен был быть орудием нации, но он это [свой
талант] превратил в орудие своих планов»5.
В 1796–1806 гг. главный объект критики в публикациях Меркеля – немецкая раздробленность и недальновидная и эгоистическая
политика городов Севера Германии – Гамбурга, Любека, Бремена.
Эти старые ганзейские города не заботились о единстве Германии и о
собственном будущем, а как торговцы стремились только к прибыли,
продавая Наполеону боеприпасы и другие товары, необходимые для
ведения войны. Они наивно надеялись, что война обойдет их стороной. В своих путевых дневниках Меркель писал: «Они настолько отделяли себя от судеб Германии, что французы рассказывали, как получили от Гамбурга и Бремена амуницию и боеприпасы – для войны
против самих немцев»6.
Осенью 1806 г. положение в Германии резко ухудшилось. Г. Меркель
в октябре находился в Берлине, к которому приближалась армия Наполеона, поэтому для него самого ситуация оказалась критической, даже
опасной: ведь он был автором антинаполеоновских и антифранцузских
публикаций. Из-за своих статей Гарлиб Меркель уже летом получал анонимные угрозы. Во французской прессе также была развернута кампания против самого Меркеля и других антифранцузских публицистов.
Всех, в том числе и Меркеля, взволновал и напугал случай с Иоганном
Филиппом Пальмом (Johann Philipp Palm) – нюрнбергским публицистом,
автором сочинения «Германия в своем глубочайшем унижении». По приказу Бонапарта он был арестован и расстрелян. Этот пример ясно доказывал, что Меркель, особенно как подданный Российской империи, не
мог надеяться на защиту Пруссии. В лучшем случае, как он сам писал,
его ждало долгое тюремное заключение7. Поэтому он решил бежать из
Берлина и вернуться в Лифляндию.
Примечательно, что этот побег фактически был осуществлен благодаря тому, что казну Пруссии для безопасности переправляли кораблем
5
6
7

Там же. Л. 20.
Merķelis G. Kultūrvēsturiski raksti. Rīga, 1992. lpp. 35.
Ibid. lpp. 75.

Прибалтийские просветители и Наполеон Бонапарт

79

в Лифляндию. Меркелю посчастливилось попасть на этот корабль, который довез его до самой Риги.
В 1807 г. Г. Меркель начал издавать журнал Zuschauer («Зритель»), который тоже не отличался дружественным отношением к
Франции и Бонапарту. В 1812 г. даже ходили слухи, будто антинаполеоновская публицистика Меркеля разозлила императора до такой
степени, что он поставил перед своими подчиненными задачу при
взятии Риги арестовать Меркеля и отдать под суд. Возможно именно поэтому, помня о печальной судьбе Пальма, Меркель с приближением французов к Риге уехал вглубь страны – в Дерпт (Тарту),
где опубликовал очередную статью антинаполеоновского характера:
«Ein Bewohner Moskwa’s an seine Landsleute» («Житель Москвы к
своим согражданам»).
Гарлиб Меркель сыграл в 1812 г. определенную роль в расколе Великой армии. Он вел активную агитацию среди военнослужащих прусских
частей, входивших в состав корпуса маршала Э.Ж. Макдональда и располагавшихся во второй половине 1812 г. в Курляндии. Результатом этой
деятельности стал выход прусских отрядов из состава армии Наполеона и подписание их командиром Йорком Таурогенской конвенции. Позже генерал-губернатор маркиз Филиппо Паулуччи оценил эффективность
антинаполеоновской пропаганды Меркеля как пользу от войска в 20 тыс.
человек8.
Во время второго путешествия в Германию Меркель в своих записках также резко критиковал Наполеона и его порядки. Весной 1817 г. он
был чрезвычайно возмущен новыми правилами – необходимостью платить за визу, а также введением различных пошлин. Меркель называл
это «французскими привычками», которые имеют тенденцию распространяться, поскольку путем введения новых налогов и пошлин можно
быстро пополнить казну.
В своем 16-м письме от 26 мая из Любека Меркель дал интересную
оценку наполеоновской политике военных призывов. Он называл Бонапарта непоследовательным9 и считал, что призыв немцев во французскую армию был выгоден самим жителям германских государств. Меркель подчеркивал, что не следовало давать оружие в руки порабощенным
народам, ибо их патриотизм и стремление к свободе рано или поздно побудят обратить его против самих угнетателей.
8
Подробнее см.: Черпинска А. Образ врага в публицистике Гарлиба Меркеля периода
войны 1812 г. // ФЕ 2012.
9
Merķelis G. Kultūrvēsturiski raksti. lpp. 160.

80

Г. Страубе

Там же он с симпатией писал о том, как город восстанавливается и
«ликвидирует все следы пережитого рабства»10. И хотя горожане часто с
печалью вспоминают военные годы, они вынесли из этих событий и позитивные уроки: «Трудно более получаса разговаривать с жителем Любека, чтобы он с тяжелым вздохом не вспомнил несчастные времена, которые Любек пережил как французский город во время последней войны, когда французы их опять оккупировали. Но все-таки кажется, что эти
испытания повысили сознательность и сплоченность горожан»11.
Итоговую оценку Бонапарта Гарлиб Меркель дает в одном из своих
послевоенных сочинений, где пишет:
«В отношении к этому человеку более чем в отношении к миллионам
других нужно отделять его реальные поступки от целей и средств, которые он использовал для достижения этих целей. В 100 случаях из 100 он
делал то, что требовал голос разума, но в большинстве случаев без особого успеха и без надежды. И вся его безжалостность раскрывалась в том
случае, когда то, что должно было быть целью, становилось лишь средством реализации корыстных планов владыки.
Перемены, которые он произвел в Германии, должны были сотворить
только пригодный инструмент для его дальнейших завоеваний... В своем
помешательстве, которое можно объяснить только его глубоким презрением к человечеству, он, силой введя военную обязанность, внушил немцам уже почти потухшую уверенность, что каждый здоровый мужчина
может защищаться»12.

Меркель резко критиковал Наполеона и спустя пять лет после событий 1812 г. Он вспоминал, что корсиканец, захватив Любек, прибрал к
своим рукам все его средства, включая имущество сиротских и благотворительных заведений. Это было оценено как посягательство на святыни города13.
Схожие взгляды встречаем и у Элизы фон дер Рекке (Elisabeth Charlotte Constanza von der Recke), которая, как и Меркель, была видным
деятелем прибалтийского Просвещения. Она родилась 20 мая 1754 г.
в семье Медемов, знатных и влиятельных помещиков Курляндского
герцогства, в фамильной усадьбе Шёнберг (ныне Скайсткалне). Рано
10
11
12
13

Ibid. lpp. 158.
Ibid.
Ibid. lpp. 165–166.
Ibid. lpp. 158.

Прибалтийские просветители и Наполеон Бонапарт

81

потеряв мать, Элиза воспитывалась у бабушки Констанции фон Корф,
которая, несмотря на свое знатное происхождение, была человеком
старомодным и грубоватым. Ее понимание роли женщины в семье было примитивным – никакого образования, полное повиновение мужу,
который обязательно должен быть богатым, пусть даже старым или
некрасивым. Бабушка за малейшее нарушение ее правил прибегала к
телесным наказаниям и заключению в холодный тамбур. Прогулки на
свежем воздухе были запрещены, от солнца надо было прятаться – ведь
загар не к лицу помещице14.
Только после новой свадьбы отца и благодаря доброте и разуму мачехи жизнь Элизы изменилась. Она начала учиться, а благодаря здоровому
образу жизни и свежему воздуху здоровье ее восстановилось. Тем не менее, под нажимом родственников, особенно старой фон Корф, в 1771 г.
семнадцатилетняя Элиза была выдана замуж за богатого барона Георга
фон дер Рекке из Нойенбурга (ныне Яунпилс). Это был малообразованный и жестокий человек, который, как и старуха Корф, считал, что образование делает женщину похожей на клоуна. Это быстро внесло раздор
в семейную жизнь, а после скоропостижной смерти дочки Элиза и вовсе
покинула мужа и стала жить одна. Она много путешествовала, общалась
с просветителями, занялась литературой – стала писать стихи и путевые
заметки. Важную роль сыграл тот факт, что в 1779 г. сестра Элизы – Доротея Анна фон Медем – стала женой последнего герцога Курляндии
Петра Бирона. Это открыло Элизе двери многих замков и салонов. Она
гостила у польского короля Станислава Понятовского в Варшаве и прусского короля Фридриха Великого в Берлине.
Рекке завязала отношения и с российской императрицей Екатериной II, которая, заботясь о финансовой независимости Элизы от сестры,
подарила ей имение Пфалцграф, или Глуда, находящееся недалеко от
Митавы (ныне – Елгава).
Жизнь Элизы Рекке окончилась 13 апреля 1833 г.; ее похоронили в
Дрездене. Она была одной из немногих женщин – деятелей европейского Просвещения15. К тому же благодаря своим способностям она заняла
заметное место в немецкой литературе.
В дневниковой записи, датированной 1789 г., Элиза фон дер Рекке в
Верлице писала о своих чувствах. В ночь на 31 декабря она раздумывала
о проблемах, которые все больше и больше создавали затруднения для
герцогства Курляндского и Земгальского. Она чувствовала приближаю14
15

Recke E v.d. Tagebücher und Selbstzeugnisse. Leipzig, 1984.
Gerlach K. Zeitschrift für Geschichtswissenschaft. Berlin, 33, no 4, 1985. S. 374.

82

Г. Страубе

щую опасность и сравнивала ситуацию с той, что имела тогда место во
Франции: «Париж дал монархам и народам устрашающе поучительный
пример! Какие чудовищные события начинаются теперь в Париже! Тягостные чувства и тревожные ожидания угнетают меня! Ни к чему хорошему не приведет этот пьяный воздух свободы!»16
Уже много лет спустя, 27 июня 1823 г., просматривая свой дневник
и делая в некоторых местах примечания к нему, именно к этой записи
1789 г. Рекке добавила развернутый комментарий, который теперь был
подкреплен опытом прошедших лет: «То, что я писала 31 декабря 1789
г., воплотилось в кошмарном виде. Освобождение мира от Наполеона,
от его неограниченного стремления к власти стоило людям огромных
жертв. Смелость народа разгромила тирана (курсив мой. – Г.С.)! К сожалению, народы не обрели своего счастья на руинах империи Наполеона.
Новое угнетение – вот награда за те благородные усилия, за те жертвы,
которые народы принесли, освобождая своих правителей от наполеоновского господства. Свобода слова ограничена, налоги повышены...»17
19 июня 1790 г., будучи в Померанцбауме, Э. фон дер Рекке в дневнике описывала встречи и разговоры, свидетельницей которых ей довелось быть. Она высказывала подозрение, что падению прежней власти
во Франции способствовали тайные общества и что нечто похожее может случиться с Пруссией. Она писала: «Те, кто желают поработить народ, затемняя его разум, находят слабых людей со склонностью к фантазиям, чтобы потом их использовать в своих целях»18.
Тут надо вспомнить, что в 1779 г. в Митаве продолжительное время
гостил Калиостро и даже проживал в доме у отца Элизы – графа Медема. Она очень сблизилась с известным аферистом и даже поначалу в него
влюбилась. Только после разоблачения итальянца ее мнение резко изменилось, и она даже написала маленькую статью, в которой всему миру
показала Калиостро как мошенника19. Причина «провала» Калиостро в
глазах Рекке была забавной: родственник, маленький мальчик, нечаянно
похвастался, как великий Калиостро инструктировал его перед спиритическим сеансом. Доверие к чудным способностям Калиостро пошатнулось20. В итоге его план направиться с рекомендательным письмом от
Элизы в Петербург, где он надеялся встретиться с Екатериной II, прова16

Recke E. Kādas Kurzemes muižnieces atmiņas. Aizpute, 2004. lpp. 171–172.
Ibid. lpp. 172.
18
Ibid. lpp. 185.
19
Recke E. Nachricht von des berüchtigten Cagliostro Аufenthalt in Mitau im Jahre
1779. Mitau, 1787.
20
Recke E. Kādas Kurzemes muižnieces atmiņas. lpp. 271–272.
17

Прибалтийские просветители и Наполеон Бонапарт

83

лился, и он возвратился в Европу, а после опубликования статьи Рекке
популярность Калиостро пошла на убыль.
Обобщая взгляды на Францию и Наполеона Бонапарта двух известнейших прибалтийских просветителей, одна из которых редкая в этой
среде представительница слабого пола, мы видим, что их объединяет
консерватизм и непризнание нового, а также критика антигуманной политики Наполеона Бонапарта, которая повлекла за собой огромные человеческие жертвы. И наконец еще одна общая особенность – разочарование от того, что после победы над Наполеоном в жизни Европы не
произошло перемен к лучшему, а напротив, положение простых людей
лишь ухудшилось. А то новое, что принес Наполеон для большей части
Европы, ни Меркель, ни Рекке признать не пожелали.

Д.А. Малышев*
КРЫМ НАКАНУНЕ И ВО ВРЕМЯ
ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ 1812 ГОДА
В Новое время так называемый «Восточный вопрос» на протяжении
не одного столетия оказывал прямое или косвенное, но всегда значительное влияние на систему международных отношений Европы в целом.
Отечественная война 1812 года также оказалась связана с ним.
С 1806 г. Россия в очередной раз воевала с Османской империей.
К 1812 г. война еще не была закончена, и ее продолжение было весьма
выгодно наполеоновской Франции. Высказываясь на словах за скорейшее
примирение противников, на деле Наполеон прилагал все усилия, чтобы
оттянуть таковое насколько удастся. Ведя с русскими разговоры о возможном разделе владений султана, французская дипломатия преследовала
единственную цель – удержать Россию в орбите тильзитской политики1.
Поскольку к началу 1812 г. столкновение с Францией представлялось уже неизбежным, Россия стремилась как можно скорее заключить мирный договор с турками, для чего Петербург был готов пойти
на значительные уступки. Переговоры в Бухаресте проходили в сложных условиях. Французская дипломатия в Константинополе делала все
возможное, чтобы помешать заключению мира. Как известно, окончательный договор удалось подписать только за месяц до начала войны
с Францией. Узнав об этом внезапном замирении, Наполеон воскликнул в бешенстве, что не представлял доселе, какие болваны управляют
Турцией2.
Согласно договору, заключенному в Бухаресте 28 мая 1812 г., Россия
отказывалась от большинства территориальных претензий, довольствовавшись Бессарабией и установлением границы по реке Прут. Договор
обеспечил нейтралитет Османской империи в русско-французской войне
и позволил России сосредоточить все силы на отражении наполеоновской агрессии.
По случаю заключения мира по всей империи, в том числе и в Таврической губернии, прошли торжественные молебны. Причем «принести
* Малышев Дмитрий Аркадьевич, доцент кафедры истории Украины Таврического
национального университета им. В.И. Вернадского (Симферополь).
1
История внешней политики России. Первая половина XIX века (От войн России против
Наполеона до Парижского мира 1856 г.). М., 1999. С. 82.
2
История дипломатии. М., 2006. С. 416.

Крым накануне и во время Отечественной войны 1812 года

85

Господу благодарение» губернатор приказал и ногайским ордам, находившимся в ведении графа Я.Я. де Мезона3.
Крым как стратегический регион, находившийся с 1783 г. в составе
Российской империи и на который продолжала претендовать Османская
империя, не смирившаяся с его потерей, играл значительную роль в разрешении вышеозначенных проблем в силу того, что на его территории
компактно проживал мусульманский элемент – крымские татары, от позиции которых во многом зависело поведение как России, так и Турции.
Еще в 1806 г. в Таврической губернии учреждалась так называемая
милиция для сохранения внутреннего спокойствия края и охраны жителей «от таящихся неудаленно от берегов Черного моря турок и бдительного надзора, чтобы татары и ногайцы и присоединенные к ним
единоплеменные из их турецких областей переселенцы не предприняли
чего-либо вредного для пособия туркам, своим единоверцам». При этом
таврический губернатор утверждал: «известно, что турки, колеблемые
внушением от французского правительства, оказывают нам неприятельское расположение, могут делать покушения к нашим берегам и возбуждать своих единоверцев к мятежу, возмущать наше спокойствие»4. Именно поэтому в обязанность милиционеров входили разъезды по берегу
Черного моря и наблюдение, не подгоняют ли татары свои табуны к берегу, особенно в случае приближения турецкого флота. Частным начальником милиции был назначен начальник ногайцев полковник Тревогин,
который был обязан в отношении татар и ногайцев «пресекать всякие
затеи и тушить в начале маленькие искры мятежа, который от недосмотра мог бы обратиться в пламень»5. 3 августа 1807 г., после заключения
Тильзитского мира, по предписанию генерал-губернатора Ришелье, милиция была упразднена.
Мусульманское население Крыма прекрасно понимало недоверие со
стороны российского правительства, вместе с тем оно видело и слабость
Турции. Возможно, именно с этим связана позиция, которую заняли та3

Государственный архив при Совете министров в Автономной Республике Крым (далее –
ГААРК). Ф. 26. Оп. 1. Д. 757 «Об опубликовании о заключении с Оттоманскою Портою
мира». Л. 6, 11; Сергеев А. Ногайцы на Молочных водах (1790 – 1832). Исторический очерк
// Известия Таврической ученой архивной комиссии. Симферополь, 1912. № 48. С. 31. Граф
де Мезон, бывший французский эмигрант, поступил на русскую службу в 1802 г. В 1808 г.
по представлению герцога Ришелье был определен приставом ногайских орд и занимал
должность до 1822 г. Скончался в 1837 г.
4
Маркевич А. К столетию Отечественной войны. Таврическая губерния в связи с эпохой
1806 – 1814 годов. Исторический очерк // Известия Таврической ученой архивной комиссии. Симферополь, 1913. № 49. С. 5.
5
Там же. С. 6.

86

Д.А. Малышев

тарские дворяне в ходе войны. 20 декабря 1806 г., желая показать пример
усердия и верности российскому престолу, они предложили создать из
представителей своей нации конное войско. Было составлено прошение
на высочайшее имя. Таврический губернатор Д.Б. Мертваго отмечал в
письме к министру внутренних дел, что «татарские полки, которые составят от двух до трех тысяч человек под начальством мурз, весьма могут быть полезными в армии против французов». Губернатор также выделил 3 пункта, которые говорили о пользе образования данных полков:
1) татары получали возможность вновь приобрести доверие правительства, поколебленное слухами; 2) в случае начала одновременной войны
с Турцией в Крыму больше не было «воинственного элемента», который
можно было бы задействовать в военном столкновении; 3) татары, особенно знатные мурзы, были бы в армии в некотором роде аманатами (заложниками) верного поведения своих собратьев. Император Александр I
разрешил сформировать четыре конных крымско-татарских полка, причем офицерами в этих полках должны были быть русские (сказывался
фактор недоверия). Кроме того, скоро таврическому губернатору возразили, что если 2 – 3 тысячи татар и будут служить России, а 60 – 70 тысяч, населяющих полуостров, – нет, то это мало спасет положение в случае войны. Также губернатором поднимался вопрос о формировании
лейб-мурзинской сотни6.
Надо отметить, что у всех этих нововведений была предыстория. Так
называемые таврические национальные дивизионы были известны с
конца XVIII в. 1 марта 1784 г. был издан Высочайший указ «о составлении войска из новых подданных, в Таврической области обитающих»,
в составе пяти дивизионов. Состав каждого дивизиона был установлен
в 7 офицеров и 200 нижних чинов. Они получили наименование Таврических национальных дивизионов конного войска. Крымские татары называли чинов их «бесилии» (название это употреблялось и официально).
Сначала было сформировано три дивизиона. В конце 1787 г. они были
сведены в два, а в 1790 г. учреждены еще четыре дивизиона, и все они
были направлены к границам Польши. В 1792 г. четыре дивизиона были распущены по домам, а в 1796 г. то же было сделано и в отношении
остальных7.
В результате высочайшим приказом было велено составить четыре конно-татарских полка для того, чтобы использовать их в войне,
6

Там же. С. 9–10.
Муфтийзаде И. Очерк военной службы крымских татар с 1783 по 1899 год (по архивным
материалам) // Известия Таврической ученой архивной комиссии. Симферополь, 1899.
№ 30. С. 1–6.
7

Крым накануне и во время Отечественной войны 1812 года

87

которая шла на севере. Формирование полков началось в мае 1807 г.
Кроме татар, туда вошли и киргизы. Сотенные начальники были укомплектованы из знатнейших мурз Крыма. Были сформированы Перекопский, Симферопольский, Евпаторийский и Феодосийские полки. Уже
в июне все 4 полка отправились в Вильно под командование генерала
Римского-Корсакова. Однако в пути их застало известие о прекращении военных действий против Франции, и полки были возвращены в
Крым и распущены. Губернатором было отмечено, что особые жертвы
в 1807 г. среди прочих жителей Крыма понесли татары, которые, помимо формирования полков, вносили значительные денежные пожертвования.
24 января 1808 г. велено было снова набрать четыре полка с теми же
названиями.
21 мая 1808 г. Симферопольский конно-татарский полк выступил из
Симферополя, 13 сентября прибыл в Вильно и был расположен с казачьей бригадой генерала Иловайского на прусской границе в пятиверстовом расстоянии. Штаб-квартирой полка было местечко Юрбург.
31 мая из Перекопа выступил Перекопский полк, 22 августа он прибыл в Гродно и расположился кордонами в Белостокской области, начиная от селения Каменки до Кринички. Штаб-квартира была в местечке
Гониондзы8.
30 мая 1809 г. из Перекопа выступил Евпаторийский конно-татарский
полк, а 1 июня – Феодосийский, и оба были направлены в г. Махновку
Киевской губернии, куда прибыли 16 июля и были расположены на границе Киевской и Житомирской губерний. Всего же для укомплектования
Симферопольского и Перекопского полков было собрано в 1809–1812 гг.
336 ратников: 175 с Симферопольского уезда и 161 – с Перекопского.
Кроме того, отмечалась по причине чумы «невозможность производить
набор в Феодосийском уезде9. Причиталось с оного 217 человек»10. Эти
217 человек решили собрать по уездам: в Симферопольском — 88 чел.;
Евпаторийском — 55 чел.; Перекопском — 74 чел.
Жители Таврической губернии постоянно извещались о победах,
одержанных русским оружием в войне (например, о покорении Измаила, о битвах за Дунаем). После каждой такой победы они должны были
8

Масаев М. В. Крымско-татарские формирования в войнах против наполеоновской
Франции // Культура народов Причерноморья. Симферополь, 1999. № 6. С. 155.
9
ГААРК. Ф. 26. Оп. 1. Д. 784 «О наборе рекрутов по 83 набору, назначенному высочайшим
Манифестом 4 августа 1812 года». Л. 17.
10
ГААРК. Ф. 26. Оп. 1. Д. 751 «а» «О комплектовании Перекопского конного татарского
полка»; Там же. Д. 755. Л. 30–31.

88

Д.А. Малышев

«принесть Господу Богу торжественное благодарение»11. В Крыму содержались также пленные турки, которых потом препровождали в различные места, определенные начальством12. Однако весьма показателен
тот факт, что среди пленных турок могли встречаться и крымские татары, как, например, татарин Мемет, которого разрешили оставить в Крыму под строгим надзором13.
Перед нападением наполеоновских войск на Россию Симферопольский и Перекопский конно-татарские полки находились на прусской границе, а в 1812 г. с начала военных действий принимали активное участие во всех боях в составе корпуса войскового атамана графа Матвея
Ивановича Платова при Мире, Романове, Дорогобуже, Поречье, Духовщине, Рузе, Можайске, в великой Бородинской битве, вошедшей в историю как «битва гигантов», и др. На Бородинском поле конно-татарские
полки приняли участие в рейде корпусов М.И. Платова и Ф.П. Уварова
по тылам противника, что, по мнению М.В. Масаева, сорвало ввод в бой
французской императорской гвардии и предрешило исход сражения14.
Так или иначе, крымские татары следовали той клятве, которую давали, идя воевать за Отечество: «Мы, нижеподписавшиеся, обещаем и клянемся всемогущим Богом и Пророком Магометом… в том, что хочем и
должны его императорскому величеству своему… верно и не лицемерно
служить и во всем повиноваться, не щадя живота своего до последней
капли крови»15.
После такого большого количества сражений конно-татарские полки
понесли значительные потери. Этот факт, естественно, не мог не волновать верховное командование, которое особо отмечало, что крымские татары должны быть вооружены пистолетами, саблями, пиками, а обмундированы по рекрутскому положению зимней формой одежды, и чтобы
11
ГААРК. Ф. 26. Оп.1. Д. 707 «Дело по предписанию господина Министра Внутренних
Дел о победе одержимой над Турецкой армией и покорении Исмаила»; Там же. Д. 730 «По
предписанию товарища министра внутренних дел о победах, одержанных Российским
воинством за Дунаем».
12
Там же. Д. 754. – 4 л. «По предписанию херсонского военного губернатора Дюка де
Ришелье о предписаниям земским полициям об отпуске подводе пиретионным офицерам
препровождающим 205 пленных турок из Севастополя в Харьков»; Там же. Д. 764
«О отправлении через евпаторийский порт одиннадцати военнопленных турках за
границу».
13
Там же. Д. 729 «По предписанию его сиятельства Дюка де Ришелье об оказании
вспомоществования сведущему из Севастополя штаб офицеру с пленными турками».
Л. 8-11.
14
Масаев М. В. Бородинское сражение – символ победы или поражения. К вопросу о роли
символа в философии истории // Культура народов Причерноморья. Симферополь, 2005.
№ 73. С. 264–269.
15
ГААРК. Ф. 26. Оп. 1. Д. 755. Л. 83.

Крым накануне и во время Отечественной войны 1812 года

89

они сверх строевых лошадей имели каждые два человека по одной вьючной лошади16.
Главнокомандующий русской армией М.И. Кутузов в письме Херсонскому военному губернатору Ришелье, проявляя заботу о крымских татарах, писал: «Значительная убыль, произошедшая в полках, формирующихся из крымских татар, заставляет меня предварительно взять такие
меры, дабы полки сии по возможности имели комплектное число людей и лошадей…» Предписание Кутузова Ришелье датируется 8 октября
1812 г., то есть спустя 43 дня после Бородинской битвы, где, надо полагать, конно-татарские полки понесли наиболее существенные потери17.
«На январь 1813 г в Перекоп. полку: убито в сражениях разными временами — 51 чел.; от полученных ран умерло — 41 чел.; по болезням умерло — 18 чел.; неизвестно пропавших во время сражений — 29 чел.; итого
недоставало до комплекта 139 чел. На перемену неспособных службе за
старостью и дряхлостью лет и увеченных ранами — 39 чел. Всего... в набор — 178 чел.»18
После оставления русскими войсками Москвы при преследовании
отступающего из России неприятеля Симферопольский и Перекопский
конно-татарские полки сражались при Малоярославце, Красном, Тарутине, Гжатске, Дорогобуже, под Кохановом, Смолянами, по дороге
в Вильно у Понарских гор, при переходе через Неман. Между прочим,
11 октября 1812 г., в тот же день, когда французы вышли из Москвы, в
оставленную неприятелем столицу вступил генерал-майор Иловайский,
оставшийся старшим в отряде взятого в плен генерала Винценгероде, с
лейб-казаками, казачьими полками своего полка и Перекопским коннотатарским полком, истребил и захватил в плен значительное число французских мародеров и отправил казачьи полки, в том числе и Перекопский, для наблюдения за отступавшими неприятельскими полками по
Звенигородской дороге19. Таким образом, Перекопский конно-татарский
полк был в числе первых воинских частей, вошедших в оставленную захватчиком древнюю столицу России.
Отличились крымско-татарские конные полки и в заграничных освободительных походах русской армии 1813–1814 гг. «Главнокомандующий армиями князь Голенищев-Кутузов Смоленский довел до сведения
16

Там же. Л. 9–11.
Масаев М. В. Крымско-татарские формирования в войнах против наполеоновской
Франции. С. 156.
18
ГААРК. Ф. 26. Оп. 1. Д. 755. Л. 10.
19
Масаев М. В. Крымско-татарские формирования в войнах против наполеоновской
Франции. С. 156.
17

90

Д.А. Малышев

Государя императора желание крымских татар сформировать по усердию
своему в нынешнее время сверх имеющихся на действительной службе
их казачьих полков в заграничной армии еще один полк. Его величество,
приемля с особенным удовольствием таковое поревнивание крымскотатарского сословия, соизволил признать нужным, чтобы вместо третьего полка выслано было за границу полное число на один полк людей с
хорошим оружием и добрыми лошадьми для укомплектования находящихся за границей двух крымскотатарских полков»20.
Так, Симферопольский конно-татарский полк, находясь в составе корпуса генерала от кавалерии герцога Александра Вюртембергского, сражался при Тильзите, Рогниде, Бранденбурге и др. и особенно отличился
при блокаде и взятии Данцига, за что командир полка Кая бей Балатуков
был произведен в генерал-майоры21. Симферопольский полк участвовал
и далее во многих сражениях в Германии и Франции, наряду с Перекопским, который также был под стенами Данцига, в Германии и Франции.
Евпаторийский конно-татарский полк в начале 1812 г. был выдвинут
в Виленскую губернию и входил в состав Второй западной армии генерала от инфантерии Петра Ивановича Багратиона. Вначале полк занимал
кордоны по реке Неман, а затем вошел в состав третьей армии генерала от кавалерии Александра Петровича Тормасова. Полк участвовал в
сражениях с авангардными неприятельскими войсками под Житомиром,
при Люблине, при изгнании французов из Брест-Литовска, при Кобрине (15 июля), Городечне (31 июля), Пружанах, Белостоке, Заблудове (где
был наголову разбит французский генерал Ферьер), Несвиже, Минске,
при с. Гредине и Кайданове и др., в частности под местечком Любомлем, при нападении австрийского генерал-цейхмейстера и разгроме его
при д. Низевичи. При преследовании неприятеля Евпаторийский полк
входил в состав армии адмирала Павла Васильевича Чичагова, в корпус
генерал-адъютанта графа Ламберта, а за границей принимал участие во
многих сражениях, в частности при Люцене, Кульме, Бауцене, под Лейхтенбергом, при Дрездене и под Парижем22.
19 марта 1814 года Симферопольский и Перекопский конно-татарские
полки в составе авангарда русской армии, которым командовал атаман
Войска Донского граф М.И. Платов, через ворота Клиши вступили в Париж и стали лагерем на Елисейских полях.
Феодосийский конно-татарский полк в сражениях не участвовал. Ве20

ГААРК. Ф. 26. Оп. 1. Д. 755. Л. 23.
Масаев М. В. Исторические портреты генералов Кая бей Балатукова и Амет бей
Хункалова // Культура народов Причерноморья. Симферополь, 1999. № 10. С. 83.
22
Муфтийзаде И. Ук. соч. С. 11.
21

Крым накануне и во время Отечественной войны 1812 года

91

роятно, русское командование просто не хотело бросать в мясорубку
войны еще один татарский полк, поручив ему пограничную службу.
С прекращением военных действий и заключением мира с Францией
Симферопольский, Перекопский и Евпаторийский конно-татарские полки вернулись с главными силами действующей армии через Германию
на Брест-Литовск и прибыли в Крым 5 октября 1814 г., а через два дня
были распущены по домам впредь до востребования23. Феодосийский
полк вернулся в Крым позже – 15 мая 1815 г. Подвиги военнослужащих
крымско-татарских конных полков получили признание и за рубежом.
Крымские татары были вознаграждены, в частности, прусскими орденами24.
Крымские татары проявили свои верноподданнические чувства не
только в военной сфере. В самом начале Отечественной войны, когда
происходило формирование ополчения, на ногайцев и киргизцев возлагалась надежда, что они дадут лошадей и седла. Вскоре им было предписано сдать вместо этого по 5 рублей, что и было немедленно исполнено. Ногайцы под руководством графа де Мезона собрали 74 945 рублей.
Татары, сверх готовности своей комплектовать четыре конно-татарских
полка, единодушно согласились внести деньгами от каждой души по
3 руб. 72 коп. с долями25.
В ведомостях о вносимых пожертвованиях мурзы татарской нации в
некоторых случаях выделялись отдельно от русских. Весьма показательным в этом плане является донесение губернатору Бороздину от Бахчисарайского полицмейстера Ананича.
Пожертвования:
Магометане: было 5000 + 5000= 10000 рублей
Караимское предместье Чуфут-Кале: 3000+3000 = 6000 рублей
Христиане: было 300 + 0 = 300 рублей
Здешнее магометанское духовенство: 0 + 1200 = 1200 рублей
Итого 17500 руб.26
Сколько пожертвовало ногайское духовенство, нам неизвестно, однако позже оно ходатайствовало о награждении серебряной медалью в память Отечественной войны, так как принимало в ней участие как материальной поддержкой, так и молитвами о даровании победы русскому ору23

Там же. С. 12.
Масаев М. В. Крымско-татарские формирования в войнах против наполеоновской
Франции. С. 158.
25
ГААРК. Ф. 26. Оп.1. Д. 756 «О составлении земского ополчения и о разных на оные
пожертвованиях». Л. 57.
26
Там же. Л. 127.
24

92

Д.А. Малышев

жию. К слову, в медали им было отказано на том основании, что медаль
за войну 1812 года выдавалась только муллам дворянского и купеческого
происхождения, а все ногайские муллы происходили из крестьян27.
Таким образом, накануне и в ходе войны 1812 года Российская империя столкнулась с задачей сохранения Крыма и других недавно приобретенных территорий в своем правовом и политическом поле. Одной
из главнейших задач центрального правительства и губернских властей
было сохранение спокойствия и лояльности среди местного населения,
так как процент христианских этносов среди жителей Таврической губернии был невелик. Российская политика в данном вопросе была достаточно гибкой и сводилась к вовлечению в общеимперские дела крымскотатарской элиты путем создания условий для участия в войне 1812 года
на своей стороне, что было одновременно привилегией, оказанием доверия и в то же время делало крымско-татарскую знать заложником в сложившейся ситуации.

27

Сергеев А. Ногайцы на Молочных водах (1790 – 1832). Исторический очерк // Известия
Таврической ученой архивной комиссии. Симферополь, 1912. № 48. С. 47–48.

Р.А. Близняков*
ЮЖНОУКРАИНСКИЕ ЗЕМЛИ
И ЭЛИТА НОВОРОССИИ В ВОЙНЕ 1812 ГОДА
12 (24 по новому стилю) июня 1812 г. Наполеон со своей армией
вторгся в пределы России. Патриотизм, охвативший все губернии империи, проявился в полной мере и в Новороссийском крае.
Еще накануне войны, 13 мая 1812 г. император Александр I писал министру полиции: «Известно Вам, что настоящим обстоятельствам принял я нужным сформировать из рекрут последнего набора 12 полков:
8 пехотных и 4 егерские... при формировании новых полков, естественно, нужны будут штаб- и обер-офицеры для занятия соответствующих
званий… я возлагаю на вас поручить, от имени мояго, начальникам губерний, дабы они употребили старание их приглашать на военное время
отставных штаб- и обер-офицеров имеющих силу и способность продолжить службу… поставив им ввиду следующие уважения:
1) сверх того, что поступление их ныне на военную службу принято
будет засвидетельствованием ревностной любви их Отечеству, все они
должны состоять в службе, пользоваться преимуществами и выгодами
вообще воинским чинам присвоенным.
2) тех из них, кои… получили чины гражданские или военные.., изъявивших желание вступить на сим основании в военную службу штаб- и оберофицеров долженствуют начальники губерний снабдить надлежащими прогонами, препровождать для определения в полки... кратчайшим путем»1.
В рапорте его превосходительству господину генерал-лейтенанту, сенатору, Таврическому гражданскому губернатору, управляющему Крымской соляной экспедицией и кавалеру Андрею Михайловичу Бороздину
от Перекопского городничего сообщалось, что к 10 июня 1812 г. список
желающих состоял из 3 человек. Бахчисарайский и Керчь-Еникальский
полицмейстеры сообщали, что «…по весьма малому числу здесь таковых чиновников никто на то за всеми моими стараниями желания не изъявил». В Севастополе только отставной штабс-капитан Павлов изъявил
желание вернуться на службу. Выдали Павлову прогонные деньги на две
* Близняков Роман Александрович, доцент кафедры музейного дела и охраны памятников
истории и культуры Крымского университета культуры, искусств и туризма (Симферополь).
1
Государственный архив при Совете министров в Автономной Республике Крым (далее –
ГААРК). Ф. 26. Оп.1. Д. 753 «О вызове отставных штаб и обер-офицеров в военную
службу». Л. 5.

94

Р.А. Близняков

лошади до Костромы, где собиралось ополченцы. В рапорте Крымской
соляной экспедиции от 2 июля 1812 г. извещалось, что «никто себя не
признал к продолжению военной службы способным»2.
6 июля 1812 г. Александр I издал манифест с призывом о создании
ополчения: «…при всей твердой надежде на храброе наше воинство полагаем мы за необходимо-нужное собрать внутри государства новые силы, которые, нанося новый ужас врагу, составляли бы вторую ограду в
подкрепление первой и в защиту домов, жен и детей каждого и всех»3.
Новороссийский генерал-губернатор Ришелье получил этот манифест
22 июля и разослал его с курьерами во все концы Новороссийского края,
а 28 июля в зале одесского клуба обратился с пламенной речью ко всем
сословиям г. Одессы на русском языке. Он также сделал первое пожертвование в размере 4000 рублей4.
В своих планах Наполеон значительное место уделял Украине, которую планировал превратить в один из центров антироссийского движения. Правобережье он обещал вернуть польскому королю, Галичину
и Волынь – передать австрийскому императору, Крым и Северное Причерноморье – турецкому султану. Остальная территория должна была делиться на военно-административные колониальные области (Наполеониды) и стать источником снабжения французской армии продовольствием,
фуражом, лошадьми, волами и даже солдатами. С целью не допустить
антироссийского восстания на Украине Александр I издал манифест, в
котором призвал украинское население защищать свою землю. Киевский
гражданский губернатор граф Санти, француз по происхождению, прямо
заявлял, что необходимо воспользоваться патриотическими чувствами
украинцев для военной службы, «которая теперь столь необходима»5.
Царский манифест Таврический губернатор Бороздин получил 23 июля, сразу же переправил его Таврическому губернскому предводителю
дворянства полковнику Таранову-Белозерову и сообщил о необходимости созвать дворянство. Аналогичные письма были направлены во все
крупные города Крыма6.
29 июля 1812 г. Таврическое благородное дворянство на общем собрании в городе Симферополе постановило: «Всякого дворянина ору2

Там же. Л. 11–16.
Народное ополчение в Отечественной войне 1812 года. Сб. документов. М., 1962. С. 15.
4
Маркевич А. К столетию Отечественной войны. Таврическая губерния в связи с эпохой
1806 – 1814 годов. Исторический очерк // Известия Таврической ученой архивной комиссии.
Симферополь, 1913. № 49. С. 41 – 42.
5
Сарбей В. Г. Національне відродження України. Киев, 1999. С. 64–65.
6
ГААРК. Ф. 26. Оп.1 Д. 756 «О составлении земского ополчения и о разных на оные
пожертвованиях». Л. 2.
3

Южноукраинские земли и элита Новороссии в войне 1812 года

95

дие носить могущего... с сего дня считать отечественными ратниками,
и всякому из них по первому позыву… идти для обороны Отечества
вооруженным...»7
1 августа 1812 г. губернатор обратился с воззванием ко всему населению губернии.
5 августа 1812 г. градоначальник г. Феодосии С.М. Броневский получил письмо от Таврического губернатора А. М. Бороздина, в котором
говорилось: «Весьма вероятно, что обыватели города Феодосии тем с
большею ревностью и усердием последуют примеру прочих крымских
жителей в денежном пожертвовании, мера коего совершенно зависит от
воли и любви к Отечеству каждого гражданина»8.
Уже на следующий день С.М. Броневский отвечал: «Жительствующий в Феодосии отставной капитан Дмитрий Маркаков, будучи одушевлен усердием и ревностию в защите Отечества против врагов, в российские пределы вторгшихся, вышел ко мне с просьбою... Желание Г. Маркакова состоит в том, чтобы при помощи двух его племянников собрать
из разных состояний до 144 человек таких, кои по доброй воле пожелают
посвятить себя на службу Отечеству… Одобряя с моей стороны предприятие Г. Маркакова и надеясь на известную его в подобных случаях
опытность, которую показал в прошедшее время при наборе Милиции, я
счел обязанностью донести до Вашего Превосходительства подвиг сего
чиновника»9.
Благородные дворяне Днепровского уезда сверх значительного пожертвования деньгами (40 тыс. руб.) определили отправить в ратники из
своих крестьян от ста человек по три вооруженных с десятимесячным
запасом провианта10. Также постановили вооружить ратников на деньги,
вносимые дворянством. Ратники от дворян должны были быть отправлены не позже 1 сентября 1812 г. Те дворяне, у которых было менее 33 душ,
должны были вносить соразмерную сумму деньгами и снаряжением.
Между тем 18 июля 1812 г. Новороссийская и некоторые другие губернии были освобождены от отправки людей в ополчение с заменой рекрутским набором. Ополченцы были распущены по домам «мирно возделывать поля свои»11. Основной формой участия в жизни государства
стало денежное пожертвование. Мелитопольские дворяне пожертвова7

Флоровский А.В. Отечественная война и Новороссийский край // Записки Одесского
общества истории и древностей. Одесса, 1913. С. 30.
8
ГААРК. Ф. 26. Оп.1 Д. 756. Л. 23.
9
Там же. Л. 32.
10
Маркевич А. Указ. соч. С. 46.
11
Флоровский А.В. Указ. соч. С. 34.

96

Р.А. Близняков

ли 38700 руб., от каждой души по 10 рублей и от каждой десятины по
10 коп., не считая добровольных взносов. Дворянство крымских уездов
пожертвовало 40 тыс. руб. и 75 четвертей хлеба.
10 августа 1812 г. феодосийский градоначальник известил губернатора о количестве собранных денежных взносов. Вскоре сумма этих пожертвований уже достигла 10 тыс. рублей. Причем феодосийцы вносили
пожертвования не только деньгами, но и оружием, и другими вещами.
Весьма показательно в этом отношении сообщение Броневского о поступке одного из феодосийцев; он писал: «…с чувством радости и восхищения о великодушном поступке поселянина из… Харьковской губернии Матвея Безрукова», который имел 12 пар волов и «живет в здешнем
городе перевозкою тягостей». Этот патриот добровольно пожертвовал
всех своих волов, а также себя и сына своего на благо Отечества, и изъявлял желание отправиться туда, куда от него потребуют. При этом градоначальник, прекрасно знающий финансовое состояние всех горожан,
с прискорбием сообщал, что это весьма контрастирует с поступком другого горожанина (подпоручика Ставра Цирули), который имел доход в
20 тыс. рублей ежегодно, а пожертвовал всего 20 пик и 20 рублей в пользу милиции (так называли земское ополчение). Броневский называл это
«расчетливая скупость»12.
Надо сказать, что феодосийцы в едином порыве откликнулись на призыв
о помощи Отечеству в столь трудный час. Об этом свидетельствует тот факт,
что денежные пожертвования вносили практически все сословия и чины города – надворные советники, коллежские асессоры, титулярные советники,
коллежские секретари, губернские секретари, коллежские регистраторы, губернские регистраторы, дворяне, купцы, мещане и иностранцы. К сожалению, склеившиеся листы архивного дела не позволяют установить точную
сумму взносов феодосийцев, однако можно с уверенностью сказать, что она
была достаточно большой, примерно, около 10 тыс. руб., а сумма взносов
весьма разнилась. Например, сам Броневский пожертвовал 1 тыс. рублей, а
некий житель по фамилии Киркоров – сто рублей13.
Все собранные по губернии деньги должны были храниться в кладовой Симферопольского уездного казначейства, а оттуда их отправляли в
аналогичное ведомство Санкт-Петербурга. Выписка о добровольных приношениях по Таврической губернии позволяет проследить суммы взносов жителей: больше всех пожертвовал титулярный советник ОвсяникоКуликовский – 10 тыс. руб., губернатор Бороздин пожертвовал 5 тыс. руб.,
12
13

ГААРК. Ф. 26. Оп.1 Д. 756. Л. 60–61.
Там же. Л. 221–224.

Южноукраинские земли и элита Новороссии в войне 1812 года

97

предводитель дворянства С.С. Жегулин — оружие (4 медных единорога),
провиант (20 четвертей хлеба) и 200 рублей. Чиновники и часть КерчьЕникальского градоначальства пожертвовали деньгами 1274 руб. 50 коп.
Из Евпатории пришло 5060 рублей. Итого по 20 августа 1812 г. было собрано провианта — 75 четвертей хлеба, денег — 33870 рублей.
Известно в то же время, что от Феодосийского уезда поступило пожертвований 51 тыс. рублей. Предполагалось собрать еще больше –
82.058 руб. 87 коп., однако, скорее всего, причиной недоимок послужила
еще одна трагедия, затронувшая феодосийцев и жителей уезда – вспыхнувшая неожиданно чума. «На ликвидацию заразы» из общей суммы, собранной по Таврической губернии в 1812 г. (418130 руб. 84 ½ коп.), было
израсходовано 62564 руб. 80 ¾ коп. по распоряжению самого Новороссийского генерал-губернатора герцога де Ришелье14.
Необходимо отметить, что денежные пожертвования были весьма
ощутимы для жителей края. Известно, что в письме от 23 августа 1812 г.
предводитель днепровского уезда Петров извещал губернатора Бороздина, что «владельцам, ежели ныне еще вновь денежное пожертвование
произвесть, будет очень ощутительно, тем более, что в днепровском уезде почти повсеместный неурожай хлеба и владельцы принуждены будут
не только платить все подати за своих людей, но и кормить их от себя
собственно»15.
22 августа 1812 г. губернатор Бороздин был извещен о том, что Казенная экспедиция предлагает детей отставных солдат (поселенных
здесь еще князем Потемкиным) в Таврической губернии обратить на
укомплектование полков. Таковых по исчислению экспедиции 186 душ.
Таврическая казенная экспедиция оставила при каждом отце и матери по
одному из сыновей, остальных забрала в армию. Это в основном Симферопольский (с. Курцы, Мазанка, Петровское), Евпаторийский (Менлерчик – ныне с. Журавлевка, Симферопольский район) и феодосийский
(Изюмовка, Салы) уезды.
Однако всего 3 человека из солдатских детей отправили к господину
херсонскому военному губернатору, герцогу де Ришелье для определения на службу в войска, распределенные по Таврическому краю16.
Продолжался набор рекрутов, однако он вскоре был прекращен в Феодосии и уезде в связи со страшной болезнью, обнаружившейся в городе.
14

Там же. Л. 704.
Там же. Л. 124.
16
ГААРК. Ф. 26. Оп.1. Д. 782 «По предписанию Г. Херсонского военного губернатора Дюка
де Ришелье о доставлении мною на представлении Таврической казенной экспедиции и
обращении детей поселенных здесь отставных солдат по укомплектовании войск». Л. 1, 17.
15

98

Р.А. Близняков

Еще в марте 1812 г. датский поверенный в делах в Константинополе
Шпис сообщал в Таганрог, что в столице Османской империи появилась
моровая язва, причем сильная. Таганрогский градоначальник уведомил о
том Таврического губернатора. Однако зараза вскоре проникла и в Крым,
предположительно из Одессы, куда она попала раньше.
В рапорте о рекрутском наборе на имя князя А.Б. Куракина сообщалось: «…когда все приготовления к производству сего набора были уже
сделаны, в городе Феодосии открылась заразительная болезнь. Случай
сей навел сомнение на весь Крым»17. Чумой заболел один из рекрутов,
он скончался, и набор в итоге был остановлен. Это случилось в ночь с
20 на 21 августа 1812 г.
Броневский и его соратники, среди которых в первую очередь, доктор
медицины, главный медицинский чиновник Феодосийского центрального карантина Иван Иванович (Жан) Граперон (врач, коллекционер древностей, хранитель Феодосийского музея древностей в 1818–1848 гг.),
вынесли на своих плечах основную тяжесть борьбы с эпидемией чумы,
обрушившейся на город.
За четыре месяца – с 22 августа по 29 декабря 1812 г. – страшная
болезнь унесла в Феодосии жизни 541 человека. Всего в 1812 г. здесь
переболело чумой 758 человек18. В других местах губернии скончалось
816 человек. Тяжелые последствия эпидемии еще более усугубились необычайно холодной и голодной зимой 1812–1813 гг. Противочумные мероприятия продолжались вплоть до августа 1814 г.
Из архивных материалов стало известно, что в августе 1812 г. сам
гражданский губернатор отправился в Феодосию по первому известию
о возникших там сомнениях насчет чумы, и при нем: инспектор врачебной управы надворный советник доктор Ланг, асессор губернского правительства Луговской и секретарь Аверкиев. Из Феодосии Луговской отправил в Симферополь драгуна Якова Голепщина с известием о том, что
слухи о чуме в городе подтвердились. Из Севастопольской карантинной
конторы в Феодосию был вызван главный лекарь Эк для составления
медицинского совета19. В Феодосии побывали даже пленные врачи Пьер
Бопре и Франсуа Маниер, присланные из Екатеринославской губернии
по приказу князя Куракина20. Очистительный комитет феодосийского
17

ГААРК. Ф. 26. Оп. 1. Д. 784 «О наборе рекрутов по 83 набору, назначенному высочайшим
Манифестом 4 августа 1812 года». Л. 22.
18
Непомнящий А.А. Музейное дело в Крыму и его старатели (XIX — начало XX века):
Биобиблиографическое исследование. Симферополь, 2000. С. 349.
19
ГААРК. Ф. 26. Оп.1 Д. 756. Л. 461–462.
20
Там же. Л. 536.

Южноукраинские земли и элита Новороссии в войне 1812 года

99

уезда на зарплату жителям чумных мест за сожжение у них зараженных
вещей было израсходовано 8334 руб. 40 коп.21 Тем не менее вскоре болезнь распространилась на Старый Крым, Судак, Керчь и Еникале.
Вокруг города была сооружена цепь, то есть город был огражден.
Цепь, по свидетельству документов, проходила от Черного моря по речке Булганак до Сиваша. Кроме курьеров и письменной почты никто и
ничто не могло ни попасть в город, ни выехать из него. Были запрещены
ярмарки, базары и публичные собрания. Особо строгие меры были предприняты в Феодосийском, Симферопольском и Перекопском уездах.
Данные меры возымели действие, однако далеко не сразу. 20 марта
1813 г. князь Куракин разрешил произвести набор в Днепровском и Мелитопольском уездах губернии. Однако только почти спустя год, 23 февраля 1814 г., казенная экспедиция извещалась об окончании моровой язвы. Чума свирепствовала, по словам Броневского, 3 месяца и 18 дней22.
Местом нового приема рекрутов стала Петровская крепость (Екатеринославская губерния). Губернатор Бороздин извещался неким Кириллом Семеновичем из Екатеринослава 11 марта 1813 г., что это не самое
удобное место по следующим причинам:
1. По границе с Таврической губернией в качестве предосторожности от чумной заразы была протянута цепь.
2. Петровская крепость была не действующей, «уничтоженной», в
ней не было ни городничего, ни полицмейстера, только смотритель полицейской части.
3. Неудобное расположение крепости.
По причине этого автор письма просил генерал-губернатора Ришелье
списаться с князем Куракиным, чтобы не делать крепость местом приема
рекрутов. В качестве альтернативы предлагалось селение Большая Знаменка в Днепровском уезде, что напротив местечка Никополя. Это место
и было утверждено, однако набор по причине холодов стал проводиться
только в июне и июле23.
Находясь в стороне от военных действий, Таврическая губерния,
между тем, очень пострадала в результате холодной зимы, неурожаев
и чумы. Ришелье, посетивший Крым перед отъездом на Венский конгресс, был поражен увиденным и обратился к императору Александру I
с просьбой помочь краю, что и было сделано. Высочайшими указами
от 10 марта и 30 августа 1814 г. пострадавшим были даны привилегии
21
22
23

Там же. Л. 527.
Маркевич А. Указ. соч. С. 55.
ГААРК. Ф. 26. Оп. 1. Д. 784. Л. 48–50.

100

Р.А. Близняков

и льготы в уплате податей, отбывании повинностей, поставке рекрутов.
Государство достойно отблагодарило своих подданных за перенесенные
страдания, за проявленный патриотизм и самопожертвование в лихую
для Отечества годину.
Итогом всех этих мер и усилий стало, по словам императора Александра Благословенного, то, что «по изреченной к нам милости Божьей
огромные неприятельские силы победоносным нашим воинством и
храбрым народом сокрушены, и малые остатки оных ищут спасения
своего в поспешном из России бегстве»24.

24

ГААРК. Ф. 26. Оп. 1. Д. 802 «О наборе рекрут по 84-му набору, назначенному высочайшим
манифестом 30 ноября 1812 года». Л. 3.

В.Н. Земцов*
ВОЕННОПЛЕННЫЕ АРМИИ НАПОЛЕОНА
НА УРАЛЬСКИХ ЗАВОДАХ, ИЛИ ИСТОРИЯ О ТОМ,
КАК РУССКИЕ ДВАЖДЫ НАСТУПИЛИ НА ОДНИ
И ТЕ ЖЕ ГРАБЛИ**
Вклад Урала в победу над Наполеоном можно назвать заметным и даже значительным. Несмотря на отсутствие глубокого и комплексного исследования этого вопроса1, данный тезис обычно возражений не вызывает. Однако сегодня проблема должна быть поставлена несколько иначе:
каким было воздействие Наполеоновских войн на сам Уральский регион
в плане промышленного, социального и культурного развития? Одним
из аспектов такого воздействия были последствия пребывания тогда на
Урале значительного числа пленных солдат и офицеров армии Наполеона как в 1807 г., так и 1812–1815 гг.
Проблема влияния этих военнопленных на различные сферы российского общества стала в последнее десятилетие предметом активного обсуждения. Это связано с появлением нового поколения историков Отечественной войны 1812 года, которые перешли от фрагментарного освещения
отдельных эпизодов к созданию цельной картины пребывания военнопленных в нашей стране, соединяющей общее и частное2. На сегодняшний день достаточно неплохо исследованы такие вопросы, как правовой
статус военнопленных 1812–1815 гг., эволюция правительственной поли* Владимир Николаевич Земцов, доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой всеобщей истории Уральского государственного педагогического университета,
профессор Уральского федерального университета.
** Работа выполнена при поддержке гранта РГНФ (12-11-66006 «Урал в начале XIX века:
влияние Наполеоновских войн на специфику региональной модернизации»).
1
Среди наиболее заметных публикаций следует назвать: Урал в Отечественной войне
1812 г. Сборник документов. Свердловск, 1945; Военная история Урала. События и люди.
Екатеринбург, 2008.
2
Бессонов В.А. Военнопленные Великой армии 1812 года в России (по материалам Калужской губернии): Дис… канд. ист. наук. Самара, 2001; Он же. Численность военнопленных
1812 года в России // Отечественная война 1812 года. Источники. Памятники. Проблемы.
М., 2002; Он же. Законодательная база и политика государства по отношению к военнопленным в России в 1812–1814 гг. // Эпоха 1812 года: Исследования. Источники. Историография. Т. 4 (Труды ГИМ. Вып. 147). М., 2005; Хомченко С.Н. Военнопленные армии Наполеона в Поволжье и Приуралье в 1812–1814 гг. Дис… канд. ист. наук. Самара, 2007; Алфавит военнопленных, оставшихся в России после Отечественной войны 1812 г. (Публикация
Б.П. Миловидова) // Эпоха 1812 года: Исследования. Источники. Историография. Т. 9 (Труды ГИМ. Вып. 183). М., 2010. С. 265–338; и др.

102

В.Н. Земцов

тики по отношению к ним, судьба военнопленных в центральных, северных, западных и поволжских губерниях и даже в Предуралье3. Благодаря
усилиям прежде всего Б.П. Миловидова активно разрабатывается вопрос
о численности бывших военнопленных, оставшихся в России после окончания Наполеоновских войн, а также о попытках привлечения их к различного рода работам4. Вывод Б.П. Миловидова заключается в том, «что
численность эмигрантов войны 1812 г. оказалась весьма незначительной»
и «говорить о сколько-нибудь продолжительном влиянии пленных наполеоновских солдат и офицеров на российское провинциальное общество
невозможно»5. Мы попытались проверить и конкретизировать это утверждение, обратившись к сюжетам, связанным с жизнью уральских горных
заводов той поры, и обнаружили удивительное переплетение сказочных
мифов с не менее увлекательной цепью реальных событий.
Для начала напомним, что на протяжении большей части XIX в.
в Западной Европе и Америке имела широкое хождение история о том,
как 70 военнопленных были распределены для работ на «заводы Демидова». Благодаря фантазии двух французских авторов Ш.О. Барбару и
Ж.А. Лардье в 1826 г. появился на свет легендарный персонаж – сержант
9-го линейного полка Р. Гийемар, который, якобы оказавшись в Нижнем
Тагиле и Черноисточинском заводе, с интересом и приятностью познавал до 1814 г. жизнь горнозаводского Урала6. В свое время мы попытались показать мифологичность данной истории и выяснить источники
той достаточной точной информации об Уральском крае, которая содержалась в «Мемуарах Гийемара», написанных Барбару и Лардье7. Однако зная о самом факте пребывания в Пермской губернии в 1807 г. и в
1812–1814 гг. французских военнопленных, мы не могли полностью исключить возможность появления некоторых из них на Гороблагодатских
3

Хомченко С.Н. Указ. соч.; Валитова Ф.Х. Пленные французы в Вятской губернии и в г.
Елабуге в 1812–1814 гг. // Отечественная война 1812 года. Источники. Памятники. Проблемы. М., 2005; Дашкевич Л.А. Военнопленные Великой армии Наполеона на Урале: к постановке проблемы // Россия в зеркале военной истории (к 200-летию Отечественной войны
1812 года): материалы Международной научно-практической конференции. Кострома, 2012.
Т. 1. С. 54–57; Земцов В.Н. Военнопленные армии Наполеона на Урале в 1812–1814 гг. // Наука. Общество. Человек. Вестник Уральского отделения РАН. 2012. № 3 (41). С. 68-81.
4
Миловидов Б.П. Использование военнопленных 1812 г. на работах: тенденции правительственной политики // Отечественная война 1812 года. Источники. Памятники. Проблемы. Можайск, 2011. С. 163-190.
5
Алфавит военнопленных… С. 276.
6
Mémoires de Robert Guillemard, sergent en retraite: suivis de documents historiques, la plupart
inedits, de 1805 à 1823. P., 1826. T. 1–2.
7
См.: Земцов В.Н. Необычайные и удивительные приключения Робера Гийемара, сержанта 9-го линейного полка, или пленные французы в уральской глуши в 1812–1814 гг. //
Уральский исторический вестник. № 1 (18). 2008. С.116–125.

Военнопленные армии Наполеона на уральских заводах...

103

заводах, а значит, и возможность посещения ими Нижнего Тагила и Черноисточинского завода. Обратившись к фондам уральских архивов, мы
увидели следующую картину.
Первая попытка использовать французских военнопленных в работах
на уральских заводах относится к 1807 г.8 В 1806 г. по высочайшему повелению часть пленных из французской армии, содержавшихся в районе
г. Гродно в расположении войск генерала от инфантерии А.М. РимскогоКорсакова9, должна была быть эвакуирована вглубь страны в связи с приближением военных действий к границам империи. Офицерам предстояло отправиться в Симбирскую, а нижним чинам в Вятскую и Пермскую
губернии. В марте 1807 г. оренбургский военный губернатор Г.С. Волконский, получив это предписание, уведомил о нем пермского генералгубернатора К.Ф. Модераха. Тот в свою очередь возложил обязанность
по приему и размещению военнопленных на гражданского губернатора
Б.А. Гермеса10. Их маршрут был определен еще в ноябре 1806 г. министром военно-сухопутных сил С.К. Вязмитиновым: «прямейшими дорогами» от Гродно на Минск, затем по пути Смоленск – Вязьма – Калуга – Серпухов – Коломна – Владимир – Нижний Новгород – Казань. Было предложено снабдить военнопленных одеждой и обувью «сообразно
времени года»; экипажами – «по рекрутскому учреждению на каждых
12 человек по одной подводе обывательской», для тяжелобольных – по
одной подводе на двух человек, под пленных офицеров – «на каждых
двух человек по одной подводе в две лошади». Денежные дачи производить «безостановочно на каждые 7 дней вперед, а нижним чинам месячный провиант против солдатского». На денежное содержание военнопленных нижних чинов предполагалось отпускать унтер-офицерам – по
7 копеек, рядовым и нижним чинам – по 5 копеек; «сверх того унтерофицерам, рядовым и нестроевым нижним чинам провиант противу солдатских дач». Предлагалось установить за конвоируемыми военнопленными надзор, «чтобы вели себя они скромно и послушно», но одновременно чтобы «ни малейшего притеснения или пренебрежения ни от кого
чинима не было»11.
8

Этот сюжет затрагивался ранее в публикациях А.А. Терёхина и В.Н. Земцова: Терёхин А.А. К вопросу о ссылке военнопленных в Прикамье // Вестник Пермского гос. пед.
ун-та. Серия «История». 2002. № 1. С. 56–64; Земцов В.Н. Военнопленные армии Наполеона на Урале.
9
А.М. Римский-Корсаков (1753–1840), командовал Резервной армией на западных границах
империи и был военным губернатором Виленской губернии; внук В.Н. Татищева.
10
Модерах – Гермесу. Пермь, 26 марта 1807 г. // Государственный архив Пермского края
(далее – ГАПК). Ф. 65. Оп. 4. Д. 62. Л. 1.
11
Вязмитинов – министру внутренних дел. 28 ноября 1806 г. Копия // Там же. Л. 5–7.

104

В.Н. Земцов

Модерах, получив сии предписания, теперь, в марте 1807 г., озаботился
выполнением инструкций на практике. Во-первых, надо было решить вопрос о конвоировании военнопленных. Дело в том, что воинская штатная
команда совместно с конвойной командой из гарнизонного казачьего полка
должна была сопровождать пленных до границы с Пермской губернией. От
этой границы и до места окончательного размещения военнопленных, по
мнению Модераха, конвоировать их должны были иррегулярные подразделения из Оренбургской военной инспекции. Модерах распорядился, чтобы
вятский гражданский губернатор предписал Сарапульскому земскому суду
доставить через нарочных требование Оханскому земскому суду выделить
для конвоирования «находящихся по станциям казаков». Во-вторых, денежное содержание предполагалось осуществить из средств «казенных палат»
через казначея Ф.А. Голубцова; эти суммы предполагалось употребить главным образом на «потребности в исправлении одежды» и на «платеж обывательских подвод». В-третьих, разместить военнопленных Модерах решил
«постоем у жителей», так как «свободных казенных строений нет». Более
того, для уменьшения нагрузки на губернский город «для обитания» военнопленных было решено использовать еще и уездные города Чердынь, Соликамск и Верхотурье, куда нужно было «отсылать их небольшими отделениями», употребляя для конвоирования «казаков, состоящих на станциях»
и «военнослужителей штатных команд». Городской полиции было вменено не допускать, чтобы военнопленные вели какую-либо переписку, «помещать их в домы обывателей с обязанием сих последних подписками, чтоб
они… имели неослабное наблюдение, внушая им (военнопленным. – В.З.),
что за дерзкий [неразборчиво] поступок или самовольную отлучку подвергнуты они, сверх строевого наказания, крепчайшему заключению». Вместе
с этим вновь подчеркивалась необходимость «охранения» военнопленных
«от напрасных обид и притеснений»12.
Уже 27 и 28 марта пермскому городничему Авдеевскому, верхотурскому городничему Черкасову, в пермский нижний земский суд и Оханский нижний земский суд были отправлены соответствующие предписания. Обязанность выделить конвойных для сопровождения пленных,
как и предписывал ранее Модерах, выпала на долю Оханского нижнего земского суда13. Всего предполагалось принять в Пермской губернии
ни много ни мало как 58 унтер-офицеров и 436 рядовых (позже цифра
уменьшилась до 429 нижних чинов)14.
12
13
14

Модерах – Гермесу. Пермь, 26 марта 1807 г. // Там же. Л. 1–4.
Там же. Л. 10–14, 18.
Там же. Л. 18, 29–30.

Военнопленные армии Наполеона на уральских заводах...

105

В середине апреля казанский гражданский губернатор уведомил Модераха, что из Смоленска вышла партия в 134 военнопленных, которых
предполагалось разместить в Пермской губернии. Модерах решает оставить их в губернском городе и расселить «по квартирам, по тем самым,
которые занимают военнослужащие двух рот Екатеринбургского мушкетерского полка здесь сохраняющихся, дабы при надзоре самых хозяев могли и они за теми пленными иметь наблюдение»15. На протяжении
последних недель продолжалась оживленная переписка на предмет следования партий военнопленных к Смоленску и от Смоленска на Казань.
При этом какая-либо определенность на предмет численности пленных,
которые должны были прибыть в Пермскую губернию, совершенно исчезла. В июне 1807 г. ожидаемое число военнопленных неожиданно подскочило до 1500 человек!16 Губернские власти развернули судорожную
деятельность по подготовке их расселения и обеспечения всем необходимым.
Наконец, 20 июня, по утру, команда в 118 военнопленных под конвоем трех унтер-офицеров и 20 рядовых Сарапульской команды вступили в дер. Гавриловку Оханского уезда Пермской губернии и начали
движение к г. Оса17. Подготовка к принятию пленных достигла своего
пика! Утрясались вопросы с обеспечением их деньгами, подводами, продовольствием… Специально в Пермь из Казанского провиантского комиссариата был командирован чиновник 8-го класса Жемчужников для
решения вопроса об обеспечении партии провиантом18. 1 июля 1807 г.
первая партия наконец-то прибывает в Пермь19. В ожидании прибытия
следующей пермские власти стали готовить и уездные города к принятию военнопленных20.
15

Модерах – Гермесу. Пермь, 18 апреля 1807 г. // Там же. Л. 23–23об.
Там же. С. 48.
17
Там же. Л. 54, 57, 59об.
18
Там же. Л. 61–61об.
19
Сохранились списки военнопленных с указанием полков, где они ранее служили (8, 50 и
69-й линейной пехоты, 3-й гусарский, 10 и 11 драгунские, 25-й легкой пехоты). Всего выступило
в поход (по-видимому, из Казани) 23 унтер-офицера и 126 рядовых; однако по дороге немало
«самовольно отлучилось» и было оставлено «по болезни» (Там же. Л. 67–70об., 81–83об.,
93–94об.). Численность военнопленных этой партии по документам определяется по-разному:
119 человек (Л. 68об.), 118 человек (Л. 81–83об.), 102 человека (Л. 93–94об.), 126 человек
(Л. 106). Партионным начальником был, по-видимому, поручик Казанского гарнизонного полка
Матов; конвойная команда состояла из 33 человек (Л. 108).
20
А.А. Терёхин полагал, что в первой половине августа 1807 г. в Шадринске уже были
размещены 200 французских военнопленных (Терёхин А.А. Указ. соч. С. 59–60). Однако по
нашему мнению, соответствующий документ (ГАПК. Ф. 65. Оп. 4. Д. 62. Л. 86) представляет собой только форму, по которой шадринские власти должны были фиксировать количество и состояние здоровья военнопленных.
16

106

В.Н. Земцов

Практически сразу по прибытии первой партии в губернский город
пермский городничий коллежский асессор Авдеевский составил для
Гермеса «Список именной, кому какие потребно исправить вещи». Оказалось, что из расчета 118 человек (16 унтер-офицеров и 102 рядовых)
нужно поставить сапог 110 пар, панталон – 31 штуку, мундиров («кафтанов») – 28, шляп – 18 и 1 галстук. Все эти обновки должны были обойтись в немалую сумму 240 рублей 90 коп.21
Однако главная неожиданность оказалась в том, что практически одновременно с прибытием первой партии военнопленных в Пермь пришло известие, что «по высочайшему его императорского величества соизволению всех находящихся внутри России военнопленных французов
предписано отправить в скорейшем времени к г. генералу от инфантерии
Римскому-Корсакову»22. Вследствие этого сапоги, панталоны и пр. были выданы23, но только с тем, чтобы сразу же отправить военнопленных
обратно.
По-видимому, уже 10 июля партия в составе 112 военнопленных вышла из Перми «под присмотром» прапорщика Белобородова и 16 казаков, и «неизнурительными переходами» двинулась в сторону Казани24.
В Пермской городской больнице пришлось оставить «за болезнею» 6 человек: Жоржа Бернарда из 69-го линейного полка, Пьера Тисю (из 10-го
драгунского полка), Карло Гардо (из 25-го полка легкой пехоты), Франсуа Марше (из 3-го гусарского) и Франсуа [неразборчиво]25. 1 августа
всех военнопленных этой партии Белобородов довел до Казани и сдал
местной команде.
Однако в тот же день, когда партия Белобородова покидала Пермь,
в этот город вступила другая колонна военнопленных в составе 126 человек, отправленная ранее из Казани! Ее вел поручик Казанского гарнизонного полка Матов26. Им всем также пришлось выдать по паре сапог
и здесь же, снарядив их, отправить обратно! 12 августа поручик Матов
в сопровождении 34 конвойных доставил в Казань 129 человек, включая
трех выздоровевших из первой партии27. В Пермской городской боль21

ГАПК. Ф. 65. Оп. 4. Д. 62. Л. 122-124об.
Модерах – пермскому нижнему земскому суду. 9 июля (?) 1807 г. // Там же. Л. 133–
133об.
23
См.: Регистр о выданном отправляющимся из г. Перми военнопленным французам //
Там же. Л. 153–154об.
24
См. список партии военнопленных: Там же. Л. 155–157об.
25
Там же. Л. 169об.
26
См.: Именной список военнопленным, приведенным в г. Пермь 10 июля 1807 г. // Там
же. Л. 195–196об.
27
Там же. Л. 214, 216.
22

Военнопленные армии Наполеона на уральских заводах...

107

нице продолжили лечение трое французов. На 3 сентября 1807 г. расход
только на одни лекарства для них составил 23 рубля 91 коп.28
Еще более фантасмагорическая история произошла с французскими военнопленными, оказавшимися на заводах горнозаводского Урала в
1812–1814 гг. Собственно в Пермской губернии пленных было немного.
На 15 февраля 1813 г. в Перми и ее окрестностях оказалось 225 военнопленных, включая 3 обер-офицеров29. Какого-либо значительного увеличения их численности в дальнейшем в Пермской губернии, в отличие от
других уральских губерний, не наблюдалось30. Так как общее число военнопленных к концу 1812 г. составило примерно 110 тыс. человек (надо вместе с тем отметить, что уже к началу 1813 г. из них умерло более
60 тыс.)31, и на их содержание пришлось бы потратить астрономические
суммы, российские власти уже в декабре 1812 г. стали рассматривать вопрос о привлечении их к различного рода работам. При этом, как указывает Б.П. Миловидов, власти надеялись, что это должно было произойти
на добровольных началах. Более того, привлечение квалифицированной
рабочей силы из числа военнопленных, по мнению властей, должно было существенно способствовать хозяйственному развитию страны32.
Первый опыт такого рода на Урале имел место на Воткинском заводе. 22 марта Воткинская заводская контора запросила Департамент горных и соляных дел о возможности привлечь к работам столяра, сапожника, портного, каменщика, слесаря, бритвенного мастера, штукатура,
кирпичного мастера, игольника, художника (то есть маляра), кожевенника и печника из числа военнопленных французов, находящихся в Пермской и Вятской губерниях. После рассмотрения этого запроса Департамент горных и соляных дел «нашел, что действительно некоторые из них
(военнопленных. – В.З.) с пользою употреблены быть могут по горным
заводам»33. Был составлен список, включавший военнопленных, годных
28

Там же. Л. 225. Лечил их главный губернский врач Федор Христианович Грааль (Терёхин А.А.
Указ. соч. С. 60).
29
Бессонов В.А. Численность военнопленных… С. 35. Примеч. 1.
30
Так, в Вятской губернии к октябрю 1813 г. было 1954 военнопленных, а затем их количество возросло до 5851 человека, в Оренбургской на февраль 1813 г. было 1583 человека,
затем их количество возросло до 1663 нижних чинов, 171 офицера, 41 дезертира и 2-х
женщин, не считая того, что через Оренбургскую губернию прошло, направляясь в г. Ишим
Тобольской губернии, 1586 поляков (Хомченко С.Н. Указ. соч. С.29–33.)
31
Бессонов В.А. Военнопленные Великой армии 1812 года в России (по материалам
Калужской губернии); Он же. Численность военнопленных 1812 года в России. С. 18–34.
32
Миловидов Б.П. Использование… С. 164–165.
33
Письмо директора Департамента горных и соляных дел А.Ф. Дерябина в Воткинскую
заводскую контору // Центральный государственный архив Удмуртской Республики.
Ф. 212. Оп. 1. Д. 458 (далее – ЦГАУР). Л. 18–18об.

108

В.Н. Земцов

к различным работам на Воткинских заводах (плотников оказалось 7,
кирпичных дел мастеров и печников – по 2, кузнецов – 6, каменщиков и
слесарей по 3, столяров – 4, токарей, седельников, гранильщиков, штукатуров, медников и рудоплавщиков – по одному34.
Однако первые мастеровые из числа французских военнопленных попали на воткинские заводы только к началу октября. Их оказалось всего
четверо. Согласно приказу управляющего Воткинского железоделательного завода, четверке военнопленных, поступивших из Уржума, было определено всего-навсего по два рубля в месяц и по два пуда провианта35.
Куда делись остальные мастеровые? Оказывается, что когда 11 августа 1813 г. партия из 16 пленных мастеровых готова уже была отправиться к месту работы, плотник Блез Пари и слесарь Мишель Нарбут
заявили, что своих ремесел они, оказывается, не знают! Вслед за тем и
остальные 14 человек сообщили, что уже утратили навыки своих мирных профессий, и «работать в заводах не хотят и идти за препровождением военной команды не соглашаются». В конечном итоге берг-инспектор
Пермского горного правления П.Е. Томилов вынужден был отправить их
на городские работы в Кунгур36.
Что же четверо молодцов из Уржума? Прижились ли они на уральском заводе, удовлетворившись двумя рублями в месяц и двумя пудами провианта? На заводе вскоре стало ясно, что итальянец Амброзио в
действительности никакого ремесла не знает, а трое других (французы
Леш и Паскаль и итальянец Салля) отказались работать за ту плату, которая была установлена для русских мастеровых37. 13 октября Воткинская
заводская контора приняла решение о возвращении четырех пленных
«французов» обратно в Уржум; 20 октября был запрошен на этот счет
пермский берг-инспектор38. 14 декабря Томилов сообщил Воткинской за34

Там же. С. 19.
Там же. Л. 31–33.
36
Там же. С. 37–38; Миловидов Б.П. Использование… С. 167–168.
37
Важно отметить, что уже после того, как этих четверых военнопленных пришлось
отправить из Воткинского железоделательного завода обратно в Уржум 13 декабря 1813 г.,
Главная контора Гороблагодатских заводов сообщила, что, согласно предписанию министра
финансов, «жалованье мастеровым из числа военнопленных могло быть от 24 до 150 рублей
в год, с выдачею сверх того провианта» (ЦГАУР. Л. 36). Знала ли Воткинская заводская
контора об этом ранее? Возможно, она руководствовалась предписанием Вязмитинова, в
котором говорилось следующее: «…оповестить взять на заводы художников, мастеровых и
работников из числа военнопленных за обыкновенную плату и содержание, какое получают
работники мастеровые тех ремесел, к которым они употреблены быть могут» (Список с
отношения вятского гражданского губернатора к пермскому гражданскому губернатору от
3 февраля 1813 г. // ГАПК. Ф. 65. Оп. 4. Д. 81. Л. 51–51об.).
38
ЦГАУР. Л. 38об. – 39.
35

Военнопленные армии Наполеона на уральских заводах...

109

водской конторе о решении вятского гражданского губернатора. Последний приказал уведомить четырех военнопленных о том, «что когда будут
они уволены из сего завода, то им вторичной одежды дано не будет… и
когда они и после сего не согласятся остаться в сем заводе, то отправить
их в город Сарапул к тамошнему городничему»39. 22 декабря решение об
отправке четырех мастеровых с Воткинского железоделательного завода наконец-то было окончательно принято40, и в январе 1814 г., получив
взамен провианта деньги, они отправились в Сарапул в распоряжение
«тамошнего городничего».
С именем сарапульского городничего А.В. Дурова оказалась связана,
пожалуй, самая «забавная» история, случившаяся с пленными французами на горнозаводском Урале41. В начале 1813 г. в Сарапуле, уездном
городе Вятской губернии, оказалось размещено до 400 (!) военнопленных армии Наполеона. Андрей Васильевич Дуров, отец той самой знаменитой кавалерист-девицы (!), решил извлечь из пребывания сей массы
пленных, создавших для него немалые проблемы, хоть какую-то пользу.
22 января 1813 г. он пишет крупному заводчику Всеволоду Андреевичу
Всеволожскому, который жил в это время в Пожевском заводе, письмо
и предлагает воспользоваться случаем и принять на работу мастеровых
людей из числа военнопленных. Дуров уверяет «батюшку Всеволода Андреевича», что расходы на содержание этих работников будут минимальными – по семи рублей в месяц, и пища – говядины фунт на каждого и
порция вина. В заключении городничий просил «батюшку» Всеволода
Андреевича за весельем и занятиями хозяйством его, «преданнейшего и
искреннейшего» Дурова, не забывать42.
Всеволожский, по-видимому, ничего не ответил на это письмо. Однако вскоре сарапульский городничий вместе с дочерью (поручиком Литовского уланского полка Александровым), приехавшей к отцу на излечение,
и сыном Василием отправился через Пермь в Пожву, к В.А. Всеволожскому. Всеволод Андреевич встретил их радушно, поразил «герцогским»
размахом своей жизни. Да и само заводское хозяйство не могло не восхитить гостей. Дело в том, что Всеволод Андреевич по смерти своего
дядьки Всеволода Алексеевича стал владельцем поистине огромного состояния. В одной только Пермской губернии в его имении по 5-й ревизии (90-е годы XVIII в.) было мужского пола дворовых, мастеровых и
39

Там же. Л. 41–41об.
Там же. Л. 43–44.
41
Выражаем глубокую признательность Д.А. Лобанову и И.С. Гафурову, оказавшим
неоценимую помощь в поисках документов в фондах ГАПК.
42
ГАПК. Ф. 176. Оп. 1. Д. 356. Л. 1.
40

110

В.Н. Земцов

работных людей и крестьян 10314 душ (!), не говоря уже о землях, лесах, соляных промыслах, приисках, и пр., и пр.43 При этом, женившись
на Н.А. Бекетовой, в 1810 г. умершей, Всеволожский увеличил свое состояние до гигантских размеров. Будучи человеком беспокойным и деятельным, Всеволод Андреевич активно расширял производство, внедрял
технические новшества. Пожевской завод, в котором он обосновался на
несколько лет, был предметом его особой заботы. В те годы на нем было
занято 876 мастеровых и 1647 приписных крестьян! Тогда, во время приезда на завод Дуровых, Всеволод Андреевич с барского плеча подарил
14-летнему Василию выезженную английскую кобылу.
Стоит ли удивляться тому, что, вернувшись в Сарапул и опять отправив в мае 1813 г. дочь в действующую армию, городничий вновь и вновь
предлагает услуги своему благодетелю «батюшке Всеволоду Андреевичу». 22 сентября и 5 октября Дуров отправляет в Пожву одно за другим
два письма, в которых убеждает Всеволожского принять на свой завод,
казалось бы, дармовую квалифицированную рабочую силу. Всеволод Андреевич откликнулся, как можно понять, только 18 ноября. Он наконецто решил принять французских мастеровых на свой завод и выразил особую заинтересованность в мастерах по ковке ножей, вилок, ножниц, пил
и «тому подобных вещей»44. Дуров спешит составить регистр тем военнопленным, которые могли бы быть полезны Всеволожскому. Туда попали: четверо столяров, три живописца (маляра), 1 сапожник, 2 слесаря,
один седельник и каретник45. Отправляя сей список, Дуров отписал, что
эти «мастеровые военнопленные» – «все ребята молодые, делают ножи
столовые и вилки». Он просил Всеволожского прислать за ними своего
человека, который бы доставил военнопленных вначале в Соликамский
земский суд, а уже оттуда – «к Вам на завод доставить, ведь завод Ваш
в Соликамском округе»46. Здесь следует напомнить одну деталь: Пожевской завод находился в Пермской губернии, тогда как мастеровые военнопленные должны были прибыть из г. Сарапула Вятской губернии.
Всеволожский, по-видимому, догадывался о сложностях, которые могут возникнуть у него в связи с этим. Но уступая навязчивым предложениям Дурова, 12 декабря 1813 г. все же дал согласие на присылку мастеровых. Вместе с тем Всеволожский настоятельно просил у Дурова дать
43

См.: Попов Н.С. Хозяйственное описание Пермской губернии. Пермь, 1804. Т. 1.
С. 390–391.
44
Всеволожский – Дурову. Пожевской завод, 18 ноября 1813 г. Черновик // ГАПК. Ф. 176.
Оп. 1. Д. 356. Л. 6–7.
45

Там же. Л. 2.

46

Выписка из письма А.В. Дурова от 28 ноября 1813 г. // Там же. Л. 4.

Военнопленные армии Наполеона на уральских заводах...

111

военнопленным «для свободного житья у меня законные виды, дабы [неразборчиво] сомневаться в их безопасности и могу иметь право держать
у себя, нимало не опасаясь преждевременного требования». Более того,
в письме говорилось так: «Буде же паче чаяния, кто из них окажется к работам неспособным, то таковых я буду предоставлять обратно». Всеволод Андреевич просил также сарапульского городничего поискать среди
военнопленных «стекольного мастера и другого умеющего варить на соляных заводах соль»47, а также передать послание вятскому гражданскому губернатору Ф.И. фон Браке, в котором сообщал «о желании принять
мастеровых из военнопленных»48.
12 декабря Всеволожский отдал приказ своему человеку Ивану Кабанову отправиться в Сарапул и доставить оттуда от городничего Дурова
в Пожевской завод французских мастеровых, не забыв снабдить их «законными видами». На расходы Кабанову было выдано 100 рублей49. К
двадцатым числам декабря 1813 г., проделав в холода путь в более чем
220 верст, Иван Кабанов прибыл в Сарапул. Однако в обратный путь он
отправился только через несколько дней, 23 декабря50: пришлось пережидать страшные морозы и снабжать военнопленных необходимой
одеждой. На девятнадцать военнопленных пришлось купить шапки, рукавицы, вареги (варежки) и коты (валенки, катанки). Дуров, желая услужить, дал Кабанову взаймы 200 рублей, дабы тот мог не только оплатить
обновки для военнопленных, но и выдать каждому из них по 19 рублей,
обеспечить питанием на время обратного пути и дважды в день – перед
обедом и ужином – порцией вина. Помимо этого сарапульский городничий «от себя» выдал каждому из военнопленных по 5 рублей, а «батюшке Всеволоду Андреевичу» отправил красной рыбки, присланной ему из
Астрахани.
Денег, одолженных Дуровым Кабанову, не хватило! 29 декабря, добравшись до села Рождественного, Кабанову пришлось взять в долг в
земской конторе (?) еще 20 рублей51. И только 1 января 1814 г. девятнадцать пленных солдат армии Наполеона наконец-то были доставлены в Пожевской завод52. 5 января Кабанов составил отчет о приходе и
47

Всеволожский – Дурову. 12 декабря 1813 г. Черновик // Там же. Л. 8–8об.; Всеволожский –
Дурову. 18 декабря 1813 г. // Там же. Л. 10–11.
48
Текст этого послания см.: Там же. Л. 12.
49
Там же. Л. 16–18об. Сохранилась копия «билета», выписанного 22 декабря 1813 г.
Дуровым на партию 19-ти французских военнопленных с приложением «регистра» (Там
же. Л. 30об.).
50
Дуров – Всеволожскому. Сарапул, 23 декабря 1813 г. // Там же. Л. 14.
51
Рапорт Кабанова. Село Рождественное, 29 декабря 1813 г. // Там же. Л. 20.
52
Там же. Л. 21.

112

В.Н. Земцов

расходе денег. Оказалось, что в общей сложности было потрачено 319
рублей 83 коп.!53 На следующий день Всеволод Андреевич пишет письмо Дурову, в котором благодарит его за доставленных к нему «мастеровых военнопленных и за одолжение человека моего двумястами рублями», которые, конечно, он готов возвратить городничему. «Равномерно
благодарю Вас, – писал Всеволожский, – и за рыбу..., которая употреблена с большим аппетитом»54. Письмом от 20 января 1814 г. Всеволожский счел нужным уведомить Пермское горное правление о том,
что «выписал из Вятской губернии из города Сарапула девятнадцать
человек» из числа «военнопленных французов». К письму был приложен их список55.
28 марта 1814 г. Пермское горное правление уведомило Всеволожского о получении его письма и о том, что, так как завод состоит в ведении
Соликамского земского суда, именно он и должен будет «печься о надзоре за пленными»56.
Между тем расходы на содержание прибывших мастеровых, которые
еще и не начинали работать, продолжали быстро расти. По первоначальным подсчетам, сделанным 1 января 1814 г., на их содержание в месяц
следовало отпускать 164 рубля 44 ½ копейки. Сюда была включена стоимость ржаной муки, крупы, соли, масла коровьего на каши, мяса говяжьего и вина. Однако реальность оказалась еще более «накладной».
20 февраля 1814 г., при подведении расходов на военнопленных (включая их переезд из Сарапула в завод, пошив «курточек с панталонами и
шинелей», по две пары рубах, сальных свечей на освещение, «на дело
квасу муки ржаной», обустройство постелей, на стряпуху, на дрова, на
содержание рассыльного, и пр., и пр.) цифра вышла просто ошеломляющая – 1262 рубля 88 копеек!57
53

Там же. Л. 21–21об.
Всеволожский – Дурову. Пожевской завод, 6 января 1814 г. (в оригинале описка –
«1813») (Там же. Л. 22).
55
Там же. Л. 23–23об. Первый список из 11 человек был составлен перед отправкой
партии из Сарапула. Он включал: 4-х столяров (Домион Огюст, Дебоско Симон, Русель
Мари, Бартелеми), 3-х «живописцев» (Лонье Пе, Русель Мари, Аршан Бу), сапожника (Ле
Муен), 2-х слесарей (Анри Бернади, Санжедни), одного седельника и каретника (Рино).
Список из 19 человек, реально доставленных в Пожевской завод (без указания профессии),
был таким: Домион Огюст, Дебоско Симон, Русель Мари, Лямуй, Асен (?), Килеори,
Леонард Лиевр, Лонье Пе, Феррари, Лоти, Пюн(к)ель Пьер, Анри Бернаби, Синаеж(д)ни,
Антуаль Доминик, Рино, Бартелеми, Алексис Крибус, Фикт (?), Алес Батист (Там же.
Л. 23об.). Помимо путаницы в написании французских имен очевидно, что кто-то из
11 человек первого списка в последний момент отказался от работы на Пожевском заводе.
56
Там же. Л. 24.
57
Там же. Л. 27–28.
54

Военнопленные армии Наполеона на уральских заводах...

113

Но настоящие проблемы начались у Всеволожского в марте, когда
«французские мастеровые» должны были наконец-то приступить к работе и внести свой вклад «в модернизацию» уральской промышленности.
23 марта 1814 г. пятеро французов после обеда отказались от выполнения работ! Этими забастовщиками были Дебеско Симон, Бартелеми, Русель Мари, Лонье Пе, Алес(о) Батист58.
24 марта правление Пожевского завода приняло решение отправить
этих пятерых, «невоздержанного и притом ослушного поведения», в Соликамский нижний земский суд, так как их «между мастеровыми иметь
никак невозможно»59.
Оставшиеся на Пожевском заводе 14 человек, отличавшиеся, повидимому, более смирным поведением, поработали тоже недолго. 8 июня 1814 г. Дуров, получив приказ (скорее всего, из Вятки) о том, что «по
воле государя военнопленные отправляются в свое отечество», вынужден был выписать билет для свободного пропуска французов, живших в
Пожевском заводе. Они должны были быть отправлены «обратно до Сарапула» «без малейшего задержания и остановки»60. Оттуда Дуров должен был доставить их в г. Орлов Вятской губернии.
19 июня 14 французов, находившихся в заводе, были отправлены в
Сарапул. Примерно тогда же из Соликамска двинулись также в Сарапул
и пятеро наказанных ранее забастовщиков. Дуров, видимо, не будучи об
этом уведомлен, 23 июня в панике пишет Всеволожскому, что губернатор его бранит и умоляет Всеволода Андреевича отправить пленных поскорее61.
Однако и после того, как все французские «гости» оказались в Сарапуле, страдания местного городничего не закончились. 30 июня 1814 г.
некто Минюхин (вероятно, человек Всеволожского) представил в Главное правление Пожевского завода рапорт, в котором сообщил, что «французы по приезде сюда (в Сарапул. – В.З.) оказали здесь совершенное буйство». Во-первых, они не захотели идти на лодках (как то планировал,
отправляя их в Орлов, Дуров), утверждая, что это чрезвычайно опасно. Во-вторых, они потребовали выдачи им харчевых денег на дорогу,
утверждая при этом, что они были уже обижены, так как им «не дадено
харчевых». Городничему, который, судя по всему, испугался, что вся эта
история может дойти до начальства, распорядился отправить бывших
58

Там же. Л. 31.
Рапорт правления Пожевского завода в Соликамский нижний земский суд. 24 марта
1814 г. (Там же. Л. 32–32об.).
60
Там же. Л. 34.
61
Там же. Л. 45.
59

114

В.Н. Земцов

военнопленных сухопутным путем на подводах (что было значительно
более затратно, чем по воде) и выдал им 50 рублей, дабы «удовлетворить
их алчность»62.
Так закончилась эта «воткинско-сарапульско-пожевская» история,
отразившая тщетные попытки воспользоваться, казалось бы, дармовой,
но одновременно квалифицированной рабочей силой на горных заводах
хребта Уральского. Главная причина неудачи всех этих попыток заключалась, конечно же, в том, что французские солдаты (которые все, по российской терминологии, были нижними чинами) оказались носителями
совершенно иной, в отличие от простонародья крепостнической России,
идеологии, иного мировосприятия и иного социального поведения. Низкая заработная плата, соединенная с внеэкономическим принуждением
к труду никоим образом, даже в условиях плена, не могла их устроить.
Какого-либо заметного влияния (за исключением примера «непослушания и неповиновения» для уральских мастеровых и работных людей) на
развитие уральской горнозаводской промышленности попытка использования труда военнопленных армии Наполеона не имела.

62

Там же. Л. 39-40.

ОБРАЗ ВРАГА В НАПОЛЕОНОВСКИХ ВОЙНАХ:
ПРОПАГАНДА, ВОСПРИЯТИЕ, ПАМЯТЬ

М.З. Монтес*
ВРАГ И ГРАНИЦА.
1
ТРАНСФОРМАЦИЯ ОБРАЗА «ДРУГОГО»
Ситуация в Испании с 1807 по 1809 год
В 1807 г. граница между Испанией и Францией была четко определена: Пиренеи разделяли Иберийский полуостров и Францию. Но эта
граница вскоре будет изменена под воздействием вооруженной силы и
правовых документов. Согласно договору в Фонтенбло 1807 г., Испании
и Франции предстояло поделить Португалию, которая играла ключевую
роль в торговле Британии с Европой. Таким образом, армия Наполеона
вошла на территорию Испании формально для того, чтобы оккупировать Португалию. На самом же деле французы таким образом осуществили скрытое вторжение в союзную страну. Испанский народ и часть
армии не смирились с подобной ситуацией и начали совместную борьбу против французов. Первым ее актом стало восстание в Мадриде в
мае 1808 г. После его поражения несколько преподавателей Королевской
военно-инженерной академии в Алькала-де-Энарес в июне 1808 г. направились в Валенсию и Сарагосу, чтобы организовать оборону этих городов2. Судьбе этих людей и, в частности, их жизни в плену посвящено
настоящее исследование.
В том же 1808 г. началось восстание народа и армии Испании против
французов. Что же было тому причиной? С октября 1807 г. по май 1808 г.
население страны терпело немалые лишения от пребывания в ней фран* Мария Зозая Монтес, профессор университета Валльядолида.
1
Хочу поблагодарить Одиль Бушю (Odile Bouchut, CDN) за информацию об архивах Нанси и их содержании, Хосе Марию Портилло (José María Portillo, UPV) за сведения о «мифе»
Фердинанда VII, Хуана Зозая Стабелл-Хансен (Juan Zozaya Stabell-Hansen) за сверку перевода.
2
Этот эпизод, в частности, то, что касается судеб военнопленных, изучен слабо. См. об
этом: Sala M. Obelisco histórico en honor de los heroicos defensores de Zaragoza. Zaragoza,
1908. P. 131–147.

116

М.З. Монтес

цузов. Необходимость снабжения наполеоновской армии истощила продовольственные ресурсы городов, через которые та проходила. К тому
же пьяная французская солдатня нередко вела себя агрессивно по отношению к местным жителям, насиловала женщин. Ситуация усугублялась
слухами о «похищении» французами законного короля Фердинанда VII.
Жозеф Бонапарт, занявший испанский трон после так называемых «отречений в Байонне», воспринимался как узурпатор. По этим причинам в
1808 и 1809 гг. испанское население оказалось настроено крайне враждебно по отношению к наполеоновским солдатам. На большей части Пиренейского полуострова образ «Другого» – француза – в скором времени
стал воплощением понятия «враг». Это восприятие только усиливалось
в ходе войны, в частности, благодаря направленной против Наполеона
пропагандистской кампании, которую проводила католическая церковь.
Он изображался Антихристом и сравнивался с дьяволом, коего сопровождает «посланник зла» Талейран3. Французский и испанский менталитеты разделяло нечто гораздо больше, чем Пиренеи.

Образ «Другого»: религия против техники
У испанцев и французов было разное восприятие «Другого», ставшее
некой ментальной границей между обеими странами. По моему мнению, испанские представления об этом образе «Другого» особенно хорошо выразил один из военных, находившийся тогда в Сарагосе. Это был
Бальтасар Бласер, в июне 1808 г.4– офицер казначейской службы, отец будущего военного министра 1853–1854 гг. Ансельмо Бласера. Он сражался во время первой осады Сарагосы с оружием в руках, о чем написал
позднее, требуя от вышестоящего начальства соответствующих военных
отличий5. Попав в плен, он затем бежал из Франции. Однако перед этим
французы допросили его, и, на мой взгляд, показания Бальтазара Бласера
весьма интересны для понимания того, какая пропасть разделяла тогда
испанцев и французов.
В ходе допроса его спрашивали о Хосе де Палафоксе, командовавшем обороной Сарагосы, о чем Бласер позднее докладывал: «Вражеские
3

Presbítero Andaluz. La bestia de siete cabezas y diez cuernos ó Napoleón Emperador de los
franceses: exposición literal del capítulo XIII del Apocalipsis. Málaga, 1808. Р. VII, VIII, 3.;
Esdaile Ch. España contra Napoleón: Guerrillas, bandoleros y el mito del pueblo en armas (1808–
1814).Barcelona, 2006. P. 147, 164; Martínez-Radio E. Campesinos y cautivos en la Guerra de
Sucesión y el ejemplo de “Almansa a Asturias” // Campo y campesinos en la España Moderna.
Culturas políticas en el mundo hispano. T. 2. León, 2012.
4
Archivo Municipal de Zaragoza [AMZ]: Box 08185; Signature 24-3/1-37; 24-3/8, 7rº; 1808–
1821.
5
AMZ: 24-3/8, 8rº; 19 September 1821.

Враг и граница. Трансформация образа «Другого»

117

генералы задавали мне различные вопросы о поведении Вашего Превосходительства; они спросили меня, как Ваше Превосходительство обращалось с французскими пленниками. Я ответил: “Очень хорошо”». Насмехаясь, французы, продолжает Бальтасар Бласер, подвергали сомнению доблесть и патриотизм арагонцев и их командующего: «Они также
спросили меня, “о чем думал этот форменный дурак, отказываясь сдаться императорским орлам”, на что я ответил, что и генерал Палафокс и город Сарагоса будут обороняться до последней капли крови». Насмешкам
была подвергнута и вера пленного. По свидетельству Бласера, «французы насмехались над ним», говоря, что у арагонцев «слишком много веры
в Святую Деву Пилар, которая сделана из дерева», и утверждали, что «в
скором времени уничтожат ее церковь и сожгут Сарагосу дотла» при помощи своих бомб, гранат и пушек, «после чего посмотрят, какие чудеса
явит дева из дерева»6.
Полагаю, что этот фрагмент, демонстрирующий контраст между
религиозной верой и верой в технику через метафору о деве из дерева, которая неспособна противостоять французской военной технике, наглядно показывает непреодолимое расстояние между мировоззрением испанцев и французов того времени. Он отражает различие между безоружными пылкими верующими и их противником
– гражданами страны, в которой победило Просвещение и которая
имела передовую военную технику и хорошо подготовленную армию. Французы вели войну, опираясь на свою военную мощь; испанцы им в таковой уступали, но зато обладали крепкой религиозной верой и чувством сплоченности в борьбе против захватчика.
Все это демонстрировало контраст между мировоззрением традиционного общества и общества светского, сделавшего своими ценностями науку, технику и промышленное развитие. Подобный взгляд
определял восприятие «Другого» – «французского врага» – как пришельца из совсем иного мира, несущего угрозу миру традиции и религии7. Население большинства испанских деревень питало лютую
ненависть к французам и верило в необходимость сражаться с ними
не на жизнь, а насмерть.
Необходимо отметить, что имелись также исключения. Во-первых,
таковое составляла профранцузски настроенная элита («офранцуженные»), убежденная в том, что влияние Франции способствует прогрес6

AMZ: 24-3/8, 5vº; 19 September 1821.
Moliner, A. La imagen de Francia y de su ejército en Cataluña durante la guerra del Francés
(1808-1814) // La imagen de Francia en España. P., 1997. P. 15–33.
7

118

М.З. Монтес

сивному развитию их страны8. Во-вторых, в некоторых регионах, таких как Галисия или Леон, произвол, творимый пьяными британскими
вояками – союзниками по борьбе с Францией, заставлял местных жителей выдвигать такие лозунги, как «мы хотим под власть французов»9.
Однако большая часть испанцев относилась к французам как к врагам,
что нашло отражение и в многочисленных документах того времени, и
в последующих исследованиях. Подобный образ французов был распространен в Испании во время всей войны и доминировал до самого
ее окончания.

Фердинанд VII и его политика, направленная
против «французского врага»
После окончания войны в 1814 г. новая государственная политика в
Испании также способствовала утверждению образа французов как врагов. После возвращения короля в 1814 г. Фердинанд VII и парламент занимали именно такую позицию. Власти приняли решение о создании
истории, способной служить дальнейшей борьбе против французского
влияния10. Была предпринята попытка уничтожить память об официальных союзах, которые Испания заключила с Францией в 1807 и 1808 гг.,–
их объявили уловкой, предпринятой французами для обмана короля.
В народных массах пропагандировался образ «легитимного» монарха
Фердинанда VII (именуемого «желанным»), которого предал и похитил
Наполеон Бонапарт11. Король сделал все возможное, чтобы стереть воспоминание о тех договорах, которые он заключил с Францией, «обменяв» Испанию на пожизненную пенсию и другие блага, гарантировавшие ему мирную жизнь в достатке после вынужденного отказа от престола в пользу Наполеона12. Подобное манипулирование историей имело
8

Artola М. Los afrancesados. Madrid, 1989.
Robledo R. William Bradford: viaje por España y Portugal. La Guerra peninsular. Salamanca,
2008. P. 27–29 со ссылкой на: Ormsby J.W. An account of the operations of the British Army. L.,
1809.
10
Hocquellet, R. Una experiencia compleja. La guerra de la independencia a través de la trayectoria
de algunos de sus actores // Sombras de mayo. Mitos y memorias de la Guerra de la Independencia
en España (1808-1908). Madrid, 2007. P. 45–47.
11
Portillo J.M. Entre la monarquía y la nación: cortes y constitución en el espacio imperial
español // Portillo J.M., Veiga X.R., Baz M.J. A guerra da Independencia e o primeiro liberalismo
en España e América. Santiago de Compostela, 2009. P. 133–137; López-Portillo, R.P. La España
de Riego. Madrid, 2005. P. 223–229.
12
Парадоксально, но, несмотря на то, что число исследований выросло в связи с
двухсотлетним юбилеем этой войны, в сегодняшней Испании подобный мифический образ
до сих пор превалирует, как я узнала от Хосе Мари Портилло, которого и благодарю за
предоставленные сведения. Conde de Toreno. Historia del Levantamiento, Guerra y Revolución
de España (1836). Pamplona, 2008. Appendix.
9

Враг и граница. Трансформация образа «Другого»

119

целью подчеркнуть испанский патриотизм, проявленный в борьбе против «французского врага».
Государственная политика превознесения военных заслуг проводилась таким вот образом в течение длительного времени после 181413,
что привело к стиранию в коллективной памяти любых воспоминаний
о какой бы то ни было форме дружеских отношений с французами14.
Так было с испанскими солдатами, которые хотели продолжить службу
в армии после окончания этой войны: им предстояло доказать, что они
яростно сражались против французов15. Тех же, кто оказались пленниками Наполеона, уволили из армии сразу по их возвращении в Испанию. Во многих случаях это происходило просто потому, что они,
как подозревалось, заразились либеральными идеями в ходе общения
с французами.

Французы глазами испанских военнопленных
На протяжении пяти лет я изучала, как на восприятие врага испанцами влияло их нахождение в плену. Жизнь, которую пленники вели во
Франции, практически неизвестна нам из-за того, что официальная политика замалчивания этой стороны войны препятствовала ее изучению.
Однако общение пленных, находившихся во Франции, с местным населением зачастую превращало изначальный образ французов как врагов
в образ друзей. Пребывание во Франции на протяжении нескольких лет
(с 1809 г. по 1814 или даже по 1816 г.) нередко вело к прекращению враждебности и установлению дружеских связей16.
О ком идет речь? О тысячах испанских военнопленных, вывезенных во Францию. По подсчетам Грегорио Мараньона их было
100 тыс.; Жан Рене Эм полагает, что не меньше 50 тыс. Из одной
только Сарагосы в феврале 1809 г. во Францию были отправлены
13

Zozaya M. Entre el secreto privado y la luz pública. La acción de las vicisitudes conmemorativas
en el diario personal de un ingeniero // VIIIth Congress Doceañista, Dos siglos llaman a la puerta.
Cádiz, Univerisity, 13 March 2012.
14
Halbwachs M. La mémoire collective. P., 1967.
15
Логика, которой они должны были следовать, может быть уподоблена логике шекспировского Гамлета – как можно «быть» жертвой и «не быть» трусом: «Достойно ль //
Смиряться под ударами судьбы, // Иль надо оказать сопротивленье // И в смертной схватке
с целым морем бед // Покончить с ними?». Гамлет. Акт третий. Сцена первая. Пер. Б. Пастернака.
16
На мой взгляд, этот положительный опыт не мог оказать влияния на коллективную память отчасти потому, что сами пленные его скрывали, опасаясь реакции властей. Особенно
это было характерно для эпохи правления Фердинанда VII до самой его смерти, а также
позже, поскольку официальный взгляд на те события превозносил патриотизм, проявленный в борьбе против французского врага. Zozaya, M. Entre el secreto privado...

120

М.З. Монтес

12 тыс. пленных17. За этой цифрой скрывается множество индивидуальных судеб. 10% их содержалось в крепостях, другие 10% бежали,
но оставшиеся 80% были практически свободны в своих передвижениях. На мой взгляд, по крайней мере, 50% из них изменили свое
мнение о французах, как о врагах, и стали считать Францию дружественной страной.
Источники, на которые я опираюсь, это – дневники, отдельные записи личного происхождения и истории жизни. Основной источник моего исследования – дневник второго лейтенанта Хосе Марии Романа18.
Он и его товарищи инженеры активно участвовали в обороне Сарагосы
(1808–1809). После поражения в феврале 1809 г. они оказались в плену.
С 1809 по 1814 гг. они находились в Нанси, а в январе 1814 г. были переведены в Кодебек. В апреле некоторые из них бежали в Испанию, а другие оставались во Франции до 1816 г., после чего вернулись на родину.
То есть, они провели от пяти до семи лет в иностранном государстве, которое изначально считали вражеским.
Однако за годы плена во Франции между французами и испанцами
нередко возникали отношения взаимовыручки и дружбы. Это оказалось
возможно во многом благодаря способу размещения пленных19. Их селили в казармах, предоставляя определенную свободу передвижения. Они
также могли по договоренности селиться у местных жителей, обычно
за выполнение каких-либо работ. К пленным относились со столь большим доверием, что у некоторых даже возникало чувство свободы: на мой
взгляд, из-за той свободы мысли, которой они обладали во Франции и которая была невозможна в Испании Фердинанда VII, отданной во власть
инквизиции20.
Именно так и было в случае с Хосе Марией Романом и несколькими
его товарищами, солдатами и военными инженерами, взятыми в плен.
Они прибыли в Нанси в феврале 1809 г. и были помещены в казармы21.
Поскольку они могли свободно перемещаться по городу и, принадлежа
17

Aymes, J.-R. La guerra de la Independencia, 1808–1814: calas y ensayos. Madrid, 2009.
Р. 461–462.
18
Zozaya M. Viaje y prisión del Ingeniero José María Román durante la guerra de la
Independencia. Madrid, 2008.
19
López G. Crimen y castigo. Cárceles, delito y violencia. Madrid, 2003. См. также MartínezRadio, E. Campesinos y cautivos en la Guerra de Sucesión y el ejemplo de Almansa a Asturias //
Campo y Campesinos en la España Moderna. T. 2. León, 2012.
20
Zozaya М. Prisionero en Libertad // Experiencia y memoria de la revolución. Cádiz, 2011.
Р. 185–187.
21
Zozaya М. Armas, alimentos, casacas y casernas. Vida cotidiana en tiempo de Guerra y prisión
// Homenaje a Domínguez Ortiz. В печати.

Враг и граница. Трансформация образа «Другого»

121

к высококвалифицированной элите, обладали тягой к духовным ценностям, то в скором времени стали завсегдатаями университета и публичной библиотеки. Многие из них установили дружеские отношения с жителями Нанси и начали селиться по домам, принадлежавшим преимущественно интеллектуалам.
Хосе Мария Роман рассказывает, что уже на второй или третий день
пребывания в Нанси он познакомился в публичной библиотеке с профессором Бло, с которым начал обмениваться уроками испанского и немецкого языков. С 10 июня 1809 г. он и подполковник Хосе Наварро22 поселились в доме Бло и жили там до 19 апреля 1814 г. За эти пять лет между
ними установились крепкие научные, рабочие и дружеские отношения.
Как было принято в то время, дружеские узы привели к налаживанию и различных социальных связей23. Прежде всего в сфере науки.
Хосе Мария Роман вошел в круг интеллектуальной элиты Нанси: его
друг профессор Жан Бло позволил ему посещать закрытые университетские занятия по физике. Кроме того, он свел его с Ламоре и Мольваном, преподавателями соответственно изобразительных искусств и
истории24.
Жан Бло обучал Хосе Марию Романа немецкому языку, пока тот не
освоил искусство перевода. Кроме того, пишет Роман, Бло «настаивал
на моем обучении греческому языку, и дал мне много уроков по этому
предмету»25. Благодаря этим занятиям двадцать лет спустя Роман составил греческую грамматику. Во введении к этой работе он признавал значение своего пребывания в плену, когда «военная удача привела меня во
Францию как пленника с Плаза-де-Сарагоса»26.
Профессор Бло также нашел работу Хосе Марии Роману. Последний
рассказывает, что когда в феврале 1812 г. французское государство сократило выплаты пленникам, «оставив им лишь необходимое для того,
чтобы не умереть с голоду», Бло нашел ему скромную, но постоянную
работу: копировать планы земельного кадастра. Но эта работа испанцу
не понравилась: она, пишет Роман, занимала все время «в ущерб моим
исследованиям, и тогда он [Бло] нашел мне другую работу – давать уроки латинского языка его знакомым, а в первую очередь, своим детям»27.
22

О нем см.: Sala М. Obelisco histórico en honor… Р. 152–153.
Mercklé P. Sociologie des réseaux sociaux. P., 2004. См. также: Imizcoz J.M. Actores, redes
procesos: reflexiones para una historia más global // Revista da Facultade de Letras. História V.
2004. Р. 115–140.
24
Zozaya M. Viaje y prisión del Ingeniero… Р. 99–102.
25
Ibid. P. 99.
26
Román J.M. Nueva gramática griega. I, I. Madrid, 1832.
27
Zozaya M. Viaje y prisión del Ingeniero… P. 102.
23

122

М.З. Монтес

Не удивительно, что Хосе Мария Роман называл Жана Бло «мой друг
господин Бло»28. Прощаясь с ним в январе 1814 г., Роман был «уверен,
что оставляет в Нанси настоящего друга, которому всегда будет благодарен». Более того, Роман посвятил ему несколько проникновенных строк,
выразив свое восхищение его душевными, нравственными и научными
достоинствами:
«Хотя он выглядит простым человеком, тем не менее господин Бло соединяет в себе добродетельные качества души с глубокими познаниями:
его владение греческим языком великолепно, а латинским и немецким
чрезвычайно хорошо; у него обширная эрудиция и прекрасное знание
древней географии, античной истории и т.д. Истинный христианин и
любящий отец большой семьи, которой он дает превосходное образование; учитель, который заботится о своих учениках и делает все возможное, чтобы найти место друзьям, господин Бло является одним из
самых достойных уважения людей, которого, узнав, не возможно не
полюбить»29.

Подобные дружеские отношения с местными жителями, ставшие
результатом краткосрочного или долгосрочного общения, возникали и
у других пленников. Порой это вело к возникновению близких личных
связей, сохранявшихся на протяжении долгого времени, как, например,
в случае с тем же Хосе Марией Романом, который стал крестным отцом
младшей дочери Бло, зарегистрированной в Нанси под именем Анны
Марии Мадлен30. Об этом Роман пишет в своем дневнике:
«У Бло родилось пятеро детей, пока я жил в его доме, вдобавок к уже
имевшимся шести, так что их семья была поистине большой […]. Я стал
крестным отцом его младшей дочери, родившейся в январе 1813 г., а в
душе считал своими крестниками и своих учеников Хосе, Адольфо (первого ребенка, который был рожден при мне) и последовавшего за ним
Феликса»31.
28

Ibid. P. 103.
Ibid. P. 102.
30
Ее имя было Анна Мария Мадлен, и по документам Роман был записан как военнопленный:
«ЖозефМарияРоман,офицериспанскихинженерныхвойск,военнопленный,зарегистрированный
в этом городе, 28 лет». Archives Départementales de Meurthe et Moselle. Etat civil. Naissances. Nancy.
5 Janvier 1813. Я очень благодарна Одиль Бушю, которая нашла этот документ и сообщила мне
о нем.
31
Ibid. P. 102–103.
29

Враг и граница. Трансформация образа «Другого»

123

Такие же отношения, основанные на совместной работе, дружбе и братстве (каковое, на мой взгляд, могло быть результатом масонских связей32),
сложились у Романа и с тем человеком, у которого он поселился, когда был
перемещен в другой город. 5 января 1814 г. он и его товарищи уехали из
Нанси в нормандский город Кодебек. Сразу по приезде, 7 февраля, Роман
поселился у некоего Ле Сажа, о котором позднее скажет, что находится
«у него в большом долгу» из-за исключительно доброго отношения хозяина к пленнику. Между ними завязалась крепкая дружба, и Ле Саж старался
помочь своему гостю как только мог. Эта дружба приняла форму протекции, которую Ле Саж оказывал и товарищам Романа даже ценой собственной безопасности. Когда пленные получили приказ о перемещении 2 апреля
в Кан, Ле Саж, зная, что союзники уже взяли Париж, «настоял на том, чтобы
спрятать его [Романа] в своем доме до тех пор, пока ситуация окончательно
не определится. Когда я ему сообщил, что не могу бросить своих друзей, он
проявил великодушие и разместил также их»33. Жизни Ле Сажа угрожала бы
опасность, если бы обнаружилось, что он скрывает военнопленных. Подобный его поступок свидетельствует о высокой степени сплоченности, дружбы и идеологической близости между ним и пленными. Он оказал пленникам и финансовую поддержку, когда в апреле они бежали в Париж:
«Когда щедрый месье Ле Саж понял, что у меня нет денег, он заставил меня взять с собой восемь луидоров. Я буду вечно благодарен ему, а также
его жене и брату за поддержку и превосходное содержание в его доме»34.

Эти слова говорят о дружеских отношениях, существовавших между некоторыми из этих военнопленных и жителями городов, куда их отправляли. Это же подтверждается многочисленными свидетельствами, собранными Жаном Рене Эймсом относительно перемещенных лиц, а также
частными записями пленных, например, сержанта Браулио Фоса, который
содержался в период с 1810 по 1814 гг. в городе Васи (департамент Верхняя Марна). Условия жизни Фоса там были хорошими, благодаря свободе передвижения, которую он получил, и доброте местных жителей. Он
32

Масоны подписывались тремя точками, расположенными равносторонним треугольником
(символ братства), или их эквивалентами, например, тремя линиями. Наполеон легализовал
масонство, поэтому в то время было безопасно как быть масоном, так и говорить о духе
свободы и братства. Когда Бло зарегистрировал в Национальном бюро записи актов
гражданского состояния в Нанси рождение своей дочери, в его подписи присутствовал этот
масонский знак. Archives Départementales de Meurthe et Moselle. Etat civil. Naissances. Nancy. 5 Janvier 1813.
33
Ibid. P. 123.
34
Ibid.

124

М.З. Монтес

изучил греческий язык и педагогические методики, которые он позже использовал в ряде своих публикаций, вышедших в Испании. В конце войны
Фос писал, что французы провожали его «с большим сожалением»35. Он
считал это прямым свидетельством их дружбы. Можно предположить, что
у других пленников также существовали добрые отношения и дружеские
связи с французами. Особенно это характерно для образованных людей,
но я могу также привести примеры Хосе Эспелета в Монпелье, маркиза Амариаса, Хоакина Блэйка в Сомюре (после пребывания в Венсенском
замке), или Хосе Кортинеса Эспиноса де лос Монтероса, который позже
стал членом Ордена Почетного легиона36 и многих других, которые еще
предстоит изучить.

Скрываемая дружба, добрые друзья в частной жизни
Отсутствие чувства вражды у испанских военнопленных по отношению к французам во время пребывания во Франции вполне понятно. Если же вражда и проявлялась, то это обычно было вызвано несправедливым или жестоким отношением, в основном, со стороны военачальников.
Чувства дружбы и взаимовыручки между французами и их испанскими
пленниками в целом были обоюдными. Однако после возвращения в Испанию о подобных отношениях приходилось помалкивать. Если бы о
них узнали в 1814 г. в Испании, то сочли бы чем-то «подозрительным» и
«профранцузским», а то и вовсе признав изменой.
Несходство личного опыта и официальной версии вынуждало пленных
скрывать память о дружеских отношениях с французами. Ни один из соответствующих эпизодов, описанных Хосе Марией Романом в его частном
дневнике, не зафиксирован в официальных источниках. В официальном рапорте Роман упомянул о периоде своего пребывания в плену одним предложением: «Был в плену со 2 мая упомянутого года до конца мая 1814 г.»37.
Аналогичным образом, в 1816 г. в своем ходатайстве о награде за военные
заслуги он отметил, что имел «медаль, которую вручали пленным, сбежавшим из французских лагерей»38. Другими словами, в официальных источниках не упоминалось о приобретенном во Франции жизненном опыте и
35

Ballesté J. Algunos aspectos de la influencia francesa en la vida y obra de Braulio Foz (1791–
1865) La imagen de Francia. P. 153–154.
36
Borja Medina F. José de Ezpeleta, Gobernador de la Mobila. Sevilla, 1980. Р. LXVII-LXIX.
Archives Nationales site de Paris; Fonds de la Légion d´honneur aux archives nationales; Commandeur de l´ordre Royal de la Légion d´honneur : LH/596/36, 8 Janvier 1841. Girón P.A. Recuerdos
(1778–1837). Navarra, 1981. P. II; Benavides N. El capitán General don Joaquín Blake Joyes. Madrid, 1960. P. 509-510. См. также: Aymes J.R. La guerra de la Independencia. P. 470–473.
37
Archivo General Militar de Segovia [AGMS]: Legajo R.2757, nº 28514.
38
AMZ: 28-1/79 (11), 1821–1822.

Враг и граница. Трансформация образа «Другого»

125

умалчивалось о дружбе с французами. Пребывание Романа в плену объясняет и то, почему награда не была вручена ему до 1821 г., то есть до наступления Либерального трехлетия в истории Испании (1820–1823 гг.)

Разрушение образа врага
Так я назвала бы следующую стадию в дружеских отношениях, возникших между испанскими пленниками и французскими гражданами,
когда они сделали еще один шаг навстречу друг другу. Очевидно, некоторые из французов считали дело испанцев справедливым, в отличие
от действий Наполеона, который разрушал французскую экономику и
уменьшал население, призывая его под ружье. Они рассматривали пленников как равных себе, и своими действиями порицали имперскую политику Наполеона. Французы объединяли силы с испанцами и поддерживали их, как финансово и морально, так и обеспечивая им трудоустройство. Складывается ощущение, что французы и сами считали Наполеона
врагом, а испанских заключенных друзьями. Браулио Фос вспоминал о
том, как у французов наворачивались слезы на глаза, когда он уезжал.
Местные жители постоянно поддерживали Хосе Марию Романа и его
товарищей, относясь к ним с добротой, и снабдили их провизией и деньгами, когда те уезжали. Они укрывали Романа и его товарищей, чтобы
помочь им избежать очередной тюрьмы, куда их должны были отправить
по приказу Наполеона. При этом они рисковали жизнью (что можно считать вариантом Стокгольмского синдрома). Наряду с этой практической
помощью они также иногда оказывали поддержку их делу в письменной
форме, поскольку они считали его справедливым.
Таковой была позиция Академии Нанси – «Королевского общества
науки, литературы и искусств», официально выраженная на открытом
заседании 14 августа 1814 г. В ходе зачитывания некрологов профессор
Ламуре сделал отступление, упомянув об «испанских военнопленных в
Нанси» (хотя они уже уехали оттуда 4 января 1814 г.). Он признал их заслуги и подчеркнул уважение к ним, а также отметил несправедливость
войны на Пиренейском полуострове:
«Храбрые испанцы […]; которым наш гостеприимный город предлагал
не только утешение, которого они заслуживают, но также и все средства
для удовлетворения самой благородной из страстей, то есть обучения; наша библиотека и университет являлись для Вас убежищем, которое было
всегда открыто, чтобы помочь Вам забыть несправедливость судьбы!»39
39

Бюллетень « Société Royale des Sciences, Lettres et Arts ». Nancy, 1816-1818. Р. 19-20.

126

М.З. Монтес

Это признание, равно как и действия французов, укрывавших или
поддерживавших пленных, демонстрирует отсутствие ненависти между
французскими и испанскими военными и интеллектуалами. Более того,
дело испанцев поддерживалось, поскольку считалось правым, а отношение французского государства к ним – несправедливым. Благодаря этому
было достигнуто единение в процесса, который можно было бы назвать
«разрушением образа врага», когда французы рассматривались в качестве друзей и относились также к испанцам, поскольку сами не были согласны с политикой Наполеоновского государства.

Кто же был врагом в действительности?
Мы рассмотрели исторический сюжет, который до недавнего времени был изучен недостаточно: историю военнопленных. Мы проанализировали, каким образом французский враг стал другом в глазах испанского пленного. Сходным образом, французы полагали, что развязанная
Наполеоном война несправедлива и помогали испанцам. Во многих случаях они доказывали это и словом, и делом, устанавливая многочисленные контакты с военнопленными. Они всячески поддерживали последних, размещая их в своих домах и устанавливая с ними дружеские связи
через библиотеки и университеты.
К сожалению, вплоть до сегодняшнего дня превалировало стремление скрыть эти связи, выдвигая на первый план тему противоборства
наций. В историографии дружеские отношения между французами и
испанцами замалчивались, потому что подобные факты противоречили
национально-патриотическому взгляду на историю. Тем не менее, в будущем исследователям предстоит заполнить эту лакуну. При рассмотрении подобных случаев мы видим, что граница, которая вначале казалась
непреодолимой, оказывалась на самом деле гораздо менее строгой, чем
можно было бы предположить. А порою она и вовсе исчезала. Причиной тому была духовная близость между интеллектуалами разных национальностей, боровшихся против несправедливости и поддерживавших
справедливые цели.

Н.В. Промыслов, Е.А. Прусская*
ВОСТОК В ПРЕДСТАВЛЕНИЯХ СОЛДАТ
АРМИИ НАПОЛЕОНА: ОТ ЕГИПТА ДО РОССИИ
Революционные и Наполеоновские войны стали особым этапом во
французской истории XVIII–XIX вв. Военные походы затронули огромные пространства, в них принимали участие сотни тысяч людей. Перемещаясь по территории германских и итальянских государств, Испании
и Австрии, Египта и России, французские солдаты вступали в контакт с
представителями иных культур. Но если с ближними соседями (и давнишними противниками), такими как Пруссия и Австрия, французы были уже неплохо знакомы, то кампании против Египта1 и России стали во
многом «открытием» этих стран для французов. Именно через познание
чужих и далеких культур и происходило формирование национального
самосознания французов.
К концу XVIII в. и Египет, и Россия были не столь широко известны
во Франции как сопредельные государства, но, тем не менее, определенные знания об этих регионах имелись, в частности, у интеллектуальной
элиты. Египет как часть мусульманского Востока в раннее Новое время
был окутан ореолом легенд и сказок «Тысячи и одной ночи», ему приписывались во многом фантастические черты, и только с конца XVIII в.
началось его рациональное осмысление и научное исследование2. Интерес французов к Востоку, усилившийся после активизации дипломатии
Людовика XIV в этом регионе, выразился и в том, что многие путешественники посетили различные провинции Османской империи в XVII–
XVIII вв. Таким образом, знания европейцев об арабо-османском Востоке постепенно накапливались и расширялись, а в 1647 г. на французский
язык с арабского был впервые переведен Коран3. В XVIII в. было издано
несколько сочинений об арабском Востоке как французских авторов, посетивших Египет и Святую землю (библиотекаря короля М. Тевено, ученого Э. д’Эрбело, дворянина П. Люка, миссионера отца Сикара, дипло* Николай Владимирович Промыслов, кандидат исторических наук, научный сотрудник
Института всеобщей истории РАН; Евгения Александровна Прусская, кандидат исторических наук, научный сотрудник Института всеобщей истории РАН.
1
Египет с 1517 г. входил в состав Османской империи, однако в данной статье он условно
обозначен термином «страна» как территория с определенным географическим положением и культурно-историческим единством.
2
Carré J.-M. Voyageurs et écrivains français en Égypte. Genève, 2006. P. 79.
3
L’Alcoran de Mahomet translaté d’arabe en françois par le Sieur Du Ryer, Sieur de la Garde
Malezair. P., 1647.

128

Н.В. Промыслов, Е.А. Прусская

матов Б. де Майе, Ф. де Тотта и др.), так и других европейцев (ирландского священнослужителя Р. Поккока и немецкого монаха И.М. Ванслеба,
греческого торговца С. Люзиньяна)4. Непосредственно перед вторжением в Египет во Франции появились обстоятельные сочинения французов Клода-Этьена Савари «Письма о Сирии и Египте»5 и Вольнея (Константена Шассбёфа) «Путешествия по Египту и Сирии в 1783, 1784 и
1785 гг.»6, имевшие большой успех у образованной публики и выдержавшие не одно переиздание. Несомненно, все эти работы формировали определенный образ Востока во Франции, а непосредственно Египет
изображался зачастую как богатый край, который находится в упадке изза неразумного правления и который при мудрых просвещенных правителях способен достичь процветания.
Безусловно, Россия была лучше знакома французам по дипломатическим донесениям XVIII в., сочинениям философов, путешественников,
литераторов7. Однако авторы литературных и философских сочинений
нередко использовали непроверенную информацию, слухи и даже явные
вымыслы. Кроме того, эти сочинения получили распространение только
в среде интеллектуальной и политической элиты Франции, тогда как широкие слои населения имели лишь скудные представления о Российской
империи. Зато в 1812 г. в составе армии Наполеона в России сразу побывало не менее 300 тыс. французов, представлявших различные слои общества. Многие из переживших этот поход оставили затем свои устные
или письменные воспоминания о нем, чем оказали огромное влияние на
формирование массовых представлений французов о России.
4

О путешественниках на Восток см., например: Carré J.-M. Voyageurs et écrivains français
en Egypte. Genève, 2006; Куделин А.А. Подход европейских путешественников XVII–
XVIII веков к описанию стран Ближнего Востока // Цивилизация, государство и общество
Евразии: вчера, сегодня, завтра: Сборник статей участников Международной научнопрактической конференции. Москва, РУДН, 11–12 ноября 2008 г. М., 2009. С. 143–153.
Захани И. Ру-ят ар-раххаля аль-урубиин ли Мыср бейна-ль-наз‘ат ал-инсания ва-льисти‘амария [Взгляд европейских путешественников на Египет: между гуманизмом и колониализмом]. Каир, 2005.
5
Savary C.- E. Lettres sur l’Égypte, où l’on offre le parallèle des moeurs anciennes et modernes
de ses habitans, où l’on décrit l’état, le commerce, l’agriculture, le gouvernement et la religion du
pays, la descente de S. Louis à Damiette, tirée de Joinville et des auteurs arabes, et avec des cartes
geographiques. P., 1785–1786. 3 vol.
6
Volney C.-F. Voyage en Syrie et en Égypte pendant les années 1783, 1784 et 1785 avec deux
cartes géographiques et deux planches gravées représentant les Ruines du Temple du Soleil à
Balbek, et celles de la ville de Palmyre, dans le désert de Syrie. P., 1787. 2 vols.
7
О том, что писали о России во Франции XVIII века, существует множество работ. Из
вышедших в последние двадцать лет см.: Вульф Л. Изобретая Восточную Европу: карта
цивилизации в сознании эпохи Просвещения. М., 2003; Карп С.Я. Французские просветители и Россия. М., 1998; Мезин С.А. Взгляд из Европы: французские авторы XVIII века о
Петре I. Саратов, 2003.

Восток в представлении солдат армии Наполеона: от Египта до России

129

Обе кампании породили большой комплекс документов, как официальных, так и личного происхождения: дневников и мемуаров. Важными
источниками информации о Египте и России для французов были частные письма из армии. Еще одним ценным источником сведений была
пресса, в том числе выпускавшаяся на оккупированных территориях в
Египте, и различного рода пропагандистские документы, выходившие
из штаба Бонапарта или написанные по его указанию. Сформированные
этими документами образы Египта и России имели ряд сходных, архетипических черт, которые приписывались чуждой неизвестной восточной
стране.
Характерной спецификой обоих походов были очень тяжелые бытовые условия, в которых находились солдаты на протяжении большей части пути. Военные кампании конца XVIII – начала XIX в., как правило,
были сопряжены с трудностями в повседневной жизни8, но именно во
время походов в Египет в 1798–1801 гг. и в Россию в 1812 г. эти трудности получили столь большое значение. Непривычные условия ночлега,
незнакомый климат, плохое и необычное питание, проблемы с обмундированием – все это вызывало недовольство в рядах армии, которая,
кроме того, встречала упорное сопротивление со стороны местных жителей – представителей чуждой ей культурной среды. При этом все трудности походов участники в обоих случаях связывали с особенностями
страны, в которую они попали.
До отправления в Египет большинство участников экспедиции не
знали точно, куда же они направляются под командованием генерала Бонапарта. Однако когда после захвата Мальты цель похода была определена, то, как видно из дневников и писем солдат и ученых, ожидалось, что
армия прибудет в богатый регион. Подобный образ Востока был сформирован как литературой путешественников конца XVIII в., в частности Савари, так и пропагандой Бонапарта, который, очевидно, стремился
убедить солдат, что Египет является исключительно выгодным приобретением для Франции. Сам командующий был уверен в богатстве страны и понимал ее выгодное стратегическое положение на пересечении
торговых путей, что видно из его писем, отправленных в первый месяц
пребывания в Египте: «Страна прекрасна. Здесь есть все для удовлетворения наших желаний»9; «Страна эта одна из самых богатых зерном,
овощами, рисом и животными – даже более богата, чем мы можем себе
8

Petiteau N. Guerriers du Premier Empire. Experience et memoires. P., 2011. P. 44, 60.
Бонапарт – генералу Дюгуа. 22 Мессидора VI года (10 июля 1798 г.) // Napoleon Bonaparte. Correspondence générale. Vol. 2. P., 2005, P. 185.
9

130

Н.В. Промыслов, Е.А. Прусская

вообразить»10. Известно, что Бонапарт ценил Вольнея, много писавшего
о потенциальной выгоде владения Египтом, и даже предлагал ему отправиться с армией, однако тот отказался11.
В начале экспедиции часть солдат действительно верила в несметные
богатства Египта и в важность для Франции египетской кампании. Во
фразе интенданта Жобера, писавшего из Александрии своему брату, отчетливо слышен отголосок книг Савари и Вольнея: «Вот такова эта страна,
столь богатая изнутри, и которая под управлением просвещенного правительства сможет увидеть возрожденными века Александра и Птолемеев»12.
Некто Буае также писал из Каира о богатствах Египта своим родителям:
«Несмотря на все ужасы и беды, которые мы здесь переносим, несчастья,
которые терпит армия, я признаю, тем не менее, что это – наиболее подходящая страна, способная стать для Франции колонией, приносящей неисчислимые выгоды, для чего, однако, нужны время и люди»13. Впрочем,
подобное приподнятое настроение царило лишь сначала, в целом же большинство участников похода испытали страшное разочарование. Вместо
богатой страны, которую они ожидали обнаружить, сразу сойдя с кораблей, солдаты и ученые столкнулись с тем, что на пути от Александрии к
Каиру через пустынные местности питаться им было практически нечем –
в основном их пищей были только дыни и вода из Нила.
Естественно, участники похода ужасно ругали Египет, и мотив возвращения домой стал одним из главных в их дневниках и письмах. Адъютант генерала Бертье Ле Тюрк прямо писал отцу: «Я не скрываю, что
для меня, уже бывалого солдата, большая честь совершить путешествие
столь важное и поучительное, но зная теперь, что из себя представляет
страна, и зная обо всех лишениях, что мы здесь терпим, я не уверен, что
если бы пришлось отправиться вновь в подобное путешествие, я бы принял в нем участие»14. Ученый Ж. Проспер отмечал, какое негодование
в армии вызывало «беспомощное состояние, в котором оказалась масса
молодых людей, которых оторвали от родины, от родителей и друзей и
которым пообещали [золотые] горы и чудеса»15.
10

Бонапарт – адмиралу Брюйесу. 9 термидора VI года (27 июля 1798 г.) // Copies of original
letters from the army of general Bonaparte in Egypt, intercepted by the fleet under the command
of admiral Lord Nelson. L., 1799–1801.Vol. 1. P. 57.
11
Захани И. Указ. соч. С. 48.
12
Жобер – Жоберу. 20 мессидора VI года (8 июля 1798) // Copies of original letters. Vol. 1.
P. 15.
13
Буае – родителям. 10 термидора VI года (28 июля 1798) // Ibid. P. 145.
14
Ле Тюрк – отцу. 10 термидора VI года (28 июля 1798) // Ibid. P. 123.
15
Jollois J.-B.-P. Journal d’un ingénieur attaché à l’expédition d’Égypte, 1798–1802 / Publ. par
P. Lefèvre-Pontalis. P., 1904. P. 43.

Восток в представлении солдат армии Наполеона: от Египта до России

131

Даже прибыв в Каир, столицу, в которой Бонапарт обещал солдатам
обилие продовольствия16, они не увидели того, чего ожидали. Участники похода открывали свои собственные кафе с более привычной им кухней – местные блюда для них оказались излишне экзотичны. Так, минеролог Кордье, описывая обед у старосты одного из поселений в Дельте, отмечал, что все искусство турецкой кухни сводится к «смеси мяса,
овощей и коринфского винограда, поверх которой живописно разложены
ломти баранины. Это их любимое блюдо. Самая большая похвала, которую можно ему сделать, это сказать, что оно неплохое»17. Он же упоминал об «отвратительных рагу», которые присутствовали на столе18.
Все участники похода отмечали запрет на алкоголь в Египте, что не
могло вызвать у них одобрения. Многие солдаты страдали из-за отсутствия алкоголя, в том числе и потому, что он был наиболее эффективным
профилактическим средством. А. Савари, адъютант генерала Л.Ш. Дезе, прямо писал из Каира своим товарищам в Александрию: «Вся армия
мучается диареей из-за того, что пьет воду. Ради Бога, привезите вино,
водку и ром»19, причем отчаянно повторял эту просьбу в письме несколько раз.
В 1812 г. солдаты полумиллионной Великой армии страдали от недостатка продовольствия и фуража, еще перемещаясь по территории Варшавского герцогства и германских государств, то есть до начала боевых
действий. Связано это было с целым рядом объективных факторов, а также с ошибками в планировании кампании, однако большинство участников похода единогласно обвинили во всех трудностях страну пребывания. Пленные солдаты из корпуса Даву уже в июне 1812 г. сообщали, что
хлеба и сухарей у них было мало, часто они получали только муку, реквизированную у местного населения. Из-за недостатка фуража приходилось кормить лошадей свежескошенным зеленым овсом или хлебом, от
чего общее состояние кавалерии было неудовлетворительным. Пленные
поляки вообще утверждали, что питаются только тем, что удается взять
«грабежом и реквизицией»20. Во время наступления французам удавалось
16

Об этом свидетельствует в одном из писем портной Берное. Берное – жене. 4 термидора
VI года (22 июля 1798) // Bernoyer F. Avec Bonaparte en Égypte et en Syrie : 1798–1800.
19 lettres inédites / Pr. par Ch. Tortel. P., 1981. P. 54.
17
Archives de l’Académie des sciences. Paris. Dossier biographique P.-L. Cordier, 12 juin 1798.
P. 37.
18
Ibid.
19
Савари – Дузело. 9 термидора VI года (27 июля 1798) // Copies of original letters. Vol. 1.
P. 82.
20
Показания пленных французов и поляков, взятых в плен генерал-майором Дороховым в
июне месяце 1812 г. // Русская старина. Август, 1907. Т. 131. С. 330–332.

132

Н.В. Промыслов, Е.А. Прусская

время от времени захватить кое-какие склады с продовольствием, но на
огромную армию его не хватало. Поэтому Москва, также как в Египте
Каир, представлялась участникам похода землей обетованной, где они
надеялись найти большие запасы продовольствия, фуража, нормальные
условия для размещения, а самое главное, с Москвой были связаны их
ожидания на заключение мира. Жители не успели вывезти из города весь
провиант, часть которого уцелела даже после пожара, благодаря чему рацион некоторых участников похода пополнился такими продуктами, как
кофе и сахар21. Но сбор продуктов на оккупированной территории носил
беспорядочный характер, и потому одни могли наслаждаться кофе или
сохранять до более тяжелых времен полученный в подарок шоколад22,
тогда как другие часто не имели «ни хлеба, ни мяса»23.
Участники похода в Россию не только страдали от нехватки продовольствия, но и нередко жаловались на качество продуктов, которые
им удавалось раздобыть. Недовольство невысоким качеством хлеба
можно найти в письмах помощника главного интенданта А.Ф. Варне,24
А. Бейля25, неизвестного, подписавшегося как R.S.26, генерала Л. Барагэ
д’Ильера27 и др. В этих письмах речь идет преимущественно о солдатском «пайковом» хлебе (pain de munition), которым не привыкли питаться люди из привилегированных слоев, каковыми без сомнения являются
все перечисленные авторы. Возможно поэтому мы не находим подобных
жалоб в письмах представителей нижних чинов, не имевших в мирной
жизни доступа к изыскам высокой кухни. Однако в мемуарной литературе можно найти воспоминания участников похода 1812 г. из нижних слоев, в которых они рассказывают о том, как покупали или брали силой готовый хлеб у русских крестьян и горожан: «То, что выглядело как торф,
при ближайшем осмотре оказалось черствым, кислым черным хлебом, в
котором было много овсяной шелухи. Хлеб был нарезан кусочками, высушен в печке, и таким образом получилось нечто вроде сухарей. Наш
был внутри белый не от плесени, а от химического разложения»28.
21

Полковник Ф. Парге – жене, 30.09.1812 // Lettres interceptées par les Russes durant la campagne de 1812 / publ. par S.E.M. Goriainow. P., 1913. Р. 61.
22
Б. Бростаре – отцу, 3.11.1812 // РГАДА. Ф. 30. Д. 267. Л. 83.
23
Итасс – Коленкампу, 15.10.1812 // Lettres interceptées par les Russes. Р. 102–103.
24
А.Ф. Варне – Ж.Ж. Амберу, 12.10.1812 // Ibid. Р. 76.
25
А. Бейль неоднократно жаловался на то, что в России он питается ужасным хлебом, см.
его письма графине П. Дарю, отцу в Гренобль, а также Мартиалю Дарю // Ibid. Р. 242, 269,
270, 272.
26
R.S. – мадам Лебрен, 13.10.1812 // Ibid. Р. 81.
27
Л. Барагэ д’Ильер – жене, 4.11.1812 // Ibid. Р. 345.
28
Наполеон в России глазами иностранцев. Книга вторая. Отступление. М., 2004. С. 474.

Восток в представлении солдат армии Наполеона: от Египта до России

133

Самые тяжелые испытания выпали на долю французов во время отступления из Москвы. Продовольствия не хватало всем. Поэтому приходилось питаться павшими лошадьми, что было крайне непривычно для
французов. Даже главный интендант Великой армии генерал Матье Дюма
признавал, что питается кониной. Случались и более экзотические гастрономические эксперименты. Один из участников похода описывал, что в
Вязьме они с товарищами «отведали неплохое рагу из кошки. На пятерых
мы съели трех больших кошек, которые были великолепны»29. В мемуарах
некоторые участники похода вспоминали и о случаях каннибализма, якобы некоторые из отступавших солдат не гнушались употреблять в пищу
обгорелые трупы товарищей по оружию. При этом авторы отчасти даже
оправдывали происходящее, Бургонь писал, что в некоторых условиях и
сам мог бы дойти до такого30. Не вполне ясно, насколько часто подобное
происходило в реальности, но в любом случае читатель увязывал эти случаи с особенностями страны, где происходили описываемые события.
Одной из важнейших характеристик как Египта, так и России стал
непривычный климат, который, по мнению самих французов, во многом приблизил их поражение. Изнуряющая жара долины Нила, слепящее солнце, пустынные местности производили тягостное впечатление
на участников похода, которые с трудом переносили знойную погоду.
По словам офицера Лакюе, «кампания, которую мы только что провели,
без сомнения самая мучительная из всех, которые когда либо совершали
французы – наши переходы через пустыни под огненным небом, через
обжигающие пески, по пять дней без воды, по пятнадцать без хлеба, по
три месяца без вина, без остановок на бивуак»31. Жара и слепящее солнце вызывали у участников похода неожиданные заболевания, в первую
очередь связанные с глазами, но также и другие непривычные реакции.
Так, командир полубригады (chief de brigade) Ш. Лазаль писал возлюбленной: «От жары мы сделались черными, как вороны, и, вдобавок ко
всем моим бедам, я полностью лишился волос…»32 Утомительные передвижения без еды и воды по многу дней через пустынные местности по
изнуряющей погоде доводили многих солдат до самоубийства33. Конеч29

Ж. Лоренсан – матери, 9.11.1812 // РГАДА Ф. 30 д. 266, Л. 39-об.
Bourgogne A.J.B. Mémoires du sergent Bourgogne. 1812–1813. P., 1910. P. 78.
31
Лакюе – дяде. 27 термидора (14 августа) // Copies of original letters. Vol. 2. Р. 124.
32
С. Лазалль – своей Жозефине. 20 термидора VI года (7 августа 1798) // Copies of original
letters. Vol. 2. P. 117.
33
Рози-Гриве. 23 фрюктидора VI года (9 сентября 1798) // Copies of original letters. Vol. 2
P. 215; Journal du capitaine François (dit le Dromadaire d’Égypte), 1792–1830 // Pr. par J. Jourquin. P., 2003. P. 210; Буае – родителям. 10 термидора VI года (28 июля 1798 г.) // Copies of
original letters. Vol. 1 P. 143–144.
30

134

Н.В. Промыслов, Е.А. Прусская

но, те солдаты, кто побывал в Дельте и в Нижнем Египте, описывали
благодатную природу тех мест, особенно область Розетты34, но в целом
климат Египта оказался для участников экспедиции крайне тяжким. Египет представал в дневниках и письмах французов не как плодородная
страна, а как «проклятая»35.
В России, если верить мемуарам, погода оказалась для французов непривычной и зимой, и летом. В некоторых воспоминаниях можно даже
найти сравнение условий пребывания наполеоновской армии в России и
Египте36. Справедливости ради надо отметить, что такие фразы бросали, как правило, те, кто в Египетском походе не участвовал. Жара в России казалась им также тяжелее итальянской37, хотя с климатом этой страны было знакомо уже гораздо больше участников «русской кампании».
В этом отношении мемуаристы точно следовали за пропагандой начального периода войны. На протяжении большей части кампании бюллетени
Великой армии старались опровергнуть или по крайней мере скорректировать традиционные представления европейцев об ужасах российского
климата, и потому на страницах этих документов можно найти утверждения, что погода в России в настоящий момент жарче, чем в Италии38.
В сентябре-октябре российскую погоду сравнивали с французской:
«Здесь светит солнце и теплее, чем в Париже в это время года. Незаметно, что это север»39 – утверждал бюллетень от 9 октября.
Однако в конце войны в 28 и 29 бюллетенях Наполеон вернулся к традиционным климатическим стереотипам о России. Основной причиной
поражения в России были названы неожиданно наступившие в первой
половине ноября небывалые морозы, которые привели к гибели лошадей и невозможности армии сопротивляться40. В мемуарах, написанных
на Святой Елене, император еще раз повторил эту теорию гибели Великой армии в России от внезапных и суровых холодов. И эту «климатическую» теорию поражения Великой армии в России многие мемуаристы
взяли на вооружение при создании собственных историй кампании. Без
описания морозов в 1812 году не обходятся ни одни мемуары. И даже те
34

Например, инженер П. Жоллуа, артиллерист Л.-Ж. Брикар, инженер Р.Э. де Вийер дю
Терраж и др.
35
А. Декорче – жене. 12 фюктидора VI года (29 августа 1798 г.) // Copies of original letters.
Vol. 2. P. 183.
36
Ла Флиз де. Поход Наполеона в Россию в 1812 г. М., 2003.С. 54.
37
Ложье Ц. Дневник офицера Великой армии в 1812 г. М., 2005. С. 97; Boulart J.F. Mémoires millitaires. P., 1892. P. 251.
38
Moniteur Universel. 1812. № 231, 234, 249, 255.
39
Moniteur Universel. 1812. № 302.
40
Moniteur Universel. 1812. № 334 и 352.

Восток в представлении солдат армии Наполеона: от Египта до России

135

мемуаристы, которые старались более объективно смотреть на события
кампании и критиковали Наполеона и его штаб за недостаточную подготовку похода, все равно придавали климату большее значение, чем действиям русской армии. В результате русский поход Наполеона оказался накрепко связан с образом преодоления климатических факторов и в
первую очередь – морозами и снегом.
Противники французов в обеих кампаниях изображались участниками походов схожим образом. В Египте эти были арабы, бедуины (между
двумя этими группами французы не проводили четких различий), мамлюки41, а затем и турки-османы. Всех их изображали дикими, жестокими
варварами, которые понятие не имеют о гуманности и не знают, что такое тактика и строй. Однако более всего французов возмущало отношение
противников к пленным: капитан Франсуа писал, что у турок42 существует
«варварский обычай отрубать головы своим противникам, поскольку им
платят определенную цену за каждую из них»43. Однако если у мамлюков
и османов отмечалась и положительные качества – отвага или красота44, то
бедуины однозначно представали на страницах дневников, писем и прессы как жестокие разбойники-варвары, которые грабили не только оккупантов, но и жителей Египта, а с пленными французам обращались крайне
жестоко. Вообще, отсутствие «правил войны» и гуманности к пленным у
противников вызывало большое удивление у французов и связывались с
варварством жителей Египта. Один из участников экспедиции, капитан Ге
в письме родителям прямо подчеркивал: «Представьте себе, что нам пришлось сражаться с варварами, которые не знают правил войны и, как следствие, используют всю возможную жестокость против несчастных французов, оказавшихся в их руках: одним они отрезают уши, другим носы,
41

Мамлюки (от араб. «находящийся во владении») – белые невольники, специально подготовленные для военной службы. Они составляли основу войска Фатимидов (969–1171) и
Айюбидов (1171–1250). В 1250 г. захватили власть в Египте и правили вплоть до завоевания Египта османами в 1517 г. (период «мамлюкского султаната»). С вхождением Египта
в состав Османской империи в эту провинцию из Стамбула назначался наместник, однако
в XVIII веке реальная власть была снова сосредоточена в руках мамлюков, которые фактически сформировали параллельные официальным структуры власти, и османский наместник стал номинальной фигурой в управлении Египтом.
42
Под «турками» в прессе и источниках личного происхождения понимались не только
турки-османы, но и просто «мусульмане». Однако в данном отрывке идет речь именно о
сражении с османской армией.
43
Journal du capitaine François. P. 330.
44
Morand Ch. Lettres sur l’expédition d’Égypte: de l’Italie à la prise du Caire; suivies de son
Carnet de route de chef de brigade : de Rome à Assouan. 1798–1799 / Éd. par le comte Morand.
P., 1998. P. 58. Лакюе – дяде. 27 термидора (14 августа) // Copies of original letters. Vol. 2.
Р. 124; А. Декорче – жене. 12 фрюктидора VI года (20 августа 1798) // Ibid. P. 186; Journal du
capitaine François. P. 334.

136

Н.В. Промыслов, Е.А. Прусская

третьим – головы и делают другие вещи, о многих из которых я помню
и холодею при мысли о них»45. Капитан-адъютант Шеши в письме другу
вообще сравнивал арабов со скифами, бывшими для европейцев в первую
очередь варварами: «Эти арабы напоминают древних скифов. Их родина –
весь мир, они живут грабежами»46.
Методы ведения войны у русских также признавались скифскими и
варварскими. Чаще всего они отмечались у казаков, которых описывали как дикарей47 и нередко сравнивали с арабами48. Им приписывалась
крайняя жестокость, сопряженная с трусостью, так как они нападали
из темноты, большими массами и не вступали в правильное продолжительное сражение49. При этом участники похода часто называли казаками все летучие партизанские отряды, а также иные иррегулярные
формирования, не разбираясь, из каких конкретно частей они состояли.
Особо отмечали мемуаристы участие в кампании башкирских и калмыцких всадников, вооруженных луками, что было важнейшим символом варварства всей русской армии, раз в ее составе могли оказаться
такие воины. Атаки со стороны этих войск воспринималась французами как оскорбление50, хотя в действительности эти отряды часто очень
успешно совершали рейды по тылам Великой армии, чего французы не
хотели признавать.
Вслед за наполеоновской пропагандой участники похода, как правило, называли тактику, применявшуюся русской армией, неэффективной,
поскольку, с одной стороны, во всех крупных столкновениях французы
считали себя победителями, а с другой – действия казаков, по их мнению, наносили больший ущерб местному населению, чем солдатам Великой армии51. Поэтому те, кто сохранил верность знамени и не оставил
свою часть, могли считать себя надежно защищенными от нападений
этих отрядов.
Причиной неэффективности действий русской армии была, повидимому, цивилизационная отсталость русских. Доказательством такой
45

Ге – родителям. 9 термидора VI года (27 июля 1798) // Copies of original letters. Vol. 2.
P. 46.
46
Шеши (Shechy) – Дульсе // Copies of original letters. Vol. 2. P. 12–13.
47
Bourgogne A.J.B. Mémoires. P. 149.
48
Л. Барагэ д’Ильер – жене, 31.10.1812 // Lettres interceptées par les Russes. Р. 343; А. Бертье – М. Нею, 2.11.1812 // Chuquet A. 1812. La Guerre de Russie. Notes et documents. P., 1912.
T. 2. P. 208.
49
Итасс – брату, 16.10.1812 // Lettres interceptées par les Russes. Р. 169; капитан Клод Сола –
великой герцогине Тосканской, 13.10.1812 // Ibid. P. 337.
50
Roos H., von. Souvenirs d’un médecin de la Grande Armée. P., 2004. P. 92.
51
Vieillot R. Souvenirs d’un prisonnier en Russie pendent les années, 1812–1813–1814. Luneray, 1996. P. 102.

Восток в представлении солдат армии Наполеона: от Египта до России

137

отсталости было привлечение к боевым действиям крестьян и широкое
использование казаков. Привлечение мирного населения к вооруженной
борьбе противоречило правилам войны, согласно которым строго отделялись солдаты, которые убивают друг друга, и мирное население, которое необходимо защищать.
В мемуарах можно найти описания героизма и стойкости русских
солдат52, но этот героизм также объявлялся следствием варварства и рабского положения большинства населения России – крестьян, из которых
в основном формировалась русская армия53. То есть геройское поведение
и стойкость в бою были не следствием осознанных действий, а оказывались вызваны тем, что солдатам просто нечего терять, и они поэтому не
дорожат своими жизнями.
Жестокость русских выражалась и в их отношении к пленным54. Не
жалели они и своих, так редкие мемуары обходятся без упоминания
30 тыс. русских раненых, брошенных в Москве, которые якобы все сгорели в большом пожаре. Хотя те же мемуаристы через несколько страниц
могли писать о русских раненых, которые уже после пожара мародерствовали в Москве или были уведены французами в качестве пленных из
города вместе с основными силами Великой армии. Важнейшим проявлением варварства русских стало уничтожение собственных городов, и в
первую очередь – московский пожар.
Социальная структура египетского и российского обществ также имела ряд схожих черт в глазах французов. Общество Египта представлялось
французам разделенным на две категории: тиранов, стоящих у власти –
номинально османов и реально мамлюков, и рабов, то есть всего остального населения, которое, привыкнув к многовековому подчинению, считало это состояние чуть ли не естественным для себя. Подобная схема была
обрисована еще Савари и Вольнеем55, и участники похода также видели
в египетском обществе такое устройство. Так, портной Берное отмечал
в письме жене: «Конечно, люди образованные и просвещенные не стали
бы страдать от такой тирании и скорее восстали бы против угнетателей,
52

Boulart J.F. Op. cit. P. 255; Caulaincourt A. Mémoires du général de Caulaincourt, duc de
Vicence, Grand écuyer de l’Empereur. P., 1933. T. 1. P. 433; Segur Ph.P. Histoire de Napoléon et
de la Grande Armée pendant l’année 1812. P., 1824. T. 1. P. 154.
53
Lesur Ch.L. Des progrès de la puissance Russe. Paris, 1812. P. 407.
54
Подробнее об обращении с пленными в России см.: Рей М.П. Россия и русские глазами
пленных французов в 1812 г.: компаративное исследование // ФЕ 2012. М., 2012. С. 366–
382.
55
Подробнее об описании Египта двумя авторами см.: Прусская Е. А. Египет в сочинениях
французских путешественников К.-Э. Савари и К.-Ф. Вольнея в конце XVIII в. // ВИ. 2012.
№ 1. С. 111–121.

138

Н.В. Промыслов, Е.А. Прусская

чем терпели бы их иго!.. Но эти невежественные люди того не осознают
и выносят все со смирением и покорностью, не становясь от того более
несчастными»56. Естественно, в глазах французов они сами стояли на более высокой ступени культурного и общественного развития, нежели население Египта, и местные жители представлялись им исключительно отсталыми варварами. И хотя в ряде случаев при близком личном контакте
французы меняли свое мнение о местных жителях, это было скорее исключение из правил. Например, капитан Франсуа писал об одном мамлюке, который всячески помогал французам. Это так поразило его, что он
даже констатировал: «Признаю, после такого поступка я заметил, что этот
народ совершенно не заслуживает той репутации варваров, какую ему
приписывают»57. Впрочем, отмечал Франсуа, подобное поведение столь
«противоположное нашим привычным представлениям о восточном характере» не было распространено повсеместно, а было присуще только
людям более просвещенным. Более того, по его мнению, подобная преданность мамлюка была данью уважения «великому характеру» французов и
стала «наиболее прекрасным свидетельством славы, которую мы обрели
в Египте»58.
Российское общество также делилось французами на две сильно отличающиеся друг от друга части. Однако в отличие от Египта, российское дворянство признавалось цивилизационно близким европейцам,
поскольку было в некоторых случаях очень образованным и владело европейскими языками. Сегюр утверждал, что российская аристократия по
своим обычаям, культуре, знанию современных европейских языков и
элегантности костюма была близка европейцам, в то время как купцы
удивляли своей роскошью и азиатским внешним видом, а простой народ
носил греческие костюмы и длинные бороды59.
Хотя при желании французы находили азиатские, варварские черты
и у российских дворян. «Их (российских дворян. – Авт.) блеск, их роскошь, их безмерная расточительность напоминают Лукулла из Древнего Рима, а в большей степени – сатрапов Востока. И не столько в их кажущемся величии, сколько в тех пороках, которые их унижают»60. Эта
поправка весьма симптоматична. Российскому дворянству не следовало
иметь сходство с древнеримской аристократией (Лукулл), так как Рим –
это прошлое просвещенной Европы. Поэтому российская знать помеща56
57
58
59
60

Берное – жене. Без даты // Bernoyer F. Op. cit. P. 86.
Journal du capitaine François. P. 425.
Ibidem.
Segur Ph.P. Histoire de Napoléon. T. 2. P. 6.
Lesur Ch.L. Op. cit. P. 442–443.

Восток в представлении солдат армии Наполеона: от Египта до России

139

ется в азиатский контекст путем сравнения с персидскими сатрапами.
Больше всего контактов с гражданским населением было у пленных Великой армии, и многие из них подчеркивали, что отношение к пленным
со стороны дворян было преимущественно весьма дружелюбным, что
связывали с распространением франкофилии среди высших классов России, тогда как простой народ часто не скрывал своей ненависти к наполеоновским солдатам61.
После многочисленных конфликтов между государством и церковью в период Революции и Первой империи отношение во французском обществе и особенно в армии к религии и вере было более чем
прохладным. Однако в период и Египетского, и российского походов
религиозный вопрос стал важным фактором, характеризующим особенности страны.
Бонапарт хорошо подготовился к экспедиции в Египет и учел
все те знания, что получил из сочинений о Египте путешественников, в частности, Вольнея, в своей политике по отношению к местному населению. Основой религиозной политики Бонапарта стала
религиозная демагогия, поскольку уже в первой прокламации к жителям Египта Бонапарт заявлял следующее: «Скажите своему народу, что французы истинные мусульмане. Доказательством этого
является то, что они пришли в Великий Рим и уничтожили власть
папы, который постоянно подстрекал христиан к войне против
мусульман»62. В своих указаниях солдатам Бонапарт призывал их
уважать культ и обычаи местного населения63. Когда английские и
османские корабли подошли к берегам Египта у города Абукира летом 1799 г., французы, всячески старавшиеся расположить мусульман
Египта к себе и опасаясь, что на кораблях могут находиться русские
войска, издали воззвание к жителям Египта со следующими утверждениями: «Противник, прибывший на кораблях в Египет, собирается,
объединившись с мамлюками и бедуинами, разграбить и опустошить
Египет. На кораблях этой эскадры имеется множество русских, чья
ненависть ко всем исповедующим единобожие, равно как и враждебность ко всем верующим в Аллаха и его посланника, широко известны. Русские ненавидят ислам, не почитают Коран, богохульствуют и
верят в Троицу. Они воображают, что Бог — лишь один из ликов три61

Рей М.-П. Указ. соч. С. 379.
Ал-Джабарти, Абд Ар-Рахман. Египет в период экспедиции Бонапарта (1798–1801) /
Перевод, предисловие и примечания И.М. Фильштинского. М., 1962. С. 55.
63
Bourrienne L.-A. Mémoires de Bourrienne sur Napoléon, le Directoire, le Consulat, l’Empire
et la Restauration. P., 1829. Vol. 3. P. 77–78.
62

140

Н.В. Промыслов, Е.А. Прусская

единого божества. Но Аллах един и ни с кем не делит свою власть.
Вскоре они увидят, что Троица не приносит им пользы, что это ложное учение и что лишь Бог всевышний, единый приносит победу тем,
кто верит в его единство»64. Однако подобная религиозная риторика воспринималась жителями Египта именно как демагогия, и ставка Бонапарта на то, что мусульмане Египта поддержат французов, не
оправдалась65.
Что же касается места религии в восточном обществе, то французы отмечали ее большую роль в жизни египтян и считали это одним
из факторов сохранения состояния варварства. В издававшейся для
французского корпуса в Египте газете «Courrier de l’Égypte» № 76 от
18 термидора VIII года (6 августа 1800 г.) (№ 76) в статье об исламе
указывается, что «для величия мусульман особенно пагубной оказалась догма предопределения, которая побуждает их пренебрегать приобретением тех знаний, что дают нам столь большое преимущество
над ними во всех сферах». То есть техническая отсталость связывалась именно с исламом. Кроме того, в глазах французов ислам и его
обряды явно противопоставлялись идеям века Разума. Так, портной
Берное, описывая паломников, высказывается следующим образом:
«Я был действительно поражен невероятными бедствиями, которые
эти темные фанатики терпят, страдая. Они верят, что ублажают Бога
силой своих страданий, и хотят заслужить его благоволение усердным соблюдением бессмысленных и смехотворных религиозных обрядов. Рассматривая этих несчастных паломников, одетых в рубища,
я пытался постигнуть мотивы, которые их приводят к подобному фанатизму. Как они могут закрывать глаза на просвещение и уши от голоса разума?»66
Если во время Египетского похода французы пытались с помощью
религиозных лозунгов привлечь местное население на свою сторону, то
во время «русской кампании» религиозный фактор практически не был
учтен при ее подготовке. При описании религиозной ситуации в России
участники похода 1812 года активно использовали прежние стереотипы67. Так, по мнению Ш. Лезюра, русские больше внимание уделяли об64

Ал-Джабарти, Абд Ар-Рахман. Указ. соч. С. 219.
О религиозной политике Бонапарта см.: Кириллина С. А. Исламские институты Османского Египта в XVIII – первой трети XIX века. Lewiston; Queenston; Lampeter: The Edwin
Mellen Press, 2000. С. 212–263.
66
Берное – жене. 30 нивоза VII года (9 января 1799) // Bernoyer F. Op. cit. P. 126.
67
Подробнее о роли религиозного фактора в восприятии России европейцами см.: Liechtenhan F.-D. Les trois christianismes et la Russie: Les voyageurs occidentaux face à l’Eglise orthodoxe russe (XV-e – XVIII-e siècle). P., 2002.
65

Восток в представлении солдат армии Наполеона: от Египта до России

141

рядовой стороне веры, что превращало христианскую религию в идолопоклонство68. Идолопоклонниками называл русских и Сегюр69. Именно
искажение христианской религии, вызванное дикостью населения и необразованностью духовенства, а не различия между православием и католицизмом, стали, по мнению Лезюра, главной причиной, по которой
христианство не оказало на Россию того цивилизующего влияния, как
это произошло в Европе70.
Некоторые авторы полагали, что хотя религиозность русских и была проявлением их варварства, это обстоятельство нужно было учесть
при подготовке кампании, и тогда, возможно, ее исход был бы не столь
плачевным71. Во многих мемуарах пленных отмечалось, что отсутствие
у французов нательных крестов72 и несоблюдение постов73 превращало
их в глазах русских крестьян в нехристей и врагов православия, соответственно и относиться к ним можно было гораздо более жестоко. Частое использование французами церквей в качестве мест для ночлега и
постоя лошадей вызывало особенно острую реакцию местного населения. В Великой армии было запрещено устанавливать палатки для ночлега, поэтому солдаты и офицеры довольно часто использовали церкви, как наиболее крупные строения, для постоя и в качестве конюшни74.
Такая практика имела место не только в России, в Египте французы
также зачастую оскверняли культовые здания, однако именно во время
кампании 1812 г. это вызвало наиболее сильный протест со стороны
местного населения, подтвердив установки российской пропаганды,
изображавшей французов врагами христианства и православной церкви. Тем самым французы подтвердили приписываемые им архетипические черты «иноземного врага», важной целью которого, согласно
представлениям народных масс, всегда было уничтожение христианской церкви75.
Координаты ментальной географии также сближали Россию и Египет. На основании опыта, приобретенного в Египте, французы судили
о Востоке вообще, например, термин «турки» у них зачастую обозна68

Lesur Ch.L. Op. cit. P. 89–90.
Segur Ph.P. Histoire de Napoléon. T. 1. P. 277.
70
Segur Ph.P. Ibid. P. 435.
71
Ла Флиз де. Указ. соч. С. 44.
72
Иелин Х.Ф. фон, Записки офицера армии Наполеона // Роос Г.У. С Наполеоном в Россию:
записки врача Великой армии. М., 2003. С. 126 ; Vieillot R. Op. cit. P. 105.
73
Ла Флиз де. Указ. соч. С. 86.
74
Petiteau N. Op. cit. P. 21.
75
Чудинов А.В. С кем воевал русский мужик в 1812 году? Образ врага в массовом сознании // ФЕ 2012. М., 2012. С. 360.
69

142

Н.В. Промыслов, Е.А. Прусская

чал любых мусульман. Россия же представала на страницах мемуаров
участников похода страной одновременно и северной, и восточной, но
в любом случае варварской, каким считался и Египет. Восточные черты России сказывались в наличии у нее азиатских провинций и вообще
близости к Азии как таковой. Многие мемуаристы проводили границу
между Европой и Азией в окрестностях Москвы. Например, Бургонь полагал, что, когда армия вышла из Москвы по направлению к Калуге, она
сразу оказалась в Азии76. Ц. Ложье, как только увидел Москву с одного
из холмов, сразу вообразил себя на границе Азии77. Сегюр полагал, что
из Москвы в Азию вела Владимирская дорога78. О близости Востока говорил и перечень товаров, захваченных в Москве, а также встречи в этом
городе с представителями различных восточных народов: китайцев, персов и индусов.
Комплекс необычных переживаний, связанных с кампаниями в Египте и России, превращал эти войны в глазах их участников, в глобальные
конфликты между цивилизацией и миром варваров, аналогичные Троянской войне, походам Александра Македонского и Крестовым походам,
аналогии с которыми проводились французами во время обеих кампаний. И если на примере Египетского похода речь шла о победе просвещенного Запада над невежественным Востоком, то опыт 1812 года, когда французы потерпели поражение в варварской стране, заставлял задуматься о судьбе всего цивилизованного мира, который, как и во времена
Древнего Рима, может быть побежден русскими варварами, которые
установят в Европе новое Средневековье.
Сходство двух кампаний проявилось также в том, что к концу
XVIII в. Россия, как и арабо-османский Восток, были на передовом
рубеже интеллектуального освоения мира европейцами79. И Египет, и
Россия казались дикими восточными странами, которые обладали рядом
типичных черт варварского мира. Хотя эти регионы уже перестали быть
для французов рубежа XVIII–XIX вв. мифическими, но информация
о них была еще фрагментарной и наполненной различными клише.
В такой ситуации очевидцы, участники похода в эти страны, становились
для большинства французов очень авторитетными источниками
информации об этих удаленных странах, хотя их свидетельства на самом
деле могли быть крайне неточны и наполнены стереотипами восприятия,
76

Bourgogne A.J.B. Mémoires. P. 56.
Ложье Ц. Указ. соч. С. 101.
78
Segur Ph.P. Histoire de Napoléon. T. 2. P. 31.
79
Woolf S. The construction of a European world-view in the Revolutionary-Napoleonic years //
Past and Present. 1992. № 137. Nov. P. 77.
77

Восток в представлении солдат армии Наполеона: от Египта до России

143

основанными на традиционном архетипе врага. Централизованная
пропагандистская машина, созданная во Франции на рубеже XVIII–
XIX вв., также способствовала распространению и закреплению в
широких слоях общества устойчивых стереотипов восприятия о Египте
и России, которые надолго пережили свою эпоху.

А.А. Митрофанов*
ЭХО РОЯЛИСТСКОЙ ЭМИГРАЦИИ НА СТРАНИЦАХ
ПАРИЖСКОЙ ГАЗЕТЫ JOURNAL DE L’EMPIRE 1
Император Александр I в январе 1814 г. писал о роли Бурбонов:
«Франция больше их не знает и никогда не пожелает их»2. Несмотря на
регулярную переписку между Александром и Людовиком XVIII (тогда
еще, в зависимости от адресата, использовавшего титулы графа Лилльского или Прованского), которая велась с 1813 г., они не испытывали
друг к другу доверия. Как отмечает М.-П. Рей, «царь презирал Бурбонов,
считая их недостойными вновь занять французский престол, а будущий
король злился на подобное к нему отношение и на уступки, в его глазах
неоправданные, которых Александр I от него требовал»3. Истоки таких
взаимоотношений нередко связывают со злополучным визитом Александра в курляндскую резиденцию претендента на престол в 1807 г., когда царь «выразил свое неприязненное отношение к идее реставрации
прежнего французского монархического порядка»4, а брат Людовика
XVI без энтузиазма и слишком высокомерно встретил такое пожелание
своего венценосного благодетеля. Ближайшее окружение Александра,
в том числе и выдающийся дипломат К.В. Нессельроде, также осознавало существовавшую опасность погружения Франции в бесконечную
гражданскую войну в том случае, если Россия оружием поддержит дело
Бурбонов. Вплоть до вступления в Париж союзных армий царь полагал,
что против восстановления Бурбонов на троне выступят армия, «новые
поколения» и даже сам «дух времени»5. Тем не менее именно Людовику XVIII было суждено взойти в 1814 г. на трон предков, и в этом событии огромная роль принадлежала парижской прессе и французскому интеллектуальному сообществу.
Если не принимать в расчет узкий слой просвещенной элиты, а также
жителей крупных портов, южныx регионов страны и Вандеи, где были
наиболее активны роялистские агенты, то основным источником поли* Андрей Александрович Митрофанов, кандидат исторических наук, младший научный
сотрудник Института всеобщей истории РАН.
1
Статья выполнена при поддержке РГНФ грант № 12-31-01238 «Образ России во французской прессе в период Французской революции и Наполеоновскую эпоху».
2
Waresquiel E. de, Yvert B. Histoire de la Restauration 1814–1830. P., 2012. Р. 32.
3
Рэй М.-П. Александр I. М., 2013. С. 303.
4
Там же. С. 199.
5
Waresquiel E. de, Yvert B. Op. cit. Р.32.

Эхо роялистской эмиграции на страницах парижской газеты Journal de l’Empire

145

тических новостей все же оставалась пресса. На примере одной из самых успешных и самых читаемых газет Парижа Journal de l'Empire мы
попытаемся реконструировать отношение к политической эмиграции в
общественном мнении столицы в период Первой империи.
Обращаясь к истории прессы, мы неизбежно соприкасаемся с историей конструирования французами своей национальной идентичности.
Несмотря на цензурную политику властей империи, которая хорошо
изучена, мы попытаемся показать отношение парижского официоза к
одной из наиболее значимых для общественного сознания постреволюционной эпохи групп – роялистской эмиграции, во главе которой находились члены дома Бурбонов. В переломные периоды образы «Других»
служили важнейшим и даже определяющим критерием для политической самоидентификации нации. В этой роли оказывались то воображаемые этноконфессиональные группы (например, «северные варвары»), то
существовавшие в реальности персонажи (У. Питт, Екатерина II, герцог
Брауншвейгский, принц Конде), то целые народы, или всевозможные политические оппоненты («неприсягнувшие священники», «аристократы»,
«бриссотинцы», «снисходительные», «террористы» и т. д.)6. Но если Российская империя почти на протяжении всего революционного десятилетия выжидала, воздерживаясь от прямого военного конфликта с Францией, и потому оставалась удобной мишенью для риторических уколов парижских политиков7, то к роялистской эмиграции, идеальной в качестве
примера «чуждости», французы сохраняли особое отношение.
В качестве источника мы неслучайно выбрали Journal de l'Empire (это
название было определено для газеты императором в 1805 г., ранее она
выходила под названием Journal des débats et des décrets). Во-первых,
эта газета была одной из старейших, основанных еще в 1789 г. В 1799 г.
Journal des débats et des décrets, приобретенная братьями Франсуа и Луи
Бертенами совместно с Ру-Лабори и издателем Ленорманом, обрела второе дыхание, но при этом слишком явно приняла сторону роялистов, что
создавало немалые трудности в обстановке укрепления нового режима –
Консульства. По всей видимости, собственник газеты – Франсуа Бертенстарший – вызывал у новой власти и особенно у Ж. Фуше столь серьезные опасения, что в 1800 г. он был арестован и оказался в Тампле, а затем был сослан на о. Эльба. Однако благодаря коллективу талантливых
6
Wahnich S. L’impossible citoyen: l’étranger dans le discours de la Révolution française.
P., 1997.
7
См. например : Митрофанов А.А. Революционная публицистика и периодическая печать
Франции эпохи якобинской диктатуры о России // Россия и Франция. XVIII–XIX вв. М.,
2009. Вып. 9. С. 69–99.

146

А.А. Митрофанов

редакторов (среди которых были Шатобриан, Бональд, Жоффруа, Фьеве,
Мальт-Брюн, Руайе-Колар) газета, в отличие от десятков других политических изданий, сумела не только выжить, но и приобрести необыкновенную популярность8.
Изменив название, преуспевающее издание вовсе не растеряло аудиторию. По остроумному замечанию императора, часто критиковавшего редакторов и журналистов, весной 1807 г. Journal de l'Empire все
еще оставалась «единственной газетой, которую читают во Франции»9.
В этом отношении она успешно соперничала со знаменитой Moniteur и
даже превосходила ее. Это периодическое издание действительно пользовалось своим официальным статусом и только увеличило свою популярность после 1810 г., когда количество общественно-политических
газет в Париже было принудительно сокращено до четырех. В 1812 г.
Journal de l'Empire имела 23 500 подписчиков и приносила государству и
акционерам солидный доход10.
В 1810 г. в империи была реорганизована система цензуры. Декрет
от 5 февраля придал предварительной цензуре репрессивный характер.
Существовало два цензурных ведомства, которые также занимались взаимным контролем. Одно из них – созданная в Министерстве внутренних дел Генеральная дирекция по печати и книжной торговле – занималось непериодическими изданиями. Ее возглавлял государственный
советник Ж.-М. Порталис (сын редактора Гражданского кодекса), а позже генерал Ф.-Р. Померель. Вторым цензурным ведомством оставалось
непосредственно министерство полиции. Анн-Жанн-Мари-Рене Савари,
герцог де Ровиго (1774–1833), сменивший Ж. Фуше на посту министра,
привнес новое в работу пропагандисткой машины и ужесточил цензуру11. Во всех своих действиях он старался послушно исполнять волю императора. При этом избегая ухудшения отношений с роялистами и сурово преследуя тех, кого было принято называть «людьми 93-го года»,
то есть бывших монтаньяров и левых активистов 1799 г. Именно Сава8

Histoire générale de la presse française. T. 1. Des origines à 1814. P., 1969. Р. 560–561. Основания подозревать в роялизме Бертена-старшего, несомненно, были. Сын одного из секретарей герцога Шуазеля раньше вращался в кругах, близких к королевскому двору. В 1795–
1797 гг. Бертен издавал газету L’éclair, отражавшую идеологию Клуба Клиши.
9
Слова из письма Наполеона – Фуше от 4 апреля 1807 года. Цит по: Тарле Е.В. Печать во
Франции при Наполеоне I. М., 2010. С. 10.
10
Тарле Е.В. Ук. соч. С. 10, 32.
11
Granata V. Marché du livre, censure et literature clandestine dans la France de l’époque napoléonienne: les années 1810–1814 // Annales historiques de la Révolution française. № 343. Janvier-mars 2006. Р. 93–122, P. 95; Туган-Барановский Д.М. «Лошадь, которую я пытался обуздать» (печать при Наполеоне) // НиНИ. 1995. № 3. С. 158–179.

Эхо роялистской эмиграции на страницах парижской газеты Journal de l’Empire

147

ри приблизил к себе нескольких видных роялистов и вплоть до падения
империи негласно поддерживал отношения с Талейраном12. Отметим,
что лояльность к роялистам вовсе не была официальной линией правительства. Среди преследовавшихся полицией «опасных» книг оказались
бестселлеры монархической пропаганды ностальгического или агиографического характера, такие как «Завещание» и тайная переписка Людовика XVI, «Максимы и мысли Людовика XVI и Марии Антуанетты»,
«Дневник Клери», биография и «Мемуары Мадам Елизаветы», «Воспоминания принцессы Ламбаль», «Кладбище Мадлен», «Воспоминания
теток короля» или «Узники Тампля»»13.
Для поиска статей и упоминаний о роялистской эмиграции, а также
видных монархистах, членах семьи Бурбонов, мы обратились к материалам газеты за 1806–1814 гг. С одной стороны, такое хронологическое
ограничение имеет условный характер и связано с ограниченным объемом статьи. С другой стороны, шаги Бонапарта по отношению к эмигрантам в самом начале Консульства существенно изменили характер и
состав эмиграции: из широкого социально-культурного явления она сузилась до сугубо политической эмиграции высшей аристократии, наиболее тесно связанной с домом Бурбонов. В 1800 г. был официально закрыт
«Всеобщий алфавитный список эмигрантов республики», существовавший с весны 1792 г. и насчитывавший более 145 000 имен. Всем желающим было разрешено вернуться на родину при условии принесения
клятвы в верности конституции VIII года14.
Когда компромисс между первым консулом и элитами по вопросу провозглашения империи все же был достигнут, прежнее, довольно
острое неприятие темы монархии, доминировавшее среди видных революционеров, офицеров и ученых, сменилось глухим ропотом. Официальные издания империи без видимого труда овладели монархической
риторикой15. В то же время Наполеон ощущал наличие неразрешенного
конфликта между старой и новой элитами. Позднее он заметил: «Моя
явная склонность к ним (аристократам-эмигрантам. – А.М.) наносит мне
немалый вред и делает весьма непопулярным здесь, во Франции… Я занят обновлением общества и нации, и в связи с этим различные общественные слои и прослойки, которые я вынужден использовать, нахо12

См. подробнее: Melchior-Bonnet B. Un policier dans l’ombre de Napoléon, Savary, duc de
Rovigo. P., 1962.
13
Granata V. Op. cit. P. 102.
14
Dictionnaire critique de la Révolution française. Acteurs / Sous dir. de F. Furet et M. Ozouf.
P., 2007. Р. 317.
15
См.: Cabanis J. Le Sacre de Napoléon. P., 2007. P. 206, 208.

148

А.А. Митрофанов

дятся в состоянии вражды по отношению друг к другу. Аристократия
и эмигранты являются всего лишь частичкой общества, и это общество
враждебно к ним и продолжает испытывать озлобление в их адрес; оно
едва ли прощает меня за то, что я призвал их. С моей стороны, я считал
этот поступок своим долгом…»16
Вместе с тем всем было хорошо известно о принципиальном отношении Наполеона к Людовику XVIII и другим членам семьи Бурбонов.
Предпринятая Людовиком XVIII летом 1800 г. попытка сближения с первым консулом имела результатом знаменитый ответ Бонапарта, в котором он напомнил брату Людовика XVI, что возвращение Бурбона на родину повлечет новую гражданскую войну и тому придется «перешагнуть
через сто тысяч трупов»17. Императору вряд ли требовалось напоминать
о своей угрозе «закрыть любую газету, которая только вспомнит о Бурбонах». Конкордат, провозглашение империи, создание тронов для братьев
и сестер, женитьба на Марии-Луизе сопровождались особым вниманием
Наполеона к истории французской монархии, но не меняли его мнения
о свергнутой династии. Такой твердости позиции консула способствовала прежде всего успешность политики Конкордата: религиозный мир
во Франции был восстановлен, и Бурбоны утратили опору в лице католицизма. По авторитетному мнению Ж. Тюлара, «слабость роялистской
оппозиции 1803-1809 гг. в какой-то мере объясняется умиротворением
религиозного конфликта»18.
Принципы и методы описания врагов и союзников в периодической
печати на протяжении империи менялись: цензурный гнет становился
тяжелее. Газеты постепенно утрачивали роль основного источника информации о политике, войне, событиях за рубежом и даже о торговле.
И серьезную конкуренцию им составляла частная переписка. Очень ярко
эти тенденции проявились накануне и во время похода Великой армии в
Россию в 1812 г.19
Те не менее в годы наполеоновской цензуры не существовало правил
без известных исключений. Если раздел «Политика» в центральных газетах цензурировался и редактировался на самом высоком и порой «высочайшем» уровне, то другие разделы периодических изданий подчас от16

Лас-Каз, граф. Мемориал Святой Елены, или Воспоминания об императоре Наполеоне.
В 2-х кн. М., 2010. Т. 2. С. 95.
17
Тюлар Ж. Наполеон, или Миф о «спасителе». М., 2009. С. 107. См. также: Манфред А.З.
Наполеон Бонапарт. М., 1971. С. 307, 308.
18
Тюлар Ж. Указ. соч. С. 113.
19
См.: Промыслов Н.В. Образ России на страницах газеты «Монитер» накануне войны
1812 года // Европа. Международный альманах. Тюмень, 2006. Вып. 6.

Эхо роялистской эмиграции на страницах парижской газеты Journal de l’Empire

149

личались более двусмысленным содержанием, где по различным причинам допускались некоторые отступления от жестких правил.
Напомним, что в годы Революции отношение властей к эмигрантам было весьма суровым20, а военная кампания 1799 г. способствовала восприятию эмигрантов как военных противников
и подданных монархов коалиции. Пропаганда Директории пыталась возродить патриотический пыл II года, для чего создавала в
прессе и памфлетах сатирические образы «галло-русских», которые вместе с казаками сражались против французов в Италии и
Швейцарии. Роялистский корпус принца Конде на самом деле хотя
и принимал участие в этих кампаниях, но играл далеко не решающую роль21. Газеты при Консульстве уже не следили пристально за
«одиссеей» братьев Людовика XVI и других членов королевской
семьи, но обращали внимание на другие аспекты данной темы.
В связи с тем, что официальные публикации подлежали предварительной цензуре, огромную популярность у публики имел раздел фельетонов и рецензий Journal de l'Empire. В статье о литературе, искусстве
и театре здесь можно было встретить редкие упоминания «персон нон
грата».
В октябре 1806 г. Journal de l'Empire сообщала: «Только что напечатали “Жизнь Великого Конде”, написанную Луи-Жозефом де Бурбоном, бывшим принцем Конде. Рукопись находится у господина Леопольда Колена [книготорговца], который готов показать ее всем желающим
и всем, кто мог бы усомниться в ее аутентичности»22. Напомним, что
принц Конде, которого газета, словно придерживаясь республиканских
традиций, именовала «бывшим», приходился дедом расстрелянному герцогу Энгиенскому и целое десятилетие возглавлял вооруженный корпус
эмигрантов-роялистов23.
Та же рубрика «Смесь» помещала разнообразные рецензии о книгах на злободневные темы истории и современности. 15 августа 1810 г.
(редактор не случайно опубликовал этот материал в официальный день
рождения Наполеона) в этой рубрике появилась пространная заметка,
посвященная третьему изданию сборника писем и размышлений извест20

Речь идет не только о периоде диктатуры монтаньяров, но и периодах «левого крена» в
политике Директории. См. об этом: Погосян В.А. Переворот 18 фрюктидора V года во
Франции. Ереван, 2004. С. 167–171.
21
Васильев А.А. Роялистский эмигрантский корпус принца Конде в Российской империи
(1798–1799) // Великая Французская революция и Россия. М., 1989. С. 314–329.
22
Journal de l’Empire. 22.10.1806. Р. 3.
23
Подробнее о корпусе Конде: Бовыкин Д. Ю. Эмигрантский корпус Конде на русской
службе // Россия и Франция XVIII–XX веков. М., 2006. Вып. 7. С. 77–86.

150

А.А. Митрофанов

ного литератора принца Шарля-Жозефа де Линя (1735–1814). Осведомленный читатель без труда угадывал, в чем состояла пикантность ситуации: инициатором переиздания лучших сочинений принца в одном томе была сама Жермена де Сталь, к которой Наполеон испытывал весьма
неприязненные чувства. Светский лев, военный, талантливый литератор
дореволюционных времен, де Линь рассматривался как литератор, прежде востребованный высшим светом, а теперь всеми покинутый: «Он
был полностью забыт, как и его тридцать томов, и, он, может быть, был
бы забыт еще сильнее, если бы мадам де Сталь не подала знак и не постаралась придать некоторую гласность и немного оживить эту великую
тень, которая была как бы погребена в некоем углу Германии. О, суета
сует!»24 Автор статьи, с одной стороны, восхвалял мудрость и таланты
баронессы де Сталь Гольштейн, а с другой – упрекал ее в тенденциозной
подборке сочинений принца, которые изначально состояли не из одного, а из 30-ти томов. Отметим, что нас интересует другое: газетная статья содержала описание былого величия и роскоши Версаля, где блистал принц де Линь. Автор статьи дистанцировался от политических аллюзий, хотя множество дворян в это время благополучно вернулось во
Францию, а иные вновь оказались на государственной службе. Нарочито
подробное описание роскошной салонной жизни, журналист оставлял
без комментариев: «Старый Версальский двор никогда не видел более
блестящего героя. Ум, любезность, достоинство, прирожденное благородство – он обладал этими качествами. Знакомства с ним искали в наиболее известных салонах столицы, везде, где бы он ни был принят, он
имел неизменный успех. Умеющий улавливать все оттенки, он приспосабливался к любым вкусам, был легок и непоследователен с легкомысленными, галантен и чувственен с дамами, серьезен и суров с политиками,
вспыльчив и неудержим в пылу противостояния; не было собраний или
увеселений, где бы он не побывал. Его видели повсюду, он занимался
оранжереями, садами, председательствовал на праздниках, присутствовал на играх в “ландскнехт” у королевы, в “кавайноле” у Мадам, в “виск”
у Месье, в “пятнадцать” у принца де Конде, в бильярд у короля и особенно на игре в “фараон” у принца де Конти: несмотря на многочисленные занятия и развлечения, он находил время оказывать знаки почтения модным актрисам, бывать в салонах у госпожи Дюдеффан и госпожи Жоффрен. В среде писателей и мыслителей он заставил обратить на
себя внимание деликатностью, умом, живостью и удачными репликами.
Рожденный в глубине Германии, он усвоил из французского политеса и
24

Journal de l’Empire. 15.08.1810. P. 4.

Эхо роялистской эмиграции на страницах парижской газеты Journal de l’Empire

151

городского образа жизни все, что там есть тонкого и деликатного. Он мог
бы быть принят за настоящего француза при самом учтивом дворе Европы и, как говорит госпожа де Сталь, возможно, был тем единственным
иностранцем, который в своем французском стиле служил образцом,
а не подражателем»25.
Рубрика «Смесь», предлагавшая вниманию читателей не только рецензии, но также обзоры и экскурсы в различные области знаний, порой
уделяла внимание известным политическим персонажам дореволюционного времени (но никогда не здравствующим членам фамилии Бурбонов). Например, в связи с выходом в свет нового учебника по всеобщей истории «от сотворения мира до наших дней» особо отмечалось,
что «последняя часть этой книги – история наших волнений – лучше
всего написана, более последовательно и целостно, чем первые»26. Автор
рецензии цитировал главу о правлении Людовика XVI и его министрах
Тюрго, графе Сен-Жермене, Ламуаньоне де Мальзербе, Морепа и Верженне. Философ и просветитель Тюрго заслуживал, с точки зрения автора, наименьшего внимания, ибо «хотя и мог восстановить порядок, но
слишком любивший принципы философов-экономистов, он осмелился
предоставить большую свободу торговле зерном, а это мероприятие стало причиной многочисленных бунтов и поводом для его отставки». Военный министр граф де Сен-Жермен, начавший было реформы в армии,
также не добился успеха, вынужден был отступить перед бурей негодования военных. Зато под руководством Морепа и Верженна, «наиболее
ловких и искушенных в придворных обычаях», кабинет добился больших успехов в 1770-е гг. в торговле, мореходстве, производстве, искусстве и науках: «Единодушие этих министров и таланты месье Неккера в
управлении финансами обеспечили для Франции несколько лет блеска,
счастья и процветания»27.
Наиболее деликатным сюжетом для цензуры оставалась именно
история Франции, поскольку исторический нарратив был немыслим без
повествования о Бурбонах. Цензура нередко задерживала печать книг,
в которых речь шла о популярных или известных королях, таких как
Генрих IV и Людовик XVI. В 1812 г. была запрещена публикация книги
«Замечательные штрихи к жизнеописанию Генриха IV», принадлежавшая перу некоего Н.Л. Писсо. Ж.-М. Порталис докладывал министру об
«Основах всеобщей истории» аббата Мийо в 1810 г. следующее: «Основ25
26
27

Ibid.
Journal de l’Empire. 04.04.1807. P. 4.
Ibid.

152

А.А. Митрофанов

ная трудность состоит в том, что речь идет о сочинении для начального
образования, и мне не кажется ни нравственным, ни политически верным изобличать перед детьми при помощи таких подробностей ошибки их отцов, а также обнажать перед их взором фундаментальные основы, на которых после всего этого были воздвигнуты наши современные
учреждения»28. Исторические и мемуарные сочинения о Революции, написанные с республиканским или монархическим пристрастием, также
не получали одобрения цензуры. Поэтому газетные публикации о былом
величии Франции заставляли обратить внимание на слабость официальной историографии, избегавшей исторического анализа революционного десятилетия.
Подчас в неожиданном контексте можно было встретить на страницах наполеоновского официоза имена монархистов первых лет Революции. Имя журналиста Жака Малле дю Пана, умершего в эмиграции, но
не утратившего известности во Франции, появилось в разделе «Смесь»
в конце июня 1807 г. (еще до получения о победе при Фридланде). Здесь
публиковалась рецензия на изданное по указанию императора и ставшее
чрезвычайно знаменитым анонимное пропагандистское сочинение, направленное против Петербурга, «О политике и успехах российского могущества». Среди прочего, автор рецензии, подписавшийся инициалами
«A.B.», анализировал знаменитое сочинение Малле дю Пана «Об угрозе
политическому балансу или рассмотрение причин, разрушивших его на
Севере» (1789). В данном случае газета не сочла нужным упомянуть о
том, что последние годы жизни Малле дю Пан провел в Лондоне, публикуя Mercure britannique.
Имя другого известного участника Революции, монархиста Т.-Ж. Лалли-Толандаля, вернувшегося во Францию при Наполеоне и жившего в
провинции, появилось на страницах газеты в связи публикацией о трагических подробностях гибели его отца. В статье, посвященной лондонскому изданию «Писем маркизы Дюдеффан Горацию Уолполу с 1766 по 1780
г.», приводилась обширная цитата из частных документов об отце знаменитого депутата Генеральных штатов – маркизе Т.А. Лалли-Толандале,
которого обвинили в сдаче Пондишери англичанам и казнили по приговору Парижского парламента и по воле короля. Возмущенный нарушением тайны семейной переписки, Лалли-Толандаль направил письмоопровержение редакторам Journal de l'Empire. Видимо, не только личные
связи маркиза, но и неукоснительное соблюдение правил работы редакции имели важное значение: возмущенное письмо Лалли-Толандаля бы28

Granata V. Op. cit. P. 102.

Эхо роялистской эмиграции на страницах парижской газеты Journal de l’Empire

153

ло опубликовано в газете через несколько дней. Заметим – ни сам автор,
ни газета не касались политических взглядов бывшего депутата29.
Тема Бурбонов появлялась даже в заметках, посвященных архитектуре и памятникам. В июле 1807 г. в разделе «Искусства» появилась обстоятельная статья о необходимости реставрации разоренного революционерами аббатства Сен-Дени, автор которой коснулся многих королевских имен, в том числе и Людовика XVI30. Избегая деталей варварского
погрома в королевской усыпальнице, который учинила революционная
толпа, автор все же осторожно давал понять о своем отношении к этим
событиям.
Сочувствовавшие делу монархии редакторы Journal de l'Empire с интересом следили за событиями в жизни и карьере эмигрантов. В разделе
международных новостей действовали строгие ограничения на публикацию сведений об эмигрантах, имевших отношение к дому Бурбонов,
но даже здесь статьи о них иногда встречались. Дворяне-эмигранты в
1790-х гг. начали делать карьеру при дворах европейских государей, и
многие добились успеха. Так, в мае 1806 г. была перепечатана заметка «из Франкфурта»: «Петербургская газета от 27 апреля сообщает, что
французский эмигрант маркиз де Мэзонфор назначен коллежским советником в российском департаменте иностранных дел»31. Военные новости с упоминанием эмигрантов часто приходили из городов Германии:
«Русская армия в Турции разделена на три армейских корпуса и один
корпус авангарда. Командующий Михельсон расположился квартирой
еще в конце декабря в Бухаресте. Различные корпуса находятся под командованием генералов Ришелье, Эссена, князя Долгорукого и генерала
Милорадовича. Этот генерал – тот самый герцог Ришелье, который захватил Бендеры и затем оккупировал Бессарабию»32. Отметим, что в газете этого периода не приводится подробного описания сражений, что
характерно для прессы времен Конвента, Директории и Консульства, в
1806–1812 гг. журналисты ограничиваются простыми упоминаниями
имен. В канун кампании 1812 г. Journal de l'Empire сообщала даже незначительные подробности о маневрах войск и награждениях своих бывших соотечественников: «Курьер из Петербурга доставил генералам графу Ланжерону, Сасу и Эссену кресты Святого Владимира первого класса
как вознаграждение за отличную службу в ходе последней кампании».
Осенью того же года, когда обстоятельства похода в Россию были еще в
29
30
31
32

Journal de l’Empire. 30.09.1811. P. 2–4.
Ibid. 29.07.1807. P. 4.
Ibid. 20.05.1806. P. 2.
Ibid. 05.02.1807. P. 2.

154

А.А. Митрофанов

Париже неизвестны, со ссылкой на Вену газета сообщала об эпидемиях
в Одессе, упоминая и о герцоге Ришелье: «Эпидемическое заболевание
разразилось на многих судах, пришедших из Леванта в Одессу, и в нем
вскоре опознали признаки чумы. Герцог Ришелье, губернатор этого города, официально заявил дивану, что ущерб и потери не были так велики,
как об этом заявили ранее. Однако вокруг Одессы он приказал соорудить
кордон из войск и приказал, чтобы все перемещающиеся лица находились в карантине 15 дней»33.
Имена древних дворянских родов на страницах парижской прессы
фигурировали не только в новостях из высшего света и с полей сражений, но и в разделе криминально-судебной хроники. Привлекательность
аристократического титула притягивала авантюристов. Так, в ноябре
1810 г. сообщалось о вердикте парижского уголовного суда в отношении
некоего мошенника, который ловко объявил себя представителем древнего дворянского рода из Нормандии и тем самым с корыстными целями
стал входить в доверие к знатным лицам. Этот же персонаж помог двум
знакомым фальшивомонетчикам «приобрести» титулы герцога Шатильонского, камергера вестфальского короля и герцога Шазо д’Овернь из
дома герцогов Бульонских34.
Принцип «забвения» Бурбонов, строго соблюдавшийся чиновниками и журналистами императора, имел и свою оборотную сторону, ибо
пропаганда лишалась излюбленного сюжета. Один из примеров такой
выхолощенной пропаганды, на первый взгляд, не касавшейся возможности реставрации монархии во Франции, мы обнаруживаем в январском номере Journal de l'Empire за январь 1810 г., где помещена статья
в виде «Письма маркиза де Мондехара своему сыну – члену севильской хунты». Воображаемый испанский маркиз всеми эпистолярными
средствами на страницах наполеоновской газеты «убеждал» своего сына отказаться как от планов бегства в Америку, так и от вооруженного сопротивления французскому господству, предрекая ему во втором
случае неизбежное поражение. Главным врагом испанцев парижская
газета объявляла Англию, которая стремится лишить испанскую корону всех ее колоний и для этого лицемерно прикрывается поддержкой «дела Бурбонов»35. Косвенно речь шла не только о Бурбонах испанских, но и о принцах французской династии, также оказавшихся на
территории Англии.
33
34
35

Ibid. 17.10.1812. Р. 3.
Ibid. 03.11.1810. P. 2–3.
Ibid. 18.01.1810. Р. 2.

Эхо роялистской эмиграции на страницах парижской газеты Journal de l’Empire

155

Еще одно нехарактерное упоминание Бурбонов и роялистской эмиграции встречаем в ноябрьском номере газеты. Этот пример важен для
понимания того, как в период похода в Россию военная пропаганда стремилась подчеркнуть ничтожное влияние роялистской эмиграции. Под заголовком «Россия, Москва, 17 октября» здесь помещено письмо графа
Ф.В. Ростопчина графу С.Р. Воронцову от 30 июня 1801 г., якобы обнаруженное французами среди бумаг в доме московского военного губернатора. Сосланный в 1801 г. императором Павлом в подмосковное имение,
бывший дипломат в этом письме заявлял: «Я рассматриваю Францию
как правительство эфемерное, взаимный страх и зависть между Англией
и Францией будут подталкивать оба этих государства к поиску средств,
чтобы уничтожить друг друга. Коалиции и возможности, предоставляемые войной, не приведут ни к чему иному, как только к единству умов во
Франции. Первая же кампания прояснила планы правительств, каждое
из которых хотело заставить дорого заплатить за величие одного из Бурбонов… Контрреволюция существует только в проектах и словах авантюристов – эмигрантов и политических мечтателей»36.
И словно дальнее эхо крупнейшего роялистского заговора – знаменитого заговора под руководством Ж.Ш. Пишегрю и Ж. Кадудаля – прозвучали на страницах Journal de l’Empire в сентябре 1813 г. сообщения
о трагической гибели прославленного генерала Виктора Моро, давнего
оппонента французского императора. Несмотря на суровую цензуру в
отношении новостей с полей сражений, в те моменты, когда погибали
личные враги Наполеона, ограничения на републикации из зарубежных
газет снимались (хотя и с добавлением тенденциозных комментариев),
Моро относился именно к числу персональных врагов императора. Возмущение монарха выплеснулось в прессу, когда он узнал о присутствии
Моро в штабе коалиции в битве при Дрездене. Газета спешила донести
гнев Наполеона до сведения его подданных: «Одна из газет по поводу
бывшего генерала Моро сегодня напоминает слова, с которыми умирающий Баярд обратился некогда к коннетаблю де Бурбону, возглавляющему врагов Франции, который, находясь у одра героя, не мог скрыть
своих слез. “Не плачьте обо мне, – заявил он с возмущением рыцаря без
страха и упрека, – я умираю за моего короля, плачьте о самом себе, изменившем своей родине!” К этому рассказу можно добавить еще и другой, подтверждающий истину, ставшую тривиальной: изменники презираемы даже теми, кто извлекает выгоду из этой измены…»37 По мнению
36
37

Ibid. 06.11.1812. P. 2
Ibid. 06.09.1813. P. 2.

156

А.А. Митрофанов

Наполеона, прославленный республиканский генерал являлся более
опасным врагом, нежели скитавшиеся по Европе Бурбоны. Спустя день
(8 сентября) газета публиковала новость о смертельном ранении Моро.
В статье было подробно изложено несчастье, произошедшее на поле боя,
и мучения смертельно раненого генерала, в конце заметки имелась и
ссылка на то, что сведения исходили от его слуги-индейца38. По утверждению парижских журналистов, Моро был предателем и скончался «среди врагов своей страны»39.
Критический момент для пропагандистcкой машины империи наступил после сражения при Бауцене и летнего перемирия с коалицией в
1813 г., когда от эффективности пропаганды во многом зависела судьба
императора. В вопросах внутренней политики Наполеон придерживался более консервативных позиций, чем его министр Савари. Готовый на
любые шаги, император, тем не менее, рассматривал пропаганду и военную цензуру как неразделимые понятия. Перед лицом военного вторжения он желал объединить вокруг трона все «живые силы нации», но
столкнулся с оппозицией традиционно молчаливого Законодательного корпуса, который неожиданно предложил императору перечень либеральных мер для спасения страны, которые он категорически отверг,
и, минуя Законодательный корпус, обратился с патриотическим призывом непосредственно к нации40. Власти декретировали всеобщий призыв
в армию и направили в департаменты «комиссаров», которым поручалось
стимулировать энтузиазм французов и наблюдать за действиями префектов. Но уже в начале 1814 г. стало ясно, что созыв ополчения потерпел
неудачу, и дело было не только в том, что посланцам императора не хватало республиканского пыла времен Конвента. Завоеватели, угрожавшие
в 1814 г. Франции, были совсем иными, нежели в 1793 г. Австрийцы и
пруссаки на оккупированных территориях не восстанавливали Старый
порядок, повсеместно декларировали, что ведут войну против Наполеона, а не против Франции, и избегали заявлений о реставрации Бурбонов
как о главной цели военной кампании. Кроме того, между союзниками
не было согласия ни по поводу самих Бурбонов, ни по поводу характера
политической системы после свержения Наполеона41.
38

Ibid. 08.09.1813. P. 2. (Статья о гибели Моро в битве при Дрездене.)
Ibid. 14.09.1813. P. 2.
40
Melchior-Bonnet B. Un policier dans l’ombre de Napoléon, Savary, duc de Rovigo. Paris,
1962. P. 234.
41
Sutherland D. M. G.‫ ‏‬Révolution et Contre-Révolution en France 1789–1815. P., 1991. P. 432.
О кампании 1813–1814 гг. см. также: Ливен Д. Россия против Наполеона: борьба за Европу
1807–1814. М., 2012. С. 642–645.
39

Эхо роялистской эмиграции на страницах парижской газеты Journal de l’Empire

157

На протяжении 1813–1814 гг. правительство неустанно занималось
созданием образов «врага». В ход шли устойчивые представления об австрийцах, пруссаках и казаках. Наступавшую русскую армию ожидали
как восточную орду, пеструю, говорящую на многих языках, одетую в
национальные традиционные костюмы. В этой связи изображение французскими публицистами и художниками русских в образе казаков, башкир или других специфических этнических групп вполне соответствовало той стратегии, которой придерживались сами русские публицисты и
художники с 1812 г., изображая армию Наполеона как скопление разных
народов и специально подчеркивая лингвистическую разнородность
«чужих»42. По мнению специалистов в области визуальной имагологии,
особая стратегия дегуманизации противника уже в 1812 г. активно применялась также в русской публицистике и графике: различными путями
европейцы, представляемые в образе басурман, грабителей и демонов,
как бы выводились из нормативного поля жизни. Богатейший фольклорный материал подтверждает данные выводы, сделанные на основе иконографии43. Утрированная гиперболизация злой воли врага и избыточная
жестокость – наиболее характерные примеры пропаганды того времени.
Заметим, что при всем обилии сведений об армиях коалиции в нем практически не встречаются упоминания деятелей роялистской эмиграции.
Ни пропагандистский опыт войн Директории, ни еще более разнообразные приемы ведомства Фуше и Савари на этот раз не были использованы
в отношении Людовика XVIII и других Бурбонов.
Реорганизация прессы и цензуры в 1810 г., а затем и военные кампании 1812-1814 гг. заметно повлияли на содержание газет. Новостей,
имевших отношение к реальности – в них стало еще меньше. Например,
Journal de l'Empire в январе 1814 г. сообщала о прекрасном состоянии
французской армии, о развлечениях, в том числе о «космораме» в ПалеРуаяль, о пиренейских медведях44, необычных обитателях морского дна,
но ничего о возможном поражении в войне.
Последняя попытка воспользоваться силой печатной пропаганды была предпринята императором в январе-феврале 1814 г. Это недовольство
в первую очередь относилось к докладам министра о состоянии дел в
армии противника и в оккупированных районах, а во вторую – к прессе.
Наполеон требовал от министерства полиции публиковать в первую оче42

Вишленкова Е.А. Визуальное народоведение империи, или «Увидеть русского дано не
каждому». М., 2011. С. 169.
43
Чудинов А.В. С кем воевал русский мужик в 1812 году? Образ врага в массовом сознании // ФE 2012. М., 2012. С. 350.
44
Journal de l'Empire. 17.01.1814. P. 4.

158

А.А. Митрофанов

редь сведения о храбрости воинов, о жестокости солдат союзников, цитировать письма очевидцев, чтобы вся Франция поднялась против завоевателей. В ответ на бездействие министра полиции Наполеон все чаще
писал резкие выговоры: «На самом деле трудно быть более инертным,
чем теперь в Париже… Вы там спите и говорите глупости»45.
Публикации об эмигрантах-роялистах в 1814 г. на страницах Journal
de l'Empire были совсем не многочисленны. Journal de l'Empire в январе 1814 г. сообщала: «Нас уверяют в сообщениях из Дижона, что некто
сеньор Антони де Грэй, эмигрант, агент для интриг и разбоя, задумал
переодеться казаком, чтобы вернуться в свои владения во Франш-Конте.
Но он был убит, когда собирался предъявить претензии в тех землях, что
раньше принадлежали ему. А ведь прокламации союзников гарантировали защиту и безопасность всем собственникам!»46 – восклицал журналист. Спустя примерно месяц в разделе парижской хроники сообщалось
о новостях из Труа, сначала взятом войсками союзников, а потом временно освобожденном от русских. «Сеньор Го, бывший эмигрант, и сеньор
де Видеранж, бывший член личной охраны короля, заявили, что переходят на сторону врага, и приняли крест Святого Людовика. Они были
преданы суду превотальной комиссии и приговорены к смерти. Первый
из них был казнен, второй приговорен заочно»47. Можно предположить,
что воюющий против Франции эмигрант в 1814 г. для парижских журналистов и цензоров – это персонаж, безусловно, негативный, опасный, готовый к мифическим перевоплощениям и неожиданным поступкам, но
созданный пропагандистским воображением.
Напомним в этой связи, что гораздо более ярким примером дикости
союзных армий в ту эпоху служил казак. Образ этих неведомых большинству французов «обитателей степей» успешно эксплуатировался наполеоновской военной пропагандой для мобилизации населения. И только
в сатирической графике 1814-1816 гг. появился расхожий образ верного
спутника Людовика XVIII – казака с колпаком-гасильником48. Тем самым
противники Реставрации подчеркивали, что Бурбоны и их иноземные
союзники выступают как борцы с наследием Просвещения.
Император негодовал по поводу методов руководства газетами, но не
имея возможности мгновенно заменить Савари, он создал при министре
комитет из своих личных представителей (Буле де ла Мерта, Деренода,
45

Melchior-Bonnet B. Op. cit. P. 246.
Journal de l’Empire. 22.01.1814. P. 4.
47
Journal de l’Empire. 28.02.1814. P. 2.
48
Кабакова Г.И. Свечкоед: Образ казака во французской литературе XIX века // Новое
литературное обозрение. № 34. 1999. С. 64–68.
46

Эхо роялистской эмиграции на страницах парижской газеты Journal de l’Empire

159

Пеленка) и трех директоров парижских газет (Этьена, Тиссо и Гэя), которым было поручено усовершенствовать способы презентации новостей.
Эта мера уязвила министра, испытывавшего ревность к своим «конкурентам», и он поспешил возложить на комитет вину за все ошибки49. Однако при всех усилиях министерства полиции и комитета роялистская
тема так и не была развернута в полной мере.
Тем временем к марту 1814 г. юг Франции представлял собой тревожную картину. Роялисты там действовали почти беспрепятственно,
и полиция была неспособна им помешать. Уже с января различные их
листовки и воззвания Людовика XVIII активно распространялись в городах. 12 марта мэр Бордо Ж.-Б. Линч договорился о входе в город англичан и провозгласил восстановление власти Бурбонов. Прочие французские города, однако, не спешили следовать этому примеру; переговоры
Наполеона с союзниками продолжались вплоть до 19 марта. Как всегда
проницательный, Талейран в эти дни писал герцогине Курляндской, подразумевая новую роль Бурбонов: «Если мир не будет заключен, Бордо
станет чем-нибудь очень важным»50.
Полагая нахождение в столице Талейрана опасным в условиях наступления на Париж, в начале марта император направил герцогу Ровиго
приказ выслать князя Беневентского из города. Получив этот приказ, Савари обратился к Лавалетту, не скрывая своего ужаса: «О чем думает император? Смогу ли я сдерживать всех роялистов Франции? Может быть,
он еще хочет взвалить Сен-Жерменское предместье на мои плечи? Один
Талейран сдерживает его и мешает ему делать глупости. Я не буду исполнять этот приказ, и позже император будет мне за это благодарен»51.
*

*

*

Едва 31 марта 1814 г. части русской и прусской гвардии торжественно
вошли в Париж, как там начались демонстрации роялистов, что немало
удивило русского царя и прусского короля, ибо до этого момента на оккупированных территориях французы не отличались восторженным отношением к Бурбонам52. События разворачивались с невероятной скоростью. Первой официальной инстанцией, высказавшейся за восстановление Бурбонов, стал генеральный совет департамента Сена, 1 апреля
49

Melchior-Bonnet B. Op. cit. 245.
Waresquiel E. de, Yvert B. Op. cit. Р. 29.
51
Melchior-Bonnet B. Op. cit. P. 250.
52
Ливен Д. Россия против Наполеона: борьба за Европу 1807–1814. М., 2012. С. 642.
См. подробнее о пребывании войск коалиции в Париже: Мильчина В.А. Париж в 1814–
1848 годах: повседневная жизнь. М., 2013.
50

160

А.А. Митрофанов

принявший воззвание, в котором перечислял все беды Франции, заявлял
об отказе подчиняться Наполеону Бонапарту и призывал восстановить
на троне Бурбонов53. В резолютивной части воззвания выражалось «настоятельное желание восстановить монархическое правительство в лице
Людовика XVIII и его легитимных наследников»54.
После капитуляции Парижа и вступления в него союзных войск газета Journal de l'Empire, сменив название на Journal des débats, с усердием
принялась за развенчание «нового Аттилы, залившего невинной кровью
всю Европу»55. Даже не дожидаясь официального отречения или низложения императора, газета сообщала о действиях «нового монарха» – Людовика XVIII. На ее страницах герцог Веллингтон патетически призывал
«благоразумных и миролюбивых» французов встать под «белое знамя –
древний символ благополучия», уверяя, что, «поддержав потомков Людовика Святого, французы навсегда обеспечат себе личное спокойствие,
спокойствие и мир своей родине, Европе и всему миру»56.
4 апреля маршалы Ней, Бертье и Лефевр убедили Наполеона отречься от престола в пользу сына – римского короля. По остроумному замечанию современников, это был настоящий «брюмер наизнанку». Словно в подтверждение этой остроты, в Париже сенаторы – бывшие термидорианцы и брюмерианцы – проголосовали за отрешение Наполеона от
престола и теперь трудились над созданием новой конституции, которая
бы установила двухпалатную парламентскую монархию57. Было срочно
сформировано временное правительство, а 6 апреля Сенат официально
призвал Людовика XVIII на французский трон.
*

*

*

В этой статье мы проанализировали материалы Journal de l'Empire
о французских эмигрантах, появлявшиеся в 1806–1814 гг. Несмотря на
53

См.: Тюлар Ж. Указ. соч. С. 325.
Journal des débats politiques et littéraires. 02.04.1814. P. 4.
55
Ibid. 04.04.1814. P. 1.
56
Ibid. 02.04.1814. P. 1. «За годы, минувшие с тех пор, когда в Наполеоне видели второго
Монка, Людовик тоже проделал большую эволюцию: еще несколько лет наперекор нежеланию Европы он продолжал навязывать ей себя как орудие для прекращения войн на континенте. В потрясениях и испытаниях, которые он пережил за годы изгнания, Людовик XVIII
не показал себя ни предвосхищающим события патриотом, ни ловким защитником своих
прав. Вынужденно ограниченный в своих возможностях только такими инструментами,
как заговор и интрига, он становится другим человеком. В его уме иллюзии и бесплодные
мечты уступают место плодотворным раздумьям. Несчастья укрепили его веру в свои непризнанные права, подготовили его к королевским обязанностям». – Daudet E. Histoire de
l’émigration. Les Bourbons et la Russie pendant la Révolution française. P., 1886. Р. 330.
57
Тюлар Ж. Указ. соч. С. 327.
54

Эхо роялистской эмиграции на страницах парижской газеты Journal de l’Empire

161

цензуру, в центральной печати постоянно выходили публикации, связанные с темой правления Людовика XVI, упоминались некоторые деятели
эмиграции. Угроза реставрации Бурбонов не рассматривалась как реальная и потому не привлекала внимания. Редакция старалась следовать указанию императора не писать о Бурбонах ничего. Тем не менее в Journal
de l'Empire упоминания об известных военных и политиках-эмигрантах
появлялись в новостях о России, о других странах Европы, в сообщениях о военных кампаниях, и все эмигранты представали как частные лица
или подданные других монархов (за исключением вернувшихся на родину). Критика монархии в печати была запрещена, а прославление подвигов средневековых монархов поощрялось.
«Эзопов язык» прессы, а чаще ее неуместная лесть в адрес императора раздражали и полицейское ведомство, и самого Наполеона, но, в силу
ряда причин, уничтожая печатные издания и закрывая типографии, власти предпочитали сохранять несколько управляемых столичных газет с
наилучшей репутацией, своеобразные «маяки» общественного мнения,
среди которых первое место принадлежало Journal de l'Empire. Таким
образом, Бонапарт последовательно утверждал в публичном пространстве специфическую систему военной пропаганды, несовместимую с
традициями периодики эпохи Революции. Однако ужесточение цензуры
имело плачевный итог: в 1814 г. пропаганда не смогла сохранить империю и поднять патриотический энтузиазм.
Примеры упоминания роялистской эмиграции и Бурбонов в прессе
показывают, в каких редких случаях цензура все же допускала публичные альтернативные высказывания, которые не влекли за собой уничтожение печатного органа. Эта противоречивая идеологическая конструкция не могла быть устойчивой, а нарочитое «забвение» Бурбонов
добавляет важный штрих к истории наполеоновской печати. Интересен
и тот факт, что образ роялистов и Бурбонов как участников антифранцузской коалиции в 1813–1814 гг. не был широко использован в официальной пропаганде. Тем самым становится понятнее, почему романтический миф о преемственности традиций и миролюбивые декларации
Бурбонов получили столь широкое распространение в 1814 г. и новый
политический режим конституировался именно вокруг восстановленной
династии.

Л.В. Мельникова*
АНТИНАПОЛЕОНОВСКАЯ ПРОПАГАНДА
В РОССИИ 1806–1814 ГГ.:
ФОРМИРОВАНИЕ ОБРАЗА ВНЕШНЕГО ВРАГА
Отечественная война 1812 года была не только военно-политическим
столкновением государств, но также конфликтом двух цивилизаций. Многие современники осознавали происходившие события как противостояние православной, дворянско-монархической России и «безбожной»,
«дехристианизированной» в результате революционных потрясений
Франции. Гонения на Церковь и духовенство во время Французской революции XVIII в., введение республиканского календаря и провозглашение новой религией культа Разума, слишком прагматичная, даже беспринципная церковная политика Наполеона, сопровождавшаяся, несмотря на
заключение с Римом конкордата 1801 г., неоднократными столкновениями с папой Пием VII, закончившимися в 1809 г. отлучением французского императора от Церкви и пленением римского первосвященника, – все
это создавало ощущение некоего духовно-религиозного мятежа, поднятого Наполеоном против христианства1. Великая армия, покрывшая кровью
половину Европы, грабившая и осквернявшая русские православные храмы, воспринималась многими как своеобразная темная сила, а ее предводитель сравнивался с Антихристом – ставленником сатаны, который, согласно христианской эсхатологии, должен появиться на Земле незадолго
до второго пришествия Христа и сосредоточить все существующее на ней
зло для борьбы против Христианской церкви.
В немалой степени подобному восприятию способствовала активно
проводимая в России церковная и светская пропаганда, в ходе которой, с
опорой на реальные исторические факты, но с использованием различных приемов преувеличения (гипербола, гротеск, ирония) создавался нелицеприятный, безбожный (а порой даже «темный», «демонический»)
образ врага и проводилась мысль, что России Богом предназначено остановить злодеяния Наполеона и освободить от него Европу.
Пропаганда (от лат. propago – «распространять») – распространение
фактов, аргументов, слухов и других сведений, в том числе иногда и за* Мельникова Любовь Владимировна, кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института российской истории РАН.
1
Подробнее см.: Мельникова Л.В. Армия и Православная Церковь Российской империи в
эпоху Наполеоновских войн. М., 2007. С. 60–83.

Антинаполеоновская пропаганда в России 1806 – 1814 гг....

163

ведомо ложных, для воздействия на общественное мнение, – в мировой
практике издавна применялась в военное время противоборствующими
сторонами в качестве своеобразного идеологического оружия. Несмотря
на то что происхождение термина пропаганда (propaganda) относится к
1622 г. и традиционно связывается с названием созданной в то время католической организации «Congregatio de propaganda fide» («Общество распространения веры»), явления, отражающие сущность данного термина,
встречались, разумеется, и раньше. Суть военной пропаганды во все времена сводилась к тому, чтобы объяснить армии и народу смысл и цели войны, сплотить их на борьбу с врагом, а также попытаться склонить на свою
сторону солдат противника. Важное место в распространявшейся информации традиционно занимал «образ врага». В годы Наполеоновских войн
и Россия, и Франция активно использовали методы военной пропаганды,
при этом России в конечном итоге удалось выиграть эту «войну перьев».
В общей сложности в России были проведены две антинаполеоновские пропагандистские кампании – в 1806–1807 гг. и в 1812–1814 гг.
В годы Тильзитского мира негативные высказывания в адрес Наполеона
и наполеоновской Франции были строго запрещены. Что касается конца
ХVIII в. и первых лет ХIХ в., когда отношения между будущими противниками еще не определились, в России не только не выходила антинаполеоновская литература, но цензура порой пропускала в печать даже откровенные панегирики Наполеону, представлявшие собой переводы или
переложения сочинений, которые бонапартистская пропаганда распространяла тогда по всей Европе. Интерес к фигуре Наполеона Бонапарта – человека, менее чем за десять лет проделавшего путь от безвестного армейского поручика до полководца с мировым именем и неограниченного правителя Франции, у русской читающей публики был велик, и
подобные издания были призваны удовлетворить этот массовый спрос.
К литературе подобного рода можно отнести произведения: «Жизнь и
подвиги Буонапарте»2, «История первого консула Бонапарте»3, «Анекдоты и характеристические черты из жизни Бонапарте»4, «Некоторые замечания о первых летах Бонапарте»5 и др.
2

Жизнь и подвиги Буонапарте, начиная с первых его успехов в воинском искусстве до совершенного покорения Египта, с присовокуплением описаний похода его в Сирию, осады Акры
и с изображением характера и свойств Буонапарте, с портретом. Пер. с фр. Изд. 2-е. М., 1801.
3
История первого консула Бонапарте со времени его рождения до заключения Люневильского мира. Пер. с фр. СПб., 1802.
4
Анекдоты и характеристические черты из жизни Бонапарте, открывающие дух и свойства его,
выбранные из всех тех писателей, которые только когда-нибудь писали о сем Герое. М., 1803.
5
Некоторые замечания о первых летах Бонапарте. Собранные и выданные на Аглинском
одним из его соучеников. Пер. с фр. М., 1802.

164

Л.В. Мельникова

Расстрел по приказу Наполеона французского принца крови Луи Антуана Анри де Бурбона-Конде, герцога Энгиенского 21 марта 1804 г.
(н.ст.) привел к разрыву дипломатических отношений с Францией и
вступлению России в Третью антифранцузскую коалицию, что, в свою
очередь, на долгое время положило конец «положительному образу» Бонапарта в официальных русских изданиях. Книги о нем, вышедшие ранее, запретили. Разгром союзных российско-австрийских войск под Аустерлицем 20 ноября 1805 г.6, последовавший за ним развал Третьей коалиции и боязнь переноса военных действий на территорию России еще
более обострили ситуацию и заставили российское правительство активно включиться в «информационную войну» с Наполеоном.
В январе 1806 г. в Коллегии иностранных дел, подчиненной российскому
МИД, появляется новое техническое подразделение – типография, продукция которой была призвана оказать противодействие наполеоновской пропаганде, стремившейся, в частности, помешать усилиям России по формированию новой антифранцузской коалиции. С 1 октября 1806 г. МИД начинает
также выпуск собственной еженедельной франкоязычной газеты Journal du
Nord («Северная газета»), подчиненной практически тем же целям.
В 1806–1807 гг. в России выходят многочисленные антинаполеоновские
памфлеты и брошюры как отечественного, так и переводного происхождения.
Все они содержат резкую критику внешней и внутренней политики Наполеона (французский император – агрессор, одержимый «неуемной жаждой расширения», «тиран и узурпатор»), а также нападки на его личность и на французскую нацию в целом. Критика внутренней политики Наполеона ведется
одновременно с консервативно-монархических позиций (он – «похититель
престола законных государей») и с позиций либерально-просветительских
(«душитель вольности и гражданских прав»), однако данное противоречие
никого не смущает. Главная задача – разрушить образ, создававшийся бонапартистской пропагандой, и в том числе той хвалебной литературой, которая
выходила в России в довоенное время, а также обосновать необходимость коалиционных войн. К подобным изданиям относятся: «Наполеон Бонапарте и
народ французский»7, «Вот каковы Бонапарте и народ французский»8, «Тайная история нового французского двора»9, «Французы в Вене»10 и др.
6

Все даты, кроме специально оговоренных случаев, приводятся по старому стилю.
Наполеон Бонапарте и народ французский. Перевод с немецкого. В двух частях. М., 1806.
8
Вот каковы Бонапарте и народ французский. Сочинено в Англии. СПб., 1807.
9
Тайная история нового французского двора и любопытные анекдоты, относящиеся до
Сент-Клудскаго кабинета в Париже. СПб., 1807.,
10
Французы в Вене или Описание всех происшествий и поступков Бонапарте и войска его
в Австрии, их там преступлений, опустошений, обманов и грабительств. Пер. с нем. СПб.,
1807.
7

Антинаполеоновская пропаганда в России 1806 – 1814 гг....

165

Значительную роль в формировании «образа врага» играет Русская
православная церковь. Она включается в пропагандистскую кампанию
по прямому указанию императора Александра I в связи с созывом ополчения 1806 г. и необходимостью объяснить народу освободительный
характер войны, идущей за пределами Отечества. (Необходимо отметить, что в отличие от новоиспеченного французского императора, Александр I не только не конфликтовал с Церковью, но, напротив, выступал с
ней в тесном единстве. Союз Церкви и самодержавия, существовавший
на Руси еще в ХVI–ХVII вв. в виде так называемой диархии (двоевластия) царя и патриарха, или «симфонии властей», а позднее оформленный «Духовным регламентом» Петра I в виде слияния церковных структур с государственным аппаратом, вообще имел огромное значение для
политической жизни России. Православие, названное в законодательстве
религией, «господствующей в государстве», по сути, являлось духовнонравственной основой Российской империи и одним из важнейших факторов, определявших мировоззрение русского народа. Православная
церковь путем обряда коронования и миропомазания вступающего на
престол императора освящала самодержавную власть, придавая ей сакральный смысл. В народном сознании монарх был Помазанником Божиим, и сами понятия веры, царя и Отечества были тесно связаны между
собой.) В Высочайшем манифесте от 30 ноября 1806 г. «О составлении и
образовании повсеместных временных ополчений или милиции», характеризуя причины войны, Александр отметил «властолюбие и алчность
правительства, возникшего во Франции», и исходящую от него угрозу
«опустошения всей Европы». Подчеркнув, что неприятель «в изданных
им прокламациях простирает дерзость свою так далеко, что грозит вторжением в самые пределы Наши», император выразил надежду на то, что
российский народ, движимый «ревностнейшею любовью к Отечеству»,
поддержит принимаемые властью чрезвычайные меры11. Особым указом
от 6 декабря 1806 г. Александр обратился к Святейшему Синоду с поручением объяснить народу, насколько «ополчение сие для спасения Отечества необходимо».
Выполняя предписание царя, Русская православная церковь сразу взяла резко обличительный тон и придала противоборству России и
Франции религиозный, священный смысл. В специальном объявлении
Святейшего Синода от 15 декабря 1806 г., читавшемся во всех храмах
Российской империи, Наполеон представлялся не только как узурпатор,
поработитель человечества, «неистовый враг мира и благословенной ти11

ПСЗ-I. Т. 29. № 22374.

166

Л.В. Мельникова

шины», но и как отступивший от Бога гонитель Христианской церкви.
В документе отмечались неоднократные прагматичные манипуляции
Наполеона с религией – участие в революционных «идолопоклоннических празднествах», желание принять ислам во время Египетской кампании. Особое внимание обращалось на предстоявший созыв в Париже
Великого синедриона: «Наконец, к вящему посрамлению Церкви Христовой, созвал во Франции Иудейские синагоги, повелел явно воздавать
раввинам их почести и установил новый великий сангедрин (синедрион. – М.Л.) Еврейский, сей самый Богопротивный собор, который некогда дерзнул осудить на распятие Господа нашего и Спасителя Иисуса
Христа – и теперь помышляет соединить иудеев, гневом Божиим рассыпанных по всему лицу земли, и устремить их на ниспровержение Церкви
Христовой и (о, дерзость ужасная, превосходящая меру всех злодеяний!)
на провозглашение» в его лице «лжемессии»12. 25 января 1807 г. с аналогичным посланием выступил митрополит римско-католических церквей
в России Станислав Богуш-Сестренцевич13.
Великий синедрион, заседавший в Париже с 9 февраля по 9 марта (н.ст.) 1807 г. (о его созыве было официально объявлено 6 октября
1806 г.) и призванный, по мнению французского императора, преодолеть
национальную обособленность проживавших во Франции евреев, действительно сыграл значительную роль в рождении легенды о демонической сущности Наполеона. Дело в том, что Великий синедрион (высшее религиозное учреждение Древней Иудеи), осудивший в свое время
на распятие Иисуса Христа, не созывался полтора тысячелетия. По существовавшему преданию, вновь собравшийся синедрион должен был
ознаменовать приход Антихриста. Согласно христианской эсхатологии,
именно Антихрист будет признан как мессия иудеями, отвергшими истинного Мессию – Иисуса Христа. Неудивительно, что христианский
мир встретил созыв Наполеоном синедриона очень настороженно и даже
враждебно. При этом если большинство европейских государств ограничились простым замалчиванием этого события, то в России Православная церковь объявила о нем всенародно, дав упомянутую выше оценку.
Религиозно-мифологические настроения появляются в это время в
русской поэзии, которая живо откликается на военно-политические события и также становится одним из средств пропаганды. Так, например,
ведущий поэт того времени Г.Р. Державин зимой 1807 г. по поводу сра12

Там же. № 22394. См. также: Мельникова Л.В. Указ. соч. Приложения. С. 301.
См.: Шильдер Н.К. Император Александр I. Его жизнь и царствование. Т. II. СПб., 1897.
Приложения. С. 359–361.
13

Антинаполеоновская пропаганда в России 1806 – 1814 гг....

167

жения при Прейсиш-Эйлау пишет оду «Персей и Андромеда»14. В начале
произведения он излагает содержание известного древнегреческого мифа: храбрый Персей, слетевший с Олимпа на крылатом коне, спасает от
страшной смерти прикованную к скале Андромеду. Нападающее на нее
чудовище, пораженное «священным мечом» Персея, наделяется самыми фантастическими, почти «апокалипсическими» чертами: это вышедший из ада «дивий вол, иль преисподний зверь // Стальночешуйчатый,
крылатый, // Серпокогтистый, двурогатый». Затем объясняется аллегорический смысл оды: в образе Андромеды представлена Европа, Персея – Россия, чудовище – Наполеон: «Не зрим ли образа в Европе Андромеды, // Во Россе бранный дух, Персея славны следы, // В Наполеоне
баснь живого Саламандра, // Ненасытима кровью»15. Интересно, что имя
французского императора прямо упоминалось лишь в самом первом, отдельном издании оды 1807 г. Во всех последующих изданиях, вышедших
уже после заключения Тильзитского мирного договора, слово «Наполеон» было заменено на термин «Губитель» («В Губителе мы баснь живого Саламандра»)16. При этом термин этот опять-таки был выбран поэтом
не случайно. Дело в том, что в переводе на греческий «губитель» звучит
как «Аполлион». Это имя, безусловно, созвучное с Наполеоном, в христианстве (в частности, в «Апокалипсисе») носит демон истребления,
разрушения и смерти. В заключение произведения несколько раз рефреном повторяются слова: «Знайте, языки, страшна колосса: // С нами Бог,
с нами, – чтите все Росса!»17
В большом ходу были также сатирические стихотворения, написанные народно-прибауточным языком. Например, на ту же победу при
Прейсиш-Эйлау неизвестный автор писал: «Лже-Мессия угоревший //
Лыжи тотчас навострил // И, грибка два у русских съевши, // Рыло прочь
отворотил»18. В том же духе высказывался другой поэт, также оставшийся неизвестным: «Белены он обожрался: // Против Бога поднял нос, //
И Мессиею назвался. // Экой змей-горыныч-пес! // … // Право, братцы, –
14

В рукописи к заглавию было прибавлено: «Кантата на победу французов Русскими».
Данное сражение закончилось практически вничью, однако обе стороны приписали победу
себе. К тому же полководческий авторитет Наполеона был столь высок, что любое не
выигранное им явно сражение расценивалось как проигрыш.
15
Державин Г.Р. Персей и Андромеда: Кантата на победу французов русскими 1807 года.
СПб., 1807.
16
См.: Державин Г.Р. Персей и Андромеда // Державин Г.Р. Сочинения. В 9 т. Т. II. СПб.,
1865. С. 612–617.
17
Там же.
18
Цит. по: Грунский Н.К. Наполеон I в русской художественной литературе // Русский
филологический вестник. 1898. Т. 40. № 3–4. С. 208.

168

Л.В. Мельникова

Бог будь с нами! // Дыбом волосы встают, // Видно, дружен он с чертями,
// В рудокопнях что живут»19.
Возникнув в 1806–1807 гг., образ «Наполеона-Антихриста» впоследствии получил свое дальнейшее развитие. Необходимо отметить,
что Россия в подобном восприятии французского императора была не
одинока. Идея витала в воздухе, аналогичные трактовки встречались и в
странах Западной Европы. Так, например, в Испании в 1808 г. на волне
освободительной борьбы был составлен и получил широкое распространение так называемый «Гражданский катехизис», в котором подчеркивалось, что Наполеон имеет два естества – «сатанинское и человеческое» и
происходит «от ада и греха»20. Эта «апокалипсическая» характеристика
Наполеона перекликается с положениями, высказанными в 1809 г. немецким поэтом Э.М. Арндтом во втором томе его труда «Дух времени»,
а также в ряде брошюр и листовок. Называя Бонапарта Сатаной и Антихристом, Арндт страстно призывал германские народы к национальноосвободительной борьбе против наполеоновской империи.
В России после заключения Тильзитского мирного договора антинаполеоновская пропаганда временно прекратилась. С началом Отечественной войны 1812 года она возобновилась с новой силой, при этом
вновь востребованной оказалась и идея о демонической сущности Наполеона. Огромные масштабы иноземного вторжения и высокая степень опасности требовали осмысления природы этого вторжения для
выработки оптимальных способов борьбы с ним. В самые первые дни
войны среди солдат 1-й Западной армии полковыми священниками
была распространена информация из письма профессора Дерптского
университета В.-Ф. Гецеля, присланного военному министру М.Б. Барклаю де Толли. Она представляла собой каббалистическое изъяснение двух мест из «Апокалипсиса». Применив к французскому алфавиту принцип «еврейского число-изображения», где первые десять букв
обозначают единицы, а прочие – десятки, и, сложив все числа, входящие в словосочетание «L'Empereur Napoléon» (император Наполеон),
Гецель получил «звериное число 666». «Апокалипсический зверь», как
известно, отождествляется христианской эсхатологией с Антихристом.
Согласно «Апокалипсису», власть зверю будет дана на 42 месяца. Этим
числом Гецель объяснял падение Наполеона в 1812 г., ибо в то время
ему уже исполнилось 42 года. Написав число 42 прописными буквами
19

Там же. С. 207–208.
Гражданский катехизис, или Краткое обозрение должностей Испанца, с показанием,
в чем состоит свобода, и кто враги его. Книжица весьма полезная в нынешнее время // Сын
Отечества. 1812. № 2. С. 59–60.
20

Антинаполеоновская пропаганда в России 1806 – 1814 гг....

169

(«quarante deux») и применив к нему тот же принцип, Гецель получил
то же «звериное число»21.
Исчисления Гецеля и размышления о созвучии имен Наполеона и
«апокалипсического» Аполлиона имели в эпоху 1812 г. довольно широкое распространение, причем оказывали влияние не только на простой
народ, который, по словам современника поручика И.Т. Радожицкого,
«не иначе о нем разумел, как об Антихристе», но нередко – и на представителей дворянства. Приведу несколько примеров. По воспоминаниям
того же Радожицкого, один из служивших с ним нестроевых офицеров
еще до перехода Великой армии через Неман под влиянием чтения Священного Писания проповедовал, что «Антихрист, сиречь Аполлион или
Наполеон, собрал великие, нечистые силы около Варшавы … для того,
чтобы разгромить матушку-Россию; что при помощи Сатаны Вельзевула, невидимо ему содействующего, враг непременно полонит Москву,
покорит весь русский народ, а за тем вскоре последует светопреставление и Страшный суд»22. «Апокалипсическими» чертами в 1812 г. вновь
наделил Наполеона Г.Р. Державин. В лиро-эпическом гимне «На прогнание французов из Отечества», где война наполеоновской империи с Россией представлена как борьба тьмы со светом, зла с добром, нечестия с
православием, Наполеон изображен вышедшим из бездны «таинственных числ зверем», «в плоти седьмглавым Люцифером, о десяти рогах
венчанным», драконом или «демоном змеевидным»23. Наконец, в 1814 г.
на «исчисления Дерптского профессора Гецеля» при анализе имени Наполеона прямо сослался автор популярного памфлета «Дух Наполеона
Бонапарте…»24. Спустя полвека эти настроения, имевшие место в русском обществе, отразит на страницах «Войны и мира» Л.Н. Толстой, когда «звериное число 666» в имени французского императора обнаружит
его любимый герой граф Пьер Безухов.
Возвращаясь к мерам пропаганды, предпринятым российским правительством в начале войны, необходимо отметить создание в июне 1812 г.
по распоряжению военного министра М.Б. Барклая де Толли Военнопоходной типографии, находившейся при Главной квартире и являвшейся агитационным центром российской армии. Директорами походной ти21

РГИА. Ф. 806. Оп. 1. Д. 2156. Л. 2–3; см. также: Мельникова Л.В. Указ. соч. Приложения.
С. 307–308.
22
Радожицкий И.Т. Походные записки артиллериста, с 1812 по 1816 год. М., 1835. С. 16–17.
23
Державин Г.Р. Гимн лиро-эпический на прогнание французов из Отечества // Он же.
Сочинения. В 9 т. Т. 3. СПб., 1866. С. 137–164.
24
Дух Наполеона Бонапарте, или Жизнь и ужасные деяния его, начиная со дня рождения
до 1814 года. Собрано с показаний очевидцев и достовернейших политических иностранных
и отечественных авторов. Вновь испр. и доп. Ч. 1–3. СПб., 1814. С. 8.

170

Л.В. Мельникова

пографии были назначены профессора того же Дерптского университета
А.С. Кайсаров и Ф.Э. Рамбах, выдвинувшие идею ее учреждения еще
весной 1812 г. Типография выпускала так называемые «летучие издания» (или листовки), распространявшиеся среди населения (как российского, так и позже – немецкого) и войск (как российской армии, так и
неприятельской). Чаще всего листовки содержали информационные сообщения о ходе военных действий и анализ определенных этапов кампании; они противостояли интерпретации тех же событий, содержавшейся в «Бюллетенях Великой армии», и тем самым выполняли функцию
контрпропаганды. Нередко листовки содержали обращения к жителям
оккупированных губерний с призывом к сопротивлению, а также воззвания к солдатам и офицерам противника с приглашением переходить на
русскую службу25.
6 июля 1812 г. Александр I издал манифест «О сборе внутри государства земского ополчения». Документ ясно показывал, что император
делает ставку на православную веру и народную войну. Царь взывал ко
всем своим подданным, «ко всем сословиям и состояниям, духовным и
мирским», приглашая их «единодушным и общим восстанием содействовать против всех вражеских замыслов и покушений». Он предлагал
поражать неприятеля «на каждом шаге» «всеми средствами и силами, не
внимая никаким его лукавствам и обманам». Манифест содержал знаменитую фразу: «Соединитесь все: с крестом в сердце и с оружием в руках
никакие силы человеческие вас не одолеют»26.
Решение императора поддержала Церковь. Святейший Синод выпустил воззвание, которое вместе с манифестом читалось во всех храмах
страны. В нем развивались идеи, выраженные в объявлении 1806 г. Подчеркивалась связь происходивших событий с революцией 1789 г. (первопричиной всей бедствий), во время которой «ослепленный мечтою
вольности» французский народ казнил законного короля Людовика ХVI
и осквернил собственные храмы, чем заслужил проклятие Бога, распространившееся также и на те страны, которые последовали за Францией. Наполеон именовался «властолюбивым, ненасытимым, не хранящим
клятв, не уважающим алтарей врагом», который «покушается на нашу
свободу, угрожает домам нашим и на благолепие храмов Божиих простирает хищную руку». Наступившая война осознавалась как «искушение»,
нависшее над Россией, которое она должна преодолеть с Божьей помо25

Подробнее см.: Листовки Отечественной войны 1812 года. Сб. документов. М., 1962;
Тартаковский А.Г. Военная публицистика 1812 года. М., 1967.
26
ПСЗ-I. Т. 32. № 25176.

Антинаполеоновская пропаганда в России 1806 – 1814 гг....

171

щью и еще больше утвердиться «в уповании на промысел». Церковь призывала прихожан «принять оружие и щит» и «охранить веру отцов»27.
По свидетельству современников, обращения к народу, читавшиеся
с церковных амвонов, оказывали существенное влияние на настроение
широких масс. Например, ростовский городской голова М.И. Маракуев отмечал, что эти обращения «чрезвычайно были любезны публике,
а воззвание Святейшего Синода в особенности отличалось красноречием, силою и истиною»28. Прямо противоположное впечатление производили манифест царя и воззвание Синода на представителей Великой армии, которым вскоре также стало известно их содержание. Идеи, выраженные в этих документах, заставили многих наполеоновских офицеров
еще во время отступления русской армии усомниться в победоносном
завершении предпринятого ими похода. Например, лейтенант О. Рёдер
фон Бомсдорф писал, что многие французские офицеры увидели в манифесте Александра I «призыв к бесконечной войне». «Как и когда, – говорили они, – будет закончена борьба с самодержцем девятой части земли,
который призвал… своих подданных истреблять нас любыми, находящимися в их распоряжении средствами»29. О «крестовом походе, проповедуемом русским духовенством» против армии Наполеона, говорит
в своих воспоминаниях А. Коленкур30.
Церковная проповедь о безбожии противника и необходимости защиты святой веры в глазах народа подтверждалась поведением завоевателей.
С первых шагов по российской территории солдаты Великой армии принялись грабить православные храмы и монастыри. В большинстве своем равнодушные к собственной религии31, они, как правило, не церемонились с национальными традициями русского народа. При этом если в
Литве и Белоруссии грабежи носили единичный характер, то в центральной России (в Смоленской, Московской и Калужской губерниях) они ста27

РГИА. Ф. 796. Оп. 93. Д. 627. Л. 15; см. также: Мельникова Л.В. Указ. соч. Приложения.
С. 303–305.
28
Записки Маракуева // Наполеон в России глазами русских. М., 2004. С. 36.
29
Röder von Bomsdorff O.W. Mittheilungen. Leipzig, 1816. T. I. S. 111–112.
30
Коленкур А. Поход Наполеона в Россию. Смоленск, 1991. С. 188.
31
Об отношении французских солдат к религии наглядно свидетельствует письмо аббата
А. Сюрюга, отправлявшего службу в церкви Св. Людовика Французского в Москве в
сентябре–октябре 1812 г. За все время пребывания французов в Москве в церкви, где
служил аббат, появилось только четверо или пятеро офицеров из старинных французских
фамилий; из 12 тысяч воинов Великой армии, умерших в Москве, только двое были
похоронены по христианскому обряду; единственным проявлением религиозности солдат,
по словам Сюрюга, было желание окрестить детей, «в остальном религия для них пустой
звук». (Brett-James A. 1812. Eyewitness accounts of Napoleons Defeat in Russia. L.; N.Y., 1966.
P. 190.)

172

Л.В. Мельникова

ли массовыми. От грабежа наполеоновские солдаты часто переходили к
прямому осквернению православных святынь – кололи на дрова иконы,
стреляли в лики святых, превращали храмы в провиантские магазины, конюшни и скотобойни. В общей сложности в центральных губерниях было
разорено более половины всех существовавших на оккупированных землях церквей32. Вандализм завоевателей вызвал взрыв всеобщего негодования и способствовал расширению движения народного сопротивления.
Особое впечатление произвела на русское общество судьба Москвы.
После взятия и осквернения Первопрестольной столицы русская пропаганда совершенно перестала стесняться в выражениях для характеристики противника. Например, в особом «Известии о состоянии Москвы» от
17 октября 1812 г., составленном по достоверным данным и по высочайшему повелению обнародованном в церквах, прямо заявлялось, что
определение «неприятель» является для представителей Великой армии
слишком «обыкновенным и недостаточным», ибо их поведение недостойно не только просвещенного народа, но даже дикарей, проявляющих в подобной ситуации «только жадность к грабежу, а не жадность к
разрушению того, чего они взять с собой не могут». Подражание Франции, имевшее место накануне войны, признавалось ошибочным и говорилось о необходимости порвать с ней «все нравственные связи», возвратившись к чистоте и непорочности «наших нравов». Франция и Россия противопоставлялись друг другу как «безбожие» и «благочестие»,
как «порок» и «добродетель», война между которыми должна вестись до
победного конца33. В «афишах» московского генерал-губернатора графа
Ф.В. Ростопчина, оказывавших, по словам современников, на население
«огненное, непреоборимое действие», Наполеон именуется «гадина заморская», «враг рода человеческого», «наказание Божие за грехи наши»,
«дьявольское наваждение», «некрещеный враг», душе которого быть в
аду и «гореть в огне, как горела наша мать Москва»34. После Великого московского пожара С. Новиков пишет сочинение «Видение наяву
и разговор Н[аполеона] с С[атаною]…», которое вышло под псевдони32

В Москве были разграблены 22 из 24 существовавших монастырей (за исключением
Данилова и Новодевичьего) и 227 из 264 церквей, в Московской губернии – 4 монастыря и
большая часть храмов. В Смоленской губернии было разграблено 6 монастырей и пострадало
по разным данным 252 или 323 церкви; в Калужской губернии – 2 монастыря и 24 (по другим
данным – 27) церкви. Подробнее см.: Мельникова Л.В. Указ. соч. С. 158–186.
33
Собрание Высочайших Манифестов, грамот, указов, рескриптов, приказов войскам и
разных извещений, последовавших в течение 1812, 1813, 1814, 1815 и 1816 годов. СПб.,
1816. С. 50–57.
34
Борсук Н.В. Растопчинские афиши. Текст с примечаниями и предисловием. М., 1912.
С. 94–96.

Антинаполеоновская пропаганда в России 1806 – 1814 гг....

173

мом «Отставной русский на степи» и имело широкое распространение35.
В нем злодеяниям Наполеона удивляется (хотя и приятно) сам дьявол,
который признает, что французский император превзошел всех прежних
его избранников – Калигулу, Нерона и др. Особо подчеркивается безбожие и непомерная гордыня Наполеона, который якобы гордо заявляет:
«Ни Бога, ни людей я не щажу никак; // Один хочу быть я, – а прочее –
пустяк. // … // На Бога даже зол! – Пред Ним ли унижаться? // Что я не
Он, за то готов и с Ним сражаться»36.
В это время издаются десятки карикатур, на которых Наполеон изображен в демоническом обличье, с рогами и хвостом, или стоящим рядом с сатаной и чертями. Подобные карикатуры в период Наполеоновских войн создавались не только в России, но также в Англии и Германии. В виде Сатаны с горящим факелом в руках французский император
был показан на раскрашенной гравюре, изображавшей план Москвы с
указанием сгоревших домов. Известный график И.И. Теребенев выполнил портрет Наполеона, где его лицо состояло из мертвых тел, а одежда из обрывков карты Европы. Этот художественный прием, заимствованный автором с гравюры XVIII в., изображавшей голову царя Ирода,
составленную из трупов Вифлеемских младенцев, использовался также
на английских и немецких карикатурах.
К формированию негативного образа врага, а точнее, лично Наполеона, а также к осмыслению сущности происходивших событий и сравнительному анализу личностных, в том числе религиозных, качеств двух
столкнувшихся в непримиримой схватке императоров в 1812–1814 гг.
активно обращались авторы многочисленных памфлетов и других публицистических сочинений. Наиболее популярными произведениями
были «Дух Наполеона Бонапарте…», «Русские и Наполеон Бонапарте»37
и др. Почти все памфлеты выходили анонимно или под псевдонимом,
при этом авторами их нередко выступали представители русской дворянской интеллектуальной элиты: С.С. Уваров, А.Я. Булгаков и др. Памфлетный образ Наполеона во всех произведениях примерно одинаковый.
Это образ тирана и злодея, не признающего ни Божеских, ни человеческих законов, вся жизнь и деятельность которого представляет собой че35

Отставной русский на степи. Видение наяву и разговор Н… с С… после сожжения
Москвы и подорвания части Кремлевских стен при уходе Наполеона с войсками из оной,
куда он был допущен без бою и почти в пустую. СПб., 1812.
36
Новиков С. Видение наяву и разговор Наполеона с Сатаною после сожжения Москвы и
подорвания части Кремлевских стен при уходе Наполеона с войсками из оной, куда он был
допущен без бою и почти в пустую. СПб., 1816. С. 9.
37
Русские и Наполеон Бонапарте. М., 1813.

174

Л.В. Мельникова

реду преступлений, совершенных с целью удовлетворения ненасытного
властолюбия и других порочных страстей. Как правило, везде подчеркивалось, что Наполеон – наследник революции, ибо только «безбожная революция», ниспровергшая веру и нравственность, могла породить
«такое чудовище». Далее часто обращалось внимание на его иноземное
(по отношению к Франции) происхождение, то есть это не просто чудовище, а «чудовище корсиканское». Со ссылкой на древнего Сенеку или
от себя лично памфлетисты расписывали характерные свойства жителей
Корсики – «острова, известного в истории своими разбойниками»: суровость нрава, подозрительность, гордыню, «несносное высокомерие», вероломство, мстительность, а также стремление «отвергать божество»38.
(Акцент на «иноземном» происхождении новоиспеченного французского императора как в русской, так и в зарубежной литературе делался, в частности, с целью пробудить антинаполеоновские настроения в
самой Франции.) С некоторым преувеличением подчеркивалась также
низость социального происхождения Бонапарта. Использовались эпитеты «раб, ставший господином», «сын нищеты, питомец сострадания и
благотворительности»39. Восхождение его к вершинам власти представлялось аномалией, нарушением должного порядка вещей. Многие публицисты, сравнивая Наполеона с Александром I, подчеркивали легитимность и сакральный характер власти российского монарха. Так, например, автор памфлета «Беседа столетнего подмосковного жителя с
пленным французским солдатом» вложил в уста своего героя следующую фразу: «Наш народ имеет своего царя, и царя не пришлеца, не возникшего из ничтожества, но царя порфирородного, царя, данного ему от
Бога и ни от кого, кроме Бога, не зависящего, который имеет свои законы, свою веру, свои земли, свои права и преимущества и свою славу, чрез
военные и гражданские добродетели веками приобретенную»40.
Практически все памфлетисты отмечали безнравственность Наполеона, его непомерное властолюбие, лицемерие, тиранство, агрессивность,
цинизм и беспринципность. Например, в памфлете «Письменное наставление Наполеона своему историографу» французский император заявляет: «Я великий волшебник и имею при себе надежнейшие талисманы; они состоят в принятых мною правилах: раздели – и повелевай; дай,
38

Дух Наполеона Бонапарте… С. 6–7; Вот каковы Бонапарте и народ французский.
С. 8–10.
39
Дух Наполеона Бонапарте… С. 10.
40
Беседа столетнего подмосковного жителя с пленным французским солдатом. СПб.,
1812. С. 10.

Антинаполеоновская пропаганда в России 1806 – 1814 гг....

175

и потом отбери все; сила – дело, а деньги – два»41. Автор «Духа Наполеона» обличает Бонапарта за то, что он «не имеет ни малейшего понятия
о приличностях в политике, которые во всякое другое время были сферою всех европейских дворов»42. Уваров в сочинении «Император Всероссийский и Бонапарте» противопоставляет беззакониям Наполеона
добродетели российского государя Александра, политика которого соответствует христианским нравственным принципам: «Одерживать победы, сжигать города, рассевать раздоры, возбуждать междоусобия, принуждать к миру – вот дела обыкновенных завоевателей! Освобождать
народы, свергать гнусных тиранов, восстановлять повсюду законную
власть, действовать в звании царя, исполнив долг рыцаря на бранном поле, быть человеком на самом неограниченном троне вселенной, на вершине величия преклоняться пред Провидением, в скромности и простоте отвергать раболепство, убегать собственной своей славы – вот подвиги Александра»43. Автор памфлета «Мысли Наполеона при вступлении в
Москву» изображает в качестве одной из главных «страстей» Наполеона
Безбожие, которое изгоняет отвергаемую Наполеоном Совесть: «Прочь с
глаз наших, слабая советница, все усилия твои бессильны поколебать решимость нашу. Удались к русским, полагающим в тебе свое Божество»44.
Это противопоставление безбожной, отвергающей нравственные принципы наполеоновской Франции и православной, руководствующейся
велениями совести России красной нитью проходит практически через
всю русскую антинаполеоновскую публицистику.
Те же мысли пронизывают и поэзию военного времени, при этом авторы
лиро-эпических произведений, характеризуя противника, часто заменяют
термин «безбожный» на «демонический» и объясняют победу России над
врагом заступничеством Божественного Провидения. Например, Г.Р. Державин в упоминавшемся гимне «На прогнание французов из Отечества»
ставит на пути «змеевидного демона» Наполеона, шествующего по земле
в сопровождении подчиненных ему ехидн и сеющего повсюду смерть, императора Александра, который изображен как «агнец белорунный, смиренный, кроткий, но челоперунный». Царь поднимает народ на борьбу за веру,
против «врагов Христовых». «Александров глас наш дух вознес: // Прибег
41

Письменное наставление Наполеона своему историографу, как он должен писать его
историю. Найдено на дороге во время путешествия Наполеона из Лейпцига в Париж. М.,
1814. С. 21–22.
42
Дух Наполеона Бонапарте… С. 34.
43
Уваров С.С. Император Всероссийский и Бонапарте. СПб., 1814. С. 41–42.
44
Мысли Наполеона при вступлении в Москву, или Разговор Совести с различными его
страстями. СПб., 1813. С. 47.

176

Л.В. Мельникова

он в храм – и стал бесстрашным Росс. // Упала демонская сила». Увидев
«святость Александра трона» и «лесть Наполеона», россам помогает Бог,
что и решает исход кампании45. Подобным образом Отечественная война
1812 года представлена и в оде П. Кутузова «На истребление врагов и изгнание их из пределов любезного Отечества», где изображена схватка демона и
ангела, образы которых символизируют соответственно Наполеона и Александра. Победу света над тьмой провозгласил в 1814 г. после падения Наполеона Н.М. Карамзин: «Конец победам! Богу слава! // Низверглась адская
держава: // Сражен, сражен Наполеон! // … // Есть правды Бог: тирана нет!
// Преходит тьма, но вечен свет. // Сокрылось ночи привиденье. // Се утро,
жизни пробужденье! // … // Злодей торжествовал: где он? // Исчез, как безобразный сон»46. Тему исчезновения тирана как «безобразного сна» поднимает также юный А.С. Пушкин в лицейском стихотворении «Воспоминания в
Царском Селе»: «Где ты, любимый сын и счастья, и Беллоны, // Презревший
правды глас, и веру, и закон, // В гордыне возмечтав мечом низвергнуть троны? // Исчез, как утром страшный сон!»47 Примерно те же мысли, но в более
резких выражениях, выразил А. Кулаков: «Где злобна Фурия из ада? // Где
змий Француз Наполеон? // Где гидра смертоносна яда? // Уполз тьмоглавый
сей дракон! // … // Зол, горд, подобен Люциферу // Во гневе, ярости своей, //
Не он ли гнал закон и веру, // И был бичом Европы всей? // Довольно! Тьма
ему служила // И ангел бездны – алчна смерть; // Судьба Небес предположила // Злой прах с лица земли стереть»48.
Рассматриваемая тема затрагивалась также и в сатирической литературе. В 1814 г. А.Е. Измайлов в изящном, юмористическом стихотворении «Завещание Н. Бонапарте» писал: «Вся собственность моя теперь:
одна душа! // Один мой только гений! // Отказываю их я Князю Сатане,
// Который сочинял со мною бюллетени, // И помогал во многом мне».
Следующая фраза «Не требую себе богатых похорон; // Я даже обойтись
могу без погребенья» содержала намек либо на отлучение Наполеона от
Церкви, в силу чего он не мог быть погребен по христианскому обряду, либо на то, что Антихрист, по Апокалипсису, низвергается в бездну
(в огненное озеро) живым49.
45

Державин Г.Р. Гимн лиро-эпический на прогнание французов из Отечества // он же.
Сочинения. В 9 т. Т. III. С. 137–164.
46
Карамзин Н.М. Освобождение Европы и слава Александра I // Карамзин Н.М.
Стихотворения. Л., 1966.
47
Пушкин А.С. Воспоминания в Царском Селе // он же. Сочинения. В 3 т. Т. I. М., 1974. С. 21.
48
Кулаков А. Стихи в день Богоявления Господня. На войну // Собрание стихотворений,
относящихся к незабвенному 1812 году. Ч. 1. М., 1914. С. 110.
49
Измайлов А.Е. Завещание Н. Бонапарте // Второе прибавление к 16-й книжке Сына
Отечества от 20 апреля 1814 г. № 32. С. 8.

Антинаполеоновская пропаганда в России 1806 – 1814 гг....

177

Злодейский образ Наполеона и непобедимость России отразил после
победы над наполеоновской Францией Н.И. Писарев. Из массы бытовавших во время войны гиперболических эпитетов и сравнений он составил акростих, «расшифровывающий» имя поверженного французского
императора:
Нерона злобнее, Калигулы гнуснее,
Атиллу лютостью, коварством превзошел;
Пил кровь, ругался всем, что в мире есть святее;
Ограбив свой народ, чужими завладел.
Лия коварства яд, союзы расторгая,
Европу в дику степь хотел преобразить;
Отличен зверством был, в веках блистать мечтая:
Но что всего странней – мнил Россов покорить!..»50

Таким образом, антинаполеоновская пропаганда 1806–1814 гг., создавшая так называемую «черную легенду» о Наполеоне, была вызвана
к жизни военными условиями и, несмотря на многочисленные преувеличения, опиралась на реальные исторические факты. Ее характерные
особенности, прежде всего – «демонизация» личности Наполеона, объясняются разницей мировоззрений, менталитетов противоборствующих
сторон, то есть другими словами, различием двух столкнувшихся цивилизаций, а также активным участием в Отечественной войне 1812 года Русской православной церкви, придавшей столкновению несомненный религиозный колорит. Победа России над наполеоновской Францией была воспринята многими современниками как победа христианства
и традиционно-консервативных ценностей над европейским «безбожием» и идеями Просвещения XVIII в., породившими Французскую революцию. Автор популярного в то время сочинения «Русские и Наполеон Бонапарте» А.Я. Булгаков писал, что французская армия потерпела
в России поражение, потому что «была окружена народом, во всех отношениях единственным: религией, языком, обычаями и нравственностью, коему ни Наполеон, ни его невидимая армия иллюминатов не могли внушить коварных и пагубных учений»51. Этот мотив национальной
исключительности и религиозного мессианизма русского народа получил широкое распространение и развитие в русской философии XIX в.
50

Писарев Н.И. Акростих // Собрание стихотворений, относящихся к незабвенному
1812 году. Ч. 2. М., 1814. С. 246.
51
Русские и Наполеон Бонапарте. С. 52–53.

178

Л.В. Мельникова

Подъем национального самосознания, наступивший в русском обществе
после победы над Наполеоном, вскоре нашел отражение в формулировке российской государственной доктрины «Православие, самодержавие,
народность». Что касается «образа Наполеона», то вскоре после смерти
низвергнутого французского императора он претерпел кардинальные изменения. На смену «черной легенде» пришла «золотая легенда», или так
называемый «наполеоновский миф». Началась героизация и мифологизация его личности.

Е.О. Смоктий*
ИСПАНСКАЯ КАТОЛИЧЕСКАЯ И
РУССКАЯ ПРАВОСЛАВНАЯ ЦЕРКВИ
ПРОТИВ НАПОЛЕОНА: 1808–1814 ГГ.
Никогда еще историческая наука не нуждалась так, как сейчас, в разработке моделей сравнительного анализа во всем его многообразии. Более того, в настоящее время сравнительная история является одним из
базовых механизмов, позволяющих изучить с разных точек зрения широкий спектр элементов, составляющих, в частности, историю европейской культуры. Тем не менее исследователю необходимо проявлять достаточную осторожность, перед тем как вступить на эту непредсказуемую в своих проявлениях и именно поэтому крайне привлекательную
территорию, особенно когда речь идет о конкретных исторических событиях. В данной связи представляется уместным привести высказывание
нидерландского историка и социолога М. ван дер Линдена, по мнению
которого использование сравнительного исследования применительно к
генезису любого исторического события принципиально важно для достижения необходимого результата.
«Любое сравнение, – утверждает ван дер Линден, – всегда основывается как минимум на присутствии двух элементов или же двух явлений.
[...] Но как бы там ни было, не стоит спрашивать: “Можно ли сравнивать
эти два элемента?”; правильнее будет задать вопрос: “В чем именно эти
элементы сопоставимы?” [...] Значение сравнительного анализа зависит
от постановки проблемы, которую хочет решить исследователь»1.
В любом случае современные историки постепенно приходят к выводу, что среди всех возможных методик, используемых в данном контексте, наиболее продуктивными являются только три: метод противопоставления, метод сличения и метод включения (известный лингвистам
как инкорпорирование). Хотя ни одна из этих методологий, применяемая
по отдельности, не является стопроцентным гарантом ожидаемого результата исследования, можно с уверенностью утверждать, что использование отдельных элементов каждой из них в области изучения конкретных и произошедших в один промежуток времени явлений вполне
* Евгения Олеговна Смоктий, доктор исторических наук, почетный сотрудник
Университета Короля Хуана Карлоса (URJC), Мадрид, Испания.
1
Linden M., van der. Hacer historia comparativa del trabajo: algunos preliminares esenciales //
Historia Social. 1999. № 33. P. 112–113.

180

Е.О. Смоктий

способно более детально объяснить природу того или иного исторического феномена.
К подобному выводу также пришел другой именитый историк, британский ученый П. Бёрк, по мнению которого суть сравнительной истории европейских стран с начала Нового времени заключается в исследовании взаимоотношений двух авторитарных и подчиненных строгой
социальной иерархии структур – Церкви и Монархии (или же Государства). Профессор Бёрк утверждает, что, рассматривая развитие исторического процесса на европейском континенте в целом, всегда интересно
искать и изучать сходства и различия, наблюдавшиеся в то или иное время и при тех или иных обстоятельствах в так называемых «центрах» и
«перифериях» Европы2.
Причем отметим, что с конца XV в. эти «центры» и «периферии» нередко менялись местами, то есть, скажем так, менялся показатель их значимости в международном историческом и политическом контексте, зачастую принимая величину, диаметрально противоположную предыдущей.
Таким образом, основываясь, в частности, на мнениях, приведенных
выше, хочу обратить внимание на тот факт, что данное исследование исходит из гипотезы, что возможно и даже необходимо провести определенную параллель между событиями, происходившими, с одной стороны, в течение 6 лет (с 1808 по 1814 г.) на территориях, подвластных испанским Бурбонам, когда страна переживала отнюдь не лучшие времена
Войны за независимость против империи Наполеона, и с другой стороны, военными действиями, также вызванными нашествием наполеоновских войск на владения государя императора российского Александра I,
вошедшими в историю под названием Отечественной войны 1812 года.
Данное сравнение, с точки зрения автора, вполне жизнеспособно, особенно если проводить его с позиций изучения взаимоотношений народа,
церкви и государства в момент серьезной внешней опасности, которая
практически одновременно настигла как Россию, так и Испанию во время французского вторжения.
Начинался, как писал А.А. Блок, «век девятнадцатый, железный, воистину жестокий век». Он и не мог быть иным. Но не будем сейчас обращаться к общеизвестным фактам, касающимся эффекта, произведенного
во всем мире Французской революцией. Вполне уместно будет ограничиться упоминанием о том, что в самом начале XIX столетия одним из
главных факторов, усиливавших французское влияние, был, разумеется,
2

Burke P. A Social History of Knowledge. From Gutenberg to Diderot. Cambridge, 2000.
P. 155.

Испанская католическая и русская православная церкви против Наполеона...

181

военный успех наполеоновской армии. Однако дело было не только в
этом. Новшества политического и идеологического характера, имевшие
место в постреволюционной Франции, не могли пройти незамеченными
для всех стран, которые стали выходить на орбиту империи в результате
экспансионистской политики, проводимой Бонапартом. Реформационные процессы либерального толка начались во многих европейских державах с абсолютистской формой правления, невзирая на сопротивление
их государей, как это было, например, в Испании Карла IV Бурбона и в
России Александра I Романова.
Отметим, что в обоих случаях монаршее противостояние «французскому вольномыслию» значительно усиливалось благодаря вмешательству христианской церкви: католической или же православной. В начале
XIX в. вновь выступает на авансцену союз Трона и Алтаря – результат
векового развития процессов конфессионализации, которые возникли и
утвердились в лоне европейских монархий начиная с первых десятилетий XVI в. В частности, эти процессы протекали как в России, так и в
Испании одинаково, хотя и принимали своеобразные формы с учетом социополитической и культурной специфики каждой из этих стран.
Известно, что период так называемого конфессионализма, продолжавшийся во многих государствах вплоть до эпохи либеральных революций, представляет собой важнейший этап в развитии мировой истории. Именно тогда религия выдвинулась на передний план как один из
главных механизмов, регулирующих нормы государственного правления. И именно в этот период была создана система контроля над обществом, которая управлялась светской властью, с одной стороны, и властью духовной, с другой. Причем, последняя всегда защищала монаршую власть посредством эсхатологического дискурса, в основе которого
лежал библейский постулат, утверждающий, что всякая власть – от Бога3. А потому противиться воле государя означало попирать основы христианской веры и церкви.
Известный специалист в области изучения византийской истории Ханс
Г. Бек называл конфессионализм «политической ортодоксальностью»4 –
термином, который с уверенностью можно применить к любой форме
государственной власти, охотно использующей религиозную пропаганду для собственной консолидации.
Естественно, союз Креста и Короны оказывался еще более действенным в моменты появления внешней угрозы. И особенно если эта угроза
3
4

Библия. Новый Завет. Послание Святейшего Апостола Павла к Римлянам, 13:1-7.
Beck H.-G. Das byzantinische Jahrtausend. München, 1994. 2 ed. P. 87–108.

182

Е.О. Смоктий

несла в себе не только опасность потери политической независимости,
очевидную в случае любого иностранного вторжения, но также представляла собой некий «микроб морального свойства», способный подорвать внутренние устои христианской монархии.
Стоит обратить внимание на небезынтересный факт: среди всех европейских держав именно в католической Испании и в православной России религиозный дискурс оказался очень эффективным инструментом в
ходе войны, которую повели эти страны за защиту своих территорий от
Великой армии.
Война Отечественная и Война за независимость. Именно под такими названиями остались в анналах подвиги русских и испанцев.
И хотя на первый взгляд разница в определениях не кажется значительной, необходимо подчеркнуть, что если в Российской империи
речь действительно шла об «отечественной войне», то есть войне
освободительной, в которой принимали участие все без исключения
сословия русского общества, то в случае с Испанией ситуация была
не столь однозначна.
Монархия Карла IV переживала один из самых сложных периодов
своей истории, известный как эпоха «князя Мира» – всесильного Мануэля Годоя, одного из наиболее критикуемых государственных деятелей испанской истории XIX столетия. После поражения, понесенного в 1805 г.
от англичан в битве при Трафальгаре, испанцы как никогда желали союза
с Францией. В действительности этот альянс был заключен 27 октября
1807 г. с подписанием договора в Фонтенбло, когда Карл IV и Наполеон
Бонапарт пришли к соглашению о разделе Португалии. Кроме того, Испания предоставляла французской армии право прохода по собственной
территории и отказывалась в пользу Франции от большей части своих
земель, издревле принадлежавших испанской провинции Арагон и простирающихся от Пиренеев до реки Эбро. Однако важно отметить, что в
течение первых лет XIX в. отношение к Наполеону в Испании вовсе не
было негативным. Множество доказательств тому приводит испанский
историк Р. Гарсия Карсель в своей книге «Мечта непобедимой нации:
мифы о Войне за независимость»5. Более того, либерально настроенные
круги под руководством Ховельяноса и Флоридабланки вдохновлялись
идеями Французской революции и воспринимали Францию как пример
для подражания с целью ослабления абсолютизма посредством принятия Конституции.
5

García Carcel R. El sueño de la nación indomable: los mitos de la Guerra de la Independencia.
Madrid, 2007. P. 59.

Испанская католическая и русская православная церкви против Наполеона...

183

Классик испанской историографии М. Артола указывает, что во время правления Карла IV распространение революционных доктрин вызвало живейший интерес в среде испанских интеллектуалов6. Но увидев
на пороге собственного дома вооруженных французов, чье поведение
более походило на действия мародеров и захватчиков, нежели «просвещенных» союзников, изумленные и испуганные либералы решили временно объединиться с монархистами-консерваторами, чтобы совместно
возглавить движение сопротивления7.
Однако после печально знаменитых встреч в Байонне, результатом
которых стало двойное отречение Карла и его сына Фердинанда от испанского престола, корона перешла в руки Жозефа Бонапарта. Несложно
догадаться, что именно с этого момента волна протеста прокатилась по
всем без исключения провинциям. Судя по всему, испанцы не хотели или
же не могли воспринять то «великое благо», которое обещали принести
в их отчизну французы. В связи с этим интересно привести фразу из воспоминаний императора, надиктованных им своему адъютанту графу де
Монтолону, сопровождавшему его в изгнании на острове Св. Елены:
«С некоторых пор Испания была предметом моих размышлений. Ее традиции, ее территориальные разделения, ее старые обычаи, невежественные
предрассудки ее народа – все это создавало препятствия, которые необходимо было преодолеть для того, чтобы возродить испанскую нацию, которая должна была стать великой и сильной под эгидой конституционных институтов. [...] Я мог бы подождать с исполнением этих планов и избежать
кровопролития; но разногласия, происходившие непосредственно в испанской королевской семье, запятнали ее саму всеобщим презрением»8.

Представляется интересной теория о возможном обсуждении планов
относительно Испании, имевшем место во время тильзитской встречи
6

Artola M. Los afrancesados. Madrid, 2008. 2 ed. Passim.
Имеется ряд исчерпывающих исследований, посвященных данной теме. Среди них
следует особо отметить работы следующих авторов: La Parra López E. El primer liberalismo
español y la Iglesia. Las Cortes de Cádiz. Alicante, 1985; Oposición constante y sistemática: la
iglesia católica y el poder civil en el inicio de la revolución liberal en España // El primer
liberalismo: España y Europa, una perspectiva comparada. Foro de debate / Ed. E. La Parra
López, G. Ramírez Aledón. Valencia, 2003. P. 139–154; Rújula P. Lucha por el poder y resistencia
en la Zaragoza de 1808 // Dossier: Aproximaciones a la Guerra de la Independencia, Jerónimo
Zurita / Rújula P (coord). 2008. № 83. P. 29–44.
8
Napoléon I. Correspondance de Napoléon, ed. par ordonnance du l´Empereur Napoléon III,
P., 1857-1870. Vol. XXXII. P. 359. См.: Montholon Ch -T. Récits de la captivité de l´Empereur
Napoléon a Sainte-Hélène pour M. le Général Montholon, compagnon de sa captivité et son
premier exécuteur testamentaire. P., 1847. 2 vols. Passim.
7

184

Е.О. Смоктий

Наполеона с российским императором в 1807 г. Однако невозможно с
полной уверенностью полагаться на правдоподобность этой версии, так
как на сегодняшний момент существует лишь одно документальное свидетельство, касающееся этой темы, принадлежащее Хуану Эскоикису
Морате, довольно часто беседовавшему с французским императором в
Байонне весной 1808 г.9 Так, описывая одну из своих встреч с Бонапартом, произошедшую 21 мая 1808 г., Эскоикис особо отмечал следующие
размышления Наполеона: «Российский император, которому в ходе наших встреч в Тильзите, я рассказал о своих планах в отношении Испании, [...] одобрил их и дал мне слово не противодействовать им»10.
Тем не менее сложно с уверенностью утверждать или, наоборот, отрицать, действительно ли изгнание Бурбонов занимало мысли французского государя с самого начала его Пиренейской кампании11. Как бы то
ни было, на момент воцарения Жозефа Бонапарта в Испании (1808) внутренние противоречия в испанском обществе обострились после возникновения еще и третьей партии так называемых «офранцуженных»
(afrancesados – исп.). Эти профранцузски настроенные представители
высшей знати и духовенства ополчились одновременно против монархистов и либералов, объединенных идеей защиты своей страны от иностранного присутствия. Нависла угроза первой и, к сожалению, не последней в Новой истории Испании гражданской войны12. Католическая
традиция, из века в век защищавшая консервативные монархические
устои, столкнулась с новыми, прогрессивными тенденциями секулярного, либерального и демократического толка.
Между тем испанские «бонапартисты» посчитали своим долгом за9

Эскóикис Моратa, Хуан (1747–1820) – испанский священник, публицист, историк и
государственный деятель времен Войны за независимость 1808–1814 гг. В 1796 г. Мануэль
Годой назначил его воспитателем и личным секретарем наследного принца Фердинанда.
Весной 1808 г. он сопровождал Карла IV и его сына Фердинанда на встречу с Наполеоном,
происходившую в Байонне и печально знаменитую двойным отречением отца и сына от
испанского престола в пользу брата французского императора, Жозефа Бонапарта.
Впоследствии Эскоикис получил должность государственного секретаря и до самой
кончины пользовался исключительным доверием своего воспитанника, взошедшего на
испанский трон под именем Фердинанда VII .
10
Escóiquiz Morata J. Memorias: 1807–1808. Madrid, 1915. P. 437. Здесь и далее в переводе
цитируемых документов сохранена орфография оригинала. Перев. на русский язык
автора. – Е.С.
11
Artola M. Op. cit. P. 82. В этом отношении мнение профессора Артолы более чем
категорично: невозможно с уверенностью утверждать что-либо, основываясь лишь на
одном документальном подтверждении, являющимся, кроме того, источником субъективномемуарного характера.
12
Cfr. Gambia Cuidad R. La primera guerra civil en España (1821–1823): historia y meditación
de una lucha olvidada. Madrid, 1972. Passim; San Miguel y Valledor E. De la guerra civil en
España. Madrid, 1836. Passim.

Испанская католическая и русская православная церкви против Наполеона...

185

щиту института монархии как такового. А был ли он легитимным или
же навязанным извне, не представляло для них ни малейшей важности.
Скипетр и корона монархии являлись атрибутами королей, получивших
звание Католических еще в 1496 г., согласно повелению самого Папы
Римского Александра VI Борджиа, левантийца родом из испанской Гандии. Как бы то ни было, Испания всегда могла гордиться славой одной
из немногих европейских держав, где лучше всего понимали суть тезиса,
выдвинутого крупнейшим мыслителем эпохи Нового времени Франциском де Виторией. «Истинная власть исходит не от общества, – утверждал этот теолог-доминиканец в унисон с библейской максимой Св. Павла, – а непосредственно от самого Господа Бога»13.
Известно, что во время «русской кампании» Наполеон не вынашивал
планов по переустройству Российской империи, не покушался на крепостное право, не обещал Конституцию, как испанцам и полякам. Однако и в Испании, и в России поведение французов на оккупированных
территориях вольно или невольно задевало самую чувствительную струну, свойственную жителям этих стран, – глубокое религиозное чувство.
В период с 1808 по 1812 г. как на Иберийском полуострове, так и во
владениях Александра I имели огромный успех призывы к «крестовому
походу» против безбожников, лишивших жизни законного французского
монарха. Следующим пунктом выступала необходимость защиты своих
семей и, опять-таки, веры своих отцов. Да и неудивительно. Ведь во все
времена, оказавшись перед лицом большой опасности, люди в первую очередь молили о чуде, ждали его как манны небесной и только в храме пытались найти убежище, в молитве – успокоение, а в проповеди – наущение.
Тема религиозной пропаганды и участия католического духовенства
в испанской Войне за независимость в настоящее время достаточно хорошо изучена. Ей посвящены работы таких известных исследователей,
как Ж.- Р. Эме, Э. Ла Парры, А. Молинера Прады, П. Паскуаля Мартинеса и многих других. Однако к сожалению, большинство из них касается
отдельных персоналий или явлений, что, с нашей точки зрения, недостаточно полно раскрывает указанную выше тематику. Насколько известно автору, до сих пор еще не предпринималась попытка создания обобщенного монографического труда, в котором были бы собраны воедино
все пастырские воззвания, церковные документы и монаршие рескрипты
времен антифранцузского сопротивления в Испании 1808–1814 гг.
В российской историографии вопрос участия Православной церкви
в войне 1812 года был блестяще изучен Л.В. Мельниковой, в результате
13

Vitoria F. de. Relecciones teológicas. Madrid, 1960. P. 151.

186

Е.О. Смоктий

чего появились монографии «Русская Православная Церковь в Отечественной войне 1812 года» и «Армия и Православная Церковь Российской империи в эпоху Наполеоновских войн»14. Привлекает внимание тот
факт, что содержание отдельных документов, приводимых ею, близко по
смыслу испанским источникам, относящихся к теме данной статьи.
Каковы же основные точки соприкосновения, которые удалось выявить в ходе исследования? В первую очередь необходимо отметить
важность патриотической пропаганды, исходившей от представителей
церкви только с высочайшего одобрения светской власти. Более явно
это выражалось в России, где еще с петровских времен Святейший Синод находился в непосредственном подчинении монаршей власти и, таким образом, всегда действовал в соответствии с повелениями императора. Достаточно прочитать синодальное воззвание к русскому народу,
опубликованное в июле 1812 г. в связи с необходимостью увеличения
рекрутского набора, где причины «справедливой и священной» войны
с Наполеоном напрямую объяснялись «ослеплением мечтою о вольности», благодаря которому «народ французский ниспровергнул престол
единодержавия и алтари христианские»15.
Сравним текст этого воззвания с содержанием одного из первых обращений к народу, подписанных Карлом IV. Королевская речь была опубликована через несколько дней после того, как жители Мадрида узнали, что французы находятся уже практически в десятке километров от
столицы, сконцентрировав свои войска в Аранхуэсе. Король обращался
к своим подданным со следующими словами: «Дышите спокойно: знайте, что армия моего дражайшего союзника, французского Императора,
пройдет по моему королевству, неся с собой идеи мира и дружбы!»16
Очень скоро Мадрид содрогнулся от массовых расстрелов в районе Монклоа, учиненных французскими солдатами в начале мая 1808 г.;
позже, в начале 1809 г., от голода и эпидемий пришлось стенать Сарагосе, осажденной войсками «дражайшего союзника». Нетрудно понять
замешательство испанцев, внезапно увидевших разоренные церкви, обращенные в конюшни монастыри и выжженные дотла поля, оставленные после себя солдатами Наполеона. Образы этих и многих других бед14

Мельникова Л.В. Русская Православная Церковь в Отечественной войне 1812 г. М.,
2002; Она же. Армия и Православная Церковь Российской империи в эпоху Наполеоновских
войн. М., 2007.
15
Цит. по: Мельникова Л.В. Русская Православная Церковь в Отечественной войне 1812 г.
С. 54.
16
Proclama del Rey Carlos IV de Borbón: Aranjuez, 16 de marzo de 1808, цит. по: Espadas
Burgos M., Urquijo Goitta J. R. Guerra de la Independencia y época constitucional (1808–1809)
// Historia de España. 1999. № 11. P. 14.

Испанская католическая и русская православная церкви против Наполеона...

187

ствий остались в истории благодаря гению Гойи, запечатлевшего их в
серии своих гравюр, известных как «Ужасы войны» («Los desastres de la
guerra»), а также на своем знаменитом полотне «Расстрелы на Монклоа»
(«Fusilamientos de la Moncloa»), посвященном жесточайшему подавлению мадридского восстания 2–3 мая.
И вот тогда, в момент полного отчаяния, в Испании произошел взрыв,
в результате которого слились воедино политика и религия. Cам факт
физического отсутствия королевской семьи в Испании повсеместно расценивался как предательство. Во всех провинциях появились так называемые Общие собрания (хунты), представители которых, в большинстве
своем либералы антиклерикального толка, первым делом обратились
за поддержкой к служителям католической церкви, не примкнувшим к
«офранцуженным».
Можно с уверенностью утверждать, что содержание проповедей, читаемых во время воскресной службы во всех церквах Испании, равно как
и воззвания Общих собраний, постоянно апеллировавших к глубинной
католической религиозности испанского народа, удивительным образом
походили на воззвания Русской православной церкви во время военных
событий 1812 года.
В обоих случаях в призыве духовенства к народу объединялись три
важнейших элемента: защита Веры отцов; защита своего Отечества и защита Монархии, каковая являлась основным гарантом моральной и политической стабильности, будучи социальным институтом, возглавляемым помазанником Божиим, то есть государем, обязанным выполнять
функции, возложенные на него самим Всевышним.
Перед лицом своего народа монарх – католический или православный – заявлял о необходимости защиты родины от французского императора, именовавшегося Православной церковью не иначе как «властолюбивым, ненасытимым, не хранящим клятв, не уважающим алтарей
врагом»17. Патриотически настроенные жители католической Испании
также считали Наполеона осквернителем идеи абсолютизма, воскрешая тем самым в памяти образы несчастных Людовика XVI и МарииАнтуанетты. В связи с этим интересно сослаться на воззвание, подписанное генерал-прокурором княжества Астурии А. Флоресом Эстрадой:
«Их [французов] поведение в отношении всей [нашей] Нации еще более жестоко, чем того можно было ожидать от полчищ готтентотов. Они
17
Цит. по: Мельникова Л.В. Армия и Православная церковь Российской империи в эпоху
Наполеоновских войн. С. 69.

188

Е.О. Смоктий

[французы] надругались над нашими храмами, оскорбили нашу религию, проявили неуважение к вере обетованной, и нет ни одного закона,
который бы они не попрали. Взовем же к Богу наших Войск, привлечем
в качестве посредницы Богоматерь Сражений, чьему образу мы поклоняемся испокон веков в храме Ковадонги, и будем уверены в том, что
Богоматерь не покинет нас во время войны за правое дело изгнания с
нашего Полуострова и уничтожения столь вероломного и прóклятого
народа»18.

Вне всякого сомнения, достоин внимания еще один пример. В воззвании к народу, опубликованном хунтой Кастилии 4 июня 1808 г., говорилось:
«Благородные Кастильцы: всеобщим врагом рода человеческого стал
предатель, у Господа нашего отнявший любезного Фердинанда VII и всю
Королевскую семью. [...] Ваши сердца, уже распаленные духом Религии и
любви к Отчизне, готовы воскресить сцены тех героических баталий, где
блистала кастильская доблесть, благодаря которой была не раз спасена
наша Родина и утверждена Религия»19.

Необходимо отметить, что тема «французского Антихриста» давно и
хорошо изучена испанскими историками, что подтверждается недавно
опубликованной в России статье историографического характера, принадлежащей И.Ю. Медникову20. С первого взгляда в ней привлекает внимание упоминание о хрестоматийно известном «Гражданском катехизисе», хранящемся ныне в Библиотеке Сената в Мадриде21.
Будучи одним из многочисленных патриотических воззваний, этот
документ был известен в свое время каждому грамотному испанцу. Более того, в 1819 г. он был опубликован в русском переводе на страницах
«Воспоминаний об Испании» Фаддея Булгарина22. Так кто же объявлялся
врагом благополучия добропорядочных и правоверных испанцев? Разу18

Цит. по: Delgado S. Guerra de la Independencia: proclamas, bandos y combatientes. Madrid,
1979. P. 20–21.
19
Цит. по: Ibid. P. 39–40.
20
Медников И. Ю. «Нашествие «Антихриста»: французы в зеркале Войны за независимость Испании // ФЕ 2012. М., 2012. С. 295–313.
21
Catecismo Civil. Breve compendio de las obligaciones del Español, conocimiento de su
libertad, y explicación de su género, útil en las actuales circunstancias para la enseñanza de los
niños de ambos sexos. Рукописная копия, опубликованная вместе с документом под
названием Junta de Gobierno, Sevilla: manifestación política sobre las actuales circunstancias.
Cartagena, 1808, Biblioteca del Senado (Madrid).
22
Булгарин Ф. В. Воспоминания об Испании. СПб., 1823. С. 49–54.

Испанская католическая и русская православная церкви против Наполеона...

189

меется, император французов. Почему? Все просто: ибо «происходит от
греха и суть есть двоякого естества, дьявольского и человеческого»23.
Неудивительно, что грабежи храмов и профанации святынь, учиненные
французами в России и в Испании, только способствовали популярности
подобных прокламаций, носивших явно религиозный характер.
Да и многие испанские священники с болью могли поставить свою
подпись под гравюрой за номером 44 из «Ужасов войны» Франсиско Гойи, озаглавленной автором «Я это видел!» («¡Yo lo vi!»). Читаем в «Дневнике» сарагосского священника Фаустино Касамайора-иСебальоса, который описал события, происходившие в столице Арагона во время французской осады, продолжавшейся с мая 1808 г. по
февраль 1809 г.:
«Жители Сарагосы были столь напуганы известиями о бегстве королевской семьи, сражениями с французской армией и присутствием огромного количества иностранных солдат на подступах к своему городу, что
ринулись в церкви, умоляя о чуде Деву Марию дель Пилар. И внезапно
многим показалось, что в течение нескольких минут они видели в соборной часовне белую ладонь, держащую корону. “Чудо! Чудо!” – кричали они, взывая к помощи Святой Девы. Были и такие, кто утверждали, что наблюдали в часовне и вторую десницу, увенчанную короной,
что еще больше усилило шум и крики людей, искавших защиты у своей
покровительницы»24.

Похожую версию того же события можно прочитать в воспоминаниях Рамона Кадены, эконома того же кафедрального собора арагонской
столицы25.
Известия, касающиеся февральских событий 1809 г. в Каталонии,
нашли свое отражение в «Дневнике» отца Феррера, с возмущением описывающего непочтительное поведение французских солдат и офицеров
во время службы, проводимой епископом Барселоны Пабло Сичаром.
В воспоминаниях священника особое место занимает фрагмент, в котором как в капле воды отразилось неуважение, проявленное французами
к католическим святыням. Действительно, надо было иметь недюжин23

Там же.
Casamayor-y-Zeballos F. Años políticos e Históricos de las cosas más particulares ocurridas
en la Imperial, Augusta y siempre Heroica ciudad de Zaragoza. Años 1782–1833. Biblioteca
General de la Universidad de Zaragoza, Fondo Antiguo; 1808-1809. T. 25. Mss. 125. Del 17 de
mayo de 1808.
25
Cadena R. Los sitios de Zaragoza. Zaragoza, 1908. P. 2–4.
24

190

Е.О. Смоктий

ное легкомыслие, чтобы прогуливаться по барселонским улицам, попивая вино из потиров и угощая им же своих лошадей26.
Но наиболее пострадало во время наполеоновского нашествия так
называемое «черное» духовенство. Силой изгнанные из своих монастырей святые отцы уходили в горы с тем, чтобы примкнуть к повстанцам или же к герилье, партизанскому движению, охватившему практически всю страну. Такова была история монаха-капуцина Мариано де
Севильи, подносившего артиллерийские снаряды защитникам Кадиса
во время осады 1810–1812 гг27. Можно также вспомнить рискованные
операции, проводимые в окрестностях Валенсии Асенсио Неботом по
прозвищу Монах, бывшим францисканцем из обители в левантийском
местечке Нулес. Память о них была столь неизгладима, что осталась
документально зафиксирована в воспоминаниях маршала Сюше, герцога Альбуферского28.
Так же отважно сражалось и православное духовенство. Известны
случаи участия священнослужителей в партизанских отрядах на Смоленщине и в Гжатске – районах, где церкви и монастыри особенно пострадали от разорения.
Вне всякого сомнения, воин в священном сане, будь то монах, изгнанный из разрушенной обители в Галисии, Андалусии, Эстремадуре или
Кастилии солдатами Мюрата или Сульта, или же русский священнослужитель, поднимавший своими проповедями дух и веру русской армии в
битвах при Смоленске и Бородино, был одним из ключевых факторов в
поддержании духа нации как в храме, так и на поле брани.
Отметим, что одним из основных отличий было то, что российское
православное духовенство не принимало массового участия в военных
действиях, между тем как основная часть мелкого и среднего духовенства Испании предпочла взять в руки оружие, чтобы сражаться против
26

Ferrer R. Barcelona cautiva, o sea Diario exacto de lo ocurrido en la misma ciudad mientras
la oprimieron los franceses, esto es, desde el 13 de febrero de 1808 hasta el 28 de mayo de 1814.
Barcelona, 1815. Vol. I. P. 22, 146 – 147.
27
См.: Gómez de Arteche J., de. Centenario de los sitios de Zaragoza. Ntra. Señora del Pilar. Las
zaragozanas en 1808. El fraile en la Guerra de la Independencia. La mujer en la Guerra de la
Independencia. Madrid, 1908. P. 47.
28
«У самых, так сказать, ворот Валенсии нас беспокоил Монах, действовавший на
коммуникациях между Сагунто и Тортозой. Этот предводитель банды атаковал на большой
дороге артиллерийский конвой, вышедший из Торребланки, обратил в бегство крестьянпогонщиков, поубивал канониров, захватил одно орудие из четырех и двенадцать лошадей,
сжег 11 повозок и рассеял весь конвой. Маршал сформировал мобильную колонну, чтобы
преследовать его без остановки, и поставил во главе нее Ронфора, командира батальона.
Несколько раз удавалось эту банду рассеять, но полностью ее разгромить так и
получилось». – Suchet L.-G. Mémoires du Maréchal Suchet, Duc d´Albufera sur ses campagnes
en Espagne, depuis 1808 jusqu´en 1814, écrits par lui-même. P., 1828. T. 2. Cap. XVII. P. 280.

Испанская католическая и русская православная церкви против Наполеона...

191

французов наравне с партизанами и действующими солдатами освободительной армии.
Конечно же, повторимся, в испанском обществе того периода существовал определенный слой священнослужителей-коллаборационистов,
которые поддерживали политику Жозефа Бонапарта или же в силу определенных причин оказывали содействие наполеоновским войскам, как
это произошло, по мнению отдельных исследователей, с епископом галисийского диоцеза Луго, вышедшем с приветствием навстречу маршалу Сульту, герцогу Далматскому29. В современных исследованиях российских авторов также приводятся примеры отдельных случаев непротивления и даже явного сотрудничества с французами, что особенно ярко
проявилось на западе империи, а именно в Белоруссии и Литве30.
Тем не менее в ходе борьбы с Бонапартом, невзирая на различия конфессионального характера, обе Церкви – католическая и православная –
продемонстрировали редкостное единодушие, используя чрезвычайно
похожие стратегические методы политической индоктринации посредством религиозного дискурса.
Разумеется, невозможно говорить о полном сходстве ситуаций, так
как в начале XIX столетия позиции испанского духовного сословия в обществе были значительно более слабыми по сравнению с русским, что
было вызвано его постоянными разногласиями с Ватиканом и все более радикальным вмешательством государства в экономическую жизнь
церкви в результате реформ Мендисабаля. Испанская церковь уже не
могла провозглашать себя urbi et orbi в качестве единственной защитницы христианского мира и религиозных догм, как это было во времена
правления испанских Габсбургов.
29

Juana J., de. Reacción en Galicia ante la Revolución y la ocupación francesa // Repercusiones
de la Revolución Francesa en España / Almuña Fernández C., De Diego E. et al. Madrid, 1990.
P. 394. В данном контексте интересно отметить неоднозначную позицию испанских
историков. Так, в статье Х. М. Осуны Рея приводятся доводы, которые с точки зрения
автора не позволяют однозначно причислить к «офранцуженным» епикопа Луго, Фелипе
Пелаэса Каонедо. – Osuna Rey J.M. El clero gallego durante la Guerra de la Independencia.
(10/06/2012).
30
Мельникова Л.В. Русская Православная Церковь в Отечественной войне 1812 г. С. 69–
70. Также, по одной из пока не подтвержденных версий, открыто выступали в поддержку
Наполеона русские староверы, с почестями встретившие императора после вступления
французских войск в Москву, в надежде на то, что новый монарх спасет их от притеснений
со стороны официальной Православной Церкви и государства. Однако упоминая в своей
статье о возможном ответном даре Наполеона московским староверам (речь шла о походной
типографии, на которой предположительно печатались поддельные денежные ассигнации
Российской империи), белорусский исследователь А. Баюра особо подчеркивает гипотетический характер этого случая. См.: Баюра А. Наполеоновские выпуски фальшивых
российских ассигнаций // Банкаўскi веснiк. Лiпень 2012. С. 63 от 23/02/2013).

192

Е.О. Смоктий

Тем временем православная Россия продолжала проповедовать идеи,
унаследованные церковью еще со времен «Третьего Рима», и еще более активно, чем прежде, указывала всей Европе на свою спасительную
миссию, доверенную только ей одной самим Господом Богом. В начале
XIX в. это особенно ярко проявилось во время борьбы России против
Великой армии Наполеона.
Думается, что ярче всего идея божественной роли православной России в деле защиты всего христианского мира от «французского Антихриста» провозглашалась в наставлении Санкт-Петербургскому ополчению, произнесенному в 1812 году митрополитом Новгородским и СанктПетербургским Амвросием:
«[...] О Русские! О народ слава царей наших, честь православной церкви, крепость Отечества, красота земли Русской, надежда страждущей Европы! [...] Идите спешно и небоязненно в назначенный вам путь
Господень [...] веруйте несомненно, яко предходит вам Сам Бог защитить всех уповающих на него»31 (выделено мной. – Е.С.).

И словно эхом отозвалось в Испании «Пастырское наущение», подписанное в том же 1812 году епископами Каталонии, Арагона и Наварры, документе не менее популярном среди испанского воинства, чем
проповеди церковных иерархов, произнесенные для солдат и офицеров
русской армии. Оно гласило:
«Да здравствует Религия, да здравствует Король, да здравствует Отечество: три слова, которые прозвучали в Мадриде и стали сигналом
[к борьбе] для всего Народа. [...] С тех пор эти [героические] события по
праву повергли в изумление всю Европу: случилось это только благодаря
любви к Религии, Королю и Отчизне, ценностям, которые невозможно завоевать, ибо несут они в себе Небесную защиту, не теряя при этом из вида
блага земные и наиболее близкий союз между всеми государственными
сословиями»32 (выделено мной. – Е.С.).

Таким образом, очевиден вывод, что в эпоху Наполеоновских войн
важнейшую роль играл фактор церковной проповеди или же духовного напутствия, обращенного к представителям всех сословий. Важно,
31

РГИА, ф. 796, оп. 93, л. 781, л. 1. Цит. по: Мельникова Л. В. Армия и Православная
Церковь Российской империи в эпоху Наполеоновских войн., С. 71.
32
Instrucción pastoral de los Srs. Obispos de Lérida, Tortosa, Barcelona, Urgel, Teruel y
Pamplona al clero y pueblo de sus diócesis. Mallorca, 1814. 2ª ed. P. 4.

Испанская католическая и русская православная церкви против Наполеона...

193

что непосредственное участие русского и испанского духовенства в сопротивлении иностранным захватчикам имело решающее значение, ибо
смогло направить народное возмущение в конфессиональное русло, где,
собственно, и пребывала в то время политическая концепция государственной власти.
Известно, что после изгнания французов в обеих странах предпринимались попытки осуществления либеральных реформ. В Испании это
был созыв кадисских Кортесов 1812 г. и принятие первой испанской Конституции, в России – восстание декабристов. И там, и там эти попытки
потерпели поражение. В России после разгрома декабристов началась
эра «православия, самодержавия и народности», в Испании либералы
сочли за лучшее постепенно вернуться к монархическому устройству государства.
Кроме того, в прогрессивно настроенных кругах испанского общества всячески поддерживалась идея постепенного сближения с Католической церковью, продемонстрировавшей значительное влияние на политическую ситуацию в стране в ходе Войны за независимость. Не за
горами была и отмена кадисской Конституции, произошедшая в 1814 г.,
а также окончательная реставрация Бурбонов, случившаяся девятью годами позже.
Итак, отстояв свою независимость перед лицом наполеоновской армии, в первой четверти XIX в. на двух географических, политических
и религиозных полюсах европейского континента – в России и в Испании – Крест и Корона по-прежнему были неразделимы. В послереволюционной Европе как на ее православном севере, так и на ее католическом
юге конфессиональные и государственные структуры взаимно поддерживали друг друга и еще более укрепляли свои позиции в умах и душах
подвластных им христианских подданных в мирное, но особенно в военное время.

М.В. Губина*
«ВОЙНА ПЕРЬЕВ» В 1812 ГОДУ
Вступление: тема и источники исследования
Наполеоновские войны стали новым этапом в военной истории Франции и Европы, что подтверждается, в частности, фактом формирования
целого комплекса пропагандистской литературы. 7 октября 1805 г. – дата
«рождения» «Бюллетеня Великой Армии», наиболее полно и ярко воплотившего в жизнь наполеоновскую идею военно-политической
пропаганды. «Публикуя “Бюллетень”, император преследовал три цели.
[Во-первых], солдатам сообщались перипетии боев и сражений, в которых те участвовали, и объявлялись имена самых отличившихся из них.
[Во-вторых, через] “Бюллетень” [император обращался] к гражданскому
населению, заботясь о поддержке духа нации. Публичные чтения “Бюллетеня” организовывались в образовательных учреждениях, церквях и
театрах. И наконец, [в-третьих], через “Бюллетень” Наполеон пытался
повлиять на формирование у последующих поколений определенного — нужного ему — видения исторических событий, творцом которых
он являлся»1. 29 выпусков «Бюллетеня Великой Армии» увидели свет в
период с 20 июня по 3 декабря 1812 г.2, и большая часть из них освещала
наступление Великой Армии.
Масштаб наполеоновского пропагандистского замысла был оценен уже современниками. Необходимостью противостоять Наполеону
не только на поле боя, но и на пропагандистском поприще обосновывали профессора Дерптского университета А.С. Кайсаров и Ф.Э. Рамбах свое предложение об организации при Главной квартире армии походной типографи3. А.Г. Тартаковский подчеркивает «специфически
пропагандистское назначение» созданной по их предложению типографии, которая стала «первым опытом организации при армии агитационного центра» в отличие от уже существовавших ранее при русских
* Майя Викторовна Губина, доктор истории, сотрудник Межуниверситетской библиотеки Сорбонна (Париж), преподаватель университета Париж XII (Paris-Est Creteil).
1
Fierro A., Palluel-Guillard A., Tulard J. Histoire et dictionnaire du Consulat et de l’Empire.
P., 1995. С. 575.
2
Все даты даются по новому стилю.
3
См.: Доклад профессоров Дерптского университета Ф. Э. Рамбаха и А. С. Кайсарова
военному министру и главнокомандующему 1-й Западной армией М. Б. Барклаю-де-Толли
об организации при Западных армиях походной типографии. 1812 г. июня не позднее 5 //
Листовки Отечественной войны 1812 года. Сб. документов. М., 1962. С. 145–148.

«Война перьев» в 1812 году

195

армиях типографий, которые печатали исключительно текущую военнооперативную документацию4.
Отметим существенную разницу между методологическим подходом французских и русских авторов пропаганды. При редакции каждого выпуска «Бюллетеня Великой Армии» Наполеон обращался сразу к трем указанным выше аудиториям и не считал нужным (а также
скорее всего и не имел технической возможности преодолеть лингвистическую преграду) обращаться к войскам и/или гражданскому населению Российской империи. Тогда как Кайсаров и Рамбах (с августа
Кайсаров останется единственным директором типографии) выпускают сразу несколько разных типов документов5. Одни из них были предназначены для распространения среди личного состава Великой армии
(оставлялись на пути ее следования), другие должны были извещать
гражданских и военных подданных Российской империи о состоянии
дел на фронте. Эти две группы документов неизбежно различались не
только по содержанию, но и по форме, будучи опубликованы на разных языках. Документы первой группы издавались главным образом
на французском и на немецком языках6, а документы второй группы
печатались по-русски и по-польски. Вниманию французов и западной
европейской прессы предлагались также Nouvelles officielles de l’armée,
в которых русское командование излагало свою версию военных действий, опровергая тем самым данные наполеоновских «Бюллетеней»
(в одном из документов этой подгруппы обыгрывается даже французская поговорка «лгать как Бюллетень»7).
Для сравнительного исследования нами будет использована с русской стороны подборка документов, опубликованных Р. Е. Альтшуллер и
А. Г. Тартаковским в известном сборнике 1962 г., с французской — полный сборник «Бюллетеней Великой Армии» за 1812 г.

4

См.: [А. Г. Тартаковский, Комментарий к «Докладу профессоров...»] // Листовки Отечественной войны 1812 года. С. 150.
5
См.: Там же. С. 14.
6
В 1813 году эта группа документов будет распространяться также и среди гражданского
населения центральноевропейских и западноевропейских территорий.
7
См.: Листовки Отечественной войны 1812 года. С. 82. «Бюллетени Великой Армии» вызывали двойственное отношение к себе французских современников. С одной стороны, эти
документы позволяли следить за бурной деятельностью императора на европейской сцене,
но с другой – все более широкие круги французского общества относились со все большей
осторожностью к достоверности сообщаемых сведений о постоянных успехах французского оружия. См. в частности : Le Couëdic S. Menteur comme un Bulletin... // Bulletins de la
Grande-Armée. Campagne de Russie. 1812 . / Éd. par S. Le Couëdic. P., 1997. P. I–IV.

196

М.В. Губина

Сравнительный анализ русских и французских источников
Прежде всего характер проанализированных пропагандистских документов неизбежным образом отражает разницу в позиции противников:
позиции обороняющихся и нападающих.
Заботясь об обосновании своей завоевательной политики, Наполеон резюмирует в первых двух «Бюллетенях» 1812 г. (от 20 и 22 июня) «ошибочную» политику Российской империи, которая якобы и привела к войне. А в
своем обращении к армии, в котором он объявляет о начале военных действий, Наполеон формулирует четкую цель: «прекратить дерзкое вмешательство России в дела Европы, имевшее место в течение последних пятидесяти
лет»8. В русских же документах июня-июля 1812 г. неприятель обвиняется
в «неожиданном» нападении, которому даются эмоционально окрашенные
этические оценки - «наглое» и т. д.9 А краткое напоминание о том, что «легионы врагов всеобщего спокойствия наполняют землю ужасами и бедствиями войны» уже в течение двадцати лет10, остается без развития.
Другое характерное отличие между русскими и французскими документами заключается в использовании терминов.
Так, на протяжении всей войны редакторы «Бюллетеней Великой Армии» в равной степени используют как этнонациональные названия противника («русские», «русская армия», «русские войска», а, также, «казаки») так и более общий термин «неприятель» (ennemi). Заметим в этой
связи, что образ казаков остается в рамках уже известного стереотипа,
состоявшего из трех основных и, кстати, достаточно достоверных элементов: атака большим количеством, действия против арьергардов, нецивилизованная «дикость» внешнего вида. Примечательно, что даже во
время ужасного отступления к этому образу не добавляется существенно
новых более жутких и неправдоподобных деталей11.
В русских документах, обращенных к жителям Российской империи,
используется практически исключительно термин «неприятель», реже
8

Second bulletin de la Grande Armée, Wilkowisky, le 22 juin 1812 // Pièces officielles et bulletins de la Grande Armée. Année 1812 (Extrait du Journal officiel). P., [1812]. P. 64.
9
Листовки Отечественной войны 1812 года. С. 22. В целях краткости мы не будем
указывать полные названия цитируемых документов.
10
Там же. С. 21.
11
Это произойдет в 1814 году, когда образ казака-людоеда будет активно использоваться
не только в текстах сторонников отрекшегося императора, но и, что особенно примечательно,
в пропагандистских листках, вышедших из-под пера роялистов, так часто изображаемых в
историографии почти «прорусской партией» французского общества. См. подробнее об
этом 4-ю главу нашей диссертации на соискание научной степени доктора исторических
наук Сорбонны, защищенной в 2007 году (в открытом доступе:http://www.theses.paris4.
sorbonne.fr/these_goubina/paris4/2007/these_goubina/html/index-frames.html ).

«Война перьев» в 1812 году

197

«враг»12. Упоминания имени и титула императора Наполеона и использование прилагательного «французский» появляется в данной подгруппе
русских документов только в конце войны и все же остается редким13.
Даже понятие многонациональности Великой Армии появляется только
в ноябре14. Более регулярно термины «французы», «французская армия»
появляются только в текстах, предназначенных для военнослужащих Великой армии и европейской публики и изданных на европейских языках.
Однако и в этих документах не наблюдается регулярного и четкого разграничения между образом французов и фигурой их военачальника.
Сравнительный терминологический анализ русских и французских
текстов позволяет также отметить другие элементы присутствующего в
них образа врага. В продолжение всей войны французские «Бюллетени» сохраняют достаточно корректный стиль по отношению к противнику. Во время наступательного движения Великой армии намеки на техническую отсталость русских и их «варварский» стиль ведения войны
даже перемежаются с почти привлекательными описаниями сельского
хозяйства и городской архитектуры15. И только московский пожар заставляет редакторов «Бюллетеня» сменить свой покровительственноснисходительный тон на возмущение бандитами (brigands) и мошенниками (scélérats), которые по указке Ростопчина «уничтожили Москву –
один из самых красивых и самых богатых городов мира»16.
Стиль документов, напечатанных в походной типографии при русском Генеральном штабе, разнится в зависимости от аудитории, к которой они обращены. Так, в документах для русского читателя образ врага
часто сопровождается эпитетами с ярко выраженной негативной окра12

А. В. Горбунов подчеркивает собирательность образа врага, созданного в русских листовках: «“Образ врага”, грозного и непобедимого, был создан к 1812 г. самим императором Наполеоном, его многолетними победными войнами, его политикой в завоеванной
Европе. Этот образ в русских армейских листовках 1812 г. выражался понятием “неприятель”, в котором слились властолюбие и агрессивность Наполеона, грабительство и святотатство его солдат, покорность европейских народов, включая самих французов. Русская
военная пропаганда была направлена не против Наполеона, а против этого единого неприятеля, “врага”, “злодея”, нашествие которого воспринималось в России как грозное
стихийное бедствие ». Горбунов А.В. Характеристика неприятеля в русских армейских листовках 1812 года // Отечественная война 1812 года. Источники. Памятники. Проблемы:
Материалы VII Всероссийской научной конференции (Бородино,1998 г.). Бородино, 1999.
С. 29.
13
Однако как замечает А. В. Горбунов, «авторы листовок не торопились, опережая события,
развенчать образ Наполеона как непобедимого полководца». Там же. С. 26.
14
См.: Листовки Отечественной войны 1812 года. С. 64.
15
Подробнее об этом см. первую главу нашей диссертации (ссылку см. выше).
16
Vingtième bulletin de la Grande Armée, Moscou, le 17 septembre // Pièces officielles et
bulletins de la Grande Armée. P. 233–235.

198

М.В. Губина

ской: «алчный», «наглый», «хитрый», «завистливый» и т. п. В обращениях к населению западных губерний образ противника нейтрален. В обращенных к европейской публике официальных опровержениях «Бюллетеней» нередко звучит ирония, а немецким, испанским и португальским
солдатам Великой армии напоминается о «порабощении» их родины.
Любопытно, что призывая воинов Великой армии разных национальностей (в том числе французов!) сложить оружие и прекратить войну, русская пропаганда предлагала им или возвращение на родину, или «жилище и пристанище в прекрасных регионах Южной России»17.
Наконец, в воззваниях к французским солдатам признаются положительные качества их нации («храбрая», «достойная» и т. д.) в противопоставление ее «ненасытному повелителю». В последнем декабрьском
воззвании проведена еще более явная разграничительная черта: французский император упоминается под именем Бонапарта и называется
«чужеземцем»18. Данный пропагандистский ход не только выражал стратегию российской политики в отношении Франции (которая примет конкретное выражение в действиях Александра полутора годами позднее),
но и свидетельствовал о внутренних поисках своей идентичности российской франкофонной элитой19, культурные ценности которой были теперь освещены новым светом — светом московского пожара.
Пожар древней русской столицы, продлившийся с 14 по 20 сентября,
поразил воображение как русских, так и французских современников.
Имя виновника этого события было сразу же объявлено в 19-м – или первом «московском» – выпуске «Бюллетеня Великой Армии» от 16 сентября. Надежда на возможность заключения мира не позволила Наполеону
распространить обвинение в этом варварском деянии на более широкие и
/ или более высокопоставленные круги русского общества. Русская официальная версия, по которой виновными в поджоге столицы оказывались
17

Листовки Отечественной войны 1812 года. С. 24. Укажем, что определенное количество
французских пленных воспользовалось «приглашением» и осталось в России в статусе
поселенцев («colons»), а некоторые из них даже перешли в православие и полностью ассимилировались с населением империи. См.: Boudon J.-O. Napoléon et la campagne de Russie.
1812. P., 2012. P. 261.
18
См.: Листовки Отечественной войны 1812 года. С. 126.
19
М.-П. Рей первая указала на то, что корсиканское происхождение Наполеона и проистекавшая из этого возможность называть его не французом, а корсиканцем (или «чужеземцем» по отношению к французам) облегчали обостренную французским нашествием проблему самоидентификации русской аристократии. См.: Rey M.-P. L’effroyable tragédie. Une
nouvelle histoire de la campagne de Russie. P., 2012. P. 207. О проблеме самоидентификации
разных социальных групп русского общества см. : Митрофанов А., Тюпа Я. Война 1812 года:
«Свои» и «чужие» в «Записках» A. X. Бенкендорфа // Опыты историко-антропологических
исследований. M., 2002. С. 127–136.

«Война перьев» в 1812 году

199

французы, была объявлена в «Известиях из Москвы от 17[/29] октября»,
опубликованных 7 ноября20. Любопытно, однако, что, несмотря на это,
Кутузов позволил себе признать ответственность русских за московский
пожар в «частной» беседе государственного значения, состоявшейся у
него 5 октября с наполеоновским посланником генералом Лористоном.
Цитаты из этой беседы приведены в «Официальных известиях из армии»,
напечатанных по-французски и рассчитанных на распространение среди
европейцев21. В других документах, обращенных как к русской, так и к
европейской аудиториям, вопрос об ответственности за московский пожар не ставится вовсе, но зато регулярно напоминается об ограблении
французами православных храмов. Наконец, активно проводится ставшая популярной на многие годы и даже десятилетия идея о том, что потеря Москвы не означает еще гибели России, а в декабрьских прокламациях сдача Москвы «без всякой битвы» вообще преподается в качестве
заранее запланированного и оправдавшего себя стратегического хода22.
Как и чем можно объяснить подобное расхождение в официальных трактовках одного из ключевых событий эпохи? Вопрос пока остается открытым... Заметим только, что в интерпретации событий, предложенной
в прокламациях походной типографии, просматриваются отзвуки одной
из моделей самовосприятия русских и их восприятия противника. Приверженцы этой модели (самым рьяным из которых показал себя Ростопчин, чьи афишки явились почти классической ее иллюстрацией) не только якобы соглашаются с образом «варваров», который был закреплен за
русскими в европейском сознании, но и видят в своей «отсталости» от
европейской цивилизации залог победы над противником23.
Вместе с тем надо отметить, что с самого начала войны в обеих группах русских прокламаций – рассчитанных на русскую и на европейскую
аудитории – присутствует идея о том, что борьба с Наполеоном носит не
только общенациональный (параллели с Испанией иллюстрируют этот
тезис), но и общеевропейский характер. В данной перспективе получило
новый смысл самопозиционирование русского общества. Так, в призыве
к жертвам ради победы, обращенном к дворянству, говорится: «оправ20

См: Тартаковский А.Г. Показания русских очевидцев о пребывании французов в Москве
в 1812 г. // Источниковедение отечественной истории. М., 1973. С. 255.
21
См.: Листовки Отечественной войны 1812 года. С. 47.
22
См., например : Там же. С. 55, 95, 99 и т. д.
23
Другой яркий тому пример: освещение партизанских и казачьих действий, которые
получают абсолютно положительную оценку в русских прокламациях и сдержанно
квалифицируются «нетрадиционными» методами борьбы в «Бюллетенях Великой
Армии».

200

М.В. Губина

дайте сими поступками мнение, которое имеет о вас целой свет»24. Известно, что источники личного происхождения 1812 г. подтверждают понимание русскими современниками значения их борьбы против Наполеона для судеб всей Европы. Осознание все более широкими слоями русского общества собственной роли в Европе получит в дальнейшем свое
продолжение сначала в политике Александра I, попытавшегося оставить
самое положительное впечатление о своих подданных в 1813–1814 гг.,
а потом сыграет свою роль в формировании новых прогрессивных течений общественной мысли.

Вместо заключения
«Бюллетень Великой Армии» безусловно является одним из образцовых примеров военно-политической пропаганды25. Подборка всех его
номеров, выпущенных в 1812 г., составляет единый по своей природе и
логике комплекс документов. Наполеоновское перо было выверенным и
отточенным. Русская интеллектуальная и политическая элита попыталась сформулировать достойный ответ противнику на пропагандистском
поприще, что повлекло за собой появление хотя и менее цельного, но зато более разнообразного по своим целям и характеру, формальным и содержательным признакам комплекса документов.
Сравнительный анализ русских и французских пропагандистских
текстов 1812 г. является таким образом дополнительной иллюстрацией
ментальной картины Отечественной войны: атака хорошо налаженной
французской военной машины, временно нарушив традиционный уклад
российской жизни, способствовала самовыражению, к сожалению, тоже
более или менее временному, дремавших интеллектуальных сил русского общества.
Предложенный здесь краткий анализ текстов русской и французской
военно-политической пропаганды 1812 г. позволяет еще раз сделать вывод о пользе подобных сравнительных исследований не только для изучения истории взаимного восприятия народов, но и для более углубленного понимания национального исторического прошлого каждого из
протагонистов.
24

Листовки Отечественной войны 1812 года. С. 37.
Именно «Бюллетень» стал одним из самых мощных орудий Наполеона в формировании
им так называемого «мифа» эпохи. См.: Boudon J.-O. Un Outil de propagande au service de
Napoléon: Les Bulletins de la Grande-Armée // Armée, guerre et société à l’époque napoléonienne / Sous la dir. de J.-O. Boudon. P., 2004.
25

Л.Л. Ивченко*
НАПОЛЕОН ГЛАЗАМИ
ОФИЦЕРОВ РУССКОЙ АРМИИ
Празднование 200-летия победы в Отечественной войне 1812 года
в России ознаменовалось выходом в свет значительнейшего числа самых разнообразных изданий, обнаруживающих ностальгическое пристрастие к «наполеоновской легенде». Обильная публикация французских источников без научных комментариев привела к поразительным
последствиям: на рубеже XX–XXI вв. многие российские граждане, в
отличие от западных европейцев, стали смотреть на события той эпохи глазами ветеранов наполеоновской армии. Этому способствовали и
труды специалистов, безмерно идеализирующие тех, кто шел «вперед,
расправив плечи, под визг взбесившейся картечи»1. Современный исследователь отмечает особенности сложного функционирования «наполеоновской легенды» в нашей стране: «…пиетет к Наполеону сохранялся
при всех перипетиях национальной истории, открываясь в них разными сторонами»2. При том, что вопрос об отношении офицеров русской
армии к Наполеону до сих пор не привлекал внимания исследователей
эпохи 1812 года, что объясняется, вероятно, с одной стороны, дефицитом научных работ, связанных с изучением исторической психологии,
с другой – сильным влиянием художественной литературы позднего периода3. В первую очередь это, конечно же, относится к роману-эпопее
Л.Н. Толстого «Война и мир», превратившего «бонапартизм» в имя нарицательное. По замечанию исследователя, «на глазах последних свидетелей ушедшей эпохи Толстой сотворил всем реальностям реальность,
которая превзошла собой все: не только многотомные сочинения историков и старческое брюзжание ветеранов, но и само былое. Творческий
труд писателя вызвал к жизни и способствовал развитию реальности в
превосходной степени – и эта реальнейшая реальность, способная по* Лидия Леонидовна Ивченко, кандидат исторических наук, главный хранитель Музеяпанорамы «Бородинская битва».
1
Соколов О.В. Армия Наполеона. СПб., 1999. С. 592.
2
Выступление А.В. Гордона в дискуссии «круглого стола» по теме «Отечественная война
1812 г.: актуальные вопросы современной историографии». – ФЕ 2011. М., 2011. С. 373.
3
Ивченко Л.Л. Наполеон глазами русской армии // Эпоха Наполеоновских войн: Люди,
события, идеи. Материалы VIII Всеросс. научн. конф. Москва, 21–22 апреля 2005. М., 2005.
С. 113–129: Она же. Наполеон глазами офицеров русской армии // Она же. Повседневная
жизнь русского офицера эпохи 1812 года. М., 2008. С. 451–463.

202

Л.Л. Ивченко

рождать реальные эмоции и заставляющая читателей сопереживать
судьбам вымышленных героев, превратилась в эталон исторической
памяти о великой эпохе 1812 года»4. Но великое произведение «великого Льва» создавалось в иную эпоху, насыщенную «деэстетизацией»
всего военного, поэтому взгляды писателя на войну сложно соотнести
с настроениями большинства русских офицеров в пору Наполеоновских
войн. Если тщательно продуманная и умело оформленная «наполеоновская легенда»5 нашла среди российских исследователей своих защитников от толстовской «реальности», то российские офицеры эпохи 1812
года так и остались в этой «реальности» в статусе «брюзжащих ветеранов», отчасти способствуя укреплению «наполеоновской легенды», на
что сами они, похоже, не рассчитывали.
Так, участник походов 1812–1814 гг. И.Т. Радожицкий в те далекие
«времена славы и восторга» рассуждал: «Ни Россиянин, ни Германец еще
не могут воздать должной справедливости воинственному гению Наполеона, потому что зацеленные [исцеленные. – Л.И.] недавно раны еще напоминают о страданиях. Самим Французам нельзя верить; они увлекаются
пристрастием также как и русские […]. Между тем пусть, в счастливый
час, являются Записки участников. Каждый из нас смотрел на происшествия своими глазами, и мог заметить то, что другой упустил из вида. […]
Не подробности ли частной жизни людей всякого звания объясняют характер, образ мыслей, степень просвещения и нравственности целого народа?
не они ли открывают черты, драгоценные для Истории?»6
В современной отечественной историографии русские офицеры нередко предстают «лжепатриотами», ослепленными, по удачному выражению британского исследователя Доменика Ливена, «агрессивным
самовосхвалением»7. Но таким ли уж однозначным было это отношение
к «возмутителю всеобщего спокойствия» в их коллективном сознании,
которое «и в научном арсенале, и в обиходном словоупотреблении в последнее время обозначают понятием ментальности»8.
Отрешившись от толстовского эталона восприятия личности Наполеона, обратимся к письмам, дневникам, мемуарам той поры, убеждающим
4

Экштут С.А. Страсти по мыльному пузырю // Родина. 2002. № 8. С. 129.
Промыслов Н.В. Война против пространства и климата: французские воспоминания о кампании 1812 г. // ФЕ 2012: 200 лет Отечественной войны 1812 года. М., 2012. С. 411–412.
6
Радожицкий И.Т. Походные записки артиллериста. 1812 год. Война в России. М., 1835.
Ч. 1. С. II–III.
7
Земцов В.Н. «Образ врага» в русской историографии… // Эпоха 1812 года. Исследования. Источники. Историография. Труды Гос. ист. музея. М., 2002. Вып. 132. С. 257.
8
Махлаюк А.В. Солдаты Римской империи. Традиции военной службы и воинская ментальность. СПб., 2006. С. 20.
5

Наполеон глазами офицеров русской армии

203

нас в том, что «образованному обществу России начала XIX века было
свойственно романтическое восприятие политики и «человека войны».
Он мыслился победителем, а война осознавалась как открытая ситуация
для реализации потенций героя.
Это представление соответствовало общему культурно-психологическому духу эпохи классицизма. Европейские войны прочитывались российскими зрителями в категориях античного противоборства. Идеализации войны в российском обществе немало способствовали военные
успехи русской армии, добытые под руководством Суворова. Ими гордились, и казалось, что сражения – совершенно естественное средство
защиты внешнеполитических интересов государства»9.
«Вечное всегда носит одежду времени», – справедливо заметил
Ю.М. Лотман10. По словам Е.А. Анисимова, в обществе «говорилось не
просто о политике Пруссии, Франции или Австрии, а о политике конкретных людей: Фридриха II, Людовика XV или Марии Терезии. С годами складывалось определенное отношение к их личностям, и политика
властителя идентифицировалась с политикой государства. В глазах Елизаветы это придавало внешней политике элемент игры, интриги, увлекательного заочного соперничества или дружбы»11.
Заметим, что привычка отождествлять государство с личностью существовала не только на протяжении всего XVIII столетия: она не изжила себя и в эпоху Наполеоновских войн, так как русские военные отлично знали, кто не позволял им скучать: «…Наполеон в той исторической шляпе, в том историческом сером сюртуке, от коих земля дрожала,
и которые, казалось, курились еще дымом сражений»12, – поэтично написал Д.В. Давыдов. Историк А.И. Михайловский-Данилевский, прошедший путь от Бородина до Парижа, вспоминал о тех незабываемых
днях более сдержанно: «Кто не жил во времена Наполеона, тот не может
вообразить себе степени его нравственного могущества, действовавшего на умы современников. Имя его было известно каждому и заключало в себе какое-то безотчетное понятие о силе без всяких границ». «В
гвардии и армии офицеры и солдаты были тогда проникнуты каким-то
необыкновенным воинским духом, и все с нетерпением ждали войны,
9

Вишленкова Е.А. Война и мир в контексте внешней политики России начала XIX века //
Проблемы изучения истории Отечественной войны 1812 года. Матер. Всерос. научн. конф.
Саратов, 2002. С. 101.
10
Лотман Ю.М. Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства (XVIII–
начало XIX века). СПб., 1994. С. 7.
11
Анисимов Е.В. Россия в середине XVIII века // В борьбе за власть: страницы политической истории России XVIII века. М., 1988. С. 248.
12
Давыдов Д.В. Сочинения. СПб., 1895. Т. 3. С. 129.

204

Л.Л. Ивченко

которая при тогдашних обстоятельствах могла каждый день вспыхнуть.
С самого восшествия на престол Императора Александра Павловича политический горизонт был покрыт тучами, по обыкновенному газетному выражению. Тогда во всех петербургских обществах толковали о
политике, и даже мы, мелкие корнеты, рассуждали о делах! Это было
в духе времени» 13, – вспоминал современник о главных приметах той
поры, когда «репутация пацифиста» (Д. Чандлер) была явно не в моде.
«Война решена. Тем лучше. Мы окунемся в родную стихию. Давно уже
каждый из нас сгорает от нетерпения проявить себя на поле чести. Наши юные головы заняты мыслями только о битвах, о схватках с врагом,
о славных подвигах. Мы с удовольствием променяем миртовый венок
на лавровый», – записал в Дневнике в самом начале грозных событий
1812 года прапорщик квартирмейстерской части Н.Д. Дурново14. Русские офицеры, в большинстве своем происходившие из семей служилого
дворянства, чьи деды-прадеды нажили себе имения военной службой, не
представляли для себя иной судьбы. Так, артиллерист Г.П. Мешетич рассуждал о неотвратимости войн даже с некоторой долей оптимизма: «В
пространстве времен история показывает обыточность многих уже войн
между народами; мир основан на коловратности и непостоянстве в образе жизни людей, и щастие смертных часто подлежит изменению, ибо
оное им и не назначено на земле в совершенстве; без того бы шла беспрерывная цепь благоденствия и спокойствия народов. Нет сомнения, что
идут впереди многие еще войны!»15 Заметим, что в этом случае не существует противоречий между синхронными и диахронными источниками.
Тогда многие были провиденциалистами, верили в предопределенность
бытия, где войне отводилось примерно такое же место, как природным
стихиям или моровой язве.
Можно привести и другой пример сравнения мемуарного источника
с документом «во времени», убеждающий, что офицерский корпус был
не слишком падким на антинаполеоновскую правительственную пропаганду, объявлявшую императора Франции Антихристом. И.Т. Радожицкий вспоминал: «Мы жили в Несвиже довольно весело и не думали о
французах; немногие из наших офицеров, между службою, занимались
политикою. По газетам доходили и до нас кой-какие новости, но мы в
шуме своей беззаботливости скоро о них забывали. Один только N., как
человек грамотный, занимавшийся чтением Священного Писания и Мо13

Булгарин Ф.В. Воспоминания. М., 2004. С. 184.
Дурново Н.Д. Дневник 1812 года // 1812 год… Военные дневники. М., 1991. С. 75.
15
Мешетич Г.П. Исторические записки… // 1812 год. Воспоминания воинов русской армии. М., 1991. С. 41.
14

Наполеон глазами офицеров русской армии

205

сковских Ведомостей, более всех ужасался Наполеона. Терзаемый призраками своего воображения, он стал проповедовать нам, что этот Антихрист, сиречь Аполлион или Наполеон, собрал великие, нечистые силы
около Варшавы не для чего иного, как имен для того, чтобы разгромить
матушку-Россию. <…> Мы смеялись таким нелепостям в досаду N., который назвал нас безбожниками <…>. Может быть, ни один N. наш находился тогда в подобном помрачении ума»16. В отношении некоего N.
Радожицкий счел нужным заметить, что тот был «нестроевым офицером». Мемуарист явно не подозревал о письме Военного министра М.
Б. Барклая де Толли от 26 июля 1812 года. «Господину Главнокомандующему 2-ю Западною армиею генералу от инфантерии и кавалерии князю Багратиону. Дошедшее ко мне от профессора Дерптского университета коллежского советника Гецеля письмо с изъяснением двух мест из
Апокалипсиса имею честь препроводить в копии к Вашему сиятельству
для такого употребления, какое обер-полевой священник армии, Вам
вверенной, руководствуясь внушением религии и благоразумием своим,
признает приличным». Профессор Гецель предлагал: «Ежели бы можно было вселить в Императорское Российское воинство то уверение, что
оно Провидением избрано к прекращению в нынешнем 1812 году тех
бедствий, кои Наполеон навлек на всю Европу, то сие усугубило бы бодрость духа и облегчило бы одержание победы. Таковое уверение может произведено быть в действо чрез прилагаемое при сем каббалистическое изъяснение двух мест Апокалипсиса Св. Апостола Иоанна, т.е.
Гл. 13-й, ст. 18-го и 5-го, если полковые священники разумно разъяснят
его». Предприимчивый профессор предлагал сопоставить «французские
буквы» с «еврейским число-изображением, по которому десятью первых
букв означаются единицы, а прочими – десятки», из чего выходило, что
«Наполеон есть тот зверь, который в Апокалипсисе числом 666 означается и коего веку славы предел положен числом 42-х, ибо в нынешнем году
число лет его от роду есть точно 42»17. Можно догадаться о причинах,
заставивших Главнокомандующего 2-й армией отказаться от апробирования на своих подчиненных результатов открытия дерптского профессора, что подтверждается надписью на документе: «Оставлено к<нязем
> Багратионом без всякого употребления»18. Кто-кто, военные в России
точно знали, что Наполеон не является «саламандром двурогатым», как
описывал его в своем стихотворении Г.Р. Державин.
16
17
18

Радожиций И.Т. Указ. соч. С.47-48.
1812-1814. Секретная переписка князя П.И.Багратиона. М.. 1992. С. 173–175.
Там же. С. 173.

206

Л.Л. Ивченко

Честолюбие и воинственный дух французского Императора, осужденные в романе «Война и мир», вообще-то были традиционными для
военных начала XIX столетия, не отличавшихся излишней филантропией. Но что ждать от поколений, которые в самом «нежном возрасте» получали в руки издание под названием «Начальное руководство к наставлению юношества, или Первые понятия о вещах всякого роду» (СПб.,
1793), где авторы считали необходимым сообщить в числе «первых понятий» сведения о «сражении на сухом пути»: «Когда две только малые
партии сражаются, то сие называется сшибкою; что часто случается с
отводными постами, когда идут они для открытия неприятеля или в походе, или когда провожают обозы и проч. Сражение бывает между двумя целыми армиями, которые располагаются и занимают великое место
так, чтоб разные корпусы обеих сторон могли стрелять одни на других
в одно и то же время; что бывает или с намерением обеих партий, когда
одна армия пересекает путь другой, так что сия принуждена бывает или
наступать или защищаться. Порядок сражения состоит обыкновенно в
расположении армии таким образом, чтоб она имела два крыла, правое и
левое, а между ними середнее войско, и наконец позади резервной корпус. В сем корпусе обыкновенно находится фельдмаршал, от которого
генералы получают повеления и сообщают оные другим, или чрез преждеположенные некоторые знаки, или чрез адъютантов, разъезжающих
на лошадях. Повеления войскам даются или громким голосом офицеров,
либо звуком труб, барабанов и пушек, или движением штандартов и знамен. Атака с фланга всегда бывает опасна для войска, потому что оно,
не имея фрунта, с этой стороны не может противостоять. Но когда малочисленное войско хочет защищаться несколько времени со всех сторон,
то делает баталион каре, представляющий фрунт со всех сторон. Иногда
усталость, ночь, дурная погода разлучают сражающиеся армии; иногда
слабейшая сторона принуждена бывает уступить и оставить место сражения победителю; либо порядочно отступая и беспрерывно защищаясь,
или обращаясь совершенно в бегство, во время коего победители преследуют побежденных, их бьют, и сколь можно более берут в полон. Потом,
когда войска придут на сборное место, то мертвых хоронят, а раненым
перевязывают раны. Победитель обирает всех оставшихся на месте сражения до нага, и добыча разделяется между воинами. Место сражения
есть печальное зрелище, представляющее со всех сторон бесчисленное
множество лежащих на земле трупов, подобно лежащим деревам порубленного леса, умирающих, борющихся со смертью и влекущих израненное тело свое, прося помощи и наполняя воздух воплем и стенания-

Наполеон глазами офицеров русской армии

207

ми; там видны <…> отрубленные головы, обезображенные и изрубленные лица, валяющиеся руки и ноги, набросанные беспорядочные кучи
лошадей и людей. Иной мертвый, украшенный кавалериею [орденской
лентой. – Л.И.], лежит между великим множеством не имеющих оной;
там ряды трупов одни подле других, здесь груды мертвых тел, земля покрыта пеною и кровью, везде образ смерти, отчаяния и пагубы».
Неудивительно, что уже упомянутый нами Денис Давыдов, стихи которого, по словам Ф.В. Булгарина, знали наизусть во всех полках русской
легкой кавалерии, восклицал без всякого стеснения: «Я люблю кровавый бой: я рожден для службы царской!» Или вот еще: «В ужасах войны
кровавой я опасности искал, я горел бессмертной славой, разрушением
дышал…» Известный генерал Я.П. Кульнев, слывший добрейшим человеком, мужественно встретивший смерть в 1812 году, любил приговаривать: «Россия матушка тем и хороша, что в каком-нибудь ее конце
обязательно да воюют»19. Князь Петр Иванович Багратион, «лев русской
армии», с удовольствием рассуждал за чаепитием: «Я люблю страстно
драться с французами: молодцы! Даром не уступят – а побьешь их, так
есть чему и порадоваться»20. А.П. Ермолов приводит в своих Записках
эпизод, относящийся к кампании 1807 года, рисующий нравы военных
той поры: «Нельзя было в короткое время разрушить мост, и потому
опасно было, чтобы неприятель, пользуясь темнотою ночи, не овладел
им. С позволения начальника послал я команду и приказал ей зажечь два
квартала, принадлежащие к мосту, дабы осветить приближение неприятеля <…>. Мне грозили наказанием за произведенный пожар, в главной
квартире много о том рассуждали и находили меру жестокою. Я разумел,
что после хорошего обеда, на досуге, особливо в 20-ти верстах от опасности нетрудно щеголять великодушием»21. Ему же принадлежит высказывание, которое можно признать программным для военных людей тех
лет: «Мне 24 года; исполнен усердия и доброй воли; здоровье всему противостоящее! Недостает войны»22. Остается снова повторить за историком: «Мы можем сделать прошлому выговор, возмутиться им, но никак
не можем сделать одного: отменить то, что было» 23.
Неудивительно, что военные одной эпохи напоминали друг друга как
дети одной матери. Наполеон Бонапарт и Алексей Петрович Ермолов
19

Давыдов Д.В. Указ. соч. С. 320.
Булгарин Ф.В. Указ. соч. С. 166–167.
21
Ермолов А.П. Записки. М., 1991. С. 69–70.
22
Там же. С. 32.
23
Эйдельман Н.Я. Записки Л.Л. Беннигсена // Из потаенной истории России XVIII–XIX веков. М., 1993. С. 314.
20

208

Л.Л. Ивченко

были почти одногодками, родившимися в разных концах Европы: бедный артиллерийский офицер во Франции стяжал императорскую корону,
а небогатый артиллерийский офицер в России стал «проконсулом Кавказа». Оба, в конце концов, потерпели крушение честолюбивых замыслов,
оба страдали, «измученные казнию покоя» (А.С. Пушкин).
На это можно возразить: за сходство с Наполеоном Л.Н. Толстой и недолюбливал Ермолова. Да, действительно, писатель противопоставляет
в романе честолюбивому А.П. Ермолову «тихих и скромных» генералов
П.П. Коновницына и Д.С. Дохтурова. Но представляется, что писатель
проглядел в их историко-психологических портретах нечто существенное. Любимец солдат П.П. Коновницын, который «не мог видеть боя,
чтобы не броситься в самый жаркий огонь», сообщает своей супруге о
предстоящем сражении с жизнеутверждающей веселостью, так не вяжущейся с книжным образом: «…А Лизе [дочери. – Л.И.] вензель [фрейлинский шифр. – Л.И.] выслужу, как ты хочешь, для ее, право, пойду
в Данциге на батарею, ты не шути, право, для щастия моего семейства
напрокажу…»24 Вряд ли автор «Войны и мира» знал о заботах, одолевавших «маленького, скромного» Д.С. Дохтурова в течение всей кампании
1812 года: когда, наконец, он будет представлен начальством к ордену
Святого Георгия 2-го класса?25 Следуя за Толстым, мы можем осудить Коновницына за то, что он жертвовал жизнью подчиненных «по семейным
обстоятельствам», а Дохтурова – за то, что в годину лишений и бедствий
его волновал вопрос о наградах. Но наши претензии к людям из другой
эпохи – не историчны. И Ермолов, и Коновницын, и Дохтуров не хуже и
не лучше, чем в «реальности» Толстого: они – другие. Следовательно, и
Наполеон в их глазах – другой, и отношение к нему – другое…
Традицию признавать воинские способности своего противника заложил еще А.В. Суворов, с восторгом наблюдавший за первыми шагами великого полководца: «О, как шагает этот юный Бонапарт! Он герой,
он гигант, он колдун! Он побеждает и природу, и людей […]. Казалось,
что неприятель тогда только замечал его солдат, когда он их устремлял,
словно Юпитер свою молнию, сея повсюду страх и поражая рассеянные
толпы австрийцев и пиемонтцев. О, как он шагает! Лишь только вступил на путь военачальничества, как уж он разрубил Гордиев узел тактики. […] У него военный совет в голове. […] В действиях свободен он,
как воздух, которым дышит. […] Пока генерал Бонапарт будет сохранять
24

Бумаги, относящиеся до Отечественной войны 1812 года, собранные и изданные
П.И. Щукиным М., 1904. Ч. 8. С. 122.
25
Письма Д.С. Дохтурова к жене // Русский архив. 1874. Кн. I. Ст. 1099.

Наполеон глазами офицеров русской армии

209

присутствие духа, он будет победителем; великие таланты военные достались ему в удел. Но ежели, несчастие свое, броситься он в вихрь политический, ежели изменит единству мысли, – он погибнет»26.
Заметим, что Суворов же заложил в русской армии традицию предпочтения Бонапарта союзникам-австрийцам, чреватую опасными последствиями в коалиционных войнах. Под «политическим вихрем» Суворов,
конечно же, не подразумевал императорскую корону, но, предугадывая
вероятный поворот судьбы волевой и целеустремленной личности, «Российский Марс» судил о своем возможном сопернике в правильном для
своего поколения направлении. «Обломки екатерининского царствования», видевшие могущественных фаворитов Императрицы, помнили,
что ни один из них не протянул руку к ее короне, избрав своей добродетелью повиновение. Память о личностях, которые в сознании старшего
поколения русских военных были сопоставимы с Наполеоном, служила
великим подспорьем в борьбе не на жизнь, а на смерть, где у сподвижников Наполеона, называвших себя «родоначальниками собственной славы», не имелось подобной моральной опоры, о чем забывают западные
исследователи, пытаясь найти причины измены маршалов Наполеона в
1814 году27.
Психологический феномен, о котором позже свидетельствовал мемуарист, может быть отнесен не только к упомянутой им женщине: «О деятелях великого екатерининского времени она говорила как о людях, с
которыми встречалась вчера. Бывало, зайдет в то время речь о видных
и модных тогда молодых людях <…> Софья Алексеевна молча слушает,
потом вдруг крикнет своим басом: «Нет, уж не говорите, против «нашего
Светлейшего» все они дрянь!» Ей отвечают, что князь Потемкин давно
умер, а она смотрит недоверчиво, точно не веря, что такой человек как
он мог умереть! Во времена силы и славы Потемкина она была ему представлена на каком-то празднестве в Москве, и он произвел на нее неизгладимое впечатление на всю ее жизнь»28. Это яркий отголосок эпохи, о
которой так выразительно отозвался Н.М. Карамзин в «Записке о новой
и древней России»: «Воинствуя, мы разили!»
Даже один из братьев-декабристов М.И. Муравьев-Апостол, не принимая настоящего, с почтением обращался к «екатерининскому» прошлому: «Батюшка нам говорил, что мы никогда не поймем громадного
переворота, совершившегося у нас в России со вступлением Павла I на
26

Суворов А.В. Письма. М., 1986. С. 312.
Innocenti C. Souls Not Wanting: The Marshalate’s Betrayal of Napoleon // Napoleonic Scolarship. The Journal of the International Napoleonic Society. 2010. № 3. P. 49–65.
28
Воспоминания графа В.А. Соллогуба. СПб., 1993. С. 98.
27

210

Л.Л. Ивченко

престол. Наши начальствующие генералы 1812 г. принадлежали царствованию Екатерины II; обхождением и познаниями они резко отличались
от александровских генералов»29. У «екатерининского орла» М.И. Кутузова и у «орлят» помоложе, таких как кн. П.И. Багратион, М.А. Милорадович, Н.Н. Раевский и других, находившихся на командных должностях
в 1812 году, не было ни страха, ни чрезмерного преклонения перед гением Наполеона. Герои «времен Очакова и покоренья Крыма» чувствовали
себя его соперниками. «Как ему не узнать меня, – говорил своему окружению про императора Франции Кутузов. – Я старее его по службе…»
К. Клаузевиц, совершивший военную кампанию 1812 года в рядах русских войск, не мог забыть потрясения от встречи с Кутузовым накануне
Бородинского сражения: «С неслыханной смелостью смотрел он на себя
как на победителя, возвещая повсюду близкую гибель неприятельской
армии <…>»30
Здесь же уместно обратить внимание на то, как князь П.И. Багратион, проанализировав порядок явлений, по мере кажущегося ему сходства
установил аналогию: «О, Боже! Если бы дали волю, этого чорта Пинети с нашею армиею в пух бы разбил и написал бы вам: Господи, силою Твоею да возвеселится царь»31. Как известно, в 1800 году по приглашению императора Павла I в Россию прибыл знаменитый фокусникиллюзионист, успевший покорить своим искусством королевские дворы
Берлина и Стокгольма. Вышеупомянутый Пинетти, с которым Багратион сравнил Наполеона, во время выступления при дворе Павла I силой
магнетизма сумел одновременно передвинуть стрелки всех бывших во
дворце часов на пятнадцать минут назад, а через мгновение возвратил
их в прежнее положение. Судя по всему, князь Багратион находился в
числе изумленных зрителей. Потом, по словам современников, Пинетти
умчался из России, разом проскочив через пятнадцать застав и расписавшись единовременно в книгах станционных смотрителей… Судьбу
Наполеона князь Багратион воспринимал, по-видимому, тоже как некий
грандиозный фокус, будучи твердо убежден, что фокусы не могут продолжаться вечно. И как человек, в молодые годы служивший при штабе
Потемкина, он, безусловно, оказался прав.
Другой участник войны 1812 года, служивший в «век Екатерины»,
А.М. Тургенев сравнивал жизненный путь Наполеона с карьерой гене29

Воспоминания и письма М.И. Муравьева-Апостола // Мемуары декабристов. Южное
общество. М., 1982. С. 167-168.
30
Клаузевиц К. 1812 год. М., 1991. С. 64.
31
Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812–1815 гг.) СПб.,
1882. С. 74–75.

Наполеон глазами офицеров русской армии

211

рала Ф.П. Уварова, возвысившегося при Павле I благодаря тому, что состоял в связи с мачехой графини А.П. Гагариной, фаворитки российского
императора: «Знаменитый Федор Петрович Уваров, поступив из реформированного Кинбурнского драгунского в Екатеринославский кирасирский полк, у меня учился и командным словам, и маршировке в пешем
строю, и приемам ружья в экзерциции, а Федор Петрович у нас чутьчуть не попал в Буонопарты!»32
Маршалы Наполеона, которые не могли похвастаться высоким происхождением, могли вслед за свои повелителем повторить: «Я – нов, как
нова империя», но среди высших офицеров «старорежимных армий» мало кто впадал в такое «беспамятство». Старшее поколение русских военных сурово осуждало Наполеона за «преступное самовластье». Для
них Наполеон навсегда остался «генералом Буонапарте»: как выразился
однажды М.И. Кутузов, «Бонапарте, позволяющий себе все на свете [выделено нами. – Л.И.]»33.
Императорский титул, мечта об империи Карла Великого в сочетании с античным антуражем настораживала и даже смешила тех, кому
был чужд революционный пафос Первой империи. Когда при открытии
Законодательного собрания Наполеон заявил: «“В ближайшее время я
уезжаю к своей армии, дабы с Божьей помощью короновать в Мадриде
короля Испании и водрузить мои орлы на фортах Лиссабона”, – старый
аристократ Жозеф де Местр, представлявший интересы короля Сардинии при русском дворе, где он сразу же обрел единомышленников, с
иронией отозвался на это выступление: “Вы, конечно, читали знаменитую речь 25 октября. <…> Какая напыщенность! Кажется, что слушаешь актера в роли Императора: никогда еще не приходилось читать
ничего менее похожего на слова Монарха. Я постоянно имею честь повторять вам: при всем его могуществе человек сей ничего не смыслит
в монархизме”»34.
Кстати о монархизме. Исследователи проходят мимо показательного сравнения, которое возникало у российских военных. «Между сими двумя персонажами много сходного, – писал про прусского короля
Фридриха Великого и Наполеона Ж. де Местр. – Если отнять у одной
стороны (или прибавить к другой) тот королевский ореол, который в
большей или меньшей степени окружает истинного монарха, равенство их будет полным. Такие характеры совершают чудеса, когда дует
32

Записки Александра Михайловича Тургенева 1796–1801 // Русская старина. 1885. Кн. 4.
С. 269.
33
Кутузов М.И. Документы. М., 1950–956. Т. 2. С. 305-306.
34
Местр Ж. де. Петербургские письма. 1803–1817. СПб., 1995. С. 112.

212

Л.Л. Ивченко

на них попутный ветер, но подвержены величайшим и непоправимым
ошибкам»35.
В.И. Левенштерн, например, был разочарован внешностью «покорителя Европы»: «Я увидел, наконец, этого замечательного человека
и признаюсь, он не произвел на меня ожидаемого впечатления. Его
лицо было мне знакомо по портретам; но я нашел, что он был полнее,
нежели его обыкновенно изображали. Его походка была неграциозна,
он держал себя слишком просто, в его поступи было мало достоинства. Он находился постоянно в движении, не мог ни минуты простоять на месте, но говорил очень мало; часто нюхал табак и, как будто
сгорая от нетерпения, то закладывал руки за спину, то скрещивал их
на груди. Не знаю, подражал ли он Фридриху Великому или просто
был нетерпелив, но я видел, что он брал табак из кармана, не трудясь
достать для этого табакерку»36. Симпатии и социальными пристрастия В.И. Левенштерна явно остались в «екатерининском» времени:
«Я имел случай наблюдать каждый день, как голубые ленты умеют
сгибаться и, в случае надобности, стушевываются. Но я замечал, что,
делая эти раболепные поклоны, люди не утрачивали хорошего тона
и манер настоящих вельмож; при Дворе еще существовали манеры и
тон века Людовика XIV…»37
Мнение Кутузова о трагическом для неприятеля исходе кампании
1812 года почти полностью совпадает с вышеприведенным высказыванием Ж. де Местра. «Сегодня я много думал о Бонапарте, – сообщал
М.И. Кутузов в письме к домочадцам, – и вот что мне показалось. Если
вдуматься и обсудить поведение Бонапарта, то станет очевидным, что
он никогда не умел или никогда не думал, чтобы покорить судьбу»38. Во
времена Екатерины II «покорителем судьбы» считался Фридрих II, бывший «Бранденбургский курфюрст», «скоропостижно» ставший королем
Пруссии. Кутузов вновь возвращается мыслями к старым временам в беседе с пленным полковником М.Л. Пюибюском: «Вашим сенаторам для
народного блага следует явно противиться Наполеону. Он явный враг
его, он сумасшедший: доказательство тому – вся эта кампания! <…>
Война, предпринятая им против государства столь обширного, как Россия, есть такая глупость, на которую ни ваши старые генералы, ни Сенат,
ни советники не должны были соглашаться»39.
35
36
37
38
39

Там же. С. 238–239.
Левенштерн В.И. Записки // Русская старина. 1909. Кн. 3. С. 508–509.
Там же. С. 272.
Фельдмаршал Кутузов. Документы. Дневники. Воспоминания. М., 1995. С. 248.
Там же. С. 432.

Наполеон глазами офицеров русской армии

213

Вопрос о происхождении власти Наполеона был для старшего поколения русских офицеров вопросом даже не политики, а нравственности.
То, что прощалось «Бранденбургскому курфюрсту», было неизвинительным для «безвестного корсиканца». Узнав из перехваченной эстафеты о
заговоре генерала Мале в Париже, М.И. Кутузов поделился с окружающими свои мнением: «Я думаю, собачьему сыну эта весточка не по нутру будет, вот что значит не законная, а захваченная власть»40.
Но на поле боя, в генеральных сражениях Наполеон как полководец
был для них по-прежнему на высоте: «Мы имеем дело с Наполеоном! А
таких воинов, как он, нельзя остановить без ужасной потери»41, – разгневался Кутузов, узнав, что его зять Н.Д. Кудашев решил преградить
Наполеону дорогу к отступлению. Когда французский император назвал
Кутузова «старым лисом», то фельдмаршал отозвался на эту похвалу:
«Постараюсь оправдать мнение великого полководца».
Но особенно гордился похвалой Наполеона менее удачливый соперник Кутузова генерал Л.Л. Беннигсен, без конца вспоминавший об их
встрече в Тильзите в 1807 году. «Там Наполеон, сказав каждому из них
по приветствию, говорил более, чем с другими с Беннигсеном, – вспоминал Д.В. Давыдов. – Между прочим он сказал ему: “Вы были злы под Эйлау” […], выражая сим изречением упорство и ярость, с каким дрались
войска наши в этом сражении, и заключил разговор с ним этими словами: «Я всегда любовался вашим дарованием, еще более вашей осторожностью» […]. Самолюбие старца-воина приняло эту полуэпиграмму за полный мадригал: ибо во мнении великих полководцев осторожность почитается последнею военной добродетелью, предприимчивость
и отважность первою. Беннигсен рассказывал мне это несколько раз и
каждый раз с новым удовольствием»42. Судя по всему, способности оценивать «комплименты» Наполеона в равной степени были лишены как
Л.Л. Беннигсен, так почитавший его Д.В. Давыдов, потому что знаменитый военный теоретик А. Жомини впоследствии заметил: «Беннигсен
чуть было не потерял русскую армию, разместив ее в 1807 году в Кенигсберге, из-за того, что город был удобен для снабжения»43.
В рассказе Д.В. Давыдова представлены не только военно-теоретические
пристрастия «старосветского генерала» Беннигсена, но и самого «певцагероя», не получившего военного образования, не считая курса лекций полковника, некогда служившего в штабе А. Бертье, маршала Наполеона. По
40
41
42
43

Жиркевич И.С. Записки // Русская старина. 1874. № 8. С. 422.
Фельдмаршал Кутузов. С. 424–425.
Тильзит в 1807 году // Сочинения Дениса Васильевича Давыдова. СПб., 1895. Т. 1. С. 309.
Жомини А. Стратегия и тактика в военном искусстве. М., 2009. С. 95, 157.

214

Л.Л. Ивченко

словам же знаменитого немецкого историка Г. Дельбрюка, весь XVIII век в
Европе был наполнен столкновением двух концепций ведения войн: «стратегии сокрушения» и «стратегии измора»44. Ставку на «стратегию измора»
сделал в 1812 г. Кутузов: «В последний вечер он сидел у Логина Ивановича
[Голенищева-Кутузова] недолго, но был очень весел, и когда пошли провожать его в переднюю, последние слова, сказанные им смеючись […] были:
«Я бы ничего так не желал, как обмануть Наполеона»45.
Конечно, Кутузову трудно было добиться признания у не слишком
начитанной военной молодежи, восхищенной быстрыми победами Наполеона. Фельдмаршал же явно предпочитал стратегии Наполеона военную систему Морица Саксонского с его знаменитым «Словом против
генерального сражения». «Я не сторонник генеральных сражений, особенно в начале войны. И убежден, что умелый полководец может воевать
без них всю жизнь. […] Природа бесконечно сильнее человека, почему
же этим не воспользоваться»46. Вместе с тем резюме своих размышлений
по этому поводу «первого солдата всех времен» Кутузов изложил Ермолову: «Голубчик! Если бы кто два или три года назад сказал мне, что
меня изберет судьба низложить Наполеона, гиганта, страшившего всю
Европу, я, право, плюнул бы тому в рожу!»47
Двоюродный брат Ермолова «язвительный и желчный» генерал
Н.Н. Раевский (тоже весьма нелюбимый Л.Н. Толстым) так оценил силы противоборствующих сторон в начале Отечественной войны 1812 г.:
«Он [неприятель. – Л.И.] должно быть нас несколько сильней, но гораздо искусней, мы его сто раз храбрей, но гораздо глупей… Превосходство
Гения и Славы Наполеона и ничтожество Барклая зделало его [Барклая.
– Л.И.] совершенно робким в действиях»48. Впрочем, последующие события военной кампании породили в нашем генерале новые разочарования, к которым он вообще был склонен по своей природе: «Великий
Наполеон, став весьма маленьким, бежит менее чем со ста тысячами человек <…>. Наш дорогой человек спустился с ходуль – вот они, великие
люди. Они мельчают при ближайшем рассмотрении»49.
Участник «русского похода», бывший роялист граф де Боволье, которого Наполеон для своей безопасности считал необходимым всегда
44

Дельбрюк Г. Всеобщая история военного искусства. М., 2008.
Фельдмаршал Кутузов. С. 329.
46
Саксонский М. Теория военного искусства. М., 2009. С 140.
47
Ермолов А.П. Указ соч. С. 258.
48
1812–1814. Секретная переписка генерала П.И. Багратиона. Личные письма генерала
Н.Н. Раевского. М., 1992. С. 216.
49
Там же. С. 241.
45

Наполеон глазами офицеров русской армии

215

иметь перед глазами, все же ускользнул из-под надзора своего повелителя, попав в плен при Тарутине, благодаря чему состоялся его разговор
с М.И. Кутузовым. «Ваш Наполеон – чистый разбойник, – сообщил ему
Главнокомандующий Российских войск. – Я отправил к нему 40 французов, взятых в плен на аванпостах, – он отказался принять их! Мне-то
что же с ними делать? Его поведение ужасно. Он нисколько не заботится
о нации, которой всем обязан»50. Вместе с тем граф Боволье определил
лояльное отношение Кутузова к Наполеону в следующих словах: «Он
его не ненавидел». Действительно, мысль о банальном убийстве «бича
человечества» в 1812 году явно застала Кутузова врасплох, когда к нему
с подобным предложением явился знаменитый партизан А.С. Фигнер.
И произошло это событие во время пребывания французов в Москве.
«Что ты, Алексей Петрович? – спросил Кутузов вошедшего Ермолова. –
Все ли благополучно у нас?» […] Пока Алексей Петрович рассказывал,
Михаил Илларионович […] начал ходить по избе, заложивши назад руки, и спросил: «Фигнер не сумасшедший ли?» […] Продолжая ходить,
Главнокомандующий, как бы рассуждая сам с собою, проговорил вслух:
«На чем основаться? Ведь в Риме, во время войны между Фабрицием и
Пирром, предложили однажды первому, чтобы разом покончить войну,
отравить последнего, – Фабриций отослал предлагавшего это доктора
как изменника к Пирру». – «Да, это было так в Риме, давно уже», – ответил Ермолов. Кутузов взглянул в окно на зарево и продолжал рассуждение вслух: «Как разрешить! Если бы я или ты стали лично драться с Наполеоном явно… Но ведь тут выходит тоже как бы явно разрешить из-за
угла пустить камнем в Наполеона…»51
В беседе же с английским эмиссаром сэром Р.Т. Вильсоном Кутузов
заявил: «Я вовсе не убежден, будет ли великим благодеянием для вселенной совершенное уничтожение императора Наполеона и его армии»52.
Намекнув на алчность союзников, Светлейший даже счел уместным назвать Наполеона императором. Мысль прокрасться во вражеский стан,
чтобы убить Наполеона, покарав врага Отечества, даже в тех обстоятельствах представлялась не совсем «аристократичной» с точки зрения военной чести. Явно ее высказал в апреле 1814 г. лишь М.Б. Барклай де
Толли, после вступления русских войск в Париж отправивший московскому генерал-губернатору графу Ростопчину следующее письмо: «Мы
в Париже; Наполеон уже более не на троне французов, но он еще в числе
50

Записки современников о 1812 годе (граф Боволье) // Русская старина. 1893. Кн. 1.
С. 24–25.
51
Родина. 2002. № 8. С. 48.
52
Фельдмаршал Кутузов. С. 420.

216

Л.Л. Ивченко

живых, и я бы желал, чтобы он уже лучше не существовал; все надеюсь,
что во время его переезда найдется какой-нибудь герой, который изгладит с лица земли этого бича человечества»53.
Однако для сохранения жизни низложенного императора Франции
русский генерал граф П.А. Шувалов специально пересел в его карету,
надел знаменитую серую шинель и отправился в путь по той самой дороге, где «узника трех монархов» поджидали убийцы! По благополучном
прибытии на остров Эльба Наполеон подарил нашему генералу саблю:
этот знак благодарности по сей день хранится в Государственном историческом музее. Бесспорно, «все эти люди были живая летопись прежних царствований. Они сами участвовали в делах и более или менее знали закулисные тайны придворной и государственной власти»54.
Младшее же поколение русских офицеров было менее сдержанно в
выражении своего восторга перед гением величайшего полководца всех
времен: «С отплытием Наполеона к берегам Египта мы следили за подвигами нового Кесаря; мы думали его славой; его славой расцветала для
нас новая жизнь. Верх желаний наших был тогда, чтобы в числе простых
рядовых находиться под его знаменами. Не одни мы так думали и не одни к этому стремились. Кто от юности знакомился с героями Греции и
Рима, тот был тогда Бонапартистом», – вспоминал С.Н. Глинка.
Тем не менее генерал Тучков 4-й, погибший при Бородине, признавался после своей поездки во Францию в 1804-м, что его насторожил и
разочаровал факт превращения «гражданина республики» в императоры Франции: «А.А. Тучков был в Париже и в трибунате в тот неисповедимый час, когда пожизненного консула избрали в императоры. Казалось, говорил он, что трибун Карно выразительную речь свою произнес
под штыками Наполеона. Мрачно было лицо его, но голос его гремел
небоязненно»55.
Ф.В. Булгарин, напротив, признавал, что в Российской армии сохранилось немало поклонников французского генерала, добывшего корону
острием шпаги: «С наслаждением читали мы прокламации Наполеона
к его войску! Это совершенство военного красноречия! Не много таких
полководцев, как Наполеон и Суворов, которые бы, подобно им, умели
двигать сердцами своих подчиненных, каждый в духе своего народа»56.
В числе наиболее пылких приверженцев основателя новой европейской династии был поэт-партизан Д.В. Давыдов. Тяжкие впечатления
53
54
55
56

Русский архив. 1871. Кн. I. С. 167.
Вяземский П.А. Мемуарные заметки // Державный Сфинкс. М., 1999. С. 399.
Глинка С.Н. Записки. М., 2004. С. 230.
Булгарин Ф.В. Указ. соч. С. 203.

Наполеон глазами офицеров русской армии

217

после кровопролития при Прейсиш-Эйлау, поражения под Фридландом,
позор Тильзитского мира не остановили предприимчивого офицера в его
намерении во что бы то ни стало увидеть «великого человека». Князь
Багратион, не испытывая теплых чувств к «узурпатору трона», тем не
менее представил своему адъютанту осуществить пламенное желание,
отправив Давыдова в Тильзит c донесением Государю. И вот «певецгусар» увидел перед собой императора Франции: «Я увидел человека,
державшегося прямо, без малейшего напряжения, что, впрочем, есть
принадлежность всех почти людей малого роста. Но вот что было его
собственностью: какая-то благородно-воинственная сановитость, происходившая, без сомнения, от привычки господствовать над людьми чувства нравственного над ними превосходства; он был не менее замечателен непринужденным и свободным обращением и безыскусственною и
натуральною ловкостью в самых пылких и быстрых приемах своих, на
ходу и стоя на месте»57.
Естественно, что «война национальная» заставила русских офицеров
иначе взглянуть на их недавнего кумира: «Где же высокие достоинства
гения, не предусмотревшего обстоятельств и твердость мужества войск,
поддавшимся оным легко: когда обыкновенная случайность времени
года могла задуть метелями своими и мечтательные замыслы первого,
столь ошибочно Москву вожделенным пределом положившего и многочисленные полки народов, называвшихся непобедимым им предводимые?..» – вопрошал Д.В. Душенкевич58.
Вид госпиталей в Вильно, наполненных жертвами «русского похода», произвел гнетущее впечатление на многих очевидцев. Приведем запись из Дневника А.В. Чичерина: «Чувствительные души, не знающие
предела благородной чуткости, последуйте за мной, побудьте со мной в
течение суток среди страшных зрелищ, и вы испытаете чувства, которые
можно счесть проявлением слабости. Но что я говорю! Это вы должны
прийти сюда, честолюбцы, опустошающие землю, вы, чьи прихоти стоили тысячам людей, вы, кто, командуя великолепными армиями, думает
только о своих победах и лаврах! И ты, гордый завоеватель, обездоливший всю Европу, ты, Наполеон, войди сюда со мной! Приди, полюбуйся на плоды дел твоих – и пусть ужасное зрелище, которое предстанет
твоим глазам, будет частью возмездия за твои преступления»59. Следующая обличающая завоевателя запись в Дневнике окончилась неожидан57

Давыдов Д.В. Указ. соч. Т. I. С. 317.
Душенкевич Д.В. Из моих воспоминаний от 1812-го года до 1815-го года // 1812 год в
воспоминаниях современников. М., 1995. С. 120.
59
Дневник А.В. Чичерина. 1812–1813. М., 1966. С. 71.
58

218

Л.Л. Ивченко

но: «Наполеон стремился к славе. <…> Но я не завидую ему: что должен
был он чувствовать в те минуты, когда оставался наедине со своей совестью или когда проезжал по полям, покрытым трупами тех, кто пали
жертвой его честолюбия? Львов несметно богат, он швыряет деньги направо и налево, любые его прихоти мгновенно исполняются, но счастлив
ли он? Если даже ему удалось заглушить свою совесть, не мучает ли его
ревность?»60
В те времена среди русских офицеров необыкновенная судьба Наполеона нередко становилась предметом обсуждений и даже сравнений, что явствует из Дневника А.В. Чичерина и красноречивого рассказа
М.М. Петрова о посещении в 1814 г. резиденции Наполеона в Сен-Клу:
«Один из бывших с нами адъютантов наших, немец Клуген, изумленный невообразимым богатством этой половины дворца, идя за нами, повторял шепотом товарищу своему, Татищеву: «Ах, поше мой [Ах, Боже
мой!]! Ну шево он ещо катил? [Ну чего он еще хотел?]» Я, подслушав
это, спросил его: «Что, Клуген, если бы у тебя этакой домишко был, ты
бы, как видно, не пошел в Москву?» – «Шорт бы мини понос оттуда дуда [Чорт бы меня понес оттуда туда]». – «Лжешь – и ты бы пошел, я твое
честолюбие видел […]»61
Как ни парадоксально, но властолюбивый Наполеон был, повидимому, более понятен русским военным, чем их собственный император с его абстрактным стремлением к «всеобщему благу». По мнению Дениса Давыдова, слова «люблю всех» на деле означали «не люблю
никого». После вступления русских войск в Париж ожесточение стало
сменяться все более явными симпатиями к поверженному противнику.
И.М. Казаков, самозабвенно обожавший Александра I, тем не менее признавался: «Я был поклонником Наполеона I, его ума и всеобъемлющих
способностей, а Франция, как пустая женщина и кокетка, изменила ему,
забыв его услуги, – что он, уничтожив анархию, возродил всю нацию,
возвеличил и прославил ее своими удивительными победами и реорганизацией администрации, чем справедливо заслужил титул: Le Grand
Napoléon!»62
Так, С.Г. Волконский вспоминал: «Восторженный Наполеоновым бытом в истории, я возымел желание иметь полное собрание его портретов,
начиная от осады Тулона до отречения в Фонтенбло и просил книгопродавца Артория мне это собрать. Но это как-то встревожило австрийскую
60

Там же. С. 114.
Петров М.М. Рассказы служившего в 1-м егерском полку… // 1812 год. Воспоминания
воинов русской армии. М., 1991. С. 279.
62
Казаков И.М. Поход во Францию 1814 г. // Русская старина. 1908. Кн. 1. С. 540.
61

Наполеон глазами офицеров русской армии

219

полицию, и Меттерниху был на меня донос, а он довел эти сведения до
Государя, а от этого мне головомойка»63.
Отношения к французам за долгие годы боевых действий развились
в почти родственные чувства: «И подлинно, пусть укажут нам из всех
сражавшихся с Наполеоном народов хотя на один, который бы более русского благоговел перед величием его деяний, даже в такое время, когда
земля наша стонала под бременем полчищ вооруженной Европы!»64 Благоговение, однако, порождало дух соперничества, стремление отличиться, что и привело в конечном счете, русских в Париж. А в Париже многое
переменилось: после долгожданной реставрации Бурбонов выяснилось,
что за годы «Наполеонова быта» от них отвыкли не только французы.
Как оказалось, и русские офицеры ожидали большего! Денис Давыдов
писал о настроениях в русской армии: «Мы начали разочаровываться,
увидя внезапный упадок духа, обнаружившийся в французских войсках
и во французской нации при первом неблагоприятном обороте войны,
после первой неудачи Наполеона в России и на полях Лейпцига. Наше
разочарование достигло наибольших размеров при вступлении нашем
во Францию. Для нас, русских, еще так недавно испытавших вторжение
многочисленного неприятеля в самые недра государства, воспрянувшего
на защиту свою, малодушие французов было непостижимо. […] Когда
Наполеон с сердцем, обагренным кровью, бросился в ее объятия, призывая ее […] на битвы, […] она, бесстыдная, не вняв его призыву, вторично
выдала его союзникам»65.
В период «Ста дней» некоторые русские офицеры уже точно знали с
кем они сердцем. Воспоминания о тех днях князя С.Г. Волконского очень
красноречивы: «Я потом не раз ходил к Тюльерийскому дворцу, перед
которым ежедневно толпился народ […] Наполеон выходил на балкон в
сопровождении Бертрана, этого преданного друга […]. Прогуливаясь по
бульвару, мы встречали Лабедойера, известного в эту эпоху переходом
с командуемым им полком к Наполеону в Гренобле […]. При встрече с
нами он сказал: “Что скажете вы, господа, о современных обстоятельствах, народном энтузиазме к императору? Я тоже участвовал немного в
этом возвращении, но я могу вас уверить, что, если император вздумает
сделаться опять тираном Франции, я первый убью его”. Это я сообщаю
как доказательство чистоты чувств этого лица, вскоре падшего жертвою
за то, что с ним разделяла вся Франция»66. Далее Волконский сообщает:
63
64
65
66

Волконский С.Г. Записки. СПб,. 1902. С. 333.
Давыдов Д.В. Указ. соч. Т. 2. С. 129.
Там же. С. 130–131.
Волконский С.Г. Указ. соч. С. 361.

220

Л.Л. Ивченко

«Вообще все приверженцы Наполеона надевали тогда букет фиалок в бутоньерках, что сделал также и я…»
После второго отречения Наполеона горестей у русских офицеров
прибавилось: «…Приговорили к смертной казни того, которого Франция и армия величала названием “храбрейший из храбрых”… Невольно
выскажу, что непонятно мне, как нашлись французские солдаты, которые могли согласиться стрелять в того, который столь часто водил их к
победам?»67 Русские офицеры посещали судебные процессы над маршалом Неем и полковником Лабедуайером, открыто выражая им свое сочувствие. Они надеялись, что вмешательство царя предотвратит исполнение смертного приговора над соратниками Наполеона. Но Александр I
велел передать кн. Волконскому, что за приверженность к Наполеону он
будет расстреливать.
Но чего, собственно, добивался русский император от своих офицеров после того, как на обеде у генерала А. Коленкура, чтобы досадить
неблагодарным Бурбонам, сам вручил маршалу Нею Рескрипт, признавший за ним титул князя Москворецкого? Царя не могло не тревожить
сочувствие русских офицеров к Наполеону, явно преобладавшее над
их привязанностью к союзникам – англичанам, австрийцам, прусакам.
Александр I постоянно «подмешивал» в диалог между русской армией и
Наполеоном третьи лица – союзников, но в этом вопросе мнения монарха и его «детей», как он называл офицеров, не совпадали: в армии недолюбливали австрийцев со времен последних походов Суворова 1799 г.,
прусаков не любили за нерешительность, англичан подозревали в корысти. С 1815 г. появилась еще одна причина для отчуждения – ревность:
победив Наполеона при Ватерлоо, уже не русские, а другие войска вступали победителями в Париж.
Но разве «дети Марса» из России могли так просто отказаться от общего прошлого, которое уже стало достоянием полковых историй?! Так,
Ф.В. Булгарин вспоминал об одной из самых трагических страниц в летописи полка, относящихся к «потерянной» кампании 1805 года: «По
возвращении гвардейского корпуса из-под Аустерлица в Петербург вся
столица встречала его. […] Кавалергарды, Конная гвардия и лейб-казаки
отчаянными атаками спасли гвардейскую пехоту, но зато Кавалергардский полк был истреблен почти наполовину»68. Легендарное событие,
волновавшее умы спустя десятилетия, запечатлено и на страницах романа Л.Н. Толстого «Война и мир»: «Это была та блестящая атака ка67
68

Там же. С. 381–382.
Булгарин Ф.В. Записки. С. 181.

Наполеон глазами офицеров русской армии

221

валергардов, которой удивлялись сами французы. Ростову было страшно слышать потом, что из всей этой массы огромных красавцев людей,
из всех этих блестящих, на тысячных лошадях, богачей, юношей, офицеров и юнкеров, проскакавших мимо его, после атаки осталось только
осьмнадцать человек»69. После окончания Аустерлицкой битвы Наполеон захотел увидеть пленных русских офицеров, в числе которых были
и кавалергарды. Император Франции обратился к князю Н.Г. РепнинуВолконскому (брат С.Г. Волконского), получившему в битве рану пулей
в голову и контузию картечью в грудь: «Вы командир Кавалергардского
полка Императора Александра?» – «Я командовал эскадроном». – «Ваш
полк честно исполнил свой долг». – «Похвала великого полководца есть
лучшая награда солдату». – «С удовольствием отдаю ее вам». Затем Наполеон обратил внимание на юного П.П. Сухтелена (в 1812 г. – подполковник), по словам Л.Н. Толстого, «девятнадцатилетнего мальчика, тоже
раненого кавалергардского офицера». Однако великий писатель ошибся: в 1805 г. корнету Сухтелену было даже не девятнадцать, а семнадцать лет, то есть он действительно, выглядел ребенком. «Молод же он
сунулся биться с нами», – сказал Наполеон. «Молодость не мешает быть
храбрым», – ответил «мальчик», раненный сабельным ударом в голову и
контуженный ядром в ногу. Наполеон ответил Сухтелену: «Прекрасный
ответ, молодой человек, вы далеко пойдете». Император Франции спросил у поручика Е.В. Давыдова [брат Д.В. Давыдова]: «Сколько ран?» –
«Семь, Ваше Величество». – «Столько же знаков чести».
Для многих русских офицеров, прошедших с боями до Парижа, мир
как будто опустел со смертью Наполеона. «Воспоминания о подробностях той эпохи имеют для участвовавших в ней прелесть непреодолимую», – признавался А.А. Щербинин70. В России, как и во Франции, после
смерти Наполеона доживали свой век, независимо от возраста, ветераны,
пережившие свое время. При жизни Наполеона они жили настоящим,
после него – прошлым. Дневники, мемуары, стихи полны ностальгических переживаний о прошлом при отсутствии ярких перспектив в будущем: «ходить из дома в дом, выигрывать деньги, слушать и молоть бессмысленный вздор и вздыхать возле немых красавиц значило посвятить
себя праздности…»71 Денис Давыдов сокрушался: «Склонясь главой у
плуга,/ Завидую костям соратника иль друга...» Победители щедро воздавали должное своему противнику, не поминая с гневом о сожженном
69

Толстой Л.Н. Война и мир. М., 1983. Т. 1–2. С. 314.
Харкевич В.И. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников. Вильно,
1903. Вып. 1. С. 51.
71
Радожицкий И.Т. Указ соч. С. 373.
70

222

Л.Л. Ивченко

Смоленске, о пожаре Москвы. «Подвиги Императора Франции Наполеона Бонапарта и военная его слава есть чрезвычайное происшествие в
мире! По невеликому его происхождению, не будучи предопределен по
природе царствовать, он в воспитании своем видел одну только военную
славу, и так все его способности получили развитие искусного полководца», – так судил о Наполеоне Г.П. Мешетич72. Стиль и подробности
повествования позволяют проследить путь от мемуаров к синхронному
источнику, в свое время привлекавшему внимание читателей живым и
ярким рассказом о поворотах судьбы «неведомого корсиканца»73. Анонимный автор, представившись переводчиком с немецкого языка рассуждал: «Надобно себе представить, что тот, кто властвует ныне над государствами и народами, за десять лет пред сим командовал батарею, а за
пять был простым генералом. В самом деле, между скипетром Монарха
и мечом генерала находится великое расстояние. […] сверх того воспитание Бонапарте было только военное; и так, какой человек, как бы ни
были велики природные его способности, начав на тридцатом году жизни своей учиться военной науке, или науке государственного правления,
может равно отличать себя и в поле и в кабинете?»74
Его собрату по оружию И.Т. Радожицкому таланты ушедшего из жизни императора Франции представлялись более широко: «Каков был Наполеон, о том все знают и много писали. Большая часть черни-писателей
бранили его без милосердия и лаяли, как Крылова моська на слона; между тем полководцы, министры и законодатели парламента перенимали от
него систему войны, политики и даже форму государственного управления. Он был врагом всех наций Европы, стремясь поработить их своему
самодержавию, но он был гений войны и политики: гению подражали, а
врага ненавидели. Слава подвигов Наполеона заставила забыть о корсиканце. Устрашенная Европа взирала с трепетом на великого Императора
французов»75. По прошествии лет Радожицкий уже не упрекает Наполеона ни в безмерном честолюбии, ни в «династическом безумии». Напротив, стремления императора Франции стали представляться умеренными и понятными: «Сразив последние усилия Германии, он мог бы,
казалось, стереть с лица Европы престолы некоторых держав, но победитель предпочел лучше облагородить свое племя вступлением в родство
72

Мешетич Г.П. Исторические записки войны россиян с французами… // 1812 год. Воспоминания воинов русской армии. С. 39–40.
73
Тайная история нынешнего французского дома в письмах, писанных в продолжении
Августа, Сентября и Октября месяцов 1805 года. СПб., 1807.
74
Там же. С. 2–3.
75
Радожицкий И.Т. Указ. соч. Ч. 1. С. 13–14.

Наполеон глазами офицеров русской армии

223

с древнейшею династиею императоров Германии. Завоевать у сильного
царя дочь было всегда целию героев в романах и сказках. Наполеон исполнил это и к своему роману прибавил новую статью: посадил младенца на престол Римских цезарей и назначил ему в наследство – мечту обладания миром».
Г.П. Мешетич к тому времени уже не сомневался в том, что все беды
происходили в Европе по вине… союзников: «Но покоривши оных, не
желал их ожесточать лишением престолов; остался доволен одним их
повиновением, считая, что в знак благодарности останутся ему верными: но это была большая ошибка его!» Одним словом, «владычество Наполеона во Франции, особенно последние годы его жизни, столько знамениты, что влекут за собою в некоторую известность даже тех людей,
которые более или менее участвовали во всеобщей борьбе народов всей
Европы против его единовластия»76.
Можно сделать вывод, что традиция почитания Наполеона в России
оформилась уже в ходе войн между Россией и Францией. Неподвластными ей оставались офицеры старшего поколения, чья служба началась
в «самом оптимистическом веке» русской истории при Екатерине II. Так
как у истоков этой традиции стояли офицеры русской армии, нет ничего
удивительного, что они сочувственно восприняли «наполеоновскую легенду» и даже нашли в ней свою почетную нишу. Эта «амбивалентность
в отношении Наполеона» из их писем, дневников, мемуаров затем перекочевала в историографию. А.В. Гордон даже назвал это явление «потребностью общества в культивировании исторической памяти»77.

76
77

Там же. С. I.
Гордон А.В. Указ. соч. С. 373.

А. Форрест*
МОСКОВСКАЯ КАМПАНИЯ 1812 ГОДА
И СОЗДАНИЕ НАПОЛЕОНОВСКОЙ ЛЕГЕНДЫ
Влияние Наполеона на историю само по себе достойно легенды. На
протяжении всей своей карьеры он в полной мере осознавал, какой репутацией пользуется у публики, и считал очень важным убедить других,
что он гениальный полководец. В число этих «других», конечно же, входили его собственные солдаты и соратники-полководцы, но также иностранные правители и, чем дальше, тем больше, потомки, от которых
будет зависеть его легенда. Жадный читатель исторических трудов, он
твердо решил остаться в истории в качестве дальновидного властителя
и вместе с тем блистательного и стремительного военачальника1. Издаваемые им армейские бюллетени были мощным источником пропаганды. Многие из них даже намеренно дезориентировали читателей и искажали правду, чтобы представить дипломатию и стратегию Наполеона
в лучшем свете. Например, если верить бюллетеням, Наполеон не искал
войны с Александром и даже предпринял все усилия, чтобы избежать ее.
Последней отчаянной попыткой сделать это была миссия Лористона, который должен был выяснить, есть ли средство «с началом переговоров
примирить честь Франции и интересы ее союзников». Но все как будто
было тщетно: бюллетень отметил, что «никакие средства не были больше возможны для достижения понимания между двумя империями. Дух,
царивший в правительстве России, подталкивал ее к войне»2. Наполеон
хотел, чтобы Европа запомнила его миротворцем.
Еще более важной основой для пропаганды XIX в. стали мысли и
рассуждения, которыми он поделился на острове Святой Елены с верным Эмманюэлем Лас Казом и которые последний, старательно записав, опубликовал в 1823 г., всего через два года после смерти Наполеона, под названием «Мемориал Святой Елены»3. «Мемориал» ни в
* Алан Форрест, профессор Йоркского университета (Великобритания).
1
См. в первую очередь: Holtman R. Napoleonic Propaganda. Baton Rouge, Los-Angeles,
1950; Forrest A. Propaganda and the Legitimation of Power in Napoleonic France // French History. 2004. № 18. P. 426–445.
2
Второй бюллетень русской кампании, выпущенный в Волковыске 22 июня 1812 г. Цит.
по: Markham D.J. Imperial Glory: The Bulletins of Napoleon’s Grande Armée, 1805–1814. L.,
2003. P. 245.
3
Las Cases E. de. Le Mémorial de Sainte-Hélène / Édition établie et annotée par Marcel Dunan.
2 vols. P., 1951.

Московская кампания 1812 года и создание наполеоновской легенды

225

коем случае не является историей наполеоновского времени. Но он дарит нам уникальную возможность: мы можем увидеть, как сам Наполеон понимал свои цели и о чем он жалел в последние годы своей жизни. Как пишет Дидье Ле Галль, «это прежде всего политический текст,
главный создатель которого – Наполеон»4. С острова Святой Елены
бывший император оглядывался назад на свою карьеру, пытаясь оправдать сделанные им решения, подчеркивая остроту своих политических
суждений и заново переживая свои победы на поле битвы. Наполеон
редко бывает самокритичным, а если он иногда и признает поражение
или неудачу, он сразу же обвиняет в них кого-нибудь другого, неоднократно заявляя об ошибках и колебаниях своих подчиненных или обвиняя в измене тех, кому он доверился. Вероятно, не стоит удивляться
тому, что одни войны его интересовали больше, чем другие. Дольше
всего он останавливается на своих ранних кампаниях, Итальянской и
Египетской, а также на своих величайших успехах, достигнутых в войнах против Австрии и Пруссии, кульминацией которых стали победы
над врагами при Аустерлице и Йене и дипломатический триумф, достигнутый в Тильзите. С точки зрения Наполеона, эти годы стали зенитом его карьеры – за ними последовала патовая ситуация, а затем и
поражение. Франко-австрийская война 1809 года стала последней, в которой ему удалось достичь победы, но даже в ней враг не был разгромлен: австрийцы реформировали свою армию, введя в ней армейские
корпуса по образцу французской системы, на которой и основывалось
могущество Наполеона5. Из поражений последних лет уже нелегко было сложить связный рассказ, тем более такой, который удовлетворил
бы сторонников Наполеона и уберег бы от угасания угольки наполеоновской легенды, тлевшие вплоть до самого конца долгого девятнадцатого столетия.
Французское общественное мнение жаждало поклоняться герою и
было готово внимать рассказу Наполеона об одном из самых бесстрашных походов в истории. Император был притягателен не только для
Франции: в век романтизма он сумел завладеть умами целого поколения,
и писатели всей Европы, в том числе и Англии, были одержимы им6.
Конечно, во Франции культ Наполеона был сильнее всего. В 1815 г. в
одночасье были расформированы многочисленные армейские подразделения, и сотни тысяч наполеоновских солдат были отправлены по своим
4

Le Gall D. Napoléon et le Mémorial de Sainte-Hélène. P., 2003. P. 10.
Epstein R.M. Napoleon’s Last Victory and the Emergence of Modern War. Lawrence, 1994.
P. 171.
6
Bainbridge S. Napoleon and English Romanticism. Cambridge, 1995. P. 208.
5

226

А. Форрест

деревням, создавая плодородную почву для ностальгии и распространения наполеоновской легенды7. При Реставрации любое проявление бонапартизма подавлялось, в особенности после убийства бонапартистом
герцога Беррийского в 1820 г.8 Но с 1830 г., сначала при более лояльной
к Наполеону Июльской монархии, затем при Второй империи, легенда
воспрянула вновь, найдя свое выражение в романах и картинах, а также
народной культуре – гравюрах Шарля Пеллерена и стихах Беранже, воспевавших Наполеона9.
Война в Испании, битва при Лейпциге, кампания 1814 года и Ватерлоо были масштабными военными поражениями, подвергавшими
опасности репутацию Наполеона как полководца. Он в полной мере
осознавал это, понимая, что и эти события необходимо как-то вписать
в рассказ о своих деяниях. Например, Ватерлоо, самое абсолютное из
поражений хотя бы в силу того, что оно было последним, он списал
на стечение обстоятельств: это был «непостижимый день», когда гарантированная победа обернулась поражением, потому что часть его
войска дезертировала, а часть соратников, по всей видимости, предала.
Пусть Наполеону приходилось признавать Ватерлоо поражением, даже катастрофой, но какие-то очки он мог заработать и на нем. Он настаивал, что это было достойное уважения поражение, оставившее его
славу и репутацию полководца в неприкосновенности, «исключительное поражение, в котором, несмотря на ужаснейшую катастрофу, слава
побежденного ничуть не уменьшилась, а слава победителя ничуть не
приросла». И он предсказывал, что «память побежденного переживет
его поражение, а память победителя, возможно, будет погребена его же
триумфом»10. Он не ошибался. На протяжении всего девятнадцатого
столетия именно наполеоновская версия битвы принималась за основу и воспроизводилась снова и снова; благородный рассказ, сделавший
императора истинным героем дня и вдохновивший исторические труды, литературные произведения, картины, повлияв даже на внешний
вид самого поля боя11.

7

Petiteau N. Lendemains d’Empire: les soldats de Napoléon dans la France du 19e siècle.
P., 2003. P. 128–36.
8
Skuy D. Assassination, Politics and Miracles: France and the Royalist Reaction of 1820.
Montreal, 2003. P. 132–146.
9
Hazareesingh S. The Legend of Napoleon. L., 2004.
10
Las Cases E. de. Op. cit. Vol. 1. P. 761–762.
11
Largeaud J-M. Napoléon et Waterloo: la défaite glorieuse de 1815 à nos jours. P., 2006.
P. 67–70.

Московская кампания 1812 года и создание наполеоновской легенды

227

Россия: славное поражение?
Из всех поражений Наполеона самым страшным и наиболее прочно
запечатлевшимся в народной памяти стало почти полное уничтожение
огромной Великой армии в походе на Россию. Когда в 1812 г., несмотря
на распыление военных ресурсов Франции и угрожающий характер войны в Испании, Наполеон единолично решил начать войну на Востоке,
многим сразу показалось, что его проект полностью противоречит военной логике. Критически настроенные люди задавались вопросами:
«Зачем такой авантюризм? Почему император никогда не прислушается
к советам других?» Ответ Наполеона в полной мере соответствовал его
декретам и прокламациям 1812 г., заявлявшим, что война необходима
для защиты французской чести. Он утверждал, что царь, отказавшись от
установления Континентальной блокады, порвал свои договорные обязательства с Францией и таким образом начал с ней войну. С его точки
зрения Россия сделалась врагом Франции, сыграв на руку англичанам.
В прокламации, распространенной во французской армии 23 июня
1812 г., Наполеон напомнил, что в Тильзите Россия поклялась оставаться союзницей Франции и провозгласила себя вечным врагом Англии.
Теперь, заявил Наполеон, у Франции очень простой выбор – «между
бесчестием и войной». Он пообещал своим войскам, что их второе
вторжение в Польшу принесет такой же богатый урожай наград, как и
первое, и положит конец «тому гибельному влиянию, которое Россия
вот уже пятьдесят лет оказывает на европейские дела»12. Однако на сей
раз ему не суждено было достичь легкой победы и триумфального мирного договора, который сохранил бы честь Франции. Размах трагедии
был очевиден всем. Мог ли он представить поход в Россию и свою собственную в нем роль иначе, чем в виде одной из величайших военных
катастроф Нового времени? Мог ли он использовать эту кампанию для
своей пропаганды?
Это было нелегко. Но в своих разговорах с Лас Казом Наполеон
вновь подчеркнул качество своего планирования, непредсказуемые обстоятельства, которые объединились против него, и преследовавшие
его злосчастья. Его явно злили обвинения современников в том, что
он отказался от общепринятых военных принципов, что он позволил
отрезать свою армию от источников снабжения, что он позволил врагу
перерезать линии коммуникации. Он настаивал, что оставил в резерве
в Смоленске достаточное количество войск, провианта и фуража; что
12

Rey M.-P. L’effroyable tragédie. Une nouvelle histoire de la Campagne de Russie. P., 2012.
P. 82.

228

А. Форрест

его артиллерия была в порядке, и что вплоть до Москвы весь поход шел
по плану. Он отрицал, что уход из Москвы означал отступление: ведь
«армия была победоносной» и он попросту вывел ее на зимние квартиры в Польшу. Он настаивал, что если бы Москва не была сожжена, он
сумел бы добиться победы и навязать царю мир13. Иногда он заходил
еще дальше, доказывая, что он вообще не был побежден, а лишь осуществил стратегический вывод войск, за которым последовали дальнейшие победы, наиболее яркой из которых, конечно же, была битва на
реке Березине. Там, благодаря мастерству и самопожертвованию своих
понтонеров, он сумел, вопреки всему, перебросить через разлившуюся
реку понтонный мост и вывести остаток своей армии в безопасное место. Это и в самом деле было геройством: саперы работали весь день
под обстрелом и сумели обеспечить армии путь для отхода, бросив в
реку то, что оставалось от обоза и проведя по понтонному мосту последних усталых лошадей, что позволило войску форсировать реку под
покровом темноты. Березина подарила отступлению слабый отблеск
славы. Около девяти часов вечера 9-й корпус покинул свои позиции,
оставив на левом берегу реки небольшой арьергард, чтобы наблюдать
за врагом, а затем пересек понтонные мосты в боевом порядке, прихватив с собой всю артиллерию14. Так в создание наполеоновской легенды
был заложен еще один кирпичик.
Битва на реке Березине раздувалась все больше, и в конечном итоге выяснилось, что благодаря своему скрупулезному планированию Наполеон
спас армию и превратил поражение в победу. И все же эта битва не очень
сочеталась с другими великими сражениями Наполеона хотя бы потому,
что ему пришлось отчаянно подстраиваться под обстоятельства, которые
были созданы не им. Битва в подобных условиях противоречила всем инстинктам Наполеона как полководца, всей его философии войны. Он никогда не придерживался оборонительной стратегии, всегда предпочитая
сделать шаг вперед, перехватить инициативу, получить все преимущества,
какие только могли предоставить скорость и неожиданное нападение.
С этой точки зрения Наполеон был очень современным полководцем, никогда не забывавшим про долгосрочные цели и более широкий фронт
операций: сражение существовало для Наполеона не само по себе, а неотделимо от более обширной кампании. Он рассчитывал военные операции, оценивая передвижение армии как единого целого, и придумывая,
каким будет его следующий удар. Но на реке Березине он понял, что не
13
14

Las Cases E. de. Op. cit. Vol. 2. P. 461–63.
Beaucour F., Tabeur J. et Ivtchenko L. La Bérézina. Une victoire militaire. P., 2006. P. 68.

Московская кампания 1812 года и создание наполеоновской легенды

229

может добиться полной победы, и ему пришлось отступать, сражаясь,
оказывая сопротивление везде, где это только было возможно. Он чувствовал себя там не в своей тарелке и редко упоминал эту битву в разговорах с Лас Казом. Хотя если и было нечто, безусловно, славное в том,
как Наполеон пересек реку и вывел из России Великую армию, особых
плодов это не принесло. Он вскоре покинул войска и направился в Париж, чтобы снова взять в руки бразды правления, а в столице уже ходили
слухи, что он бросил армию на произвол судьбы. Когда жалкие остатки
его воинства брели обратно во Францию, он мало чем мог приукрасить
горькую правду. Возможно, Березина и добавила глянца репутации Наполеона как тактика, но ничто не могло скрыть той истины, что поход закончился абсолютным провалом, а отступление было катастрофическим
и глубоко деморализующим15.
Вернувшись во Францию, Наполеон, казалось, отрицал серьезность своего поражения, а в «Мемориале» даже старался преуменьшить французские потери в ходе кампании. «Собственно Франция потеряла в походе на Россию меньше пятидесяти тысяч человек» – заявил он, стараясь снять с себя всю ответственность за случившуюся
беду16. Он сетовал на несостоятельность своих командиров – в особенности Мюрата, на которого он оставил армию в свое отсутствие
после того, как ему пришлось, как он заявлял, вернуться в Париж по
государственным делам17. И как известно, он обвинил в своем провале стихию – жестокую и непредсказуемую русскую зиму, внезапно
и свирепо его атаковавшую, когда он отложил свой отход в Польшу.
Однако решение оставаться в Москве, дать отдых своей армии и вести
переговоры с Александром он принимал единолично. Не было ли это
его ответственностью как главнокомандующего? Кроме того, он заявлял, что принял все разумные предосторожности на случай снегопада. Конечно, он знал, что в России в декабре и январе будет холодно,
но он аккуратно изучил записи температуры за предыдущие двадцать
лет и решил, что в ноябре не бывает холоднее шести градусов мороза. В любом случае, настаивал он, если бы армия покинула Москву на
три дня раньше, она достигла бы пункта своего назначения благополучно. Эти три дня стоили жизни тридцати тысячам лошадей18. Другими словами, Наполеон изобразил себя перед потомками жертвой
обстоятельств, а не собственных ошибок и неверных суждений. Да,
15
16
17
18

Colson B. Napoléon. De la guerre. P., 2011. P. 244.
Las Cases E. de. Op. cit. Vol. 2. P. 465.
Ibid. P. 464.
Ibid. P. 463.

230

А. Форрест

Великая армия потерпела поражение в России. Но она была побеждена не русской армией, сильные и слабые стороны которой он в полной
мере понимал и которая, как он заявлял, понесла бесконечно большие
потери, нежели французы19 – а изменчивостью русского климата. Если бы морозы не настали двумя неделями раньше, чем обычно, его
армия, конечно же, достигла бы Смоленска в целости и сохранности и
могла бы не опасаться русских войск20.
Кроме того, Наполеон пытался сделать вид, что никакого долгосрочного ущерба не причинено и Франция готова сражаться, в большей степени готова и в большей степени к этому способна, чем какаялибо другая европейская держава. В январе 1813 г. он заверял своих
министров, что Россия нуждается в мире. Австрия, Пруссия и Дания
принесли торжественные клятвы верности, а Англия не станет упрямиться, ведь самые важные ее интересы находятся под угрозой. А вот
если Франции придется начать новую войну, говорил он, не может быть
сомнений, что народ к этому готов, что у Франции по-прежнему огромные ресурсы, что она едина в своей решимости и не желает отказываться от своих завоеваний и своей славы21. На самом деле французская армия не проиграла, а в новом конфликте, конечно же, одержит верх. Ему
помешала лишь суровость климата. Имперский проект был все еще на
плаву.

Война, проигранная холодам
Конечно, взгляд Наполеона не был совсем уж безосновательным.
Снег и лед, не дававшие покоя французам при отступлении из Москвы,
привели к бедствию, что после прихода зимы вынуждены были признать даже бюллетени Великой армии. Их настрой резко изменился.
Ноябрьские бюллетени полны оптимизма, а иногда и ликования. Французы по-прежнему были уверены, что они победили русскую армию,
пока не достигли Москвы22. Но 29-й бюллетень, вышедший в Moniteur
17 декабря, был выдержан уже совсем в иной тональности. Он сообщал, что армия теперь находится под ударом всех сил русской зимы,
19

Обсуждение сильных сторон русской армии и достоинств русских командующих см. в
кн.: Lieven D. Russia against Napoleon: The Battle for Europe, 1807 to 1814. L., 2009. Его заключение весьма решительно: «Одна из ключевых причин победы России над Наполеоном
заключалось в том, что лидеры России оказались дальновиднее его» (P. 526).
20
Ibid. Vol. 2. P. 463.
21
Beaucour F., Tabeur J. et Ivtchenko L. Op. cit. P. 107.
22
См. например : Bulletins 26 and 27 (extraits du Moniteur du 16 et 17 novembre 1812) //
Bulletins de la Grande Armée: Campagne de Russie, 1812 / Éd. par St. Le Couëdic. P., 1997.
P. 115–120.

Московская кампания 1812 года и создание наполеоновской легенды

231

с начала ноября положение непрерывно ухудшается и теперь люди уже
неспособны действовать как армия. Зашла речь об «ужасающем бедствии», начавшемся с лошадей и распространившемуся по всему войску. Каждую ночь несколько сот лошадей подыхало из-за мороза и нехватки подходящего фуража, стремительно сокращая число животных,
необходимых для кавалеристов и для транспорта. К 3 декабря было потеряно более 30 тысяч лошадей, большинство из которых погибло всего за несколько дней, и это не могло не повлиять на боеспособность
всей армии. Кавалеристам пришлось сражаться пешими, а для перевоза
артиллерии и припасов лошадей не хватало. Пришлось признать, что
«мы принуждены были большую часть своих пушек, также военных
и съестных припасов оставить на дороге или уничтожить». Нехватка
орудий подрывала боеспособность; войску приходилось двигаться без
остановки, чтобы избежать сражения23. Другими словами, армия оказалась на грани полного краха.
У русских кавалеристов не было таких проблем с лошадьми. С точки
зрения Доминика Ливена, выносливость и другие качества российских
лошадей были одним из ключевых различий между армиями, одной из
главных причин поражения Наполеона. Он объясняет, что маленькие коренастые степные лошадки были гораздо лучше приспособлены к условиям зимы на севере, и у кавалеристов не было необходимости искать
для них фураж. Россия, с его точки зрения, была обеспечена лошадьми
лучше, чем любая другая страна в мире, поскольку лошади, использовавшиеся в нерегулярных казацких, башкирских и калмыцких полках,
хотя и не могли сравниться красотой с северонемецкими лошадьми, выращенными специально для армии Наполеона, были превосходно приспособлены к тем условиям, в которых они оказались:
«Лошади донских казаков были неказистыми, небольшими, быстрыми
и очень маневренными. Они могли скакать дни напролет, преодолевая
дальние расстояния в дурную погоду по пересеченной местности и обходиться очень небольшим количеством корма – что отличало их от лошадей регулярной кавалерии. В родных краях казацкая лошадь привыкла есть траву. Зимой она могла вырыть передними копытами небольшую ямку, чтобы добраться до травы и корней, скрытых под снегом и
льдом»24.
23

Bulletin de la Grande Armée numéro 29 (extrait du Moniteur du 17 décembre 1812) // Bulletins
de la Grande Armée. P. 127–131.
24
Lieven D. Op. cit. P. 27.

232

А. Форрест

Русские офицеры могли оценить размах бедствия, постигшего французов, и знали, как использовать его. Конные казаки начали нападать на
отставших от армии солдат и перерезать линии снабжения. А вот французские солдаты пали духом, поняв, что русская зима лишила Наполеона
победы, которая, казалось, уже была в его руках.
Но поражение французов нельзя полностью списать на погоду или
на качества русских лошадей. Наполеон сделал несколько стратегических ошибок, хотя и не хотел их признавать. Он слишком долго ждал
в Москве, прежде чем отдать приказ армии об отступлении на зимние
квартиры, он потерял массу времени в бесплодных попытках вести переговоры с Александром, пока его армия сидела на мели, не имея четкого
представления о том, куда отступать25. И что бы по этому поводу ни возразил Наполеон, положение в его собственной армии усугублялось тем,
что снабжение войск было спланировано плохо, и он слишком полагался
на то, что найдет пищу для солдат и корм для животных на месте. Почти
сразу же после того, как французы покинули Москву, их стала преследовать нехватка припасов, и, в первую очередь фуража, что подрывало
мощь армии и ее боевой дух. Как свидетельствует молодой кавалерийский офицер Гаспар Дюк, русские сумели извлечь выгоду из этого положения. Он рассказывает, как почти сразу после того, как началось французское отступление, подразделения казаков стали убивать фуражиров,
тщетно пытавшихся найти в соседних деревнях корм для своих лошадей. Непогода уже началась, но французы еще не попали в объятия русской зимы. Их главным врагом по-прежнему был голод и вызванная им
страшная апатия. Каждый раз, когда лагерь снимался с места, фуражиры
отправлялись на поиски припасов, но добывали для своих лошадей разве что солому с крыш. Земля теперь промерзла, и их страданиям не было предела. «Лошади дохли как мухи, и их трупы лежали вокруг полка в
порядке, не лишенном симметрии, и напоминавшем крепостной вал»26.
Дюк считал, что эти проблемы, с которыми столкнулась армия, начавшая
вторжение за сотни миль от дома, вполне можно было предвидеть до начала похода. Наполеону следовало лучше понимать, что предстояло его
солдатам.
Этим лишениям не подверглись русские, у которых были большие
запасы патриотизма и которые могли на протяжении всей кампании
найти еду для себя и для лошадей. Граф де Ланжерон, французский
25

Faget R. La campagne de Russie // Dictionnaire des guerres et des batailles de l’histoire de
France. P., 2004. P. 732.
26
Ducque G. Journal de marche du sous-lieutenant Ducque. P., 2004. P. 37.

Московская кампания 1812 года и создание наполеоновской легенды

233

эмигрант, ставший генералом русской армии в 1812 г., подчеркивал эту
решающую разницу между двумя армиями. В то время как французы
не осмеливались отправляться на поиски фуража, опасаясь подвергнуться новому нападению казаков, казаки реквизировали провизию
для снабжения русской армии из соседних деревень. Русские не голодали; их лошади были сыты, и их одежда гораздо лучше подходила к
условиям русской зимы. Это все очень контрастировало с французской
армией: «несчастные французы, в короткой одежде и тонких мундирах,
без шинелей, не имели никакого провианта и питались только павшими
лошадьми; они резали их кусками и жарили, нанизав на палку, но чаще
ели сырыми, и эта ужасная пища вызывала у них зачастую дизентерию,
ослабляя их вместо того, чтобы укреплять»27. Русская армия в полной
мере понимала ценность северной зимы для своей победы. Неделя следовала за неделей, и русские видели, как французы падают вдоль дороги, оставаясь умирать в снегу.

Записки солдат
Неудивительно, что солдаты Великой армии в своих записках о походе оставили множество описаний тех лишений, которые они перенесли,
сурового мороза, ослепляющей вьюги, страшных физических усилий,
которых потребовал долгий поход на Москву и последовавшее за ним
отступление. Они на собственном опыте пережили тот уровень страданий, который другие могли себе только воображать, и подобно стольким
солдатам других войн, они чувствовали необходимость объяснить часть
пережитого своим семьям, своим друзьям, тем, кто не мог в полной мере
понять ужас того, что им пришлось испытать28. Как и Наполеон, они делали упор на суровость климата и пережитые страдания, а не на плохую
тактику или чрезмерные амбиции командования. Таким образом, они помогли увековечить взгляд самого императора на кампанию: она развивалась очень хорошо, пока не выпал снег и капризы погоды не лишили
Наполеона победы.
Похоже, что мало кто напрямую критиковал императора или ставил
под вопрос его качества как полководца. Французские солдаты слишком
привыкли считать его спасителем, человеком, который приведет к победе, чья тактика и военный гений могут спасти их жизни. Некоторые
упрямо продолжали повторять эти мантры, не в силах отвыкнуть от того,
27
Langeron, A.L. Andrault de. Mémoires de Langeron, général d’infanterie dans l’armée russe,
campagnes de 1812, 1813, 1814. P., 1902. P. 91.
28
Hynes S. The Soldiers’ Tale: Bearing Witness to Modern War. L., 1997. P.10.

234

А. Форрест

что походы заканчиваются победами. Армейский врач Генрих фон Роос
писал, что вплоть до отчаянной резни на реке Березине, репутация Наполеона среди его солдат в общем и целом оставалась прежней. «На него
смотрели с восхищением, и мы следовали за ним с доверием и надеждой.
Как часто я слышал от офицеров самых разных национальностей: «Пока
Наполеон с нами, отвага нам не изменит»29. Для многих людей, даже находившихся на грани отчаяния, имя Наполеона сохраняло свою магию,
и они говорили, что его присутствие дарит им новую надежду даже посреди снегов и гнетущего пейзажа России.
Этот рефрен привычно повторялся на протяжении многих лет в Италии, на берегах Рейна, в Австрии, Пруссии и Польше, а когда Наполеона
рядом не было или он появлялся лишь ненадолго, как в Испании, боевой
дух часто падал. Но теперь его восхваляли уже далеко не все. Даже некоторые из его собственных маршалов высказывали сомнения с самого начала
кампании30. А преданность его солдат подверглась серьезному испытанию
мучительного отступления из Москвы. Некоторым, видимо, все уже надоело. Гаспар Дюк был одним из тех, кто озвучил застарелое недовольство бесконечными походами Наполеона, его ненасытным желанием все
новой славы. Дюк не был французом. Он был из вюртембергского контингента Великой армии, и это отчасти может объяснять его отношение. Но
его рассказ о мрачности и унынии, царивших во французском лагере, до
ужаса красочный, и Дюк часто и весьма резко критикует императора. По
его словам, солдаты дезертировали целыми толпами, а те, кто оставался в
строю, предавались отчаянию. Еще до того, как начались по-настоящему
суровые морозы, они полностью потеряли надежду вернуться живыми и
вновь увидеть родимый край. «В разговорах тихий ропот уступил место
громким проклятиям в адрес ненасытных амбиций императора, которого все больше и больше винили во всех лишениях. Его обвинили, что он
слишком медлил, прежде чем пуститься в столь длительный путь; задались вопросом, что даст ему победа, кроме очередной битвы, которая навсегда прославится количеством убитых; упрекали его, что он слишком
поздно начал свой столь далекий поход; спрашивали, что дало завоевание
Москвы, полностью уничтоженной огнем». А еще солдаты задавались вопросом, разумно ли оставлять за своей спиной, в Центральной Европе,
союзников, чья верность сомнительна, и которые, конечно же, воспользуются первой же возможностью, чтобы составить против него союз31. В
29
30
31

Roos H. von. Souvenirs d’un médecin de la Grande Armée. P., 2004. P. 128.
Ségur Ph.-P. de. La campagne de Russie, 1812. P., 2012. P. 46–47.
Ducque G. Op. cit. P. 37.

Московская кампания 1812 года и создание наполеоновской легенды

235

последующие дни подобные заявления звучали все чаще и чаще, а армия,
смертельно ослабленная усталостью и лишенная того, что могло бы называться кавалерией, была принуждена отбиваться от все более частых и
страшных нападений врага.
Голод, изможденность и отчаяние отступающей армии внесли немалый вклад в русскую победу, но не в меньшей степени ее обеспечили
обновленная тактика русской армии и отвага русских солдат. И рассказы
французов часто отдавали противникам должное. Если Наполеон стремился представить свое поражение в России как результат холода и невезения, с презрением отзываясь о русской армии, его солдаты часто с
восхищением говорили о противостоящих им войсках. Даже отступающая русская армия произвела на них сильное впечатление. Фон Роос, видевший русские войска при Бородино, написал: «Мы знали, что русские
под обстрелом сохраняют силу и порядок». Их решимость впечатлила
его, особенно когда русские отступали, нанося быстрые контрудары по
французам и не оставляя в руках врагов ни одного из своих32. Сегюр отмечал, что русские солдаты проявляли бóльшую твердость и решительность перед лицом боли и страдания, нежели их противники-французы;
его впечатлила отвага русских33.
Некоторые из русских солдат заслуживали специального упоминания.
В особенности казаки, в которых видели опасных врагов. Дисциплинированные и осторожные, они наблюдали за отступлением французов, пока
не чувствовали, что пришел момент нанести удар; тогда они быстро и безжалостно атаковали, вызывая во французском войске панику. Конечно, на
французских солдат воздействовали и стереотипы о жестокости казаков:
было страшно попасть к ним в плен, потому что за этим, как опасались
французы, могли последовать пытки и издевательства. Но казаки были
сильны далеко не первобытной дикостью. Многие французские офицеры
высоко оценивали их качества как солдат и говорили об их неукротимой
храбрости. Кроме того, в воспоминаниях не раз проскальзывает восхищение методами боя казаков, их способностью осуществить внезапное нападение. Это восхищение было смешано со страхом и трепетом. Рене Буржуа, опубликовавший свой труд почти сразу после возвращения во Францию, в 1814 году, вспомнил один особенно памятный случай, когда эскорт
Наполеона внезапно подвергся атаке казацкого отряда, прокричавшего
свой традиционный боевой клич и обрушившегося на французов «с такой
стремительностью, что у нас не было времени подготовиться к бою»:
32
33

Roos H. von. Op. cit. P. 96.
Ségur Ph.-P. de. Op. cit. P.108.

236

А. Форрест

«В одно мгновение они пересекли дорогу, поражая пиками все, что попадалось им на пути, а затем стремительно исчезли за деревьями. Повидимому, это нападение, удивительно отважное – ведь оно приходилось
на самую середину нашей армии – имело целью захватить самого Наполеона; в самом деле, он был в весьма опасном положении и чуть было не
попал в плен»34.

Если казаки чуть было не захватили самого императора, это доказывает, что они и в самом деле были удивительными бойцами – такими,
что время от времени кажется, будто в глазах французов все нападавшие на них русские и все блистательные русские наездники автоматически классифицировались как «казаки». После 1815 г., когда Франция
находилась под оккупацией союзных войск со всей Европы, от испанцев
и австрийцев до шведов и баварцев, парижан больше всего впечатлили
«казаки на Елисейских полях». К тому моменту образ казака соединял
в себе все народы Восточной Европы. «Эти дикари, эти гунны, которых
мы вначале считали чудовищными каннибалами, понемножку стали всего лишь удивительными иностранцами»35.
Масштаб французского бедствия и тяжелого положения армии было не скрыть. Войско было разгромлено и деморализовано: беспорядок
дошел до такой степени, что офицеры уже не пользовались никаким
авторитетом у своих солдат, а те жгли и грабили все, что им удавалось
найти. Дюк печально отметил, что его собственный полк сократился
до такой степени, что «почти полностью перестал существовать», и в
конечном счете «от полка осталось лишь небольшое число офицеров,
их ординарцев и слуг, а также немного физически и морально крепких
людей, которым удалось продержаться»36. Как и остальная армия, остаток его полка добрался до Вильно угнетенным и подавленным после
всех невзгод, выпавших на его долю, а те, кто выжил, были глубоко
травмированы.
Люди, пережившие эти месяцы и сумевшие возвратиться во Францию и вернуться к мирной жизни, помнили свои страдания до конца
дней. И хотя они не скрывали своих мучений, лишь немногие выразили
сожаление или нелояльность по отношению к императору. Его окружение (к примеру, барон Фен) продолжало верить в его интеллектуальное
34
Bourgeois R. Tableau de la campagne de Moscou en 1812, par René Bourgeois, témoin
oculaire. P., 1814. P. 87.
35
Hantraye J., Les Cosaques aux Champs-Elysées. L’occupation de la France après la chute de
Napoléon. P., 2005. P. 6.
36
Ibid. P. 43.

Московская кампания 1812 года и создание наполеоновской легенды

237

превосходство, и если и признавали за ним некоторые ошибки, считали их незначительными по сравнению с его достоинствами. «Какому бы
препарированию мы его ни подвергли, – утверждал Фен, – скальпель любопытства потеряется среди огромного числа врагов, сумевших его одолеть, и любимых им людей, которые предали его!»37 Многие офицеры
были с этим согласны и всячески старались сохранить память о Наполеоне. То, что они написали – письма с фронта, дневники кампании или (что
особенно повлияло на память о походе) мемуары, опубликованные после
возвращения во Францию, – сыграло важную роль в увековечивании наполеоновской легенды38. А рассказы бойцов, делавшие упор на голод и
нужду и прежде всего на обессиливающие снег и лед, подтверждали рассказ самого Наполеона.
В солдатских рассказах и в первую очередь в самых непосредственных и стихийных, например в переписке с семьями и возлюбленными, редко бывают какие-либо политические замечания и лишь время
от времени встречаются патриотические излияния. С солдатами не обсуждается стратегия, а их знания о том, что происходит на других театрах военных действий, весьма ограничены. Их боевой опыт всегда локален: что приказали сделать их подразделению, какие потери они понесли. Поэтому их заботы связаны в первую очередь с сиюминутными
заботами – качеством рациона, задержками с выплатой жалованья, состоянием их здоровья и жизненными условиями. Как нам напоминает
Сэмюэл Хайнс, это относится ко всем войнам, даже войнам двадцатого
столетия; и уж тем более это было так в ту пору, когда многие бойцы
были неграмотными или полуграмотными и не все свои чувства могли
спокойно выразить39. Нынешние солдаты, по крайней мере, не боятся
выразить свои чувства – неприкрытую любовь, страх, тревогу, отчаяние. В Европе XVIII в. мужчины, признававшиеся в своих эмоциях или
сентиментальности, чувствовали себя не в своей тарелке – это не было частью общепринятого мужского кодекса. Были и другие запретные
темы, например все, связанное с трусостью или нерешительностью перед лицом врага40. Некоторая застенчивость еще больше ограничивала
37

Fain A.-J.-F. Napoleon: How he did it: the Memoirs of Baron Fain, First Secretary of the
Emperor’s Cabinet. San Francisco, 1998. P. 194.
38
Forrest A., Hagemann K., Rendall J. Introduction // Soldiers, Citizens and Civilians: Experiences and Perceptions of the Revolutionary and Napoleonic Wars. Basingstoke, 2009. P. 9–12.
39
По поводу общей грамотности в связи с рассказами солдат см.: Hynes S. Op. cit; по той
же теме в связи именно с французской армией в Наполеоновских войнах см.: Forrest A.
Napoleon’s Men: The Soldiers of the Revolution and Empire. L., 2002.
40
Forth Ch. R. Masculinity in the Modern West: Gender, Civilization and the Body. Palgrave,
2008). P. 114–122.

238

А. Форрест

спектр тем, доступных среднему солдату, особенно если он писал домой – матери или сестре. Подобная ситуация в особенности ограничивала сексуальные темы. Солдаты редко упоминали о встречах или
разговорах с девушками и хранили почти полное молчание по поводу
более серьезных вопросов – мимолетных любовных историй или изнасилований. Эти вопросы обходятся молчанием; лишь иногда тот или
иной офицер мог упомянуть, что солдаты его полка подверглись обвинениям в изнасилованиях или намекнуть о последовавших за этим дисциплинарных мерах.
Кроме того, солдат не мог спокойно критиковать командование или
упоминать детали, способные выдать позиции французской армии. Хотя на самом деле цензура была весьма слабой, солдаты об этом часто не
знали и иногда предостерегали своих родителей, чтобы те не написали в
письмах из дома чего-нибудь такого, что могло бы подвергнуть их гневу
цензоров. Поэтому в своих письмах солдаты писали лишь о своих непосредственных заботах и о том, о чем было безопасно писать – о холоде
и сырости, о грязи и снеге, о нехватке припасов и плохой еде. Наконец,
они писали родителям о том, в чем, как им казалось, тех можно было уговорить помочь – о своей отчаянной нужде в деньгах, пусть даже небольшом их количестве, чтобы можно было купить еды, выпить с друзьями –
сделать что-нибудь, что отвлечет их от каждодневного ужаса их жизни.
Лишь позже, когда у солдат появилась возможность поразмыслить, найти для своего рассказа тему – и, конечно же, когда война была проиграна,
а общество лучше знало, что произошло, – тогда в их рассказах стало вырисовываться нечто вроде общей картины происходившего. Но и большинство опубликованных воспоминаний тоже подчинены темам смерти и голода, и в них включены длинные описания, описывающие ужас
долгого отступления. Эти мемуары стали основой европейской памяти о
российском походе, в значительной степени подтвердив изложенную Наполеоном версию событий.
Некоторые из них исключительно ярки и рисуют яркие картины страданий и смерти, которые еще долго не давали покоя умам девятнадцатого столетия, напоминая, что в наполеоновских батальонах служили не
только бедные и малообразованные люди. Юному Дюверже было всего
восемнадцать, он незадолго до того окончил лицей Наполеона в Париже
и, движимый, как он нам сообщает, желанием прославиться, попросил о
месте интенданта в армии. Конечно, то, с чем он столкнулся, вступив в
армию Даву в Гамбурге, сильно отличалось от его представлений, но в
его рассказе о походе на Москву почти ничто не предвещает той беды,

Московская кампания 1812 года и создание наполеоновской легенды

239

которой предстояло разразиться. Армия была хорошо снабжена, и еды
было более чем достаточно. А вот на обратном пути, когда выпал снег,
солдаты столкнулись с нуждой, усталостью и голодом. Дюверже рассказывает, что конина быстро стала предметом роскоши, а большинство
мужчин выживало, питаясь жидким супом из снега с жиром. Почти каждый день солдаты видели, как их однополчане падали на землю от усталости, неспособные продолжать борьбу, обреченные на смерть посреди
русской зимы. Смерть была вездесуща, хотя и приходила разными путями. «Смерть, – пишет Дюверже, – проявлялась по-разному, странным
образом. Один подходил к тебе с радостным выражением лица, смеющимися глазами, крепко пожимал руку – и был обречен. Другой смотрел
на тебя мрачно, говорил с гневом и отчаянием. Он тоже был обречен. Но
эгоизм стал во главу угла; друзья и родные были позабыты. Сердца были
разбиты, души мертвы; люди глядели друг на друга с тупым безразличием, пинком ноги отбрасывая труп, занимавший ценное место у костра,
сердито отталкивая умирающего, которому казалось, что он имеет право
занять свободное место» 41.
Самые глубокие размышления часто содержатся в мемуарах, написанных спустя долгие годы, когда у офицера или солдата было время
обдумать свои воспоминания и сформулировать свои впечатления о походе. Но повседневность была столь ужасной, что даже письма, которые они писали своим семьям, часто не отходя далеко от поля боя и в
очень неудобном положении, изобилуют такими описаниями смерти и
увечий, что они вряд ли могли вдохновить родственников. Удивительное множество этих посланий дошло до нас, в том числе целые кипы
писем, которые в хаосе отступления были перехвачены русскими на
пути к польской границе42. Несколько примеров могут дать некоторое
понятие об этой корреспонденции. Когда в 1812 г. Луи-Франсуа Куантрен писал своей матери из Москвы, он был лейтенантом. Он описывает поле боя, устланное трупами, и сообщает ей, что он сам чуть не
потерял обе ноги от вражеского огня. Он сообщает, что его полк понес
тяжелые потери, хотя и добавляет обнадеживающим тоном, что среди
мертвецов «на каждого француза приходилось, по меньшей мере, восемь русских»43. К этому сообщению стоит относиться весьма осторожно, потому что Куантрен, как и большинство французов, в основном узнавал об исходах сражений из самого предвзятого из источни41

Chuquet A. Human Voices from the Russian Campaign of 1812. Cambridge, 1994. P. 52.
Hennet L., Martin E. Lettres interceptées par les Russes durant la campagne de 1812.
P., 1913.
43
Ibid. P. 18.
42

240

А. Форрест

ков – наполеоновского бюллетеня. Некоторые прятались за дымовой
завесой бравады. Франсуа Бондю в своем письме матери, оставшейся
в Морване, рассказал, как за ним погнались пятеро казаков, которые
стреляли в него и кололи пиками, и трижды его ранили, хотя ни одно
ранение не было особо серьезным, несмотря на сильное кровотечение;
Бондю с гордостью добавляет, что «отвага такого солдата, как я, ободряет каждого истинного француза»44. Но бравады надолго не хватает
ни автору послания, ни адресату. Более типичное настроение передает
письмо, написанное в ноябре 1812 г. Франсуа-Луи Рео, ответственным
за поставку мяса в армию, в котором он прощается с женой словами:
«Отдыхай в своем чистилище, которое не сравнится с нашим адом»45.
Он не приложил никаких усилий, чтобы скрыть свое отвращение ко
всему, связанному с «русской кампанией». Другой офицер, адъютант
военного комиссара Лами, высказался еще резче, сообщив своему шурину, что его войска никогда не сталкивались с такими ужасными условиями, как в России, и все те, кто сражался на Пиренейском полуострове, сравнивая ту войну с нынешней, вспоминают Испанию с любовью46.
Если учесть, какой тяжелой для французов была война в Испании, это
сравнение впечатляет.

Франция, Россия и Запад
В представлении Наполеона об империи всегда было нечто эпическое. Эта империя должна была простираться через весь европейский
континент и обеспечивать своим гражданам справедливость и хорошее
управление. Подобно всем образованным людям того времени, он читал античных классиков и имел достаточное представление о средневековой истории, чтобы вдохновляться Римской и средневековой христианской империями; он говорил о себе как о наследнике Карла Великого,
а свою империю, охватившую всю Европу, считал новейшим аналогом
Священной Римской империи, которую он символично приказал уничтожить в 1806 г. И хотя в его взглядах сложно усмотреть какую-либо
духовную глубину, он был готов, вслед за императорами прежних лет,
видеть в Европе единую культуру, единую цивилизацию, рамки которой задало христианство47. В этом свете российская кампания приобретала новый смысл и могла претендовать на особое место в наполеонов44

Ibid. P. 53.
Ibid. P. 254.
46
Ibid. P. 171.
47
Broers M. Napoleon, Charlemagne and Lotharingia: Acculturation and the Borders of Napoleonic Europe // Historical Journal. 2001. № 44. P. 135–154.
45

Московская кампания 1812 года и создание наполеоновской легенды

241

ской легенде. Это был не просто неслыханно отважный поход с целью
наказать царя за его неверность и укрепить шатающуюся Континентальную блокаду, направленную против Англии, хотя и эти цели в глазах сторонников императора были достаточно благородными (вместе
с тем будучи неприемлемыми для России, отправлявшей более половины своих экспортных товаров на английских кораблях)48. Наполеон
смотрел на это куда более широко. Победа в России позволила бы ему
покончить с давним разделением на Восток и Запад, на православие и
католицизм, объединив всю Европу в цельном и гармоничном государственном образовании, а после успешного вторжения в Россию у него
на европейском континенте не осталось бы никаких соперников. Этот
поход мог стать его решающей победой, а неудача запятнала его репутацию и способствовала упадку духа и депрессиям, от которых он страдал в последние годы жизни. Дневниковая запись Лас Каза от 4 ноября
1816 г. наглядно передает настроение Наполеона в этот день: «Говоря о
чудесах своей жизни и превратностях своей судьбы, император сказал,
что он должен был умереть в Москве; что его военная слава была бы
незапятнанной, а его политическая карьера не имела бы себе равных в
мировой истории»49.
Но ограничивались ли мечты Наполеона военными завоеваниями?
Даже у него не было иллюзий о возможности контролировать огромные
территориальные массивы России. Непосредственными целями похода
было наказать царя и укрепить Континентальную блокаду, а не присоединить Россию к Франции. Но кроме того, образ России, господствовавший в то время во Франции и в большей части Западной Европы,
неизбежно наводил на мысль, что речь идет еще и о культурной миссии,
о необходимости навязать ценности более цивилизованного Запада жестокому и порой варварскому Востоку. Конечно, Россия не была неизвестной западноевропейцам, особенно с того момента, когда при Петре
Великом она открылась Западу, а среди российских элит распространилось французское Просвещение. Все большее количество западных путешественников отправлялись в рискованный путь в Восточную и Центральную Европу, а их заметки оставляли незабываемое впечатление о
городах и деревнях, которые они посещали50. Для других Россия ограничивалась придворным обществом. Художники и философы легко перемещались между Парижем и Санкт-Петербургом, часто впечатляясь до48

Rey M.-P. Op. cit. P. 32.
Las Cases E. Op. cit. Vol. 2. P. 509.
50
Мысли и воспоминания французских путешественников см.: Grève Cl. de. Le voyage en
Russie. Anthologie des voyageurs français au 18e et 19e siècles. P., 1990.
49

242

А. Форрест

стоинством, пышностью и высоким искусством русской столицы51. Писатели нередко позволяли себе очаровываться культурными соблазнами
двора Екатерины II и рассказывали о России, которая все больше проникается западным духом и становится частью мира Просвещения. Но
рассказы тех, кто отправлялся дальше, кто посещал маленькие города,
получал представление о русской деревне и видел что-то, кроме золоченых салонов имперского Петербурга, сильно отличались52. Они часто
подчеркивали азиатский облик городской архитектуры, нищету жизни
обычных русских, неизбежную суровость стихий, жестокость телесных
наказаний, «рабство» и «варварство» крепостного права. В их описаниях
Россия отнюдь не была просвещенной или цивилизованной – она представала жестоким, диким обществом, отрицавшем те самые ценности,
на которых строилась «цивилизация» в понимании Запада. Российское
общество было диким и неконтролируемым, как и его солдаты, в особенности экзотичные казаки или татары. «Энциклопедия» и другие тексты
XVIII в. описывали их дикость и воинственность, склонность к масштабному насилию и грабежу, чем, с точки зрения авторов, они отличались от
западноевропейцев53.
Одним словом, в литературе конца XVIII в. Россия изображалась двумя очень разными способами: просвещенная Россия, городская, культурная и говорящая на французском языке; и Россия за пределами узкого
круга петербургской элиты, жестокая, живущая едва ли не при племенном строе, и азиатская, далеко отстоящая от ценностей европейской цивилизации. Именно с этой Россией встретилась Великая армия, переправившись через Неман, с Россией, которая, с точки зрения Руссо, плохо
подходила для реформ Петра. В своем «Общественном договоре» он заявил, что Петр попытался достичь невозможного. «Он понимал, что его
народ – варварский, но совершенно не понял, что он еще не созрел для
уставов гражданского общества; он хотел сразу просветить свой народ,
тогда как надо было его готовить к войне»54. Руссо говорит о варварстве
сдержанно, но другие заходили гораздо дальше. Как продемонстрировал
Марк Белисса, образ России во французской прессе последних десятилетий перед революцией сводился к набору грубых стереотипов. К приме51

О поступательном развитии культурных связей Франции и России во второй половине
XVIII в. см.: L’influence française en Russie au 18e siècle / Éd. par J.-P. Poussou, A. Mézin,
Y. Perret-Gentil. P., 2004.
52
Pinault-Sørensen M. Impressions d’artistes français en Russie au 18e siècle // L’influence
française en Russie au 18e siècle. P. 393–407.
53
Belissa M. La Russie mise en Lumières: Représentations et débats autour de la Russie dans la
France du 18e siècle. P., 2010. P. 68–70.
54
Brégeon J.-J. 1812. La paix et la guerre. P., 2012. P. 135.

Московская кампания 1812 года и создание наполеоновской легенды

243

ру, во «Всеобщем словаре» Жан-Батист Робине высказывает множество
стандартных клише о русском национальном характере. По природе своей русские подозрительны и кровожадны; они «невежественны», «варвары», получающие удовольствие лишь от пьяного буйства55. А Петербург,
как бы ни пытался, не может уйти от своих азиатских корней и достичь
того уровня культуры, к которому стремился. Он находится в неудобном
положении, на полпути между цивилизацией и варварством. Граф ЛуиФилипп де Сегюр, приехав в Петербург в 1784 г., сказал, что речь идет о
запутанном сочетании десятого века с восемнадцатым, азиатских манер
с западноевропейскими56. Восприятие русских французами в большой
степени отличалось той же амбивалентностью. Наполеон никогда не относился к ним с тем же презрением, что к испанцам, по поводу которых
он заявлял, что они «ленивые», «полудикие», «суеверные», добавляя к
тому же, что испанский крестьянин «ненавидит все, что могло бы вывести его из варварского состояния»57. Русских он так не оскорблял. Он
подчеркивал, что его война была политическим конфликтом с руководством страны, но не с русским народом.
Конечно, подобным образом русских характеризовали не только
французы. Пруссаки и австрийцы, к примеру, видели Европу немецкими
глазами, считая своих восточных соседей – поляков, русских и различные балканские народы – отсталыми и менее культурными, чем они сами. В рядах наполеоновской армии были солдаты из большинства частей
европейского континента, в том числе и многочисленные немцы. В своем восприятии страны и народов они немало позаимствовали из привычных предрассудков и много чем их пополнили. Они сыграли свою роль
в том, что Ларри Вульф назвал ключевым «культурным конструктом»
Просвещения и второй половины XVIII в., «набором общих и ассоциативных наблюдений о различных странах и народах», которое он называет «изобретением Восточной Европы»58.

Российская кампания в коллективной памяти
На острове Святой Елены Наполеон беспокоился не столько о войне, которая осталась в прошлом, сколько о том, как ее будут вспоминать
поколения потомков, в каком виде его подвиги останутся в коллективной памяти народа. Ход большинства войн забыт, а вот их последствия
55

Belissa M. Op. cit. P. 7.
Wolff L. Inventing Eastern Europe: The Map of Civilization on the Mind of the Enlightenment.
Stanford, CA, 1994. P. 13.
57
Roberts A. Napoleon and Wellington. L., 2001. P. 21–22.
58
Wolff L. Op. cit. P. 356.
56

244

А. Форрест

– как положительные, так и отрицательные – часто преувеличиваются
народной памятью. Например, Тридцатилетняя война в немецкой культурной памяти стала одним из величайших бедствий всех времен, «беспрецедентной катастрофой», с точки зрения одного историка, «травмой
немецкой нации» с точки зрения другого. Во второй половине XX в. этот
взгляд на войну по-прежнему господствовал в Германии. Как напоминает нам Джеффри Мортимер, опрос, проведенный в 1962 г. в Гессене,
указал, что респонденты по-прежнему считали Тридцатилетнюю войну
и сопутствовавшую ей чуму «величайшим бедствием в истории Германии» в большей степени, чем две мировые войны, Третий рейх, Черную
смерть, Наполеоновские войны и Семилетнюю войну. Тридцатилетняя
война заняла свое место в народной памяти, и ее оттуда ничем не вытеснить59.
Наполеон не желал, чтобы будущие поколения французов вспоминали поход в Россию в таком же ключе. Он осознавал важность свидетельств очевидцев, тех, кто пережил тяготы и волнения «русской
кампании» – того, что теоретики называют «живой» или «коммуникативной» памятью, и что современники письменно или устно передают
друг другу. Заметки очевидцев имели особое значение – не только для
тех, кому они были предназначены, но и для последующих поколений.
Их воспоминания являются «живыми» по целому ряду независимых
друг от друга причин, о чем идет речь в недавнем исследовании военных мемуаров. «Они связаны с нашим жизненным опытом, то есть
ограничены сравнительно коротким временным промежутком, максимум двумя-тремя поколениями; в них содержится сильный эмоциональный заряд, вызванный их непосредственностью, и они ни в коей
мере не являются недвусмысленными, они часто бывают спорными и
дискуссионными»60. В первые десятилетия XIX в. воздействие мемуаров на умы было еще сильнее – сказывался глубоко романтический настрой эпохи.
Воспоминания солдат, сражавшихся в Наполеоновских войнах, воплотились в самых разных формах, от пьес и романов до песен и картин. А поход в Россию, запомнившийся огромными людскими потерями
и душераздирающими сценами из рассказов тех, кто спасся, для многих
стал олицетворением ужаса войны как такового: люди, замерзающие на59
Mortimer G. Individual Experience and Perception of the Thirty Years War in Eyewitness
Personal Accounts // German History. 2002. № 20. P. 141.
60
Assmann J., Czaplicka J. Collective Memory and Cultural Identity // New German Critique.
1995. № 65: 125–133; Forrest A., François E., Hagemann K. Introduction // War Memories: The
Revolutionary and Napoleonic Wars in Modern European Culture. Basingstoke, 2012. P. 14.

Московская кампания 1812 года и создание наполеоновской легенды

245

смерть во сне; обессиленные настолько, что уже не пытались спастись,
хотя спасение и было возможно; вынужденные ради выживания есть мясо собственных лошадей. Эта война олицетворяла как величие наполеоновской мечты, так и ее тщетность; она свидетельствовала о том, какие страдания люди готовы перенести во имя блистательной цели. Из
всех литературных форм лучше всего глубину этих чувств передавали
романы, доступные, к тому же, самому широкому кругу читателей как
во Франции, так, конечно же, и в России, и неудивительно, что «русская
кампания» и пылающая Москва оставили такой след в европейском воображении. Вне всякого сомнения, самое запоминающееся повествование о 1812 годе принадлежит перу Толстого, который описал в романе
«Война и мир» момент, с точки зрения многих ставший решающим в
борьбе за независимость России. Описанные им персонажи отличаются храбростью и часто идеализированы: ученик Руссо, он верил в природную добродетель, и осуждая расточительство войны, он вместе с тем
старался представить военное дело благородной профессией61. Конечно,
его роман отражает русский взгляд на 1812 год, хотя и не сводится к нему. Но и во французской литературе XIX в. постоянно упоминался поход
на Москву и люди, пережившие его, – они вызывали восхищение своей
смелостью, своим упорством и прежде всего, своей непоколебимой верностью личности императора. В глазах французов потерпевший поражение Наполеон стал трагической фигурой, люди которого доходили в
своей любви и верности до героизма.
Пьер-Жозеф Женеста, герой романа Бальзака «Сельский врач» – хороший пример наполеоновского ветерана, который, описывая свой российский опыт, много черпает из мнений и чувств настоящих ветеранов, вернувшихся в 1815 г. к мирной жизни и сделавших столь много для того,
чтобы сохранить наполеоновскую легенду живой во всех городах и весях
провинциальной Франции. И хотя в период Реставрации государственная власть относилась враждебно ко всем, кто служил императору, Женеста, чувствуя себя в безопасности в гостях у Бенаси, деревенского врача, в
честь которого названа книга, демонстрирует, до какой степени он верен
императору. «Если б вам довелось наблюдать военную тактику императора во время французской кампании, – мурлычет он, – вы бы просто сочли его богом»62. Даже посреди бедствий российского похода, когда звезда
Наполеона покинула его, Женеста продолжает видеть в императоре нечто
61

См.: Orwin D.T. Leo Tolstoy: pacifist, patriot, and molodets’ // Anniversary Essays on Tolstoy.
Cambridge, 2012. P. 79.
62
Balzac H. de. Le médecin de campagne. P., 1833; re-éd. 1958). P. 78.

246

А. Форрест

сверхчеловеческое и по-прежнему не может винить Наполеона за то, что
тот оказался в этой беде. Подобно солдатам, подобно самому Наполеону,
Женеста обвиняет во всем русскую погоду и тех людей, которые не смогли ее предсказать, «ученых», которые оказались «болванами». Наполеон
остался тем же гениальным полководцем, каким он был всегда; просто его
счастье покинуло его. В Москве ничто, казалось, не предвещало беды; у
каждого солдата были трофеи и немного денег, которые могли поддержать
его на обратном пути. Если кого и стоило винить, то не императора; он
лишь разделил несчастье своей армии. Изобразив Женеста, Бальзак выразил мысль, которую разделяли многие в его поколении. Иностранная армия не могла победить Наполеона, а погода смогла; она покончила с той
удачей, которая должна сопутствовать каждому полководцу, желающему
выигрывать битвы. Наполеону на войне всегда везло; это было одной из
причин его огромной власти над теми, кто ему служил. Но когда он возвращался из Москвы, то, по словам Женеста, лишился своего везения. Вмешалась судьба. «Погода стояла прескверная, – говорит он, – императору не
видать было своей счастливой звезды»63.

63

Ibid. P. 202.

П.А. Даценко*
ОБРАЗ РОССИИ И РУССКИХ В МЕМУАРАХ
НЕМЕЦКИХ ВОЕННОСЛУЖАЩИХ
ВЕЛИКОЙ АРМИИ 1812 ГОДА

1

История вторжения Наполеона в Россию является неиссякаемым
источником сюжетов для исследований. Многие поколения ученых
вновь и вновь обращаются к этой теме, задаваясь всё новыми вопросами, рассматривая ее в разных аспектах и исследуя ее различные стороны. От изучения войны 1812 года как события глобального масштаба и рассмотрения хода собственно военных действий современная историография постепенно переходит к изучению более
узких вопросов, одним из которых является образ врага и вражеского государства в умах рядовых участников войны – простых солдат
и младших офицеров.
За последние два десятилетия число работ по данному сюжету заметно
выросло2. Однако в основном он исследовался применительно к французским военнослужащим наполеоновской армии. А ведь не стоит забывать,
что Великая армия Наполеона, вторгшаяся в Россию, была «двунадесяти
языков»: в ее состав входили и немцы, и голландцы, и итальянцы, и поляки и представители других народов3. У них тоже сформировался определенный образ России и русских, который также заслуживает изучения.
В данной работе и будет предпринята попытка реконструировать образ
России и русских на основе воспоминаний ряда немецких военнослужащих, принимавших участие в «русской кампании» 1812 г.
* Павел Александрович Даценко, студент исторического факультета Государственного
академического университета гуманитарных наук.
1
Исследование выполнено при поддержке Министерства образования и науки Российской
Федерации, соглашение № 8546.
2
См., например: Земцов В.Н. Россия и русские глазами французов в 1812 году // Отечественная война 1812 года. Источники. Памятники. Проблемы. Материалы X Всероссийской научной конференции, Бородино, 3–5 сентября 2001 г. М., 2002; Рей М.-П. Россия и
русские глазами пленных французов в 1812г.: компаративное исследование // ФЕ 2012. М.,
2012; Промыслов В.Н. Россия глазами французов в 1812 г. (по письмам солдат Великой
армии) // 1812 год. Люди и события великой эпохи: Материалы Международной научной
конференции. Москва, 21-22 апреля 2011 года. М., 2011.
3
О составе Великой армии в 1812 году см., например: Турусов В. П. Великая армия в 1812 г.:
организация и управление // Эпоха 1812 года. Исследования. Источники. Историография: Сб.
материалов. Т. 2. М., 2003.

248

П.А. Даценко

Немцы составляли в Великой армии второй по численности контингент после французского4. Они служили в подразделениях многочисленных немецких государств Рейнского союза, в саксонском корпусе, во вспомогательных австрийском и немецком корпусах, да и в
собственно французских частях. Однако наиболее глубокие и эмоционально окрашенные представления о России и русских могли, по нашему мнению, возникнуть прежде всего у тех немецких военнослужащих,
которые достаточно далеко углубились со своими частями в русскую
территорию, и тем более у тех, кто оказался в плену. В силу данного обстоятельства из поля нашего зрения выпадают военнослужащие прусских войск, стоявших под Ригой, и австрийских войск, не отходивших
далеко от границы.
Основным источником по реконструкции образа другой страны,
существовавшего у иноземцев, чаще всего являются тексты личного
происхождения – мемуары, дневники, письма. Отбор источников для
настоящего исследования производился по нескольким параметрам.
Во-первых, по длительности пребывания их авторов в России: предпочтение отдавалось тем, кто пробыл в России весь 1812 г. и даже больше,
если попал в плен5. Во-вторых – по тому, насколько далеко в Россию зашел автор того или иного источника, поскольку военнослужащие, не
продвинувшиеся дальше прибалтийских или западно-белорусских губерний Российской империи, вряд ли могли составить впечатление о
России в целом и тем более о русских – им просто не хватало для этого наблюдений. И наконец, в-третьих, мы старались подобрать тексты,
созданные выходцами из разных немецких государств, причем теми,
кто не принадлежал к высшему командному составу: солдаты и младшие офицеры в плену содержались иначе, нежели генералитет, а потому их впечатления основывались на более тесном контакте с повседневной жизнью русских людей.
По этим параметрам нами были выбраны четыре источника: «походный дневник» врача Г. фон Рооса (этот текст составлялся уже после окончания кампании и по жанру является скорее мемуарами, чем дневником),
4

Численность войск только контингентов Рейнского союза в составе Великой армии примерно определена П. Хольцхаузеном в 115 000 человек (без учета австрийского и прусского
корпусов, отдельных немецких подразделений – полков, батарей и т. п. – в составе других
частей Великой армии, а также этнических немцев, служивших во французских частях), то
есть около 1/5 всей численности Великой Армии. Holzhausen P. Die Deutschen in Russland
1812. B., 1912. S. XXIV–XXXI.
5
О жизни и быте немецких военнослужащих в плену см. например: Шмидт В. Судьба
баварских военнопленных в России в 1812–1814 гг. //185 лет Отечественной войне 1812 года.
Самара, 1997.

Образ России и русских в мемуарах немецких военнослужащих...

249

воспоминания трубача 2-го карабинерского полка К. Шееля, мемуары саксонского офицера капитана фон Линдемана и брауншвейгского пастора
Иоганна Готтлиба (по другой версии Генриха Готтлиба6) Хаарса.
Сразу отметим, что опыт непосредственного общения с русскими,
нашедший отражение в указанных текстах, с большой долей вероятности стал для указанных авторов именно результатом их участия в войне
1812 г. Немцы – жители государств Рейнского союза – в большинстве
своем никогда не бывали непосредственно в России и не имели личного опыта знакомства с ней. Их основной источник информации об этой
стране – либо официальная пресса, либо рассказы отдельных людей,
посетивших Россию, либо встречи с русскими путешественниками.
В нашем случае авторы мемуаров о подобных встречах не упоминают.
Шеель до войны жил в своем городе Крефельде и, судя по его воспоминаниям, не сталкивался ни с русскими путешественниками, ни с немцами, посетившими Россию, а в 1812 г. добровольно поступил на французскую службу в качестве второго трубача 7-й роты 2-го полка карабинеров. Хаарс проживал в Брауншвейге, работал продавцом в винной
лавке и в 1812 г. был зачислен фурьером (унтер-офицерская должность)
в 4-й вестфальский линейный полк. Генрих фон Роос находился на военной службе с 1805 г., участвовал в кампаниях 1805–1809 гг., из чего
можно предположить, что он уже мог сталкиваться с русскими, но в его
мемуарах об этом нет ни слова. Биографию капитана фон Линдемана
до участия в походе 1812 г. нам найти пока не удалось, а в его мемуарах также нет ни слова о каких-либо контактах с русскими в предшествующий период – текст их начинается сразу с описания сражения при
Гродечно.
Впечатления наших героев от России можно условно разделить по
трем аспектам: природа, люди и повседневная жизнь. В таком порядке
мы их и рассмотрим.

6

Согласно комментарию к тексту мемуаров, автор родился в 1790 г. в семье пастора, умер
в 1841 г. и у него была сестра. Однако согласно информационной базе genealogy.net Иоганн
Готтлиб Хаарс жил существенно раньше, в 1753–1816 гг. Автором же мемуаров, по всей
видимости, является его сын Генрих Готтлиб Хаарс (Heinrich Ernst Gottlieb Christian Haars).
Он подходит по датам жизни, он, как и Иоганн Готлиб, пастор, и у него была сестра Иоганна Доротея Хаарс (http://www.online-ofb.de/famreport.php?ofb=schoeppenstedt&ID=I17395).
В этой базе данных имеется также вторая карточка на этого же человека под именем Кристиан Готтлиб Хаарс, где содержится дополнительная информация, которая еще больше
убеждает, что именно он – автор этих воспоминаний (http://www.online-ofb.de/famreport.
php?ofb=mascherode&ID=I4769).

250

П.А. Даценко

Война с природой
Летний период похода Великой армии описан в мемуарах Г. Рооса и
К. Шееля. Они служили в соседних дивизиях7, шедших рядом, и должны
были видеть в целом одну и ту же картину.
Среди многих солдат Великой армии был распространено стереотипное представление, что Россия – это северный край, где господствуют два
русских генерала: Голод и Мороз. Хаарс упоминает в своих мемуарах, что
Россия ассоциировалась у его однополчан с холодным севером. Описывая настроения в своем полку во время марша к границам России, он отмечает, что мало кому хотелось идти в эту страну, и сравнивает «ледяной
север» с «приветливыми и кровавыми равнинами Испании» (Spaniens freundliche und blutige Gefilde)8, из которой полк вернулся перед отправкой на
Восток. К тому же еще и баварские солдаты, проходившие мимо их лагеря
в Тильзите, распевали «веселые» песни о генералах Голоде и Морозе, которые погубят армию и весь ее состав9. О том же немецких солдат предупреждали и жители Польши. Роос упоминает о разговорах вначале со старым пастором близ Кунерсдорфа, а затем со старым настоятелем монастыря у Вроцлавека. Оба старика предсказывали Роосу, что русские заманят
наполеоновскую армию в свои холодные земли и затем, когда та ослабнет
в борьбе с холодом и голодом, начнут настоящую войну10.
Шеель имел схожую беседу с профессором в Веймаре, который удивлялся готовности немецкого юноши идти «в пустынные негостеприимные степи огромной Российской империи, пугающую картину климата,
населения, обычаев и особенного религиозного фанатизма которой он
мне нарисовал»11. Тем не менее Шеель вспоминает, что и сам он, и весь
его полк испытывали воодушевление и выражали уверенность в скорой
победе. Вообще Шеель достаточно смутно представлял себе цели похо7

Полк Шееля входил в состав 2-й тяжелой кавалерийской дивизии, полк Рооса – 4-й легкой кавалерийской дивизии.
8
Haars. J.G. Ein Braunschweiger in Russischen Feldzuge von 1812. Braunschweig, 1897. S. 2.
Возможно, столь странное сочетание эпитетов при характеристике равнин Испании – результат опечатки, так как в немецком языке написание слова freundlich (приветливый, дружественный) схоже с написанием гораздо более подходящего в данном случае прилагательного feindlich (враждебный).
9
Ibid. S. 9.
10
Roos H.U.L. Ein Jahr aus meinem Leben, oder Reise von den westlichen Ufern der Donau an
die Nara, südlich von Moskwa, und zurück an die Beresina mit der großen Armee Napoleons, im
Jahre 1812. St. Petersburg, 1832. S. 12–13. См. также: Роос Г. С Наполеоном в Россию. М.,
2003. С.13–14. Далее ссылки на страницы русского перевода даются в скобках. Если в сноске будет указана страница только немецкого издания, значит, фрагмент в указанном переводе отсутствует.
11
Schehl K. Mit der großen Armee 1812 von Krefeld nach Moskau. Düsseldorf, 1912. S. 34.

Образ России и русских в мемуарах немецких военнослужащих...

251

да, всецело полагаясь в этих вопросах на мудрость и гений генералов и
лично Наполеона. Он видел в предстоявшем походе прелюдию к очередному триумфу императора, в симпатии которому не раз признается12. И в
дальнейшем он ни разу не обвинит лично Наполеона в том ужасном положении, в каком оказалась Великая армия осенью 1812 г.
Полк, в котором служил Хаарс, выступил на восток в конце марта, к
8 апреля прибыл в Брауншвейг, но 20 июня был отделен от основных сил
8-го, вестфальского, корпуса Великой армии и оставлен в Штральзунде.
Он получил приказ двинуться в Россию лишь в октябре 1812 г., когда Наполеон уже отступал на запад, а потому полк подходил к границе с нараставшим чувством тревоги. Судя по всему, о положении наполеоновских
войск в России Хаарс знал мало и считал, что их полк направлен туда,
чтобы усилить для нового наступления армию, «стоящую на азиатских
границах»13. В Кенигсберге они встретились с маркитантами, вернувшимися из России, и расспросили их о русских. Не написав, что же конкретно он услышал от маркитантов (подчеркивалось лишь, что их сведения
в корне и не в лучшую сторону отличались от его прежних представлений), Хаарс тем не менее не был склонен им верить, сочтя маркитантов
«трусами и неженками, которые очень легко впадают в уныние, если испытывают малейший недостаток и нагрузку»14.
*

*

*

Полк Шееля, по его словам, почувствовал неудобства почти сразу после перехода Немана. В первую же ночь они попали под сильный дождь.
Шеель вспоминает, что услышанный им тогда гром был «самым мощным, который я когда-либо только слышал в своей жизни»15. Ночь выдалась жутко холодной, отчего на следующий день умерло много лошадей. Из-за этого пришлось бросить обоз. Это был первый, но далеко не
последний из ударов природы, который немецким солдатам предстояло
испытать в России.
У Рооса начало похода вызвало другие эмоции. Он отмечает, что перейдя Неман, они оказались в куда лучших условиях, чем во время марша
12

Например, став свидетелем гибели эскадрона польских улан, пытавшихся по приказу
Наполеона перейти вброд бурную реку, Шеель восхищается их преданностью и пишет, что
и сам был готов смертью доказать свое уважение императору. – Ibid. S. 40–41.
13
Это выражение Хаарс употребит, описывая недовольство, которое выказали его сослуживцы, получив после уже почти месячного пребывания в России приказ о прорыве 6-го баварского корпуса, к которому тогда был прикомандирован их полк, на соединение с Великой армией.
Они сочли, что им предстоит продвижение вглубь России. – Haars J.G. Op. cit. S. 19.
14
Ibid. S. 6.
15
Schehl K. Op. cit. S. 39.

252

П.А. Даценко

через Польшу: «Мы сразу попали на хорошую военную дорогу, и первые
встретившиеся нам дома имели очень милый вид. Мы увидели больше
порядка в расстановке верстовых столбов и шлагбаумов и показателей
пути, чем это было в Польше […] словом, первые впечатления заставили
нас изменить к лучшему наше предварительное мнение»16.
Однако первые, в целом приятные, впечатления довольно скоро сменились растущими тяготами. Из-за огромной массы войск и плохой пропускной способности дорог транспорты с продовольствием и медикаментами стали отставать от авангарда армии, солдаты которого вскоре
стали испытывать голод и ухудшение самочувствия.
Очень быстро войскам пришлось столкнуться с трудностями долгого
похода: усталость, накапливавшаяся день ото дня; жажда, которую утоляли из озер, ручьев и прудов сырой водой, вызывавшей у солдат и офицеров диарею и колики; голод, от которого особенно страдали и умирали
лошади; частые проливные дожди. Днем солдат мучила жара, ночью они
мерзли, из-за чего многие простужались. Вскоре болота и леса Западной Белоруссии, в которых также было потеряно немало лошадей и повозок, сменились просторами и полями. Расстояния, преодолевавшиеся
войсками, казались просто огромными. Одной из причин этого было отсутствие с определенного момента верстовых столбов: по словам Шееля,
русские срубали их, чтобы помешать врагу ориентироваться17.
При сравнении впечатлений от дороги на Москву можно заметить,
что Роос и Шеель описывают ее по-разному: первый пишет о хорошем
состоянии дорог, о богатых и плодородных местностях, второй же рисует картину опустошенной и вымершей земли. Чтобы объяснить эту разницу, следует учитывать то обстоятельство, что полк Рооса шел в авангарде, а полк Шееля отставал от него на один-два дневных перехода18.
Если Роос видел еще нетронутые деревни, плодородные поля, то глазам
Шееля представала уже иная картина – опустошенные и сожженные селения, через которые ранее прошел авангард Великой армии. О пожарах
в деревнях Роос пишет, что они происходили из-за спешки французских
солдат19. Видя столь ужасную картину, Шеель был склонен винить во
всех этих разрушениях не авангард Великой армии, а отступавшие рус16

Roos H.U.L. Op. cit. S. 20 (С. 24).
Schehl K. Op. cit. S. 49.
18
Ibid. S. 47.
19
Вокруг домов вдоль дороги было разбросано много соломы; став лагерем у очередной
деревни, солдаты разжигали костры, а затем, резко снимаясь с места, не успевали их потушить, отчего деревня быстро загоралась. Этим Роос пытается снять с наполеоновских
солдат обвинение в умышленных поджогах. – Roos H.U.L. Op. cit. S. 83 (C. 44).
17

Образ России и русских в мемуарах немецких военнослужащих...

253

ские войска. Разница в положении авангарда и тылов Великой армии не
раз подчеркивалась Роосом, и чем дольше продолжался марш, тем больше она ощущалась.
Стоит также оговорить, что ни Шеель, ни Роос не отождествляют
переход Немана со вступлением собственно в Россию. Шеель называет территорию почти до Смоленска «бывшей Польшей», Роос не считает встречавшихся на пути гражданских лиц русскими, а своей первой
встречей с русскими называет стычку с казаками. В разведку посылались преимущественно люди, знавшие польский язык. Сама Россия началась для авторов мемуаров лишь где-то под Смоленском20. Шеель пишет,
что, пройдя Смоленск, «мы оказались уже непосредственно в России»21.
И если раньше деревни стояли разоренными либо просто брошенными,
то с этого момента им на пути стали попадаться лишь выжженные села –
иной картины до самого своего пленения он уже не увидит.
Под Полоцком унтер-офицер, посланный командиром полка Рооса
на поиски еды, по возвращении доложил, что здесь «…приходит конец
таким местам, где население за нас; дальше люди становятся другими.
Все против нас; все готовы либо защищаться, либо бежать; везде меня
встречали неприязненно, упреками и бранью. Никто ничего не хотел
давать; мне приходилось брать самому, насильно и с риском, меня отпускали с угрозами и проклятиями. Мужики были вооружены пиками,
многие на конях; бабы были готовы к бегству и ругали нас так же, как и
мужики. Верховые разъезжают от места до места, сообщают о том, что
делается; есть у них доски для подачи сигнала, а распоряжаются ими
помещики»22.
Марш по русским просторам сопровождался подчас ужасными картинами, которые представали взору солдат. В первую очередь это была
угнетающая картина брошенных и опустошенных сел и маленьких городков, жители которых либо уходили вместе с отступавшими русскими
войсками, либо запирались у себя. Причем опять же, поскольку Роос шел
в авангарде, ему еще встречались какие-то жители, но к подходу полка
Шееля они уже успевали убежать или спрятаться. Все съестное они либо
забирали, либо уничтожали, поэтому наполеоновские солдаты испытывали постоянную нехватку в провизии и фураже, и эта нехватка вынуждала их порой идти на различного рода ухищрения. Шеель вспоминал,
что ему удавалось раздобыть в некоторых домах остатки муки из дере20

Что вполне справедливо, поскольку граница России отодвинулась от Смоленска на запад лишь в 1772 г.
21
Schehl K. Op. cit. S. 46.
22
Roos H.U.L. Op. cit. S. 61–62 (C. 35–36).

254

П.А. Даценко

вянных емкостей; он ее буквально соскребал со стенок и варил из нее напополам с опилками нечто вроде жидкого мучного супа, и это считалось
большой удачей – в других частях, по его словам, дела с провизией обстояли еще хуже и солдаты других полков даже, случалось, одалживали
у него немного такой похлебки23.
Мрачную картину пустых земель дополняли и попадавшиеся им по
пути следы деятельности уже ранее прошедших здесь войск. Шеель
вспоминает об увиденных им на пути трупах французских и итальянских солдат, расстрелянных за грабежи и мародерство. Сперва это ужасало его, но вскоре он, привыкнув к виду мертвых тел, перестал уделять
им внимания больше, чем другим насущным проблемам – жаре, нехватке
продовольствия и т. п.
Роос стал свидетелем того, как приговоренные к смерти за мародерство солдаты копали себе могилы. Он также отмечал, что немецкие войска на его памяти не предавались грабежу и что в основном этим занимались итальянские солдаты и по некоторым слухам французские.
Солдатам не удавалось задержаться ни в одном городе надолго –
стремление нагнать постоянно отступающую русскую армию заставляло полки совершать один марш за другим. Это ухудшало и без того плачевную ситуацию со снабжением, а солдаты и лошади не успевали отдохнуть.
В начале августа, когда установилась жара, наполеоновские войска
подходили к Смоленску. Тогда же Роос узнал о том, в каком состоянии
находятся тылы: они в куда большей степени страдали от тех проблем,
которые испытывал авангард. Им не хватало продовольствия, поскольку
все сметали передовые части. Высокая смертность, нарушение дисциплины, разрушения, пожары – вот далеко не полный перечень бедствий,
захвативших тылы Великой армии.
Если Роос часто пишет о стычках, а впоследствии уже и о сражениях с русскими (преимущественно с казаками, например, в деле при
Инкове), то первым сражением, свидетелем которого стал Шеель, было
Смоленское. Оно произвело на него сильное впечатление, особенно картина обстрела города. Обстрел Смоленска, не прекращавшийся даже ночью, превратил его в сплошной пожар, который вместе с огнями русских
лагерных костров, заполнивших левый берег Днепра, вызывал у Шееля ощущение пугающего величия происходившего. На следующее утро,
8/20 августа, когда наполеоновские солдаты переправились на левый берег, Шееля ужаснули картины домов, сгоревших дотла вместе с обитав23

Schehl K. Op. cit. S. 43–44.

Образ России и русских в мемуарах немецких военнослужащих...

255

шими в них людьми. Роос же не наблюдал сражения непосредственно,
но лишь видел ночью огни горящего города, а днем – столбы дыма.
После Смоленска враг вновь исчез из поля зрения солдат Великой армии, и пришлось им опять воевать исключительно с природой и расстояниями. Шеель пишет, что в те дни стояла жуткая жара, с дорог поднималась и уже не оседала пыль, из-за которой форма солдат вскоре почти потеряла цвет и разные части перестали отличаться друг от друга. Войска
страдали от жажды, но воды не хватало, и лошади продолжали умирать.
Роос отмечал, что местность между Могилевом и Смоленском чрезвычайно богата и плодородна, много фруктовых садов, прекрасное скотоводство24. После же Смоленска он наблюдал в основном опустошенную
территорию да разрушенные города и села. Хлеб на полях, пишет он, по
мере возможностей сжигался казаками. Даже в местностях, лежавших
далеко от дороги, Роос уже не встречал местных жителей, покинувших
свои дома. Поход стал принимать вид опустошительного нашествия.
Войска, догонявшие основные силы Великой армии, смешались в маленькие группки, двигавшиеся к Москве, которая, по словам Рооса, виделась им спасительной целью их похода, местом, где они получат вдоволь еды, фуража, лекарств и т. д.
Все эти впечатления вкупе с тяжелыми условиями, жарой, непониманием ни целей похода, ни необходимости его продолжения оказывали
деморализующее воздействие на солдат. По свидетельствам Шееля, армия постепенно принимала совершенно неприглядный вид: солдаты переставали мыться и заботиться о чистоте одежды, поскольку это был Сизифов труд. Ко всем мелким бедам добавилась новая – паразиты (weisse
schwarz gesattelte Blutsauger – вероятно, речь идет о вшах или блохах).
Шеель пишет, что солдаты таскали на себе целые «маленькие армии»
кровососов. Причем даже эту беду автор наделяет русским колоритом –
это были не просто паразиты, а очень большие паразиты, крупнее, чем в
Европе, и обитали они в этой стране в огромных количествах. Упоминает он в связи с этим и довольно оригинальный способ борьбы с ними –
скручивать одежду в длинную веревку и, пронося ее над костром, дать ей
раскрутиться, чтобы все кровососы попáдали в огонь25.
Роос, описывая встречу с догоняющими армию солдатами, отмечает
их нелепый вид: кирасиров верхом на крохотных лошадях, а то и просто идущих пешком, солдат, нагруженных совершенно ненужной добычей.
24
25

Roos H.U.L. Op. cit. S. 76–77 (C. 41).
Schehl K. Op. cit. S. 47.

256

П.А. Даценко

Догнав Великую армию накануне Бородинского сражения, Роос с
удивлением узнал, что несмотря на победоносное продвижение Наполеона через Вязьму, многие полки после Смоленского сражения сократились до размеров батальонов26. Таким образом, за два месяца похода Великая армия успела изрядно поредеть, не проведя почти ни одного
крупного сражения.
Бородинское сражение стало для всех солдат Великой армии долгожданным шансом наконец-то принять участие в сражении, которое многие после казавшегося уже бесконечным марша по России восприняли
с радостью, надеясь победоносно им закончить поход. Роос как врач не
участвовал непосредственно в сражении, а наблюдал его из полевого лазарета, куда поступало огромное количество раненых как с французской,
так и с русской сторон.ы Шеель успел принять короткое участие в атаке
карабинеров на батарею Раевского, однако его лошадь была убита почти
в самом начале атаки, что, возможно, сохранило ему жизнь, и в захвате
самой батареи он не участвовал.
После Бородинского сражения противостояние с русскими солдатами опять окончилось. Шеель замечает, что на дорогах не было видно
даже раненных или убитых русских солдат, и предположил, что русские, видимо, унесли их в лес. Отсутствие же брошенных повозок и
орудий он объяснял манией русских уничтожать все при отступлении.
Ожидавшегося всеми нового сражения не произошло, и Великая армия
вступила в Можайск. Шееля, уверовавшего в беспощадное уничтожение русскими своих сел, поразило то, что город оказал цел и невредим,
что он потом объяснил оставшимся в городе большим количеством раненых русских солдат. Но вскоре после вступления наполеоновских войск в город по нему был открыт огонь, который поджег дома, в том числе с тяжелоранеными27. Этот факт, похоже, вовсе не удивил Шееля.
В окрестностях Можайска Роос вновь увидел прекрасные и плодородные поля и отлично сохранившиеся имения. Казаки, по его словам,
пытались сжечь сено и солому, но наступавшие наполеоновские войска
спугивали их, не давая завершить работу. Дорога была в прекрасном состоянии, однако далеко вперед им не давали продвинуться русские пушки, ведшие постоянный огонь. По пути стали попадаться лошадиные головы. Это Роос объяснял тем, что здесь прошли башкиры, «которые едят
только конину»28.
26
27
28

Roos H.U.L. Op. cit. S. 84 (C. 45).
Schehl K. Op. cit. S. 48.
Roos H.U.L. Op. cit. S. 112 (C. 57).

Образ России и русских в мемуарах немецких военнослужащих...

257

К тому времени, когда Великая армия заняла Москву, установилась
прохладная погода, пошли дожди, температура постепенно падала.
Во время московского пожара полк Шееля находился в городе, но по
мере распространения огня переместился оттуда на Калужскую дорогу и
стоял там до 17 октября. Полк Рооса в это время шел по Калужской дороге к Подольску.
Местность восточнее Москвы вновь предстала Роосу богатейшим
и плодороднейшим краем; они почти не встречали местных жителей,
которые также ушли на восток. Погода начала портиться. Ночь с 25 на
26 сентября Роос вспоминает как самую тяжелую с начала войны. В это
же время его полк снова начали почти непрерывно атаковать казачьи части. А 17 октября полк Шееля впервые после Бородина вступил в бой29.
В этом бою Шеель потерял своих, а когда вновь нашел однополчан, был
поражен их малочисленностью.
Полк Рооса вступил в бой уже сильно ослабленным – ухудшившаяся
погода, постоянные нападения партизан и казаков и все более скудная
фуражировка привели к потере половины лошадей. Находясь под впечатлением от боя и того состояния, в котором остатки его полка отходили
к Москве, Роос заключает, что с 18 октября наступлению пришел конец
и дальше будет только отступление30. С этого момента Роос начинает в
полном объеме испытывать все те трудности, которые в мемуарах связываются с главным бедствием Великой армии в 1812 году – отступлением
из России.
И вот примерно в это время в Россию со своим полком вступил Хаарс. Он находил картину опустошенных сел еще более жуткой, чем она
казалась участникам летнего наступления: теперь она внушала солдатам
страх перед внезапным нападением, поскольку они полагали, что крестьяне не ушли далеко, а сидят в соседних лесах. Солдаты не спали по
ночам, боясь, что из лесов вот-вот выскочат крестьяне и перебьют их
всех31. Описывая один из своих первых ночлегов на русской территории
(недалеко от Тильзита), он упоминает случай, когда один сержант, испугавшись брошенной кем-то из солдат бутылки, забил тревогу, из-за чего поднялась страшная суматоха, в которой солдаты чуть не перекололи
друг друга в темноте, приняв за убийц32.
О поиске чего-либо съестного в крестьянских избах речи уже не
шло. Правда, и снабжение их полка было в общем-то не самым плохим.
29
30
31
32

Речь идет о бое при Винково 17–18 октября 1812 г.
Ibid. S. 161 (C. 77).
Haars J.G. Op. cit. S. 9–10.
Ibid. S. 10–11.

258

П.А. Даценко

Хаарс вспоминает, что нехватка хлеба начиналась тогда, когда им на
пути стали попадаться раненные и больные солдаты, шедшие с востока
и умолявшие поделиться с ними куском хлеба. Однополчане Хаарса
делились, почти не скрывая, впрочем, при этом своего недовольства.
Удручающая картина множества раненых и больных, бредущих на запад, пугала солдат, показывая им их будущую участь и вызывая у них
отчаяние.
Во время перехода до Вильны они не встретили ни одного русского
или местного жителя, между которыми Хаарс не делает различий, называя их всех крестьянами или мужиками. В основном им попадались
отступавшие военнослужащие, а затем несколько отрядов баварских дезертиров.
Холода и суровая погода выкашивали одного за другим солдат в полку Хаарса. У многих из оставшихся были обморожены ноги и руки, так
как все теплые вещи были выброшены, чтобы облегчить движение на
марше33. К тому же от обморожения у людей начали распухать тела. Особое негодование Хаарса вызывает тот факт, что полевая аптека в столь
суровое время была отправлена обратно в Штеттин34.
Влияние природы и климата России на наполеоновских солдат часто считается дополнительным фактором поражения Великой армии, а
иногда и вовсе главной причиной. Однако, как мы видим, в мемуарах
это отражено достаточно по-разному. Можно считать, что война с природой воспринималась солдатами как неизбежная трудность долгого похода, но отнюдь не как проявление чего-то типично русского и не встречавшегося им ранее. Пожалуй, лишь Шеель был склонен уделять этому
большое внимание, но это легко объяснить тем, что это был его первый
военный поход.

Встречи с русскими людьми
После пересечения российской границы солдаты наполеоновской армии ожидали скорой встречи с врагом. Однако русские войска начали отступление, и единственное, что от них оставалось – это следы прохода
большой массы войск, иногда трупы (Роос пишет, что их из-за непонятного обмундирования первое время причисляли к башкирам) и полупустые села и города.
Первая встреча с жителями России произошла у наших авторов в
разное время. Роос упоминает контакты с крестьянами уже по дороге в
33
34

Ibid. S. 12.
Ibid. S. 18.

Образ России и русских в мемуарах немецких военнослужащих...

259

Вильну и в самом городе. Городские власти, по его словам, не проявляли
никакой враждебности, а даже наоборот, вели себя так, будто рады появлению наполеоновской армии35.
Немецкие мемуаристы (кроме, пожалуй, Шееля) были склонны выделять из общей массы местных жителей евреев, к которым очевидно не
испытывали симпатий, снабжая их эпитетом «грязные». Проходя через
Полоцк, Роос отмечает, что лишь евреи остались в городе. Находясь в
разъезде, Роос отмечает, что после Рудни им уже не попадались городки,
населенные евреями36. Линдеман с неудовольствием описывает еврейский дом, в котором они некоторое время располагались, вспоминая в
частности ужасный запах чеснока37. Однако впоследствии он с огромным интересом наблюдал еврейскую свадьбу в Кореце38.
Шеель также упоминает о встречах с местным жителями еще до
Вильны. Отмечая, что страна слабо заселена, он положительно отзывается о ее обитателях, говоря, что они при всей своей бедности охотно
делились с солдатами тем немногим, что у них было. «Местные жители,
поляки, литовцы и лифляндцы, просто оставляли свои дома прежде, чем
мы подходили; однако они их не поджигали, как впоследствии делали
все русские»39.
Первая встреча с русскими солдатами у Рооса произошла после того,
как они выступили из Вильно. Это были две небольших стычки с отрядами казаков в красном обмундировании, один казак попал в плен40. Вскоре Роос получил опыт непосредственного контакта с русскими, когда во
время боя у Дисны среди раненых к нему поступили и русские солдаты.
В частности, он пишет о четырех казаках, раненных в голову; он собирался перевязать их, для чего попросил сесть, но они сели по-своему, на
корточки, и лишь тогда позволили их перевязать41.
Во время марша на Витебск Роос упоминает встречу с крестьянами,
стоявшими по подбородок в воде Западной Двины, указывая солдатам,
где лучше переходить реку42.
Последним доброжелательным местным жителем, которого упоминает Роос, был мелкий дворянин под Полоцком, который радушно при35

Roos H.U.L. Op. cit. S.29 (С. 26).
Ibid. S. 56 (C. 33).
37
Lindeman F.L. Meine Gefangenschaft in Rußland in den Jahren 1812 und 1813; ein Blick in
Rußlands Größe und Herrlichkeit. Ronnenburg, 1833. S. 15–16.
38
Город к востоку от Ровно.
39
Schehl K. Op. cit. S. 43.
40
Roos H.U.L. Op. cit. S. 30–31 (C. 23)
41
Roos H.U.L. Op. cit. S. 35.
42
Ibid. S. 49 (C. 31).
36

260

П.А. Даценко

нял их и снабдил всем необходимым. В Полоцке же, пишет Роос, они
«впервые оказались врагами, напугавшими жителей этого […] города,
где, кроме евреев, обывателей почти не было видно»43.
Недалеко от Смоленска Роос и еще несколько человек из его полка
были отправлены на поиск припасов в стороне от дороги. Здесь они увидели селян, занимавшихся уборкой хлеба, причем чем дальше от дороги,
тем меньше внимания они обращали на вюртембержцев. Однако в контакт местные жители все равно не вступали, разбегаясь при малейшей
попытке немцев обратиться к ним и спросить название села, поэтому
впоследствии Роос не смог восстановить свой путь в этой экспедиции за
припасами. Из осмотра оставленного русского лагеря он сделал вывод,
что у русских с питанием и здоровьем дела обстоят гораздо лучше, нежели у наполеоновской армии44.
Смоленское сражение в указанных воспоминаниях выделяется как
первое серьезное столкновение с русскими войсками, в котором немецкие солдаты наконец-то столкнулись со своим противником лицом к лицу. И эта встреча не стала для них приятной: Шеель с ужасом вспоминает, как на его глазах посланный в атаку полк баварских шеволежеров
вернулся в составе лишь 27 человек, и это не было каким-то исключительным случаем45.
Поскольку мемуары писались уже гораздо позже 1812 г., в памяти
их авторов неизбежно должно было произойти определенное сглаживание впечатлений от пребывания в России и переосмысление увиденного в свете уже известного им последующего развития событий,
а также с учетом новых сведений, почерпнутых из разных источников, да и просто критического взгляда на то время с высоты прошедших лет, когда мысленным взором можно было охватить уже всю картину. Мы видим, однако, что авторы отнеслись к своим воспоминаниям по-разному.
Шеель, например, в своем видении русских остался верен тем стереотипам, которые были распространены как до 1812 г., так и после
него. Он приводит вспоминаемые им картины опустошений, пожаров и тягот похода как доказательства жестокости русских и их безграничного фанатизма. Русские у него отличались от других жителей
Российской империи в частности тем, что принимали радикальные
меры, уничтожая собственные жилища, лишь бы они не достались
43
44
45

Ibid. S. 44 (C. 28).
Ibid. S. 68–69 (C. 39).
Schehl K. Op. cit. S. 45.

Образ России и русских в мемуарах немецких военнослужащих...

261

врагу. Констатация этого соседствовала с мыслью о том, что русские
непредсказуемы и могут пойти на что угодно для истребления захватчиков.
Возможно, образ русского как жестокого и безжалостного воина укоренился в памяти Шееля из-за того, что он видел картину разрушений,
видел сожженные города и села, но при этом не контактировал ни с одним русским солдатом или крестьянином, не говорил с ними и даже не
мог их толком рассмотреть. Как часто происходит в подобных случаях,
недостаток информации компенсировался воображением. В его памяти
плотно засел образ некоего полудикого народа, который пользуется почти азиатскими методами войны, заманивая их в бесконечные русские леса и степи.
Напротив, Роос, находившийся в таких же условиях, как Шеель, но в
отличие от него видевший русских воочию, говоривший с ними и даже
оперировавший русских солдат, не был подвержен подобным стереотипам. Напротив, он пишет о русском солдате как о стойком и упорном воине, который не дрогнет даже под картечью. К тому же Роос пишет, что в
дни после Бородинского сражения между солдатами обеих армий не было какой-то особой ненависти: во время ночных вылазок они не мешали
друг другу в поиске припасов. Роос высказывает интересную мысль, что
такого спокойного отношения друг к другу не было бы, если б солдаты
вели поиски под командой офицеров46.
Роос пишет о многочисленных встречах с отступавшими русскими
войсками при занятии Великой армией Москвы, о взаимных попытках
начать беседу, которые были прерваны подоспевшим русским офицером – солдаты из полка Рооса не испытывали в тот момент никакой
враждебности к русским, будучи уверены, что мир вот-вот будет заключен.
Шеель вспоминает, что при вступлении в Москву видел лишь четырех русских – купцов в одежде 4-й гильдии. Он описывает их одежду в
деталях, ссылаясь на то, что сам носил такую же во время своей последующей русской службы47.
В Москве Шеель нашел вымерший город, который он сравнивает с
могилой. Вину за «варварское разрушение Москвы» он уверенно возлагает на русское правительство, при этом удивляясь, почему в мире
46

Roos H.U.L. Op. cit. S. 108–109 (C. 55).
С 1812 по 1814 г. Шеель служил кучером в имении дворян Понговских неподалеку от
города Лиозно в Витебской губернии. Туда его определил родственник Понговских полковник Орловский, спасший Шееля из лагеря военнопленных в Москве.
47

262

П.А. Даценко

еще считают иначе48. Тех немногих москвичей, кто попался ему на глаза
во время его вылазок в горящий город – «подозрительно выглядевших,
в основном пьяных, мужиков и баб из низших слоев», он называет не
иначе как «шайки губернатора Ростопчина» (die Schwefelbande des Gouverneurs Rostoptschin), которые помогали огню разгореться49. Он также
задается вопросом, почему тех жителей, кто остался в Москве, не предупредили о том, что город будет сожжен, и пожар застал их врасплох, причем он сетует в первую очередь на то, что «можно было бы спасти легко
переносимые вещи, на общую сумму в миллиарды рублей; эти предметы
не были бы поглощены страшным огнем»50.
Шеель, уже находясь в лагере на Калужской дороге, увидел очередные свидетельства сопротивления русских иноземному вторжению. Во
время очередной вылазки за припасами он набрел на имение, на котором было написано по-французски «Эта усадьба (у Шееля der Schloß
– замок) принадлежит графу Ростопчину, и он ее собственноручно поджег, чтобы ничего из нее не досталось французским собакам». Его изумляет такой радикальный способ сопротивления. «Какой иной народ,
– пишет он, – проявляет такую свирепую жажду разрушений, такой
неистовый фанатизм? Триста тысяч жителей по одному приказу губернатора бросили в бешеной спешке все свое имущество и бежали в лес.
Они по собственному желанию сделали себя нищими, чтобы ни малейшая часть их имущества не досталась в руки врагу»51. Роос также видел эту сожженную усадьбу и эту надпись, однако воспринял этот факт
гораздо спокойнее.
Хаарс, человек глубоко верующий, также не возлагает вину за свои
несчастья конкретно на русских людей. Он в той или иной степени считает это карой Божьей и Божьей же волей объясняет свое везение и возвращение на родину.
С началом отступления солдат Великой армии стал преследовать
страх отстать и попасться казакам. Он нарастал по мере продвижения
на Запад. Хаарс вспоминает, что выбившихся из сил солдат поднимали
48

Долгое время в общественном мнении европейцев пожар Москвы не ассоциировался с
какими-либо намеренными действиями с русской стороны. Одним из первых сочинений,
открыто обвинявшим Ростопчина и российское правительство в организации пожара Москвы, стали анонимно опубликованные в 1822 г. мемуары врача А.В. Нордгофа, немца по
происхождению, жившего в 1812 г. в Москве. Подробнее см.: Шарф К. Свидетель и историк войны 1812 г. немецкий врач А.В. Нордгоф и его мемуары о разрушении Москвы //
Немцы в России. СПб, 2000. С. 334–352.
49
Schehl K. Op. cit. S. 61.
50
Ibid. S. 61.
51
Ibid. S. 65.

Образ России и русских в мемуарах немецких военнослужащих...

263

угрозами, что скоро здесь будут казаки. Встречавшиеся им на пути крестьяне проявляли к ним смешанные чувства враждебности, жалости и
страха, но всегда неизменно просили солдат уходить, повторяя: «Казаки!» Роос вспоминает, как в Смоленске при отступлении остался младший врач, который должен был проследить за передачей наступающим
русским войскам 50 раненых, но в итоге сбежал, испугавшись русского
плена52.
*

*

*

Полк Хаарса понес огромные потери на марше, не сделав ни одного
выстрела. Все участие его в войне свелось к маршам сперва на Вильно,
потом на соединение с 6-м баварским корпусом генерала фон Вреде, и
затем к маневрированию с целью соединиться с основными силами Великой армии, во время которого Хаарс, отстав от корпуса, был взят в
плен. Не в силах терпеть суровый быт и обращение с пленными, он вместе со своим товарищем бежал во время конвоирования и в итоге оказался в католическом монастыре, а его товарищ был убит казаками, бросившимися в погоню. Спустя несколько месяцев Хаарс узнал о приказе
об обязательной выдаче всех пленных русским властям. По его словам,
«сама мысль об этом вселяла в меня ужас […] И в центральном городе
округа (die Distrikts-Stadt) я снова попал в руки этих столь пугающих
меня русских, среди которых я встречал так мало по-настоящему сострадавших мне людей»53. Однако в этот раз условия плена были куда лучше,
что слегка умерило в Хаарсе страх перед русскими.
Шеель был взят в плен, когда в составе сводного отряда их дивизии
отправился на поиски хлеба и фуража в стороне от дороги. В одном из
сел их едва не схватило ополчение, после чего их отряд распался, заблудившись ночью. Шеель и еще несколько кавалеристов набрели на
русский лагерь, но спаслись, вышли на дорогу и поняли, что отсечены от основных сил. Вскоре они были настигнуты казаками и взяты в
плен.
Роос отступал с Великой армией до самой Березины, становясь во
время отступления свидетелем ужасных картин разрушений, сожженных дотла городов, уничтоженных повозок и артиллерии. Французская
армия, отступая, придерживалась той же «варварской» тактики, которую
до этого проводила отступавшая русская армия.

52
53

Roos H.U.L. Op. cit. S. 212 (C. 102).
Haars J.G. Op. cit. S. 46.

264

П.А. Даценко

Быт русских и жизнь среди них
Во время самого похода замечания о быте русских носили у наших авторов эпизодический характер: мемуаристы упоминали лишь
об отдельных особенностях и деталях, которые им показались необычными. Так Роос, находясь в Гжатске, обратил внимание на такую
особенность быта: цветы на окнах домов стоят внутри, а не снаружи,
как в Европе54. Шеель приводит беглое описание крестьянских изб,
в которых он искал еду.
На выделение авторами тех или иных особенностей российской жизни влиял род их занятий и увлечений. Роос как врач был склонен больше
обращать внимание на состояние здоровья людей, на продукты, на разные болезни и ранения, которые ему попадались. Шеель, увлекавшийся
коневодством и лошадьми, обращал внимание на особенности русских
транспортных средств, писал, в чем их отличия от немецких, разбирал
способы езды и управления лошадьми в России и на Рейне. Линдеман
же, будучи дворянином и образованным человеком, обращал внимание
вообще на все, стараясь описать максимально подробно все увиденное.
Шеель не пишет о том, какое впечатление на него произвели города и
села, попадавшиеся на пути, отмечая лишь отдельные особенности (вроде описания русской избы и особенностей ее строительства). Роос же,
например, о Витебске пишет, что солдаты были поражены «необычайно
живописным видом города Витебска, с его зданиями, церквями и монастырями, окутанными облаками дыма»55.
Роос также отмечал особенности поведения русских раненых, поступавших к нему после боев. Выше уже упоминались четверо казаков,
которые не давали себя перевязать, пока не сели так, как им было привычно. Также интересен случай с русскими кирасирами, которых Роос
перевязывал во время Бородинского сражения. Он вначале принял их за
саксонцев, но понял, что это русские, когда они перекрестились перед
перевязкой и после нее56.
В начале сентября Великая армия подошла к Москве. Роос пишет,
что увиденный им город раскинулся «на таком протяжении, какого я еще
никогда не видел ни у одного большого города»57. Шеель сравнивает Москву с Эльдорадо, городом изобилия и долгожданного отдыха. По его
словам, Москву окружали поля со спелыми арбузами, которые он срав54
55
56
57

Roos H.U.L. Op. cit. S. 83 (C. 44).
Ibid. S. 47 (C. 30).
Ibid. S. 95.
Ibid. S. 114 (C. 58).

Образ России и русских в мемуарах немецких военнослужащих...

265

нивает с капустными полями под Кельном58. В Москве он и его однополчане видели конец страданиям и нуждам.
Москва произвела на солдат неизгладимое впечатление. Шеель пишет: «…мое перо бессильно описать все блаженство и ликование, охватившие Великую армию, когда она при прекраснейшей погоде и ярчайшем солнечном свете могла обозреть эту величественнейшую панораму,
какую я за всю свою жизнь когда-либо видел перед собой.
Там была Москва, этот огромный, занимавший более двух квадратных миль город с 300 тысячами жителей, 1500 замками и 295 церквами
и монастырями (некоторые писатели называют число в 1000 церквей и
монастырей и более чем 1600 зеленых, позолоченных и посеребренных
куполов и башен), чьи неисчислимые построенные в основном в восточном стиле колокольни придают ему столь импозантный вид. Над всеми
возвышаются стоящая на территории Кремля колокольня Ивана Великого со своим богато позолоченным куполом и своим удивительным историческим крестом из самородного золота»59.
Шеель и Роос очень подробно описывают Москву. У Шееля: «Дворцы утопали в обнесенных железной изгородью садах, в непосредственной
близости – низкие, деревянные, покрытые известью домики, во всех домах и дворцах заколочены ворота, двери и окна. Ни одно живое существо
нам не встретилось, ни из одной трубы не шел дым, вся Москва, казалось,
превратилась в могилу»60. И у Рооса: «Медленно, с постоянными поворотами продвигались мы по улицам, в которых наше внимание привлекало множество церквей с их столь чуждой для нас архитектурой, особенно
многочисленностью башен и внешним их убранством, а также прекрасные
дворцы и окружавшие их сады. Мы проехали через рынок; его деревянные
лавки были открыты, товары, разбросанные в беспорядке, валялись и на
улице, словно перед нами здесь хозяйничали грабители». И далее: «Порядок в данном месте был восстановлен, и мы продолжили свой путь через
величайший из городов, когда-либо виденных мною»61.
Если полк Рооса был преисполнен воодушевления от ощущения достигнутой цели и витавшего в воздухе мира, то полк Шееля не был склонен к подобным мыслям. Шеель упоминает о пришедшем им к вечеру
приказе о расстреле всякого, кто покинет лагерь, и обещании квартир и
провианта с фуражом в ближайшее время. Карабинеры изнывали от го58
59
60
61

Schehl K. Op. cit. S. 57.
Ibid. S. 56.
Ibid. S. 57.
Roos H.U.L. Op. cit. S. 117 (C. 59).

266

П.А. Даценко

лода, посланные за провизией унтер-офицеры62 не вернулись, и радость
от входа в Москву быстро улетучивалась, сменяясь недовольством. У них,
в отличие от полка Рооса, не было дров для костра, а по вечерам уже было холодно. Поклонная гора приобрела у Шееля ироничное название –
Бедственная гора63.
Пожар Москвы Шеель пережил в составе команды, которой было
приказано вытащить из домов все, что они сочтут нужным, когда стало понятно, что пожар потушить невозможно. Шееля удивило обилие
и богатство магазинов и товара в них. Он пишет, что впоследствии
сумел объяснить это обилие тем, что в магазинах содержится в основном товар, который купцы возят большими партиями на ярмарки в
деревню64.
Из наблюдений мемуаристов о питании в России стоит упомянуть
знакомство их с квасом. В сентябре полк Рооса проезжал через деревню, в которой совершенно невозмутимо продолжали жить крестьяне.
Один из них дал просившим попить кавалеристам квасу (Роос никогда
до этого не пробовал квас), за который получил серебряную монету и
отблагодарил их поклоном. Что весьма удивило Рооса, так как такой
способ изъявления благодарности ему еще не встречался65. Шеелю довелось попробовать квас уже в плену, причем он сопровождает это воспоминание подробным описанием метода приготовления и хранения
кваса66.
*

*

*

Оказавшись в плену, многие солдаты испытывали почти животный
страх перед казаками и успокаивались лишь тогда, когда с ними обращались по-человечески. По словам Рооса, когда в Борисове пленных
подвели к большому костру, они запаниковали, уверенные, что их хотят сжечь67.
Почти все взятые в плен служащие наполеоновской армии подвергались ограблениям с разной степенью жестокости. Линдеман описывает
ограбление как аккуратное, почти любовное. Роос тоже спокойно отнес62

В переводе А.И. Попова – «каптернамусы» См.: Попов А.И. Из солдатских воспоминаний о русском походе 1812 года // Военно-исторические исследования в Поволжье: Сборник научных трудов. Саратов, 2006. С. 337.
63
Здесь игра похожих слов «der Berg des Heils» («гора блага») и «der Berg des Unheils»
(«гора беды»). – Schehl K. Op. cit. S. 58.
64
Ibid. S. 63–64.
65
Roos H.U.L. Op. cit. S. 153–154 (C. 67).
66
Schehl K. Op. cit. S. 84–85.
67
Roos H.U.L. Op. cit. S. 258 (C. 122).

Образ России и русских в мемуарах немецких военнослужащих...

267

ся к ограблению. Хаарс и Шеель же стали жертвами жестоких действий
со стороны казаков. Шеель был раздет почти догола и оставлен замерзать
в стороне от костра; ему чуть не отрубили палец, пытаясь снять кольцо.
Хаарс же оказал сопротивление, за что получил несколько ударов пиками по голове; ему чуть не раздробили руку. Несмотря на это, у пленных
находились и заступники. Хаарса спас казачий офицер, взяв его под свою
защиту. Роосу по приказу офицера была возвращена часть вещей. Шееля
же спасли его музыкальные способности – он сыграл казакам несколько
мелодий на своей карманной флейте (B-Klarinette), после чего казаки немедленно посадили его к костру, дали ему теплые вещи и вообще стали
обращаться с ним гораздо дружелюбнее.
Следующий этап испытаний – это конвоирование по холодным
просторам. Особенно тяжелыми были эти переходы для солдат, которых брали в плен в местностях с малым количеством уцелевших деревень и городков, что увеличивало продолжительность маршей. Во
время этих конвоев многие солдаты, уже полумертвые от мучительного отступления, погибали, многие пытались бежать, за что их убивали
конвоиры, почти всегда состоявшие из ополченцев – Хаарс называет
их «дружинники». Примечательно, что, описывая жестокость «благочестивых защитников отечества» (die fromme Vaterlandsverteidiger),
Шеель сравнивает ее с действиями диких индейских племен.68 Из-за
дезертирства и высокой смертности до квартир добиралась ничтожная часть пленников69.
Ухудшало положение пленных еще и то, что отношение к ним местных жителей было достаточно враждебным. Крестьяне не делали различий между немцами, итальянцами и прочими национальностями: всех
солдат наполеоновской армии они называли «французами». Несмотря на
то, что они были без оружия, они все равно воспринимались как враги.
Когда Шееля провозили через одну деревню, одна из местных баб подбежала к нему с дубиной и, прежде чем ее отогнали казаки, успела нанести ему удар по голове (от смерти его спасла карабинерская каска, которую ему позже пришлось выкинуть, чтобы не привлекать к себе лишнего
внимания) и сильно повредить руку70.
Из-за подобной жестокости простого люда пленные солдаты искали
спасения у русских офицеров, пресекавших подобные действия. От голодной смерти в Москве Шееля спас некий полковник Орловский, при68

Schehl K. Op. cit. S. 81.
Шеель пишет, что из 700 человек, начавших марш к Москве, до нее добралось 11. – Ibid.
S. 90.
70
Schehl K. Op. cit. S. 83–84.
69

268

П.А. Даценко

бывший с инспекцией и сурово наказавший надсмотрщиков, из-за халатности которых умерли почти все пленные71.
Размышления немца о русском быте, культуре и истории занимают
основной объем мемуаров капитана Линдемана. Он был взят в плен достаточно быстро – в августе во время сражения у Городечно его пленили
казаки (он называл их «рейтарами»). При конвоировании он, как и многие другие, был ограблен. Поскольку он был офицером, его сразу отвели к командиру полковнику Ольдекопу72. Здесь он встретил добродушный прием, ему перевязали раны и предложили ему вступить в руссконемецкий легион. Линдеман отказался. После этого все его внимание
занимала лишь мысль о своей судьбе.
В быту он обращал внимание на всяческие мелкие неудобства: скудное питание, плохие условия. Он также отмечает очень строгую охрану:
даже ночью в дверях всегда стояли двое солдат73.
В его воспоминаниях война практически сразу после пленения отступает на второй план, и даже типичным для той ситуации трудностям и
бедам плена он уделяет не так много слов. Основной пласт его воспоминаний – некий краеведческий экскурс по тем местам, где он содержался.
Он пытается дать историческое описание Киева, рассказать о повседневной жизни, о праздниках и традициях жителей города. Война лишь иногда напоминает ему о себе, когда через Киев проходят части Южной армии Тормасова (среди которых его внимание особенно привлекали казаки, башкиры и калмыки – двум последним он дал развернутое описание)
или когда он пытается получить разрешение на выезд из России. О своих
сослуживцах он не пишет почти ничего, его не интересуют результаты
похода и войны в целом. К Наполеону он относится, видимо, равнодушно, что иллюстрируется эпизодом в гостях у польского помещика недалеко от местечка Полонное74, который предлагает тост за императора Наполеона, от которого Линдеман и русский офицер воздержались75.
Тем не менее он демонстрирует в своих размышлениях приверженность офицерской чести и благородству. Так, он с большим неодобрени71

Шеель описывает ужаснейшую картину плена, когда собранные в одном московском
дворянском доме умиравшие солдаты не получали ни еды, ни медицинской помощи и умирали сотнями. Более того, когда Шеель, желая спастись из этого места, попросил русского
адъютанта взять его и еще нескольких солдат на русскую службу, тот в довольно грубой
форме ему отказал. – Ibid. S. 90–96.
72
Ольдекоп, Карл Федорович (1775/77–1831) – генерал российской армии, в 1812 году в
чине полковника – дежурный генерал 3-й Обсервационной армии.
73
Lindeman F.L. Op. cit. S. 13.
74
К западу от Житомира, ныне – город.
75
Ibid. S. 26–29.

Образ России и русских в мемуарах немецких военнослужащих...

269

ем отнесся к новости об измене саксонских войск Наполеону во время
Лейпцигской битвы. В разговорах с другими офицерами, отмечает он,
политические темы редко поднимались – офицеры опасались, что их могут подслушивать.
Линдеман также был очень благодарен императору Александру, когда
узнал, что по его приказу пленным офицерам полагается компенсация в
10 дукатов за тяготы плена76.
Многие детали быта русских понравились Линдеману, и, сравнивая
их с немецким бытом, он признает, что немцы во многих вещах проигрывают России. Это касается, например, качества чая, который Линдеман
считает даже лучше английского. Есть и обратные примеры. Вспоминая
посещение русской гимназии, он заключал, что по качеству образования
Россия тогда отставала от Германии, хотя, добавлял он, во время правления Николая I могла уже и нагнать ее77.
В своих исторических описаниях Киева Линдеман допускает много
вольностей и неточностей: основателем Киева считает славянского князя Кия, украинцев называет сарматами, имя Ярослава Мудрого пишет как
Йоростов (Jorostow). Однако в целом его описание Киева 1812 г. несомненно засуживает внимания как ценный и богатый сведениями источник.
Особенностью положения немецких военнопленных (и это выделяет
их из всей массы находившихся в плену военнослужащих Великой армии) была возможность налаживать контакты с многочисленными немцами, жившими в России. Они испытывали большое облегчение и радость, когда рядом с местом их содержания обнаруживались немецкие
семьи, общение с которыми позволяло пленным вновь прикоснуться к
родной культуре. Например, Линдеман много времени проводил в немецкой семье Франков, которые помогали ему и материально. Шеель,
уже живя в имении Понговских, познакомился с семьей барона фон Мантейфеля, к которой временно переехал, перед тем как отправиться домой. Хаарс в плену старался держаться рядом с двумя русскими инженерными офицерами – немцами по происхождению. По их же совету и
поступил на русскую службу, за что его сильно невзлюбили французские
и итальянские пленные78.
Среди особенностей русского менталитета мемуаристы отмечали необычную, с их точки зрения, набожность русского человека. Линдеман
пишет, что мимо церквей в Киеве не мог пройти ни один солдат или
76
77
78

Lindeman F.L. Op. cit. S. 17–18.
Ibid. S. 40.
Haars J.G. Op. cit. S. 48.

270

П.А. Даценко

горожанин, не преклонив колено, не сняв головной убор и не перекрестившись79. Шеель описывает прием гостей в крестьянской избе почти
как ритуал, обязательной частью которого было три раза перекреститься
«по-гречески» и произнести лицом к «раке» (еin Heiligenschrein)80 молитву, во время которой молящийся постоянно повторяет «Господи, помилуй», падает на колени и касается лбом пола81.
Скромность крестьянского быта внезапно импонирует Шеелю: сравнивая ее с немецким благоустройством, он иронично замечает, что немецкие семейные пары умудряются потратить на обустройство своей
квартиры огромное количество денег, в то время как русские крестьяне в
1812 году умудрялись существовать гораздо скромнее82.
Многочисленные бытовые наблюдения мемуаристов говорят о неподдельном интересе, который вызывала чужая культура как у них самих, так и у их читателей. Эти наблюдения лишены оценочных суждений через призму стереотипов и напоминают скорее репортаж, в котором
авторы просто излагают факты, оставляя выводы на усмотрение читающих. При всей стереотипности той картины, которая сложилась у Шееля
о России и русских, он описывает период своей службы у Понговских
без налета прежних мрачных настроений, а кое-где – даже с юмором.
После окончания войны все военнопленные солдаты и офицеры Великой армии постепенно возвращались на свою родину. Шеель с помощью семьи Мантейфелей и своих родственников в Германии в 1814 г.
покинул Россию, отплыв из Риги, а затем, проделав путь через всю Германию, вернулся в Крефельд. Роос, продолжив работу в качестве военного врача, после войны остался жить в Петербурге, где и выпустил в
1832 г. свои мемуары. Капитан Линдеман в 1814 г. получил разрешение
на выезд из России и в начале 1815 г. вернулся домой. Хаарс, находясь
в плену, оказался на работах в Дюнебурге83, где был нанят на службу в
качестве надсмотрщика на строительных работах. Несколько лет он пытался получить разрешение на выезд из России, и в конце концов ему
улыбнулась удача. В 1817 г. он вернулся в Брауншвейг, где впоследствии
стал пастором.
Как мы видели, образ России и русских в воспоминаниях немецких
военнослужащих далеко неоднозначен. Несмотря на то что в ходе долгого пребывания в России их взгляды на нее претерпели определенные
79
80
81
82
83

Lindeman F.L. Op. cit. S. 58.
Очевидно, под этим Шеель подразумевал красный угол в избе.
Schehl K. Op. cit. S. 87.
Ibid. S. 88.
Даугавпилс.

Образ России и русских в мемуарах немецких военнослужащих...

271

изменения, в их памяти она все равно сохранила черты полудикой варварской страны. Действия русских войск и гражданских в ходе этой войны вызывали у немцев непонимание и удивление, граничившее с шоком.
Не в силах объяснить это никакими иными способами, они создавали
в своих головах картину безжалостных и фанатичных русских солдат и
крестьян, воевавших не по «цивилизованным европейским правилам».
Вместе с этим наши авторы отмечали и положительные стороны русской жизни: хорошую еду, богатые и хорошо обустроенные хозяйства,
задорный и веселый нрав русского человека и т.п. Все эти впечатления
смешивались в мемуарах в весьма неоднородную картину, где наряду с
проявлениями дикости русских людей отмечались и их безусловные преимущества перед другими народами.
Привлечение еще более широкого круга источников для дальнейших
исследований, уверен, позволит существенно обогатить красками образ
России, представленный в мемуарах немецких ветеранов Великой армии.

Ю.Л. Михайлова, Н.В. Промыслов*
ВОСПОМИНАНИЯ О ПОЛЬШЕ И ЛИТВЕ
СОЛДАТ ВЕЛИКОЙ АРМИИ

1

На протяжении XVIII – XIX вв. в сознании европейцев происходило конструирование целостного региона, позже получившего название Восточная
Европа. К его отличительным чертам можно отнести некое переходное состояние, при котором этот регион от истинно цивилизованного Запада отличало частичное, поверхностное освоение благ цивилизации2. Следует при
этом учитывать, что само понятие «Восточная Европа» в источниках этого
периода еще не встречается, а процесс определения характерных черт этого
региона растянулся на несколько десятилетий. Среди стран данного региона
особое внимание уделялось России как наиболее сильной и динамично развивающейся державе, а также Польше, которая, несмотря на последствия
трех разделов в XVIII в., продолжала существовать в сознании европейцев
как отдельное государство. Политики по-прежнему учитывали Польшу как
географический регион в своих проектах и расчетах.
Подготовка и поход Великой армии Наполеона 1812 г. в Россию оказали определенное влияние на формирование представлений широких
слоев общества об этих территориях. Важнейшим источником сведений
об этом обширном регионе стали воспоминания участников похода в Россию. Всего в настоящий момент, по подсчетам исследователей, насчитывается около 130 мемуаров о кампании 1812 г. и еще несколько сотен, где
поход описывается как часть более обширных воспоминаний3. Среди авторов мемуаров можно найти маршалов, генералов, интендантов и представителей нижних чинов армии, хотя последних было немного. В настоящем
исследовании использованы воспоминания представителей различных социальных слоев, военных профессий и национальностей.
Страсть к познанию мира часто подталкивала людей к вступлению в
армию. Перед тем как выступить в новый поход за границу, будущие его
* Юлия Леонидовна Михайлова, кандидат исторических наук, научный сотрудник Института всеобщей истории РАН. Николай Владимирович Промыслов, кандидат исторических
наук, научный сотрудник ИВИ РАН.
1
Исследование выполнено при поддержке Министерства образования и науки Российской
Федерации, соглашение № 8546.
2
Вульф Л. Изобретая Восточную Европу: карта цивилизации в сознании эпохи Просвещения. М., 2003. С. 6–7.
3
Dwyer Ph.G. Public remembering, private reminiscing: French military memoirs and the Revolutionary and Napoleonic wars // French historical studies. Vol. 33. № 2. Spring 2010. P. 239.

Воспоминания о Польше и Литве солдат Великой армии

273

участники нередко старались прочитать что-нибудь о странах, куда они
направляются или могут направиться. Так, известно, что А. Бейль (будущий писатель Стендаль) читал сочинение Рюльера и, видимо, «Историю
России» Леклерка4. О составленном заранее мнении о России говорит и
врач Великой армии Г. Роос5. Среди офицеров Великой армии императора находились те, кто сами сравнивали себя с путешественниками и,
жадно читая литературу о путешествиях, перенимали у самых знаменитых авторов их стиль и любознательность. Естественно, это чтение еще
до начала похода влияло на их ожидания, предчувствия, формировало
взгляд на то, что они увидят в той стране, куда направляются6. В 1812 г.
более всего взоров было обращено на Россию, так как солдаты Наполеона впервые вступали в пределы этой страны, но немало страниц в мемуарах посвящено также Польше и Литве как составным частям более
обширного региона.

Поляки и литовцы: союзники или противники?
В конце XVIII в. Польша – некогда единое государство – оказалась
разделена между Россией, Австрией и Пруссией. Из этнически польских
провинций двух последних государств Наполеон к 1809 г. сформировал
Великое герцогство Варшавское под управлением саксонского короля.
Регионы бывшей Речи Посполитой, присоединенные к Российской империи, не имели в ее составе какого-либо структурного единства, однако
и для французов, и для российской элиты это по-прежнему были «польские территории». Обе стороны конфликта воспринимали живущее здесь
население, в первую очередь дворянство, как потенциальных союзников
императора французов, а весь регион «русской Польши» как имевший
множество сходных черт с Варшавским герцогством.
Представления о Польше и Литве формировались у участников
похода на основании сочинений европейских путешественников, посещавших Польшу, Литву и Россию, а также под влиянием наполеоновской пропаганды, которая в первые месяцы войны уделяла большое
внимание вопросу объединения Герцогства Варшавского и Литовского княжества в конфедерацию. Точные планы Наполеона относительно западных губерний Российской империи, так называемой русской
4

Стендаль. Собр. соч. в 15 томах. М., 1959. Т. 15. С. 44. В письмах будущего писателя есть
упоминания о книгах: Leclerc N. G. de. Historie de Russie; Rulhière Cl.-C. de. Histoire ou
anecdotes sur la révolution de Russie en l’année 1762. P., 1797.
5
Роос Г.У. С Наполеоном в Россию: записки врача Великой армии. М., 2003. С. 20.
6
Форрест А. Достойный противник или порочный дикарь? Восприятие врага в эпоху Революции и Империи // ФЕ 2012. М., 2012. С. 209.

274

Ю.Л. Михайлова, Н.В. Промыслов

Польши, остались неизвестны, однако в ряде частных бесед он заявлял, что собирается восстановить Польское государство, не определяя,
впрочем, его точные границы. В частности, знаком того, что Наполеон
предполагал отделить западные губернии от России, стало то, что во
французских газетах сообщения из этих районов стали печататься под
подзаголовком «Литва», тогда как ранее сообщения из Вильно попадали в общую рубрику «Россия».
Установка на то, что император французов собирается даровать «свободу» полякам и литовцам в значительной степени определила и отношение представителей Великой армии к этому региону. Польшу и Литву
считали безусловными союзниками Наполеона. Так, назначенный Наполеоном Виленским губернатором Диркван Гогендорп писал о том, что
Польша, «спокойная и преданная целиком интересам Франции», не доставляла французам никакого беспокойства за весь период кампании7.
Ф.П. Сегюр в своих воспоминаниях ставил «освобождение» Польши и
Литвы едва ли не на первое место среди целей кампании. Поляки в его
мемуарах предстают доблестными героями, которые, не задумываясь, отдают жизнь за императора. Пересекая границу, солдаты Наполеона будто
бы «слышали радостные крики литовцев при приближении освободителей», а на вопрос казака, который встретил Великую армию на границе и
спросил солдат о цели похода, один из французов ответил: «Воевать с вами! Взять Вильну! Освободить Польшу!»8 Идея стать гарантом свободы
поляков и не допустить поглощения Польши Россией восходит к традициям французской внешней политики XVIII в., в число которых входило
поддержание «восточного барьера», предназначенного, в частности, для
сдерживания экспансии России.
Накануне подготовки кампании в задачи наполеоновской пропаганды входило доказать, что Россия оказывает дурное влияние на польсколитовские земли, так как, будучи сама варварской страной, ничего,
кроме варварства, не может распространить на соседние территории.
Важнейшим доказательством вредного влияния России должно было
служить сохранение крепостного права. Накануне войны литовцы в
описаниях французской разведки предстают народом порабощенным
и совершенно бесправным. Так, автор одного из донесений был уверен, что литовцы не боятся попасть в плен, так как их обычное крепостное состояние ничем не отличается от жизни в неволе9. Сержант
7

Наполеон в России глазами иностранцев. М., 2004. Кн. 2. С. 333.
Сегюр Ф.П. де. Поход в Россию. Мемуары адъютанта. М., 2002. С. 33, 34, 37, 43.
9
Bourlet M., Lucas J.-M. Statistique des gouvernements de Vilna et Grodno. Lituanie // Histoire.
2012. № 267. P. 78–82.
8

Воспоминания о Польше и Литве солдат Великой армии

275

А.Ж.Б. Бургонь отмечал, что польских крестьян казаки насильно загоняли в состав формируемого российского ополчения10. Хотя тут надо
отметить, что и в старых российских губерниях ополчение иногда формировалось под нажимом властей.
Чтобы доказать, что порабощенные жители этого края тяготеют к
французам-освободителям, один из участников похода, офицер гвардейской артиллерии А. Пьон де Лош писал, что «поляки всем своим энтузиазмом поддерживали императора»11. Адъютант итальянской гвардии
Ц. Ложье вспоминал, что «цвет виленской аристократической молодежи… образовал почетную гвардию императора», и много юношей из
лучших семей Вильно вступило в армию Наполеона12. В этих строках
Ложье близко к тексту цитирует четвертый бюллетень Великой армии
от 30 июня, в котором впервые было заявлено о начале формирования
литовских частей. Там также говорилось о том, что аристократия с энтузиазмом поддерживает Наполеона: «Примерно 400–500 молодых студентов, которым едва исполнилось 18 лет, представители благородных
семей, изъявили желание сформировать собственный полк»13. В мемуарах участвовавших в этом походе поляков вход наполеоновских войск в
Литву выглядит как освобождение: «Я… вступил в соседнюю деревню.
Жители ее высыпали из своих домов и, стоя на порогах дверей, поднимали руки к небу и благословляли нас. Они видели в нас своих освободителей. Они бросались к ногам наших солдат и обнимали их колени,
плача от радости»14.
Официальная пропаганда стремилась доказать европейцам, что жители западных областей Российской империи добровольно присоединяются к новой власти и готовы ей помогать всеми возможными способами.
Французские газеты сообщали, что жители Литвы и Польши поддерживают присоединение к Герцогству Варшавскому и благодарят Наполеона
за свое «освобождение»15. 14 июля 1812 г. на торжественном собрании
в вильнюсском Кафедральном соборе было объявлено о восстановлении унии между Польшей и Литвой. Маркиз Пасторе, присутствовавший на церемонии, отмечал, что представители польской и литовской
знати были в национальных костюмах, и резюмировал: освободители10

Бургонь А.Ж.Б. Мемуары. М., 2003. С. 137.
Наполеон в России глазами иностранцев. М., 2004. Кн. 1. С. 56.
12
Ложье Ц. Дневник офицера Великой армии в 1812 году / Сост. С.В. Кочнов. М., 2005.
С. 18.
13
MoniteurUniversel. 1812. № 196.
14
Наполеон в России глазами иностранцев. Кн. 1. С. 49.
15
Journal de Paris. Politique, commercial et littéraire. 1812. № 206; Moniteur Universel. 1812.
№ 205.
11

276

Ю.Л. Михайлова, Н.В. Промыслов

французы помогли полякам и литовцам обрести, наконец, отечество16.
При этом следует заметить, что фактически создание единого государства шло очень медленно, поскольку Наполеон в надежде на скорое начало мирных переговоров с Александром I, уклонялся от принятия решения по возрождению Речи Посполитой в границах 1772 г. Несмотря
на это, французская пресса писала про объединение двух государств, дабы оказать давление на российское правительство и создать положительный, дружественный Франции образ Польши и Литвы.
Тем большее недоумение испытывали участники кампании, когда
сформированный еще до похода образ Литвы и Польши как союзников
Наполеона не находил подтверждения на практике. Так, Ц. Ложье вспоминал, что литовские крестьяне покидали свои дома и уводили скот перед приближением армии. «Дома покинуты хозяевами; из них унесено
все ценное… К чему этот уход? Эта пустыня подавляет нас. Литовцы –
союзники наши или нет? К чему уничтожать перед нашим приходом
припасы?»17 – писал он. Врач французской императорской гвардии де
ла Флиз также упоминал, что в Литве Великая армия, вступая в деревни
и небольшие города, заставала брошенные жителями дома18, и замечал,
что солдаты наполеоновской армии ожидали встретить более теплый
прием, как, например, в германских землях, где, несмотря на войну, с ними «обходились не по-неприятельски»19. Важно отметить, что большинство авторов едва ли хорошо разбирались в этнической принадлежности
местных крестьян, многие из которых были на самом деле славянского
происхождения.
Объяснение такому несколько прохладному отношению к своим
«освободителям» дал другой участник похода, генерал Ж.А.Б. Ван Дедем де Гельдер, который вспоминал, что, когда армия остановилась недалеко от Вильно, «гвардия грабила магазины и частные дома», а «жители разбежались и разнесли ужас и уныние по окрестностям»20. Да и сам
Ц. Ложье позже отмечал, что жители, которые ранее не были настроены
враждебно, начали ненавидеть французов за то, что те забирают у них
значительную часть продовольствия21.
Ухудшение отношений между Великой армией и населением западных российских губерний повлияло на содержание публикаций во фран16
17
18
19
20
21

Наполеон в России глазами иностранцев. Кн. 1. С. 59.
Ложье Ц.Указ.соч. С. 16–17.
Флизде ла. Поход Наполеона в Россию в 1812 году. М., 2003. С. 5–8.
Там же. С. 10.
Наполеон в России глазами иностранцев. Кн. 1. С. 51.
Ложье Ц. Указ. соч. С. 13.

Воспоминания о Польше и Литве солдат Великой армии

277

цузской прессе: если в начале кампании газета Moniteur Universel уделяла большое внимание объединению Польши и Литвы и подчеркивала,
что литовцы и поляки – союзники Наполеона, а польские и литовские
провинции готовы взбунтоваться против России и поддержать Великую
армию22, то позже, когда эти ожидания не оправдались, такие сообщения появлялись все реже. Moniteur Universel последний раз вспомнила о
литовских союзниках в первой половине сентября 1812 г.23 Потеря интереса была связана с тем, что западные губернии Российской империи не
оказали той поддержки, которой ждал от них император французов. Уже
1 июля Наполеон отдал приказ сформировать во всех городах Литовского княжества национальную гвардию. А 5 июля вышло распоряжение
начать комплектование на территории, подвластной Временной правительственной комиссии, которая осуществляла функции исполнительной власти в Литве, 5 пехотных и 4 кавалерийских полков. Кроме того,
из шляхтичей-добровольцев начали формировать 3-й шеволежерскийпикинерский24 полк Императорской гвардии. Однако формирование новых частей шло совсем не так, как того ожидал Наполеон: рекрутов было
очень мало, да и многие из тех, кого удавалось привлечь под знамена императора, вскоре дезертировали. Для новых соединений не хватало обученных офицеров, обмундирования и оружия. Когда же во второй половине ноября русская армия вступила на территорию Временной правительственной комиссии, дезертирство в литовских частях усилилось25.
Набранные литовские войска в составе разных соединений потерпели
несколько поражений, но некоторое количество солдат ушло вместе с
остатками Великой армии из пределов Российской империи. В первой
половине 1813 г. литовские полки были объединены с другими частями
французской армии и перестали существовать как самостоятельные боевые единицы. В целом литовские воинские части не смогли, как на то
рассчитывал в начале кампании Наполеон, оказать существенное влияние на исход войны.
Несмотря на некоторые очевидные расхождения действительности с
ранее сформированными представлениями и пропагандистскими установками, территория Литвы в период отступления для каждого солдата
Великой армии казалась землей обетованной – ведь Вильно был столицей «союзной» страны и центром коммуникаций французской армии на
протяжении всей кампании. Надежда добраться до Вильно и остаться в
22
23
24
25

Moniteur Universel. 1812. № 196.
Ibid. 1812. № 257.
Отфранцузского chevau-léger lancier. Вид легкой кавалерии в Великой армии.
История Литовской ССР. Вильнюс, 1978. С. 190–191.

278

Ю.Л. Михайлова, Н.В. Промыслов

живых придавала отступавшим силы, поскольку этот город считался
дружественным и располагался заметно ближе к Франции, чем Смоленск, Витебск или Минск. «Если даже у нас не будет мира, мы получим небольшой отдых», – писал 7 ноября граф Межан своей супруге26. «…Нам оставалось идти до города (Вильно) 8 часов, и к нему были
устремлены наши самые горячие надежды»27, – вспоминал другой участник похода, Штейнмюллер. «Все были охвачены одной-единственной
целью, единственным желанием – как можно скорее добраться до Вильно, на который смотрели как на обетованную землю, где никто больше
ни в чем не будет нуждаться»28, – писал Гогендорп. Ложье упоминает, что
перед городскими воротами образовалась давка – все спешили поскорее
войти в город29.
Ожидания найти в Литве приют были особенно горячи еще и потому,
что силы солдат после выхода из Смоленска и особенно после тяжелой
переправы через Березину были истощены: «Все, кто вернулся из этой
кампании, были согласны со мной, что переход от Березины до Вильно был тяжелее всего остального похода. В продолжение всего перехода мы страдали от голода, усталости, холода…»30 – вспоминал фон Зукков. Однако и здесь их ждало разочарование: еще до подхода основных
сил армии город оказался переполнен ранеными, изголодавшимися и обмороженными людьми, и местные власти не справлялись с их размещением. «Был конец ноября. Управление Вильно сделалось невыносимым
бременем. В больницах не было самых главных принадлежностей; люди
умирали там во множестве, так же как и в различных других помещениях, безо всякой помощи; злоупотребления умножались во всех отделах администрации, со всех сторон город наполнялся народом. Вильно
сделался, наконец, настоящим лабиринтом, в котором невозможно было
ориентироваться»31, – писал комендант Вильно барон Годар.

Население «Русской Польши»
Как всякие путешественники, участники войны 1812 года уделяли в
своих воспоминаниях немало места этнографическим зарисовкам о населении тех территорий, по которым они проходили. Определенное вни26

Lettres interceptées par les Russe durant la campagne de 1812 / Publ. рar S.E.M. Goriainow.
P., 1913. P. 211.
27
Наполеон в России глазами иностранцев. Кн. 2. С. 310.
28
Там же. С. 339.
29
Ложье Ц. Указ. соч. С. 149–150.
30
Наполеон в России глазами иностранцев. Кн. 2. С. 336.
31
Там же. С. 334.

Воспоминания о Польше и Литве солдат Великой армии

279

мание мемуаристы уделилии внешнему виду жителей Польши и Литвы,
особенностям их жизни и быта. Как отмечает Л. Вульф, путешественники XVIII в., пересекая границу Восточной Пруссии и Польши, как бы
переходили из мира цивилизации в мир варварства и характерные для
полудикого мира черты замечали практически сразу32. Эти же чувства
«испытали» и солдаты Великой армии несколькими десятилетиями позже. Ц. Ложье сравнивал Герцогство Варшавское с Пруссией: «Вступили
в Польшу, в Великое герцогство Варшавское; перемена страны отчасти
резко бросается в глаза. В Пруссии мы встречали хорошо отстроенные,
красивые дома, порядок, чистоту и симметрию внутри. Здесь уже самая
внешность возбуждает невеселые чувства»33.
Но одновременно действительность оценивалась и заново, на основании увиденного собственными глазами, а не только прочитанного ранее. Один из участников похода, врач Г. Роос, признавался, что, вступая в
Литву, ожидал увидеть более неприглядную картину, чем встретил на самом деле. При этом Литва показалась ему лучше устроенной, более чистой и благополучной по сравнению с Герцогством Варшавским. «Наше
составленное заранее мнение о России и наше малодушие относительно
великого предприятия отчасти рассеялись, как только мы заметили, что
на другом берегу реки все было иначе и в лучшем состоянии, чем нам
приходилось видеть до сих пор в Польше»34. Э. Мунье писал жене из
Ковно 25 июня: «Мы остановились в городе у одного русского чиновника. Ты не можешь себе представить насколько это грязный дом. От подвала до чердака здесь царит вонь»35. Важно подчеркнуть, что это письмо
относится к самому началу кампании: через два месяца ночлег даже в
крестьянской избе вызывал у Мунье уже гораздо меньше недовольства:
«Дома в деревнях немногим лучше польских – хижина без трубы для печи, где все расположено в одной комнате. Однако жители здесь не столь
бедны и не столь унижены, как литовцы. Это более приятная нация (race
d’hommes), и бороды, которые они носят, длиннее и придают им вид более мужественный и гордый, что им особенно идет. Здесь нет практически ни одного дома, около которого не было бы маленького сада, чего не бывает в Польше»36. Но были и те, кто в своих сочинениях строго следовал за традиционным стереотипами, в соответствии с которыми
чем дальше солдаты продвигались на восток, тем беднее и хуже должны
32
33
34
35
36

Вульф Л. Указ.соч. С. 56, 57.
Ложье Ц. Указ. соч. С. 13.
Роос Г.У. Указ. соч. С. 20.
Chuquet A. 1812. La guerre de Russie. T. 2. P. 64.
Ibid. P. 69.

280

Ю.Л. Михайлова, Н.В. Промыслов

были становиться селения. Бургонь подчеркивал, что в Литве «бедность
несколько менее ужасна», чем в окрестностях Москвы37. Хотя в действительности Московская губерния была одной из самых богатых во всей
империи, что подчеркивалось и в данных французской разведки38.
При описании одежды, предметов домашнего обихода жителей Польши и Литвы и других бытовых особенностей нередко использовались
термины «первобытный», «отсталый». Так, обращали внимание на обилие в городах деревянных, а не каменных строений39, использование в
домах диковинного для французов первобытного материала для освещения – лучины, за которой надо было все время следить, чтобы не случился пожар40. Несмотря на то, что в целом описания жилищ крестьян
Польши и Литвы не были подробными, основные характеристики свидетельствуют о том, что они соответствовали образу этих территорий,
сформированному в предыдущие эпохи. Для многих жилых помещений
основными эпитетами стали грязь, темнота и вонь.
Мемуаристы оставили не много описаний особенностей местной
(польской и литовской) пищи, кроме упоминаний того, что на территории бывшей Речи Посполитой питание их было довольно скудным.
Однако можно найти и несколько своеобразных зарисовок. Хирург Великой армии Д.Ж. Ларрей отмечал особенности найденного в окрестностях Вильно шнапса, который он назвал местной водкой. Этот напиток, сделанный из зерна с «добавлением наркотических веществ» (каких
именно, он не уточнил), привел к гибели большого количества новобранцев молодой гвардии. Медик Ларрей подробно описал эффект, производимый шнапсом на солдат. По его словам, если не иметь привычки к
употреблению этого напитка, то мускулы человека могут потерять способность сокращаться, начнется головокружение, нападает сонливость,
глаза становятся полуоткрытыми, мутными, начинают слезиться и наливаются кровью, человек скрючивается на обочине или прямо на дороге,
где и умирает почти тотчас же, у многих на ступнях и икрах появились
гангренозные пятна41. Схожим образом опишет Сегюр воздействие так37

Наполеон в России глазами иностранцев. Кн. 2. С. 342.
См. об этом тетрадь, подготовленную французской разведкой для Наполеона накануне
кампании 1812 года: Service historique de la Défence, Departement Armée de terre, 1 M. 1488,
Russie 1811–1812 (II). Gouvernement de Moskva.
39
«Молодечно, как и все польские города, выстроено из дерева, большая часть города сожжена благодаря похвальной привычке наших солдат; каждый вечер они что-нибудь поджигают: то желая натопить печи, то разводя бивачные огни слишком близко от строений». –
Наполеон в России глазами иностранцев. Кн. 2. С. 302.
40
Там же. С. 343.
41
Larrey D.J. Mémoires de chirurgie militaire, et campagnes de D.J. Larrey. P., 1817. T. 4. P. 10.
38

Воспоминания о Польше и Литве солдат Великой армии

281

же на молодых солдат русской водки, найденной французами после взятия Смоленска42.
В мемуарах можно встретить довольно много описаний гражданского
населения территорий, через которые проходила Великая армия. Солдаты
Наполеона встречали представителей различных национальностей, выходцев из различных слоев общества. Эти описания также были сделаны под
влиянием сложившихся ранее предубеждений и стереотипов восприятия.
Как уже говорилось, заранее предполагалось, что поляки и литовцы – союзники Великой армии, поэтому, как отмечали многие солдаты особенно
в начале кампании, местные жители в целом были «благорасположены»43
к французам, при этом поляки в большей степени, нежели литовцы.
Одновременно мемуаристы, формируя историческую память о походе и создавая цельный образ территорий Польши и Литвы, ставили
перед собой задачу определить характерные черты, отличающие население этих территорий от «цивилизованных» европейцев. Таковыми стали
в первую очередь бедность, нищета и отсталость польских и литовских
крестьян. В материалах французской разведки, составленных накануне
войны на основе как агентурных донесений, так и опубликованных источников XVIII – начала XIX в., можно встретить критическое отношение к полякам и литовцам. Авторы этих документов подчеркивали невежество литовцев, грубость их нравов, нечувствительность к нужде и
лишениям. Сходным образом оценивали и поляков44.
Яркой чертой, характеризующей варварские племена, считался распространенный в Польше так называемый польский колтун (Plica Polonica) –
болезнь кожи головы и волос, в результате которой волосы образуют сплошную спутанную, спекшуюся массу. Л. Вульф отмечал, что в сочинении
английского путешественника У. Кокса, который посетил Польшу в 1784–
1785 гг., эта болезнь называется наследственной, обусловленной тесной связью происхождения поляков от скифов45. Врач Великой армии Роос также
упоминал эту «характерную» для поляков особенность и выдвинул очень
похожее объяснение происхождения этой «болезни» (вложенное в уста
польского священника) – нездоровый климат, нечистоплотность, невежественность населения46. Однако главный хирург Великой армии Д.Ж. Ларрей, также упоминавший в своих мемуарах об этой специфической болезни, связывал увиденные им случаи заболевания, которое местные медики
42
43
44
45
46

Ségur Ph.P. Histoire de Napoléon. P., 1824. T. 1. P. 222.
Наполеон в России глазами иностранцев. Кн. 1. С. 55.
Statistique des gouvernements de Vilna et Grodno. P. 82.
Вульф Л. Указ. соч. С. 70, 71.
Роос Г.У. Указ. соч. С. 14–15.

282

Ю.Л. Михайлова, Н.В. Промыслов

описывали как колтун, с застарелыми венерическими инфекциями, лечить
которые, соответственно, надо было с помощью ртутных мазей, сбривая все
колтуны. По утверждению Ларрея, именно местные профессора настаивали
на том, что это заболевание носит специфический региональный характер,
тогда как французские медики и он сам в том числе полагали, что это, как
правило, просто запущенные иные болезни47. Возможно, мнение столь влиятельных лиц, как хирург Ларрей, оказало определенное влияние на творчество других мемуаристов, и потому упоминания о польском колтуне встречаются в мемуарах участников похода 1812 года не очень часто.
Значительную часть населения бывшей Речи Посполитой составляли
евреи. Судя по воспоминаниям солдат армии Наполеона, именно с ними
завоеватели устанавливали подчас более тесный контакт, чем с другими
народами. Роос вспоминал, что, когда Великая армия вела наступление
от границы к Вильно, евреи, в отличие от литовцев, не покидали своих
домов и не бежали при приближении армии48. Именно их французы часто пытались использовать в качестве проводников, а также поставщиков необходимых материалов. А. Бейль, став главным интендантом трех
округов (Смоленского, Могилевского и Витебского), просил своего подчиненного Феске, интенданта Могилева, прислать в Смоленск несколько
богатых евреев, чтобы договориться с ними о поставках49. Об участии
евреев в снабжении армии писал и другой чиновник интендантского ведомства, чье имя осталось нам неизвестным50. Отчасти обращение именно к еврейскому населению было вызвано тем стереотипным представлением, что по всей Европе традиционно именно представители этого
народа часто выступали поставщиками всех армий. Однако если в начале кампании жители местечек довольно охотно шли на контакт с представителями Великой армии, то по мере того, как в западных губерниях
начала формироваться новая польско-литовская администрация, многие
иудеи стали опасаться возврата к более дискриминационным, по сравнению с Российской империей, порядкам, существовавшим в Речи Посполитой до ее раздела. Поэтому постепенно еврейские общины стали все
более явно склоняться к сопротивлению французским оккупационным
силам и открыто выражали поддержку русской армии и властям51.
47

Larrey D.J. Mémoires de chirurgie militaire... T. 4. P. 15.
Наполеон в России глазами иностранцев. Кн. 1. С. 55.
49
Стендаль. Соб. соч. в 15 томах. Том 15. С. 119.
50
Lettres interceptées par les Russes. Р. 113.
51
Фельдман Д.З. О патриотизме российских евреев в Отечественной войне 1812 г. // Воинский подвиг защитников Отечества: традиции, преемственность, новации. Вологда, 2000. Ч. 2.
С. 116–117 и далее.
48

Воспоминания о Польше и Литве солдат Великой армии

283

При этом внимание французов к евреям как возможным поставщикам часто сочеталось с довольно пренебрежительным к ним отношением. Например, чиновник интендантского ведомства Ф.Л. Рео сообщал
жене 10 ноября, что живет в грязной лачуге у «отвратительных евреев»,
единственных обитателей оставленных населением городов52. Участники кампании писали о них свысока, презирая за нечистоту, неопрятность,
бедность жилищ53. При этом к увиденному собственными глазами примешивался пласт существовавших в Европе представлений и стереотипов об этом народе, формировавшихся в течение долгого времени.
Так, эпитеты «грязный», «мерзкий», «вонючий» (которые встречаем
и у участников похода) использовались для отделения себя от еврея –
инородца, иноверца, чужого, но при этом живущего по соседству, и исторически не всегда в сознании европейских народов связывались исключительно с гигиеной. Так, убежденность в том, что от евреев исходит
«зловоние», являлась общеевропейским стереотипом, восходившим к
Средневековью. Происхождение еврейского «дурного запаха» связывалось европейцами с событиями библейского Исхода, когда евреи нарушили запрет брать посланных им куропаток про запас. Припасенные
птицы испортились, отсюда якобы и произошло зловоние, сохранившееся затем у представителей народа на протяжении веков54. К библейским
сюжетам обращались и солдаты Великой армии. Так, фон Иелин полагал, что евреи страдают от «огромного количества паразитов» еще со
времен египетского плена и заражают ими соседние народы, в частности
поляков55.
Участники похода отмечали традиционные профессии евреев и прежде всего торговлю как основной род занятий. У многих авторов евреиторговцы наделены отрицательными чертами – жадностью, алчностью,
беспринципностью. Использовались такие нелестные эпитеты, как «торгаши», «барышники»56. Так, лейтенант Х.Л. фон Иелин, вспоминая свое пребывание в госпитале в Вильно во время отступления, писал, что евреи, «не
гнушаясь ничем», скупали одежду умерших французов и разносили таким
образом заразу57. Бургонь рассказывал о том, как евреи пытались обмануть
52

Lettres interceptées par les Russes. Р. 254.
Ibid. P. 254; Наполеон в России глазами иностранцев. Кн. 1.С. 55; Ложье Ц. Указ. соч.
С. 13.
54
См.: Белова О.В., Петрухин В.А. «Еврейский миф» в славянской культуре. М., 2008.
С. 266, 274, 276, 277.
55
Иелин Х.Ф. фон. Записки офицера армии Наполеона // Роос Г.У. С Наполеоном в Россию:
записки врача Великой армии. М., 2003. С. 187.
56
Иелин Х.Ф. фон. Указ. соч. С. 182.
57
Там же. С. 186.
53

284

Ю.Л. Михайлова, Н.В. Промыслов

его при обмене банковских билетов на деньги, и только силой и угрозами
французы заставили махинаторов выдать им положенную сумму58.
При этом из многих мемуаров следует, что подчас без помощи евреев завоевателям пришлось бы трудно. Как уже было выше отмечено, евреев нередко и вполне успешно использовали как поставщиков товаров
и услуг для армии59. Взаимодействие с евреями облегчалось и тем, что
многие из них знали немецкий или говорили на идише, который немцам
было легко понять60. Евреев использовали как проводников по незнакомым территориям. У них останавливались на ночлег, на обратном пути
из России часто именно у них изголодавшиеся солдаты находили приют,
могли получить немного хлеба или другой провизии. Общение с евреями
было подчас настолько тесным, что мемуаристы даже писали о восприятии традиций иудеев. Так, де ла Флиз вспоминал, что из-за тесных контактов с евреями французы начали печь «лепешки на угольях, нечто похожее на те хлебы, которые евреи приготовили при переходе через Красное море»61. Таким образом, евреи, несмотря на ряд приписываемых им
отрицательных черт и стереотипов, при формировании которых нередко
использовались ветхозаветные образы, предстают в воспоминаниях солдат Великой армии скорее союзниками или помощниками Наполеона,
чем его действительными врагами в этой войне.

Географические черты и климат Польши и Литвы
В рамках ментальной географии участников похода территории бывшей Речи Посполитой имели несколько определений. Четко можно проследить, что западные губернии России определялись как Русская Польша или Литва и несколько выделялись из остальной империи62. Одновременно некоторые мемуаристы приписывали региону восточные, азиатские черты. Один из них вспоминал, что песчаные дороги в окрестностях Вильно напоминали солдатам, видевшим Пирамиды, египетские
58

Bourgogne A.J.B. Mémoires du sergent Bourgogne. 1812–1813. P., 1910. P. 238.
Стендаль. Собр. соч. в 15 томах. Т. 15. С. 119; Lettres interceptées par les Russe. Р. 113.
60
Castellane B. de. Journal du maréchal de Castellane: 1804–1862. T. 1. 1804–1823. P., 1895.
P. 116; Флиз де ла. Указ соч. С. 18.
61
Там же. С. 8–9. Тема влияния чужих традиций на участников похода 1812 г. широко распространена в мемуарах. Многие писали о том, что по мере продвижения вглубь России
солдаты наряжались в шубы и просто звериные шкуры. Облачаясь в местную одежду, Великая армия сама приобретала некоторые варварские черты, в частности, внешний вид.
См.: Les cahiers du capitaine Coignet (1799–1815) / Рubl. par Lorédan Larchey. P., 1883. P. 324,
327; Caulaincourt A. Mémoires du général de Caulaincourt, duc de Vicence, Grand écuyer de
l’Empereur. P., 1933.T. 2. P. 73; Иелин Х.Ф. фон. Указ. соч. С. 159.
62
Иелин Х.Ф. фон. Указ. соч. С. 192.
59

Воспоминания о Польше и Литве солдат Великой армии

285

пустыни63, а другому запомнились «громадные степи» Польши64. Граф де
Сегюр также отмечал, что сразу же после перехода через Неман солдаты
увидели «бесплодные пески, пустынную местность и мрачные угрюмые
леса»65.
Многие мемуаристы склонялись к тому, что после пересечения границы и продвижения на восток армии приходилось преодолевать сопротивление природы и переживать трудности, которых солдаты Наполеона не
встречали ранее. «…Здешний край не Австрия и не Италия! Местность
дикая, дороги непроходимые; каждый день нам приходится бороться со
всевозможными затруднениями, испытывать усталость, превосходящую
силы человеческие»66, – писал де ла Флиз.
На описания климата Польши и Литвы, пожалуй, больше, чем на
что-либо другое, повлияли сформированные заранее представления
(в прессе и предшествующей публицистике) о суровом российском
климате. Его особенности автоматически приписывались и соседним территориям. Все это, безусловно – осознанно или бессознательно, – учитывалось авторами мемуаров. Например, Г.У. Роос, создавая воспоминания о походе, вкладывал в уста протестантского пастора, повстречавшегося ему на территории Польши, предупреждение,
адресованное солдатам Наполеона: по мере продвижения в Россию
они почувствуют, насколько суровы там холода. «Он заранее жалел
нас»67, – подытоживал автор.
Хотя самые тяжелые воспоминания французов о суровых холодах
связаны с возвращением армии из Москвы, многие участники похода писали о том, что уже в самом начале кампании, после перехода через Неман, их застала страшная буря, сопровождавшаяся градом и даже снегом.
Куанье писал, что 29 июня от холода, снега и града пало 10 тыс. лошадей.
Эта цифра стала своеобразным символом больших потерь и встречается
также в других мемуарах68. Пьон де Лош вспоминал свое участие в походе: в конце июня на территории Польши «холодные дожди убивали лошадей и делали дороги непроходимыми». Он задавался вопросом – если
63

Флиз де ла. Указ.соч. С. 54. О «сходствах» между Литвой и Египтом врачу де ла Флизу
мог рассказать главный хирург Великой армии Д.Ж. Ларрей, действительно побывавший в
Египте вместе с Наполеоном. В мемуарах самого Ларрея аналогичного сравнения нет, но
Египетский поход он нередко вспоминает при описании событий 1812 года.
64
Наполеон в России глазами иностранцев. Кн. 2. С. 411.
65
Сегюр Ф.П. де. Указ. соч. С. 34.
66
Флиз де ла. Указ. соч. С. 17.
67
Роос Г.У. Указ. соч. С. 13.
68
Колюбакин Б.М. 1812-й год. Воспоминания офицера французского кирасирского 2-го
полка о кампании 1812-го года. М., 1912. С. 4.

286

Ю.Л. Михайлова, Н.В. Промыслов

тут так холодно летом, то что ждет их осенью и зимой?69 Ц. Ложье в том,
что погода испортилась прямо с момента перехода через Неман, увидел
грозное и «печальное» предзнаменование70. Суровую стихию, ставшую
как будто прологом для будущих несчастий Великой армии, вспоминали
и другие мемуаристы71.
В подобного рода заявлениях заметно влияние наполеоновской пропаганды конца войны: суровый российский климат, а вовсе не плохо налаженное снабжение, признавался главным победителем Великой армии
в последних бюллетенях, выпущенных в России72. В мемуарах также нередко можно встретить утверждения, что Наполеон, несмотря на свои
таланты, потерпел поражение, так как был обманут «незнанием края»
и особенностей климата73. Так, например, Бургонь упоминал встречу с
офицером – выходцем из Франции на русской службе, который, испытывая симпатию к своим соотечественникам, говорил о том, что «не сила
оружия сломила» Великую армию, а «лютые русские морозы»74.
В то же время другие мемуаристы, которые более трезво оценивали
причины поражения Великой армии, подчеркивали при описании климата Польши, Литвы и России, что к холодам следовало лучше готовиться;
к тому же в целом климат этой местности не столь уж сильно отличался
от привычного для солдат Великой армии75. Достаточно четко выразил
главную причину большого числа жертв в Великой армии от морозов де
Ла Флиз: «Природа всех жителей Европы одна и та же. Главная причина
гибели Великой армии не морозы, а отсутствие теплой одежды и сытного питания, что в условиях холодов совершено недопустимо»76.
Таким образом, никто из мемуаристов не опровергал первостепенного значения погоды в поражении Великой армии в России. Но одни
авторы концентрировали внимание читателя на стихийных факторах,
другие отмечали, что холодная зима не должна была стать сюрпризом
для французов, и потому большие потери от обморожения стали скорее
следствием недостаточной подготовки к суровому сезону. Таким образом, эти критики косвенно выдвигали обвинение в большом количестве
жертв против французского командования.
69

Наполеон в России глазами иностранцев. Кн. 1. С. 56.
Ложье Ц. Указ. соч. С. 15.
71
Роос Г.У. Указ. соч. С. 18; Колюбакин Б.М. Указ. соч. С. 2–3.
72
См. 28-й бюллетень от 11 ноября в: Moniteur Universel 1812. № 334; и особенно 29-й
бюллетень от 3 декабря в: Moniteur Universel 1812. № 352.
73
Флиз де ла. Указ. соч. С. 18.
74
Бургонь А.Ж.Б. Указ. соч. С. 139.
75
Caulaincourt A. Mémoires. T. 2. P. 42, 54; Castellane B. de. Journal… T. 1. P. 180.
76
Флиз де ла. Указ. соч. С. 60.
70

Воспоминания о Польше и Литве солдат Великой армии

287

Описания мемуаристами природы и животного мира Польши и Литвы также испытали на себе влияние уже имевшихся представлений.
Территории эти в воспоминаниях солдат предстают сплошь покрытыми лесами – «удручающими» своими пространствами хвойными лесами
Польши77; мрачными, угрюмыми лесами вокруг Немана78, огромными
лесами Литвы, среди которых лишь изредка можно встретить селения79.
Описывая животный мир этих территорий, многие мемуаристы подчеркивали, что это варварские, дикие земли, вследствие чего и дикие звери –
медведи, волки, рыси – водятся там в большом количестве. И донесения
французской разведки накануне войны изображали Литву следующим
образом: это дикая страна, покрытая лесами, где можно встретить множество медведей, волков, лосей, диких быков (европейских бизонов),
рысей, орлов, грифов80. Продвигаясь по этим территориям, вспоминал
Бургонь, солдаты постоянно подвергались опасности быть растерзанными волками или медведями, во множестве водившимися в литовских и
польских лесах81.
Одновременно мемуаристы вспоминали, что местные жители извлекали выгоду из этого: как о диковинном аттракционе, варварском и
привлекательном одновременно, вспоминал де ла Флиз о «медвежьей
академии» в Сморгони (то есть школе дрессировки этих животных) –
заведении легендарном, основанном в XVII в. польскими магнатами
Радзивиллами82. Подробное описание этого «учебного заведения» можно встретить и в воспоминаниях капитана (на тот момент) Вислинского
легиона Августа Генриха фон Брандта83. Брандт ссылался на Вольтера,
который с иронией писал о том, что в Польше только два знаменитых
университета – в Кракове, где воспитывают священников (Ягеллонский
университет), и в Сморгони, где «воспитываются» медвежата. «Удивительно, сколь велико число медведей, поставляемых и сегодня из литовских лесов», – замечает Брандт. «Медвежья академия» ассоциировалась
с дикостью, грубостью, звериной силой и мощью. Как писал Брандт, в
Польше было принято говорить о брутальных юношах, что они получили образование в Сморгони84.
77

Роос Г.У. Указ. соч. С. 20.
Сегюр Ф.П. де. Указ. соч. М., 2002. С. 34.
79
Колюбакин Б.М. Указ. соч. С. 3.
80
Statistique des gouvernements de Vilna et Grodno. P. 80.
81
Бургонь А.Ж.Б. Указ. соч. С. 148.
82
Этот исторический сюжет отражен на гербе города Сморгонь – черный медведь, стоящий на задних лапах и держащий в передних герб Радзивиллов.
83
Aus dem Leben des Generals der Infanterie dr. H. v. Brandt. B., 1870. S. 486, 487.
84
Ibid.
78

288

Ю.Л. Михайлова, Н.В. Промыслов

* * *
Созданный участниками похода образ Польши и Литвы, таким образом, формировался под воздействием: 1) уже имевшихся представлений
о регионе – концепциях Восточной Европы века Просвещения, распространенных стереотипов о проживающих на этой территории народах;
2) наполеоновской пропаганды о войне в целом; 3) личных воспоминаний участников похода. В XIX в. территории, которые позже получат название Восточной Европы, активно «осваивались» европейцами – этнографический и политический интерес подогревался тем, что имевшаяся
информация была фрагментарна, наполнена устойчивыми, сформированными ранее, иногда фантастическими, представлениями. Ряд этих
представлений сложился под воздействием наиболее распространенных
источников сведений о том или ином народе. Так, самым доступным источником информации о евреях всегда была Библия, и потому в описаниях представителей этого народа участники войны 1812 г. использовали
стереотипы, нередко восходящие к Ветхому Завету, тогда как о «варварских» народах, к которым относили, хотя иногда и с оговорками, поляков
и литовцев, а также русских, рассказывали с использованием различных
клишированных представлений, восходящих к античной литературе.
Безусловно, на восприятие Польши и Литвы и последующее создание текстов воспоминаний оказали влияние представления о России в
целом как варварской, полудикой, опасной стране, которая негативно воздействует на подвластные ей территории, вследствие чего жители этих земель порабощены и страдают. В соответствии с этим и война
против России оправдывалась идеей распространения «цивилизации» и
борьбы за свободу угнетенных народов – поляков и литовцев. В этом
смысле широкое распространение мемуаров о войне 1812 года способствовало популяризации подобных образов Польши и Литвы в самых
широких слоях общественного мнения всей Европы. Воспоминания об
этих странах стали частью формировавшейся исторической памяти о походе Наполеона в Россию.

А.А. Постникова*
«ФРАНЦУЗСКАЯ» БЕРЕЗИНА И ЕВРОПА
(ПОСЛЕДНЕЕ СРАЖЕНИЕ 1812 ГОДА
В ПАМЯТИ ЕВРОПЕЙЦЕВ)
Березина. Имя этой реки известно многим европейцам и почти каждому французу. Оно давно стало нарицательным, олицетворяя не только катастрофу, безысходность, но также героизм и самоотверженность.
К трагедии 1812 г., разыгравшейся на белорусской реке, многие нации,
принявшие участие в этом событии, обращались в переломные моменты
своей истории, конструируя и актуализируя эти образы в соответствии с
различными обстоятельствами внешне- и внутриполитического характера и формируя при этом самые разнообразные версии одного и того же
исторического явления. Поэтому вполне естественно, что при изучении
этих событий возникает проблема особенностей трансформации образа
Березины, проблема соотношения истории и мифа1.
Главную роль в конечном выборе варианта разрешения этой проблемы, как правило, играют национальные стереотипы, формировавшиеся
на протяжении уже почти двух столетий. Ключ к выявлению этих стереотипов, особенностям их конструирования и трансформации дает такое важное направление в современных исторических исследованиях,
как изучение исторической памяти. Проблема памяти – как в теоретическом аспекте, так и в конкретно-историческом – стала в последние десятилетия предметом активного обсуждения в различных гуманитарных
науках. Как известно, дискуссии продолжают вызывать и сами понятия
«коллективная память», «культурная память», «историческая память»,
а также возможность их использования. В своем восприятии этих терминов и понятий мы принимаем прежде всего подходы, предложенные одним из представителей «Новой исторической науки» П. Нора. Главным
результатом его деятельности стало издание серии из четырех книг под
* Алёна Александровна Постникова, кандидат исторических наук, ассистент кафедры
всеобщей истории Уральского государственного педагогического университета.
1
Проблему соотношения истории и мифа обозначил, в частности, А.Ф. Лосев. Он пришел
к выводу, что в основе научного сознания находится прежде всего миф: «Нужно быть до
последней степени близоруким в науке, даже просто слепым, чтобы не заметить, что миф
есть (для мифического сознания, конечно) наивысшая по своей конкретности, максимально интенсивная и в величайшей мере напряженная реальность» (Лосев А.Ф. Диалектика
мифа. М., 2001. С. 8). В отличие от Лосева, Р. Барт, наоборот, призвал отказаться от мифа и
приблизиться к реальности (Барт Р. Мифологии. М., 2000).

290

А.А. Постникова

названием «Места памяти», в подготовке и написании которых приняли
участие 60 ведущих историков Франции2. Вслед за Нора к различным
аспектам исторической памяти обращались и многие другие историки
как Франции, так и иных стран3.
В 2010 г. П. Нора, осмысливая влияние своих исследовательских поисков середины 1980-х гг. на французскую науку, пришел к выводу, что
все образы исторической памяти, созданные историками, можно включить в «мгновения памяти»: «Мгновения памяти – кристаллизация прошлого в индивидуальном или коллективном творчестве»4. В произведении «Переосмысление Франции, места памяти» Нора обратился к теме архивов, сделав вывод об их особой значимости для формирования
памяти: «Архивные документы – это точное воплощение памяти, а все
остальные источники – лишь виртуальная память»5. Концепция П. Нора
предоставляет возможность рассмотреть, как участники оценивали событие, интерпретируя пережитое, каким образом хранилась и передавалась информация последующими поколениями. В целом, говоря словами П. Нора, историк должен проследить механизм перехода «точной памяти», запечатленной в архивных документах, в «виртуальную память».
Тем самым концепция Нора призывает к поиску истоков памяти, основы мифа об историческом событии. Эти рассуждения невольно наводят
на мысль: что представляет собой образ Березины, существующий в сознании современных европейцев, – результат конструирования мифа или
интерпретация реальных событий?
Березина, ставшая для европейцев символом русской кампании
1812 г., в памяти наций на разных этапах исторического развития вопло2

Nora P. Les lieux de mémoire. Р., 1984 –1992. Т. 1 – 7.
Vovelle M. L’image de la Révolution. P., 1989; Pillock M. The Invention of Scotland: The
Stuart Myth and the Scottish Identity, 1638 to the Present. L., 1991; Le Goff J. History and
memory. N.-Y., 1992; Commemoration, and Patriotism in the Twentieth Century. Princeton,
1992; Commemorations: The Politics of National Identity /Ed. by J. Gillis. Princeton, 1996; Gilbert A. Bock M. Entre lieux et mémoire. Ottawa, 2009; Гинзбург К. Мифы, эмблемы, приметы.
М., 2004; Ферро М. Как рассказывают историю детям в других странах мира. М., 2010.
350 с. (М. Ферро убедительно показал, что учебные тексты, которые используются в разных странах для обучения молодежи, нередко трактуют одни и те же исторические факты
весьма по-разному, в зависимости от национальных интересов); Историческая культура
Европы до начала Нового времени / Под ред. Л. П. Репиной. М., 2006; Лоуэнталь Д. Прошлое – чужая страна. СПб., 2004; Гладышев А.В. Конструирование исторической памяти и
школьные учебники (опыт Франции) // Европа. Международный альманах. Вып. 9. Тюмень, 2010.
4
Nora P. Rethinking France: les lieux de mémoire. L., 2010. P. X.
5
Ibid. P. 36. По мнению П. Нора, на необходимость соединения «точной памяти» и «виртуальной памяти» особенно последовательно указывал французский историк-анналист
Ж. Дюби (см. например: Nora Р. «L’Autre bataille de Bouvines». Р., 2005. P. III).
3

«Французская» Березина и Европа...

291

щалась в противоречивых образах. Память европейцев о событиях на Березине в 1812 г. складывалась на основе разнородных версий, которые, в
свою очередь, исходили из сложнейшей гаммы чувств и представлений
участников русской кампании, из противоречивой интерпретации источников, из вольной трактовки событий беллетристами.
Европейская версия о событиях на Березине начала зарождаться еще
в ноябре 1812 г. Для солдат Великой армии, вступивших в бой несмотря
на сложившуюся ситуацию, это событие стало символом моральной победы. Наполеон через несколько дней после сражения фактически утвердил это представление, перенеся его в официальную документацию6.
В начале января 1813 г. о победе Великой армии на Березине сообщили
французскому обществу газеты. В Journal de L’Empire были опубликованы следующие строки: «Несмотря на то, что силы солдат иссякли, нашлись еще герои в Великой армии. Довольно быстро Чичагова удалось
одолеть»7. Приведенная ремарка о событиях на Березине стала основой
для формирования массового представления европейцев о последних
неделях Великой армии в России. Претерпевая моменты «забвения» и
«вспоминания» на протяжении двух столетий, образ Березины как символ героизма остался в памяти швейцарцев, поляков и французов.
В кампании 1812 г. в составе Великой армии Наполеона было четыре
швейцарских полка линейной пехоты. В сражении на Березине швейцарские пехотинцы покрыли себя неувядаемой славой. С течением времени
битва на этой реке стала для Швейцарии основным историческим сюжетом, вдохновляющим дух малой европейской нации, которая в течение
многих веков находилась только в тени великой истории.
Можно сказать, что это сражение остается для швейцарцев самым памятным событием русской кампании 1812 г. В 1978 г., в период становления движения военно-исторической реконструкции, силами группы энтузиастов был воссоздан 3-й швейцарский полк, в символику которого
включено слово Березина8. В путеводителях по Швейцарии из всех событий войны 1812 г. обычно упоминается только сражение на Березине
и воспроизводится при этом известное утверждение, что именно швейцарцы спасли Великую армию в этой битве9.
Березина обозначает для швейцарцев не только великую битву, данное понятие приобрело и метафорический смысл в сфере искусства и
6

Correspondance de Napoléon. P., 1868. Т. 23.
Journal de L’Empire. 1813. janvier.
8
Wer sind wir? // [Электронный ресурс]. URL: http://www.beresina.ch/wer.html
9
Die Neutralitaet der Schweiz // [Электронный ресурс]. URL: http://www.cosmopolis.ch/
cosmo34/schweiz_uno.htm
7

292

А.А. Постникова

политики. Это нашло прекрасное отражение в фильме «Березина, или
Последние дни Швейцарии» режиссера Д. Шмида10. Сюжет фильма построен на истории некоего антигосударственного заговора. Подпольная
организация «Кобра» в качестве своего гимна выбрала слова из песни
швейцарцев, которую они исполняли перед сражением на Березине:
«Смелее, смелее братья…» Эта песня о Березине до сих пор остается
одной из известнейших в Швейцарии. Одно время ее даже предлагали
сделать национальным гимном. Более того, это произведение стало и
объектом научного изучения. Современный швейцарский историк, обратившийся к истокам происхождения этой песни, назвал ее «швейцарской Марсельезой»11. Рассказ о героизме швейцарцев, проявленном на
Березине, входит в сценарий туристических экскурсий для иностранцев.
К примеру, одна из русских туристок в своем отзыве о Швейцарии упомянула следующее: «Примеров воистину великой храбрости в истории
швейцарских гвардейцев было много, хотя бы сражение при Березине,
когда швейцарцы в течение дня сдерживали превосходящую по силам
русскую армию, благодаря чему Наполеон и смог перебраться на другой
берег (кстати, швейцарцы даже песню народную сложили об этом подвиге, так и называется – Beresina-Lied)»12. В коммуникативной памяти
швейцарцев выражение «перейти Березину» означает совершить что-то
невозможное13.
К 200-летнему юбилею войны 1812 г. в музее г. Люцерна открылась
выставка «Березина: швейцарцы в России». «Это история о превосходной военной машине, которая потерпела в России сокрушительный
крах»14, – отмечено в аннотации к выставке. Экспозиция представляет
собой реконструкцию сражения на Березине. Особое внимание уделено восстановленным по мемуарам личным переживаниям швейцарских
солдат. Посетители музея получили возможность посмотреть форму,
оружие, карикатуры, инструменты полевой хирургии Наполеоновской
эпохи. Там же представлены документальные источники, в основном от10

Вeresina, 1999 // [Электронный ресурс]. URL: http://www.daniel-schmid.com/2_movies/
beresina.php Наиболее известна эта песня швейцарцев в исполнении современной певицы
Мары Каузер.
11
Tscharner B. Le chant de la Bérézina // Lettre de Penthes. 2011. № 17.
12
Путешествия. Швейцария. «Швейцарские восторги…» // [Электронный ресурс]. URL:
http://www.tury.ru/otzyv/id/144507.
13
Посол Швейцарии в Беларуси: «Песню о Березине предлагали сделать гимном Швейцарии» // [Электронный ресурс]. URL: http://kp.ru/daily/24405/580463/ В 2008 г. швейцарская
газета опубликовала статью об отстранении главнокомандующего армии Р. Нефа под символичным названием «Швейцарский Брежнев» перешел Березину и погиб.
14
Вeresina //[Электронный ресурс]. URL: http://www.historischesmuseum.lu.ch/hmlu_2517_
beresina_plakat_1_email.pdf

«Французская» Березина и Европа...

293

рывки из мемуаров, которые дают возможность мысленно принять участие в битве на Березине15.
В знак памяти о сражении в 2002 г. Швейцария воздвигла памятник
на месте, где 190 лет назад ее солдаты мужественно отстаивали переправу через Березину. Этот памятник стал символом верности прошлому,
образ которого удивительным образом удалось сохранить швейцарцам.
В последние годы многие страны мира не устают удивляться достижениям Швейцарии, утверждая при этом, что ей удалось «перейти Березину»
во всем и сделать это не один раз. Несмотря на то что швейцарцы отстаивали честь чужой для них страны, битва на Березине по прошествии времени стала частью их самостоятельной истории и живой памяти.
Исключительную преданность Наполеону проявили на Березине и польские солдаты. Долгие годы польский образ этого сражения, находясь под
воздействием французской литературы, был связан с восхвалением победы
Наполеона. События 1989 г., ознаменовавшие начало истории постсоциалистической Польши, привели к формированию «польской» Березины, кажется, освобожденной от внешнего влияния. Зарождению этого процесса способствовал историк Р. Белецкий, представивший польский взгляд на последнее сражение войны 1812 г. На основе материалов польских мемуаристов
он воспроизвел сюжеты, связанные с участием своих соотечественников в
сражении. Значительную роль поляков в спасении Великой армии историк
подкрепил разнообразными источниками. «Реставрировав» «польскую» Березину XIX в., Белецкий внес в эту традиционную версию значительные изменения, связанные с критикой действий Наполеона. Он создал образ эпической баталии с участием польских солдат, особо подчеркнув самоотверженность своих соотечественников в битве на правом берегу: «Наполеон,
спасая французские войска, отправил их на Зембин и только поляков принудил идти в бой»16. Исследование Белецкого, ставшее наиболее основательным в польской историографии, ознаменовало важную веху в завершении
формирования «польской» Березины.
Современные исследователи, обращаясь к действиям поляков в период Наполеоновских войн, по-прежнему утверждают, что они искренне и
верно служили Наполеону, который ассоциировался в их сознании с долгожданной свободой Отечества. Поэтому отнюдь не случайно, что Березина остается в памяти поляков символом гениального тактического хода Наполеона, в результате которого он смог спасти свою армию. В этом
15

Березина в Люцерне // [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.nashagazeta.
ch/news/13182
16
Bielecki R. Berezyna 1812. Warszawa, 1990. P. 181.

294

А.А. Постникова

плане весьма показательным является исследование польского историка
Д. Наврота, который обратился к осмыслению взаимоотношений Литвы
и Наполеона. Описав сражение на Березине, он заявил, что французский
император спас Великую армию: «Военный гений Наполеона позволил
Великой армии вырваться из окружения русских на Березине»17.
Убежденность в военном гении Наполеона и в самоотверженности
польских солдат, которые обеспечили благополучную переправу Великой армии через Березину, прочно вошла в сознание поляков. Один из
ведущих польских журналов по истории опубликовал в 2010 г. статью, в
которой читателям был представлен польский солдат в качестве истинного героя Березины: «Переход через Березину казался невозможным.
Наполеон находился в критической ситуации. Только благодаря героическим действиям поляков ему удалось избежать поражения. Когда остатки
V корпуса прикрывали переправу, остальные польские солдаты самоотверженно строили мосты, по которым могла перейти Великая армия»18.
Утверждение о том, что Березина – это великая польская победа, повсеместно встречается в исторических журналах19.
Однако для поляков Березина стала не только символом военной победы, но и символом трагедии: «В период отступления польские и французские солдаты сражались еще под Борисовым, но уже во время переправы через Березину Великая армия полностью распалась»20.
В современной Польше проявляется интерес не только к научнопопулярному осмыслению событий на Березине, но и к памятникам, им
посвященным. В одном из польских журналов была опубликована статья с романтическим названием «Река без надежды»21, в которой были
описаны памятники, посвященные боевой славе Великой армии на Березине. Повествуя о сражении, автор отметил самоотверженность немцев,
поляков, швейцарцев, французов, что и привело Наполеона к победе.
Оживленный интерес польское общество проявило к образу Березины
в живописи, в частности, к творчеству В. Коссака22 и Я. Суходольского.
17

Nawrot D. Litwa i Napoleon w 1812 roku. Warszawa, 2008. P. 658.
Napoleon a sprawa polska //[Электронный ресурс]. URL: http://www.histurion.pl/historia/
nowozytnosc/czasy_napoleona/napoleon_a_sprawa_polska.html.
19
Wielkie słowa w polskim Sejmie //[Электронный ресурс]. URL: http://www.rp.pl/
artykul/562139.html.
20
Dzieje 14-go pułku kirasjerów Księstwa Warszawskiego // [Электронный ресурс]. URL:
http://www.napoleon.org.pl/pulki/kirasjerzy.php
21
Grzegorz Łyś. Rzeka bez powrotu // [Электронный ресурс]. URL: http://www.rp.pl/
galeria/511809.html.
22
Małkowska М. Berezyna oficjalnie i prywatnie // [Электронный ресурс]. URL: http://www.
rp.pl/artykul/471347.html.
18

«Французская» Березина и Европа...

295

Участники разных польских военно-исторических форумов, часто обсуждая действия Наполеона в русской кампании 1812 г., восхищаются
его военным гением, подчеркивая, что Великую армию на Березине не
удалось разгромить23.
Несомненно, польская и швейцарская версии этого события изначально складывались под воздействием французского образа Березины,
который начал формироваться еще в официальной переписке Наполеона.
Претерпев моменты «забвения», а затем «вспоминания», «французская»
Березина вновь возродилась в конце XX в. Оживление исторической науки в исследовании войны 1812 г. выразилось в возрождении сложившихся раннее представлений об этом событии. Поэтому в сознании французов слились противоречивые черты образа Березины, формировавшиеся
еще в XIX в. С одной стороны, во французской историографии и печати
высказывалось мнение о военной победе Наполеона на Березине, с другой, – художественная литература и живопись представляли Березину
как великую трагедию французов.
В современных исторических исследованиях трагичность ситуации,
в которой оказалась Великая армия на Березине, усиливает сам факт победы Наполеона. В трудах историков Ж. Будона, А. Пижара и А. Фийона подчеркивается, что Великая армия не была побеждена русской, она
выиграла все сражения, в том числе и при Березине24. По мнению Фийона, русская кампания была кошмаром для армии Наполеона. Французы, оказавшиеся в условиях русской зимы, не могли себе представить,
что Березина станет спасением для солдат, окруженных тремя русскими
армиями. По мнению историка, в ходе операции на Березине Наполеон достиг своих целей: «Французы перешли Березину под защитой Нея,
Удино и Виктора, которые успешно защитили переправу от русских»25.
В целом французская историография остается национальной. Однако в
последние годы во французской науке наблюдается заметный интерес к
участию и других наций в сражении на Березине. Так, историк М.П. Рей
обратилась не только к действиям французской стороны, но и на основе
российских архивов реконструировала действия русской армии26.
Среди французских исследователей Великого отступления Великой
армии стоит особо отметить Ф. Бокура, который посвятил много лет из23

Strona główna forum 1812 // [Электронный ресурс]. URL: http://www.napoleon.org.pl/
pulki/kirasjerzy.php
24
Budon G. Napoléon et l’Europe. P., 2006; Fillion A. La Berezina. Racontée par ceux qui l’ont
vecue. P., 2005.
25
Fillion A. Op. cit. P. 134.
26
Rey M.P. L’effroyable tragédie: une nouvelle histoire de la campagne de Russie. P., 2012.

296

А.А. Постникова

учению событий на Березине. Именно ему принадлежит и создание памятника Великой армии на месте сражения. На памятнике высечены слова, вселяющие гордость в сердца французов: «Солдатам Великой армии,
проявившим смелость во время переправы через Березину». Подобной
торжественностью наполнены и научные работы историка, в которых он
постарался отметить участие и заслуги, помимо французских солдат, еще
и русских, немецких, швейцарских, голландских, польских войск. Однако его вердикт остался прежним, характерным для французских историков: «Несмотря на превосходство русских сил, Великой армии удалось
сохранить свои позиции в сражениях на Березине»27. Деятельность Бокура, которая на долгие годы оказалась связанной с Белорусским государственным университетом и научными центрами России, придала исследованиям событий на Березине новый импульс. После смерти Бокура на
некоторое время эта деятельность прервалась.
Инициатива сохранения памяти о событиях на Березине во Франции
перешла в руки французских писателей. Огромное влияние на французское общество оказали художественные романы П. Рамбо, посвященные
Наполеоновской эпохе. Особой популярностью пользуется его произведение «Падал снег», описывающее наполненное трагизмом отступление
Великой армии. Продолжив традицию европейских писателей XIX в.,
Рамбо попытался проникнуть в сознание французских солдат на этом
горьком пути отступления из России, ознаменованного ужасными событиями на Березине. Писатель, сделав героями своего романа Наполеона,
французских маршалов и простых солдат, восхищается достойным поведением Великой армии в последние дни русской кампании28. Проанализировав события на Березине, автор восторженно пишет о результатах
действий Наполеона: «Он рисковал судьбой своей империи, но не отдал
победу врагу»29.
Историко-литературный очерк об отступлении Великой армии, в котором немалое место было отведено событиям на Березине, представил
французский писатель Ж.К. Дамам. В созданном им произведении Березина – это «грустный спектакль, который пережила армия, направляясь
к своему спасению»30. Используя преимущественно французские мемуары и письма, он пытался с историко-антропологической стороны описать события на Березине, понять трагедию человека. Сражение на правом берегу писатель в традиционном для французской историографии
27
28
29
30

Beaucour F.E. Napoléon á la Bérézina. P., 2006. P. 36.
Rambaud P. Il neigeait. P., 2000.
Ibid. Р. 236.
Damamme J.C. Les aigles en hiver Russie 1812. P., 2009.

«Французская» Березина и Европа...

297

ключе закончил описанием атаки кавалерии генерала Ж. П. Думерка. Однако уделив внимание только военным действиям, в которых приняли
участие французы, он отметил роль немецких и польских солдат в сражении: «В битве на правом берегу немцы и поляки проявили героизм»31.
Итог событиям на Березине писатель подвел фразой: «Мы спасли честь
своей армии»32.
Художественная литература и исторические исследования, обращенные к войне 1812 г. в преддверии ее двухсотлетнего юбилея, вызвали интерес к этому событию со стороны СМИ. Именно через печать и другие
средства массовой информации стали транслироваться основные выводы французской науки по этой теме. В начале 2012 г. редакция журнала
L’histoire выпустила специальный номер, посвященный русской кампании, в котором опубликованы статьи ведущих специалистов по истории
России. М.-П. Рей, обратившись к событиям на Березине, образно назвала их «победой в опасности»33. Историк, представив французской публике общие моменты сражения, попыталась разъяснить противоречивость
образа Березины во французском сознании: «Военная победа проявляется в том, что во время сражения Наполеон смог успешно вырваться
из русского окружения. Условия, в которых оказалась Великая армия,
способствовали созданию [образа] Березины как великой человеческой
трагедии»34.
Внимание французского общества к действиям русской армии на
Березине привлек журнал Voix de la Russie, посвященный истории и политике России. За 2010 – 2011 гг. в нем было опубликовано несколько
статей о войне 1812 г., и в частности, о сражении на Березине35. Коллектив авторов акцентировал внимание на том, что российские историки уже двести лет, осознавая незавершенность для русских операции
на Березине, обвиняют Чичагова в том, что он дал возможность Великой армии уйти. Авторы статьи, следуя выводам французских историков и не подвергая сомнению факт победы Наполеона, рассуждали
о пагубных последствиях блестящего военно-стратегического маневра французского императора: «С одной стороны, у нашей победы, бесспорно, были катастрофические последствия, так как Великая армия
прекратила свое существование. Наполеон понес огромные потери, согласно различным источникам, между 25 и 40 тыс. солдат. Русская ар31
32
33
34
35

Ibid. Р. 567.
Ibid. Р. 560.
Rey M.P. Pourquoi les russes ont gagné // L’histoire. Mars 2012. № 373. P. 64.
Ibid. Р. 65.
Les leçons de Bérézina // [Электронный ресурс]. URL: http://french.ruvr.ru/2010/12/04/36229794/.

298

А.А. Постникова

мия захватила почти всю неприятельскую артиллерию, обозы и взяла
большое число пленных. Но с другой стороны, русское командование,
а именно фельдмаршал Кутузов, генерал Витгенштейн и адмирал Чичагов совершили несколько промахов, которые не позволили успешно
реализовать их план. Наполеон и его гвардия смогли преодолеть Березину и вырваться из России»36.
В юбилейный 2012 г. было проведено множество конференций, на
которых французские историки представили «живую» память о Березине. Президент Института Наполеона Ж.О. Будон на одной из таких конференций заявил о том, что это событие остается памятным для французов как символ победы и трагедии37. Через несколько месяцев после
этой конференции вышла его книга, посвященная войне 1812 г., в которой он подтвердил ранее высказанную мысль38. В июле 2012 г. директор
Фонда Наполеона Т. Ленц и французский генерал в отставке А. Парис
на конференции в Москве вновь доказывали факт того, что Великая армия одержала победу на Березине (хотя, собственно, никто этот факт и
не оспаривал)39.
Вполне понятно, что исторические исследования, художественная литература, научно-популярные публикации воздействуют только на ограниченную часть французского общества. Коллективные представления формируются во многом на основе иных факторов. С детских лет о событиях
на Березине французы узнают из школьных учебников и энциклопедий, в
которых отступление Великой армии представлено довольно схематично:
самоотверженное шествие французов по разоренной заснеженной пустыне, потом вполне спокойная и организованная переправа Великой армии
через Березину40. В последние годы во Франции вышло несколько анимационных фильмов по Наполеоновской эпохе, в которых сражение на Березине представлено как целенаправленная атака французов на русские позиции, а затем – паническое бегство русской армии в лес.
Березина продолжает фигурировать в музыке как символ крови,
жертв, символ, призывающий к миру. Эта тема нашла отражение в творчестве С. Марсо, П. Перрета, группы «Ин мемориам». В комментариях к
песням этих исполнителей французы, называя Березину великой драмой
36

Ibid.
Конференция «Наполеоновские войны на ментальных картах Европы», сентябрь 2011 г.,
Москва, РГГУ.
38
Boudon J.O. Napoléon et la campagne de Russie 1812. Р., 2012.
39
Конференция «Война 1812 г. в контексте мировой истории», 9 – 12 июля 2012 г., Москва,
Институт всеобщей истории РАН.
40
Histoire. Géographie. P., 2009.
37

«Французская» Березина и Европа...

299

Франции, акцентируют внимание на том, что все-таки это была военностратегическая победа Наполеона41.
Как синоним великой катастрофы этим словом французы характеризуют сегодня также экологический, экономический кризис и даже неблагоприятные погодные условия42. В феврале 2012 г. большое количество выпавшего снега заставило французов опять вспомнить о Березине
1812 г. Одна из французских газет написала так: «Местные жители предались игре в снежки, устроив новое сражение на Березине. Ко всему
прочему, температура точно приблизилась к белорусской»43.
В период президентства Н. Саркози слово «Березина» стало часто употребляться для характеристики неудач его политики. Западным странам
Н. Саркози, активно взявшийся за реформирование Евросоюза, напомнил
Наполеона, политика которого была направлена на объединение Европы.
Когда Саркози в 2007 г. принял активное участие в создании конституции
Евросоюза, в газетах стали писать, что французский правитель вновь обещает «спасти европейцев на Березине». В период жарких выборов, проходивших во Франции в мае 2012 г., одна газета зафиксировала, что кому-то из
кандидатов придется пережить «Березину»44. Им оказался Саркози. Первые
недели правления президента Ф. Олланда сопровождались комментариями
в газетах, что теперь уже его курс приведет Францию к «Березине»45.
Таким образом, «точная память» о сражении на Березине со временем перешла в «виртуальную память», став для европейцев символом
мужества солдат Великой армии. Этот образ, вошедший в национальные историографии стран, принявших участие в сражении, сформировался в конце XIX в., но в XX в., ознаменовавшийся мировыми войнами,
предал сражение на Березине временному «забвению». Однако в конце века швейцарский, польский, и французский образы Березины вновь
возродились и не только в культурной, но и в коммуникативной памяти
как символ непреодолимых препятствий и даже трагедии. Что же может
предвещать Европе новое возрождение образа этой белорусской реки?
41

Bérézina (par Sophie Marceau) – fiche chanson; In memoriam 1812 // [Электронный ресурс]. URL: https://www.youtube.com/watch?v=nQ1-lVU9v9A.
42
En Europe, le prix de la tonne de carbone s’effondre // [Электронный ресурс]. URL: http://
www.lemonde.fr/cgi-bin/ACHATS/acheter.cgi?offre=ARCHIVES&type_item=ART_
ARCH_30J&objet_id=1175880&xtmc=berezina&xtcr=34.
43
Déneigement d’Angers la bataille de la Bérézina // [Электронный ресурс]. URL: http://
www.angersmag.info/Deneigement-d-Angers-la-bataille-de-la-Berezina_a4242.html.
44
Bloc-notes: questions sur le scénario arrêté d’un imprévisible scrutiny //[Электронный ресурс]. URL: http://blog.lefigaro.fr/rioufol/2012/04/bloc-notes-questions-sur-le-sc.html.
45
Campagne d’hiver ou... Bérézina ? Ce que cache l’offensive Hollande dans les médias //
[Электронный ресурс]. URL: http://www.atlantico.fr/decryptage/campagne-hiver-ou-berezinaque-cache-offensive-hollande-dans-medias-anita-hausser-584749.html

НАПОЛЕОНОВСКИЕ ВОЙНЫ
В НАЦИОНАЛЬНЫХ
ИСТОРИОГРАФИЯХ ЕВРОПЫ И АМЕРИКИ
Материалы «круглого стола»
Н.В. Промыслов
ПРЕДИСЛОВИЕ
Период двухсотлетних юбилеев различных событий, связанных с эпохой Наполеона, начался уже в начале 2000-х годов. За более чем десять
лет в мире вышло множество монографий, справочников и тематических
сборников, посвященных различным аспектам ее истории. Поскольку
литературы издается чрезвычайно много, время от времени предпринимаются попытки обобщить достижения различных национальных научных школ, чтобы понять доминирующие тенденции и особенности наполеонистики разных стран. Так, в 2009 г. на ежегодно проходящем в
США конгрессе «Революционная эпоха 1750-1850 гг.»1 была организована специальная секция «Освободительные войны 1808–1815гг.», на которой представители ряда национальных школ поведали аудитории о специфике изучения в их странах истории борьбы европейских народов против Наполеона. Сообщение А.В. Чудинова об истории изучения событий
1812 года в России вызвало оживленное и заинтересованное обсуждение, продемонстрировавшее, с одной стороны, большой интерес зарубежных ученых к диалогу с российскими специалистами и в то же время
показавшее, сколь мало известны в мире российские работы. Такое положение сложилось прежде всего из-за языкового барьера, ибо большинство зарубежных наполеоноведов не знают русского языка, а российские
специалисты практически не публикуются в ведущих иностранных изданиях по этой тематике.
Для России из всей череды событий эпохи Наполеона наиболее важным традиционно является его «русская кампания», известная у нас в стране как Отечественная война 1812 года. Зачастую она оттесняла на задний
план изучение Наполеоновской эпохи как таковой. При этом сообщество
1

Подробнее см.: Чудинов А.В. Международная конференция «Революционная эпоха
1750–1850 гг.», Саванна (США), 19–21 февраля 2009 г. // Вестник РГНФ. № 3 (56). С. 232–
235.

Материалы «круглого стола»

301

историков войны 1812 года занимается преимущественно сюжетами, связанными с военной историей, и представляет собой довольно замкнутую
и узкоспециализированную профессиональную корпорацию2. Многие исследователи, посвятившие себя изучению противоборства двух императоров в 1812 году, практически не занимаются смежными темами.
Для того чтобы преодолеть подобный корпоративный «изоляционизм»
и «сверить часы» накануне 200-летнего юбилея Отечественной войны, в
апреле 2011 г. американский историк Э. Вовси и автор этих строк выступили с инициативой провести «круглый стол» по теме «Отечественная война 1812 г.: актуальные вопросы современной историографии», который и
состоялся в Российско-французском центре им. Марка Блока в РГГУ под
председательством А.В. Чудинова3. В заседании приняло участие не только большинство ведущих московских исследователей войны 1812 года, но
и ряд специалистов-франковедов, занимающихся смежными темами.
Удачный опыт той встречи вдохновил нас с В.Н. Земцовым на организацию «круглого стола» об особенностях изучения Наполеоновской
эпохи в разных странах мира. Мероприятие состоялось в рамках большой международной конференции «Отечественная война 1812 года в
контексте мировой истории», которую провели в июле 2012 года ИВИ
РАН, РГГУ и Государственный Бородинский музей-заповедник. Это заседание оказалось одним из наиболее оживленных на конференции и
вызвало жаркую дискуссию, наглядно подтвердившую плодотворность
прямого диалога представителей разных научных школ. Материалы этого обсуждения и предлагаются далее вниманию читателей. Правда, состав авторов настоящей публикации слегка отличается от состава участников «круглого стола». К сожалению, Тьерри Ленц, директор Фонда Наполеона, ввиду большой занятости не смог представить для печати текст
своего выступления. Однако – нет худа без добра! – это дало нам повод
обратиться к авторитетнейшему французскому специалисту по истории
наполеоновской армии Натали Петито с просьбой высказать свои соображения о состоянии современной французской историографии данной
темы, на что она любезно согласилась.
Из-за недостатка места мы вынуждены отказаться от публикации дискуссии, последовавшей за выступлениями участников «круглого стола».
2

О плюсах и минусах подобного положения вещей см.: Чудинов А.В. Геополитические
баталии на «плацдарме» 1812 года: о книге В.М. Безотосного // Российская история. 2012.
№ 6.
3
См. публикацию материалов этого заседания: Отечественная война 1812 г.: актуальные
вопросы современной историографии. Материалы «круглого стола». // ФЕ 2011. М., 2011.
С. 348–392.

Л.Л. Ивченко
ПРОБЛЕМЫ И ОСОБЕННОСТИ СОВРЕМЕННОЙ
РОССИЙСКОЙ ИСТОРИОГРАФИИ
НАПОЛЕОНОВСКИХ ВОЙН
Как говорится, «времена не выбирают»… Последние четверть века,
предшествовавшие празднованию 200-летнего юбилея военной кампании, которую в России называют «Отечественной войной 1812 года», а
за рубежом – «русской кампанией» Наполеона, совпали с общественнополитическими изменениями в России. Эпоха Перестройки повлияла,
что естественно, и на проблематику исследований, и на научные концепции исследователей. В последние же годы в нашей научной среде, с легкой руки В.М. Безотосного, специалистов по теме Наполеоновских войн
стали в России делить на «историков» и «историографов». Первые (к ним
я условно причисляю А.И. Попова, В.Н. Земцова, самого В.М. Безотосного) склоняются к мысли, что, опираясь на знание источников, историк может находиться вне идеологии, защитившись от ее пагубного влияния «элементарным здравым смыслом». Названные мною специалисты
делают акцент на изучении самих событий. Достаточно назвать работы
В.М. Безотосного4, книгу А.И. Попова о Великой армии5, его же труды,
посвященные Бородинской битве6, хроники отдельных сражений7. Нельзя не отметить особо монографии В.Н. Земцова8. Я не говорю о том, что
в трудах названных мною авторов отсутствует методологическая «рефлексия», но меня с некоторых пор методологическая основа исследования стала интересовать больше, чем само исследование. Я отношу себя к
числу «историографов», невзирая на то, что В.Н. Земцов в прошлом году
полушутя-полусерьезно заметил: «Историография – это скучно…»9
4

Безотосный В.М. Разведка и планы сторон в 1812 году. М., 2005; Он же. Наполеоновские войны. М., 2010; Он же. Россия и Европа в эпоху 1812 года. Стратегия и геополитика. М., 2012.
5
Попов А.И. Великая армия в России. Погоня за миражом. Самара, 2002.
6
Попов А.И. Бородино. Северный фланг. М., 2008; Земцов В.Н. Попов А.И. Бородино. Центр.
М., 2010; Земцов В.Н., Попов А.И. Бородино. Южный фланг. М., 2009; Попов А.И., Васильев
А.А. Grande Armée. Состав армии при Бородине. Война 1812 года. Хроника событий. М., 2007.
7
Попов А.И. Первое Полоцкое сражение: (боевые действия на Западной Двине в июле –
августе 1812). М., 2010; Он же. Львиное отступление. Война 1812 года. Хроника событий.
М., 2008; Он же. Первое дело при Красном. М., 2008; Он же. «Летучий корпус» генерала
Ф. Винцингероде в 1812 г. М., 2011, и др.
8
Земцов В.Н. Великая армия Наполеона в Бородинском сражении. Екатеринбург, 2001;
Он же. 1812 год. Пожар Москвы. М., 2010.
9
Отечественная война 1812 г.: актуальные вопросы современной историографии. С. 358.

Материалы «круглого стола»

303

Среди нас споры о методологических основах исследования – явление не частое: по-прежнему большим завоеванием считается преодоление
идеологической составляющей, которая обозначается как «лжепатриотизм» и ставится в вину исключительно российским историкам. Исследователи подчас забывают, что они не возглашают истину в последней
инстанции. Нельзя не удивиться самонадеянности авторов, когда один
пытается «уточнить истинный масштаб личности Кутузова»10, а другой
обещает «опровергнуть ложь, выявить истину»11. Но историк изучает и
наблюдает не само явление, а то, как оно отражено в различных источниках, поэтому главная задача специалиста установить «целеполагание»,
то есть выяснить, кем когда и при каких обстоятельствах был создан источник, после чего предложить свой, по возможности непротиворечивый
и научно сбалансированный взгляд на историческое явление. Сведения о
каждом отдельно созданном источнике нелишним было бы вписать в данные исследований «культурных инвариантов» – образцов сознания и поведения воинов русской и наполеоновской армий, которые также нуждаются
в тщательном научном анализе и осмыслении. Приведу пример: каждый,
кто изучает эпоху Наполеоновских войн, сталкивается с тем, что русские
участники событий менее плодовиты в мемуарном наследии, чем французы. Более того, их воспоминания почти не содержат тех выразительных
и ярких деталей, которые присущи рассказам ветеранов Великой армии.
Можно, конечно, привычно списать это явление на невежество, а можно
обратить внимание на обстоятельства, подчас не принимаемые в расчет.
Публикация иностранных источников без научных комментариев
привела нас к тому, что мы стали смотреть на события глазами ветеранов Великой армии, у которых не всегда были «красные дни». Русские мемуаристы сознавали себя победителями, их репутация в то время
была бесспорна (им и в голову не приходило, что потомки усомнятся в
них настолько, что займутся поиском уважительных причин для нашествия Наполеона на Россию), чего не скажешь об их противниках, «борцах противуположного лагеря». На счету у наполеоновских ветеранов –
проигранные кампании в России, Центральной Европе и Пиренеях 1812,
1813, 1814, 1815 гг. Союзные армии Европы дважды вступали в Париж в
1814 и 1815 гг. Как сообщал лорд Каслри: «Теперь во Франции союзных
войск не менее 900 000, содержание которых стоит стране 112 000 фунтов стерлингов»12. Большая часть населения Франции знала о победах
10
11
12

Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов: мифы и факты. М., 2002. С. 4.
Лопатников В.А. Канцлер Румянцев: время и служение. М., 2010. С. 9.
Цит по: Соловьев С.М. Император Александр I. М., 1995. С. 414–415.

304

Наполеоновские войны в национальных историографиях Европы и Америки

Наполеона из газет и бюллетеней, а грандиозное по масштабу военное
поражение видела своими глазами и ощущала на себе. Ветеранам Великой армии и самому Наполеону оставалось в этой ситуации лишь взяться
за перо в надежде на будущее, как это сделал граф Ф. де Сегюр: «Товарищи, я обращаюсь к вам! Не дайте исчезнуть этим великим воспоминаниям, купленным такой дорогой ценой, представляющим единственное достояние, которое прошлое оставило нам для нашего будущего. <…> Вы
пали с большею славою, чем они возвысились. <…> Диктуйте же истории свои воспоминания. Уединение и безмолвие, сопровождающие несчастье, благоприятствуют работе»13. В доказательство того, что ветераны Наполеона выполняли идеологический заказ, приведу строки из текста завещания императора, продиктованного на острове Святой Елены:
«…Полковнику Марбо, сто тысяч франков. Я возлагаю на него обязанность продолжать писать для защиты славы французского оружия, дабы
покрыть позором клеветников и отступников»14. Путеводной звездой их
воображению служили «Мемуары» самого Наполеона, по поводу которых его падчерица королева Гортензия заметила, что узник острова Св.
Елены «с изощренным кокетством хорошего драматурга» «аранжировал
свою жизнь, свою защиту и свою славу»15. Замечу, что у нас в России мемуары Марбо и «Мемориал Святой Елены» были изданы без всяких научных комментариев.
Издержки идеологии, «мифологизация сознания», давление общественных пристрастий на науку благополучно существуют и в наши
дни. «Очевидна идеологическая составляющая исторической памяти
– и не только в привычном людям моего и более старших поколений
советском тоталитарном варианте <…> Идеология, идея присутствует в исторической памяти всегда», – отмечает современный исследователь16. В целом же нельзя не согласиться с британским историком
Д. Ливеном: «Основные французские первичные источники по войнам,
конечно, представляют взгляд “со своей колокольни”. <…> Агрессивное самовосхваление процветало как в армии Наполеона, так и в армиях его противников»17. Нельзя не признать основательности и других
суждений специалиста «со стороны», автора замечательной моногра13

Сегюр Ф. Поход в Россию: мемуары адъютанта. М., 2002. С. 15.
Наполеон Бонапарт. Искусство войны: императорские максимы. М., 2009. С. 346.
15
Цит. по: Земцов В.Н. Великая армия Наполеона в Бородинском сражении. С. 9.
16
Румянцева М.Ф. Историческая память и музейная экспозиция в ситуации постмодерна
// XVIII век в истории России. Труды ГИМ. М., 2005. С. 10.
17
Ливен Д. Россия и разгром Наполеона» // Эпоха 1812 года. Исследования. Источники.
Историография. Т. 6. Труды ГИМ. М., 2007. С. 309.
14

Материалы «круглого стола»

305

фии «Россия против Наполеона»18. Д. Ливен отмечает, что в настоящее время «нарушена сбалансированность взгляда российских историков и их коллег за рубежом на проблему поражения Наполеона». В
числе недостатков российской историографии им названы «колоссальный разрыв уровня знаний о 1812 г. и 1813–1814 гг.»; приверженность
«национальным сюжетам», препятствующая реально оценить вклад
России в поражение Наполеона; «зацикленность» исключительно на
русско-французских отношениях в период Наполеоновских войн; традиционная сосредоточенность отечественных специалистов на военных операциях в отрыве от внимательного изучения дипломатических
отношений. В силу вышеназванных аспектов сложилось «искаженное
понимание русской стратегии», в том числе и взглядов на «скифский
план» и т.д. Наконец, открытым остается вопрос, действительно ли изжил себя потенциал «старорежимных» армий Европы на фоне «прогрессивной» армии Наполеона? Бесспорно, взгляды Д. Ливена уже оказывают влияние и на российскую историографию: в качестве примера
можно привести работы В.М. Безотосного.
В российской историографии существует целый ряд устойчивых
давно сформированных мифов. Наиболее яркий пример современности – укоренившееся в российском обществе (не без участия историковпрофессионалов) безотчетное (и запоздалое по западным меркам) преклонение перед всеобъемлющим гением Наполеона, сформировавшееся
под воздействием мифа о якобы существовавшем в советское время запрете на положительные оценки фигуры Наполеона. На самом деле такой запрет едва ли когда-то существовал. Академик Е.В. Тарле воспринимал свой труд над книгой о Наполеоне как правительственный заказ
на создание «идеального типа обобщающей модели единоличного правителя». «Отрицать очевидный и безусловный факт, что страшный разгром феодально-абсолютистской Европы Наполеоном имел огромное,
вполне положительное, прогрессивное (какое обилие эпитетов! – А.Г.)
значение было бы нелепой ложью, недостойной сколько-нибудь серьезного ученого». Историк находил для оценки военных талантов Наполеона феноменальные определения. Ссылаясь на представления современников («и друзей и врагов»), Тарле называет его «неподражаемым мастером и художником в деле войны, гениальнейшим из всех когда-либо
существовавших до того времени великих полководцев, виртуозов военной стратегии и тактики»19.
18
19

Ливен Д. Россия против Наполеона: борьба за Европу, 1807–1914. М., 2012.
Гордон А.В. А.З. Манфред – биограф Наполеона // ФЕ 2006. М., 2006. С. 52–54.

306

Наполеоновские войны в национальных историографиях Европы и Америки

В 2008 году в России вышла книга отставного французского генерала М. Франчески и американского миллионера Б. Вейдера «Наполеон под
прицелом старых монархий». Спустя почти 20 лет после распада СССР
довольно странно услышать из-за рубежа следующий упрек: «Можно попросту разминуться с историей, если пренебречь тем важнейшим фактом,
что Наполеон выступал как наследник Французской революции 1789 года, вызвавшей беспримерное социальное и идеологическое потрясение»20.
Может быть, на Западе по каким-либо причинам об этом забыли, но в нашей историографии связь между Наполеоном и Французской революцией
являлась краеугольном камнем. В своей до сих пор крайне популярной
биографии императора французов А.З. Манфред писал: «Мир лейтенанта
Бонапарте – это был мир Вольтера, Монтескье, Гельвеция, Руссо, Рейналя,
Мабли, Вольнея, мир свободолюбивой мятежной литературы XVIII века.
Могло ли быть иначе?»21 В современном обществе уже непонятно другое:
как относиться к революционным переворотам? Как относится к преобразованиям, навязываемым извне силой оружия в интересах прогресса?
Что считать прогрессом? В советское время классовый подход к истории
облегчал ответ на многие вопросы. «Наполеон Бонапарт выступает у Манфреда убежденным сторонником союза с Россией, а сформулированный
первым консулом в январе 1801 г. вывод “Франция может иметь союзницей только Россию” продуманным и обоснованным. Историк придает этому выводу, можно сказать, непреходящее значение. Если сама идея союза с Россией трактуется “новым словом, внесенным Наполеоном в историю французской внешней политики”, то неоднократно повторяемый на
страницах книги вывод выглядит своего рода политическим завещанием
императора»22.
Тема союза России с Наполеоном как нереализованная возможность
актуальна до сих пор, что доказывает вышедшая совсем недавно монография петербургского исследователя О.В. Соколова23, в которой автор
называет единственной причиной вражды между Александром I и Наполеоном зависть российского монарха к великому полководцу и государственному деятелю. О.В. Соколов, также как и А.Н. Боханов в монографии о Павле I24 видит в этом союзе неисчислимые выгоды и альтернативу российско-британским торговым отношениям. Оба автора согласны в
том, что торговля с британцами была выгодна только русским помещи20
21
22
23
24

Франчески М., Вейдер Б. Наполеон под прицелом старых монархий. М., 1008. С. 5.
Манфред А.З. Наполеон Бонапарт. М., 1972. С. 38.
Гордон А.В. Указ. соч. С. 64–65.
Соколов О.В. Битва двух империй. 1805–1812. М., 2012.
Боханов А.Н. Павел I. М., 2010.

Материалы «круглого стола»

307

кам, которые пренебрегали интересами простого народа. Но как явствует
из монографии В.М. Безотосного, в начале XIX столетия простой народ
еще не созрел для того, чтобы самостоятельно сформулировать свои экономические и политические интересы. Что касается русских помещиков,
для того, чтобы приобрести что-либо во Франции, им нужно было реализовать свои «провенансы» в Великобританию, активный баланс торговли с которой обеспечивал их «звонкой монетой». Именно на эти деньги
и приобретались французские товары, а это были в основном предметы
роскоши, которыми простой народ в те годы интересовался мало.
Попутно отмечу: взаимоотношения с «туманным Альбионом» в настоящее время очень актуальная тема исследования, традиционно выпадавшая
из поля зрения российских историков. В российской историографии укоренился миф о том, что Великобритания ограничивала свое участие в войнах
денежными субсидиями. Морская война и война на Пиренеях, которую вели
наши союзники, не учитывалась как фактор, серьезно повлиявший на исход
«русской кампании». Великобританию как союзника традиционно недооценивали в России, что еще раз подчеркивает справедливость тезиса Д. Ливена
о «зацикленности» российских историков на русско-французских отношениях в период Наполеоновских войн. Впрочем, в настоящее время этот пробел в российской историографии стал заполняться. Монография А.А. Орлова наглядно продемонстрировала перспективы исследовательской работы25.
Не могу не отметить интересные статьи В.Г. Ляпишева о судьбах британских моряков, служивших на российском флоте26.
На наш взгляд, ошибкой было то, что профессиональные историки
сознательно избегали контактов с историками-непрофессионалами. Мы
явно недооценили потенциал социологов, политологов, обозревателей
СМИ – одним словом, всех тех, кто сейчас формирует представления об
эпохе 1812 года и полагает, что их «свежий взгляд» на наше прошлое позволит установить истину. Мы проглядели ту черту, когда количество недостоверной, но политически ангажированной информации перешло в
качество. Вероятно, в этом заключается своеобразие современной познавательной ситуации, которую можно характеризовать словами британского писателя Г. Честертона: «Современная интеллигенция не приемлет
ничего, что основывается на авторитетном суждении, но она принимает
на веру все, что лишено авторитета».
25

Орлов А.А. Союз Петербурга и Лондона. Российско-британские отношения в эпоху Наполеоновских войн. М., 2005.
26
Ляпишев Г.В. Всех флагманов – в Лефортово: Две ссылки английских моряков // Родина.
2003. № 5–6. С. 71–73. Он же. Служба офицеров-англичан в русском флоте в 1812–1814 гг.
// Отступление Великой армии Наполеона из России. Малоярославец, 2000. С. 100–114.

308

Наполеоновские войны в национальных историографиях Европы и Америки

В настоящее время историки-любители и СМИ активно «терзают» память М.И. Кутузова. Накануне празднования 200-летия появилось немало
литературы, критически отражающей как полководческую деятельность,
так и личностные черты генерал-фельдмаршала светлейшего князя Михаила Илларионовича Голенищева-Кутузова-Смоленского. Отправной точкой
негативного отношения к полководцу на современном этапе нашей историографии, бесспорно, явилась монография Н.А. Троицкого, методологическая
основа которой может быть определена как «демифологизация истории»27.
Почему столько веры на слово автору монографии о М.И. Кутузове, профессору Н.А. Троицкому, который большую часть жизни изучал проблемы народников? Для монографии характерно «подверстывание» источников под
концепцию автора о ленивом и бездарном царедворце, которая без труда
опровергается колоссальным массивом источников (причем синхронных, а
не диахронных), оказавшихся вне поля зрения автора.
Для российской историографии характерно наличие жесткой «антитезы Кутузов – Барклай де Толли». Подобный историографический нюанс
можно сравнить с «зависшим» компьютером. История эта очень старая.
Случилось так, что в основу российской историографии войны 1812 года
было положено противостояние двух версий событий, отражавших личное соперничество двух военачальников – главнокомандующего всеми
российскими армиями в 1812 году светлейшего князя М.И. Кутузова и
его подчиненного, главнокомандующего 1-й Западной армией, генерала от инфантерии М.Б. Барклая де Толли. Первой возникла «антикутузовская версия», созданная Барклаем де Толли, болезненно пережившим
свое отстранение от командования армиями: он изложил ее в «Оправдательных письмах» императору Александру I в конце 1812 года. В ответ на эту
версию К.Ф. Толь, ученик М.И. Кутузова, предложил собственное видение
событий, отразившееся в трудах Д.П. Бутурлина и А.И. МихайловскогоДанилевского. С годами личностное противостояние как «целеполагание» при создании источников было забыто специалистами, но остался
вечный спор: кто лучше – Кутузов или Барклай де Толли? Н.А. Троицкий, а за ним историки-любители и СМИ охотно поддержали версию о
том, что доброе имя М.И. Кутузова – это издержки сталинской идеологии. Но почему те же люди избегают указывать на идеологическую связь
Сталина с «наполеоновской» темой, которая в нашей историографии безусловно тоже приняла характер «режимности»?
Для многих историков характерна излишняя доверчивость к такому источнику, как «Оправдательные письма» Барклая де Толли. В свое
27

Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов: мифы и факты. М., 2003.

Материалы «круглого стола»

309

время они произвели сильное впечатление на А.С. Пушкина, но историк должен помнить, что научный комментарий к этому циклу источников все еще отсутствует, и мы, как и великий поэт, воспринимаем
эти письма сердцем, а не умом. В последнее время версия о Барклае
как альтернативе Кутузову укоренилась в нашей историографии. Некоторые историки, руководствуясь современными представлениями,
успокаивают себя мифом, что причина отстранения М.Б. Барклая де
Толли – в его иностранной фамилии. Однако в битве при Бородине из
четырех корпусов регулярной кавалерии лишь одним командовал генерал с русской фамилией – Уваров, фамилии остальных военачальников
– Корф, Крейц, Сиверс. Главнокомандующий 2-й армии князь Багратион тоже носил не русскую фамилию, но кто интересовался тогда его
национальностью? Начальником Главного штаба князя Багратиона был
граф Эммануэль де Сен-При. В случае, если с князем что-либо случилось бы, по «Учреждению о Большой действующей армии» должность
командующего принял бы француз. Кого это тогда смущало? Офицер
Н.Н. Муравьев вспоминал, что после отступления от Вязьмы «солдаты
взбунтовались и громогласно требовали назначения генерала Беннигсена», то есть ганноверца, не имевшего российского подданства. Иностранная фамилия в русской армии 1812 года – обыденное явление, которое никого не удивляло. Вспомним памятники на Бородинском поле
– дивизии принца Вюртемберского, дивизии принца Мекленбургского,
артиллерийским ротам Таубе, Ралля и др. Национальная нетерпимость
к Барклаю де Толли как повод для отстранения от командования – это
миф, который не объясняет, почему немец К. Клаузевиц назвал Барклая
«умственно ограниченным»?
Историку же остается констатировать факт: каждый, кто интересуется историей Отечественной войны 1812 года, должен признать, что у
него нет под рукой самого главного источника для создания «сбалансированного» научного знания о тех далеких событиях – рассказа о них
самого М.И. Кутузова. Принимая во внимание сухой слог «Оправданий»
М.Б. Барклая де Толли и «Писем» Л.Л. Беннигсена, главных оппонентов
Кутузова и создателей крепкой «антикутузовской версии», вряд ли можно сомневаться, чей рассказ получил бы в глазах потомков статус источника № 1. Таким образом, отсутствие источника, содержащего необходимую информацию, – это не менее существенный факт, чем его наличие.
С нашей точки зрения сотрудничество между историками разных
стран необходимо. Оно расширяет наши представления, знания о той
эпохе, позволяет избавиться от предубеждений, понять и услышать

310

Наполеоновские войны в национальных историографиях Европы и Америки

друг друга. Работы Дэвида Чандлера, Доминика Ливена, Чарльза Исдейла, Жана Тюлара, Мари-Пьер Рей и других зарубежных исследователей, безусловно, позволят нам под другим углом взглянуть на многие
проблемы, убедиться в том, что те не сводятся к одному-единственному
значению.

Н. Петито28
ФРАНЦУЗСКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ
НАПОЛЕОНОВСКИХ ВОЙН
Для того чтобы сделать обзор всего, что было опубликовано на французском языке по истории Наполеоновских войн, приходится рассматривать
обширную и очень разнородную историографию. Работы по событийной
истории о перипетиях сражений выходили с начала XIX в. в большом количестве, и сейчас мы не будем обобщать достижения в этой области. Ранее мне уже доводилось говорить о том, что история, описывающая день за
днем боевые действия армии Наполеона, заполонила все поле историографии 1799–1815 гг., сделав его, в конце концов, совершенно бесплодным29.
Сегодня очарование, присущее описанию хода сражений или особенностей
униформы, по-прежнему приносит успех на книжном рынке30. Мне же, наоборот, представляется интересным рассмотреть те новации, которые произошли в историографии под влиянием исторической антропологии войны
применительно к изучению этого первого конфликта мирового масштаба31.
До начала 2000-х гг. история Наполеоновских войн оставалась в стороне от новых исторических подходов, которыми пользовались многие
исследователи, воплощавшие на практике рекомендации Марка Блока
и Люсьена Февра. И это при том, еще в 1904 г. вышла очень подробная
книга Жана Морвана о солдатах империи32, которая в большой степени
28

Натали Петито, профессор университета Авиньона (Франция).
Petiteau N. Napoléon, de la mythologie à l’histoire, P., 1999.
30
Pigeard A. Vincent Bourgeot, Encyclopédie des uniformes napoléoniens, 1800–1815.
Entremont, 2003; Pigeard A. Dictionnaire des batailles de Napoléon. P., 2004; Pigeard A. Les
campagnes napoléoniennes. Entremont, 1998. 2 vols.
31
Дискуссия была инициирована работами Жана Жака Беккера и Жюля Морана, продолжена Стефаном Одуан-Рузо, Аннет Беккер, Реми Казал и Фредриком Руссо. Здесь я называю только наиболее известные работы по теме, наиболее полный их обзор см.: Prost A.,
Winter J. Penser la Grande Guerre. Un essai d’historiographie. P., 2004.
32
Morvan J. Le soldat impérial (1800–1814). P., 1999 (1-е издание 1904 г.).
29

Материалы «круглого стола»

311

послужила основой для небольшой работы Марселя Бальде о повседневной жизни армии Наполеона33. В 1993 г. Алан Пижар опубликовал
огромный труд (сокращенный вариант вышел в 2000 г.), где исследовал
разные рода войск в армии Наполеона. Отдельные главы его работы
посвящены маршам, битвам, униформе, системе питания и даже присутствию женщин под знаменами французской армии34. В 1998 г. ЖанКлод Даммам, также отталкиваясь от книги Ж. Морвана, выпустил замечательную работу о солдатах Великой армии, где тоже описывал реалии повседневной жизни солдат как на маршах, так и во время битв35.
В общем, к концу XX в. институциональные и материальные аспекты
жизни армии были хорошо изучены. Одновременно во многих работах
было описано отношение населения к призыву на военную службу36.
Благодаря всем этим исследованиям историография смогла существенно продвинуться вперед.
Тогда же, когда Алан Форрест закончил свой труд о солдатах Наполеона37, автор этих строк завершила работу над книгой «Назавтра после
Первой империи». Чтобы понять судьбу солдат после 1815 г., необходимо было исследовать их бытие во время службы в армии. Перечисленной
выше историографии оказалось недостаточно. Требовалось также понять,
что люди чувствовали и как жили в дни мира и в военное время, после сражений и вернувшись в родные края38. История войн Империи стала, таким
образом, составной частью исторической антропологии войны39.
После издания этой книги автору пришлось вступить в дискуссию
о понятии тотальной войны, отчасти ставшую продолжением споров
между историками Первой мировой войны. В 2004 г. Ж.И. Гийемар заявил: войны эпохи Революции и Империи в отношении того, что касалось систематической мобилизации людей и ресурсов и апелляции к националистическим идеям, предварили конфликты периода тоталитаризма40. На это специалисты по истории Революционных и Наполеоновских
войн могут ответить, что таковые скорее надо рассматривать в контексте
33

Baldet M. La vie quotidienne dans les armées de Napoléon, P., 1964.
Pigeard A. L’armée napoléonienne, 1804–1815. Curandera, 1993 ; Idem. L’armée de Napoléon,
1800–1815. Organisation et vie quotidienne. P., 2000.
35
Damamme J.-Cl. Les soldats de la Grande armée. P., 1998.
36
См. обобщение всех этих работ: Crépin A. Histoire de la conscription. P., 2009.
37
Forrest A. Napoleon’s men. The Soldiers of the Revolution and Empire. L., N.Y., 2002.
38
Petiteau N. Lendemains d’Empire: les soldats de Napoléon dans la France du XIXe siècle.
P., 2003.
39
Petiteau N. Pour une anthropologie historique des guerres de l’Empire // Pour une histoire
culturelle de la guerre au XIXe siècle, n° spécial de la Revue d’histoire du XIXe siècle. 2005.
№ 30. P. 45–63.
40
Guiomar J.Y. L’invention de la guerre totale. P., 2004.
34

312

Наполеоновские войны в национальных историографиях Европы и Америки

описанной Гибером «системы войны периода модерна», в которой тем
ни менее уже видны некоторые черты тотальных конфликтов будущего.
Впрочем, риторика национальной ненависти существовала еще в XVII в.
и как таковая не претерпела большого изменения в период между правлением Людовика XIV и серединой XIX столетия41.
Историография эпохи Революционных и Наполеоновских войн обогатилась и множеством других интересных работ: этому периоду в 2007 г.
был посвящен специальный номер Annales historiques de la Révolution
française42. В том же году Матье Бреве защитил диссертацию по колониальным экспедициям43. В Лилле в 2009 г. Жан-Франсуа Шане организовал коллоквиум о военной оккупации44. В июне 2010 г. состоялся коллоквиум в Каркасоне, где в свете критического поворота, осуществленного
указанными книгами А. Форреста и Н. Петито, рассматривалась история европейцев периода Наполеоновских войн45. Необходимо также упомянуть о недавно защищенных диссертациях, прежде всего Стефании
Кальве об офицерах из департамента Шаранта46 и Николя Каде о войне
в Калабрии47.
Представляется, что призванные на военную службу граждане оказывались вовлечены в войну, если и не тотальную в полном смысле слова,
то, по крайней мере, принадлежавшую к новому типу конфликтов. Дипломатические и политические цели и задачи уже не походили на те, что
решались при Старом порядке. Ж.Ф. Сена и Т. Хиплер даже в названиях своих работ подчеркивают, что эти войны породили другую ментальность во французской армии, рожденной Революцией. Поскольку солдаты привыкли бороться за определенные идеалы, отношение к дисциплине стало более свободным, образ жизни военных был меньше связан
с постоянным насилием, манера ведения войны поэтому также изменилась48. Другое новшество этих войн состояло в том, что артиллерия от41

См. рецензию Бернара Гено на книгу Жана Ива Гиомара: AHRF. 2006. № 1 (343) janvier–
mars. P. 239–241.
42
ANRF. 2007. N° 2 (348) avril–juin: Guerre(s), société(s), mémoire(s).
43
Brevet M. Les expéditions coloniales vers Saint-Domingue et les Antilles (1802–1810). Thèse
doctorat. Université Lyon II, 2007.
44
Neutralités et accommodements. Histoire comparée des arrangements face à la guerre et à
l’occupation en Europe (1792–1870) (в печати).
45
Les Européens dans les guerres napoléonienne. Toulouse, 2012.
46
Calvet S. Destins de braves. Les officiers charentais de Napoléon au XIXe siècle, P., 2010.
47
Cadet N. « Un paradis habité par des diables ». La guerre de Calabre de 1806–1807. Expérience
combattante et violence de guerre sous le Premier Empire. Thèse doctorat. E.H.E.S.S., 2008.
48
Cénat J.Ph. « De la guerre de siège à la guerre de mouvement : une révolution logistique à
l’époque de la Révolution et de l’Empire ? » // AHRF. 2007. № 2. P. 101–115 ; Hippler T. Les
soldats allemands dans l’armée napoléonienne d’après leurs autobiographies: micro-

Материалы «круглого стола»

313

ныне играла небывалую роль, а уровень ожесточения в бою оказался высок как никогда. Например, Н. Каде подробно проанализировал процессы насилия, которые были характерны для войны в Калабрии49. Д. Смит
продемонстрировал все ужасы существования французских пленных
на острове Кабрера50. И наконец, нельзя забывать, насколько эти войны
отражались на жизни гражданского населения, как это хорошо показал
Ж. Антрэ51: постоянные реквизиции, грабежи и разрушения, связанные с
вторжениями, поставили после 1814 г. сложную задачу восстановления
территорий, затронутых конфликтами52.
В самое последнее время по случаю юбилея «русской кампании»
1812 года вышло несколько работ, показавших, что от подобных новых
подходов к написанию истории войн империи уже нельзя отказаться.
М.П. Рей и Ж.О. Будон еще раз продемонстрировали напряженность, жестокость и уникальность войны 1812 года. Они пролили свет на ряд мало
известных аспектов кампании, таких как просчеты Наполеона, твердая
позиция русского командования и, особенно, судьбы и решения отдельных людей. Их работы позволяют понять, как Франция, обладая весной
1812 года, накануне кампании, ни с чем не сравнимой мощью, оказалась шесть месяцев спустя без армии и в полной международной изоляции. Они наглядно показывают также, что голод и лишения, в гораздо
большей степени, чем холод, заставляли страдать людей еще по пути на
Москву, когда уже проявились тяжелые проблемы со снабжением армии
продовольствием. А начиная с середины ноября, после того как отступающая армия покинула Смоленск, она уже выглядела толпой призраков, мало похожих на людей, облаченных в лохмотья, ведомых нуждой
и порой превращающихся в настоящих варваров. И наконец, эти авторы
обращают внимание читателей на то, что в самой России вторжение способствовало осознанию русскими собственной идентичности и открыло
для них новую эру – эру патриотизма и национализма53.
В завершение нужно отметить, что новые работы о войнах Империи
наглядно показали, сколь плодотворным может быть изучение истории
républicanisme et décivilisation » // Ibid. P. 117–130.
49
Cadet N. Violences de guerre et transmission de la mémoire des conflits à travers l’exemple de
la campagne de Calabre de 1806–1807 // Ibid. P. 147–163.
50
Smith D. Les soldats oubliés de Napoléon, 1809–1814. P., 2005.
51
Hantraye J. Les cosaques aux Champs-Elysées. L’occupation de la France après la chute de
Napoléon. P., 2005.
52
Hantraye J. Rebâtir après les défaites napoléoniennes: les enjeux de la reconstruction
immobilière dans la France du Nord et de l’Est (1814–1860) // AHRF. 2007. № 2. P. 185–198.
53
Rey M.P. L’Effroyable Tragédie: une nouvelle histoire de la Campagne de Russie, P., 2012;
Boudon J.-O. Napoléon et la campagne de Russie (1812). P., 2012.

314

Наполеоновские войны в национальных историографиях Европы и Америки

людей на войне. Оно расширяет наши представления и о политической
истории, как, например, при изучении различных вариантов действий
населения при введении новых правил воинской повинности или его
враждебного отношения к имперской администрации, особенно в Германии. Такая история дает возможность изучить функционирование
деревенских обществ при уходе в армию их членов, значение армейского братства и т.д. Кроме того, она позволяет понять способы взаимоотношений между представителями разных стран и культур. Такой
метод историописания дает возможность по-настоящему понять чувства и эмоции людей. Изучение поведения людей на войне Наполеоновской эпохи дает возможность понять пределы возможностей людей
и лошадей в условиях чрезвычайного холода – во время отступления из
России – или при сильной жаре, как в Калабрии или в Испании. И наконец, это позволяет анализировать некоторые процессы формирования
личности, поскольку подобный опыт пребывания на войне часто переживался в весьма юном возрасте. Политическую и социальную жизнь
Европы начала XIX в. творили люди, участвовавшие в Наполеоновских
войнах и хорошо знавшие, что это такое. Весь XIX в. несет на себе отпечаток этих конфликтов, история которых заслуживает современных
подходов к ее изучению.

А. Форрест
БРИТАНСКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ
НАПОЛЕОНОВСКИХ ВОЙН
Вклад британской историографии в изучение наполеоновской империи и, более конкретно, Наполеоновских войн за последние двадцать –
двадцать пять лет довольно трудно оценить, поскольку она не может
рассматриваться сама по себе, а, скорее, является частью более общей
англоязычной дискуссии на тему Первой империи. Например, трудно
было бы обсуждать работы британских историков этого периода как совершенно самостоятельный феномен. Возьмем, к примеру, Австралию,
чьи ученые, как и в случае с историографией Французской революции,
внесли важный вклад, который теперь является неотъемлемой частью
британской научной, образовательной и издательской традиции. Приведем лишь три примера: биограф Наполеона Филипп Двайер, историк во-

Материалы «круглого стола»

315

енных кампаний Наполеона Рори Mьюр и специалист в истории управления, преступности и контрабанды Гевин Дейли – австралийцы, но они
публикуются в Лондоне и работают в более широком англоязычном научном поле, а потому довольно трудно провести четкую грань между
ними и собственно британскими историографами того периода. Кроме
того, американский и британский подходы к наполеоновскому периоду
необязательно автономны, особенно с учетом активной академической
миграции, как правило, направленной в Соединенные Штаты. Дэвид Армитэдж (David Armitage), например, так много сделавший для включения
наполеоновских кампаний в контекст глобальной истории, рассматривает войны в Европе как часть более общего мирового конфликта, захватывающего также Карибы и включающего в себя англо-американскую войну 1812 г., работает ныне профессором в Гарварде, хотя родился и учился
в Англии. Англоязычное научное сообщество всегда было мобильным, а
учитывая растущую глобализацию мировой экономики, вполне вероятно, что миграция такого рода будет только нарастать. Поэтому становится все труднее говорить о специфическом национальном вкладе в историографию этого периода.
Неизбежно и то, что некоторые из тенденций, о которых я сейчас скажу, не являются чем-то присущим только британской историографии
или даже всем англоязычным работам, но являются скорее симптомами
изменения содержания исторической дисциплины как таковой. Вопросы, которые мы задаем наполеоновской эпохе, не обязательно связаны
только с ней, но отражают более общие тенденции в новейшей историографии: рост популярности истории культуры, гендерной истории, компаративной и появившейся недавно транснациональной истории, которая не может не иметь влияния на подход к изучению Наполеоновских
войн. Я не уверен, что в XXI в. есть особый британский взгляд на все эти
вопросы. Поэтому не следует удивляться, если некоторые из тех тенденций, которые мы наблюдаем в контексте одной страны, найдут отражение в различных историографических традициях в самых разных частях
мира. Французская революция, так же как и Империя, представляют собой глобальные явления, и их историю нет смысла ограничивать изучением только Франции.
Принимая во внимание вышесказанное, возможно, тем не менее,
предложить ряд тем и тенденций, в которые британские историки внесли значительный вклад за последние годы.

316

Наполеоновские войны в национальных историографиях Европы и Америки

Характер правления Наполеона
Начиная с середины 90-х годов XX века наблюдался постепенный
перенос внимания исследователей с господствующей над всем личности Наполеона на изучение политической системы Империи, на мир судей и чиновников, маршалов и офицеров снабжения. Все чаще звучал
аргумент о необходимости изучения не одного человека и его мировидения, хотя оно, конечно, очень значимо, но всей системы правления,
функционирование которой зависело от сбора налогов и призыва новобранцев, то есть системы, для которой война, возможно, была жизненно необходима. Возможно ли, в самом деле, было представить себе
империю, которая не ведет все новые и новые войны? Классическая
работа Стюарта Вульфа «Наполеоновская интеграция Европы» (Napoleon’s Integration of Europe) была одной из первых, посвященных некоторым из таких проблем. В дальнейшем этот автор имел немало последователей. И до сего дня за пределами Франции есть много историков,
которых привлекает изучение Империи и французского опыта в целом.
И хотя историки до сих пор пишут биографии Наполеона, спрос на которые по-прежнему высок на рынке популярной литературы, всё больше крепнет понимание того, что биография политического лидера – это
не только история его личной жизни, но осмысление его политической
деятельности и анализ режима его правления. Наполеон как символ политической системы более значим, чем Наполеон как человек, сколь бы
яркой ни была его карьера.

Интернациональная империя
Новейшая английская и англоязычная историография сосредоточились на изучении империи Наполеона за пределами Франции – там, где
особенности режима и степень его поддержки местным населением зачастую более очевидны, чем в метрополии. И здесь британские историки, никоим образом не претендуя на уникальность в данном отношении,
внесли весьма ощутимый вклад в изучение системы власти Наполеона
в разных частях Европы. Джон Дэвис, например, исследовал особенности правления Наполеона в Неаполе, Майкл Роу – в Рейнской области,
Майкл Броерс – в Пьемонте. Они проанализировали роль коллаборационистов в установлении французского правления на оккупированных
территориях, функции армии и гражданских властей, а также различия
между странами, близкими к Франции, с устоявшимися административными и судебными структурами, и теми, как правило, далеко от нее рас-

Материалы «круглого стола»

317

положенными, где необходимо было установить французскую систему
правления. Майкл Броерс предложил ключевое различие между «внутренней» и «внешней» империями, а также предположил, что отношения
с оккупированными территориями в Южной Европе (Италии, Далмации,
Иллирийских провинциях) часто можно было сравнить с колониальной
культурой в Индии или других областях Британской империи. Тем самым он демонстрирует готовность использовать в своих работах теорию
империи, что идет вразрез с традиционной склонностью англичан к позитивизму и эмпиризму.

Военное искусство и тактика боя
В рамках дискуссии об обновлении тактики боя и военного искусства
в целом Роджер Чикеринг и Стиг Форстер недавно подвергли сомнению
новизну таковых в эпоху Революции. Они считают гораздо более очевидными революционные перемены в политической сфере, в области
тылового обеспечения и организационной структуры армии (массовый
призыв, введение корпусной системы и т.д.), но не в военной технике и
вооружении.
Проведенные британскими историками детальные исследования
французской армии – речь идет, в частности, о работах Рори Мюира по
тактике и стратегии и Мартина Бойкот-Брауна по ранним кампаниям Наполеона в Италии? – позволяют увидеть Наполеоновские войны в более
широком контексте, нежели только с точки зрения англичан или их союзников. Чарльз Исдейл провел подробное исследование войны на Пиренейском полуострове, дав новое понимание тактики испанской герильи.
Многочисленные исследования военных действий в этот период, проведенные Джереми Блэком, позволяют рассматривать эволюцию военного дела и стратегии в Европе в международном масштабе. Наблюдается
также существенное обновление наших взглядов на британскую армию
периода правления Наполеона, в частности, благодаря работам историков нового поколения, таких как Кевин Линч и Мэтью МакКормак, которые дали нам возможность по-новому взглянуть на образ британского
солдата и его судьбу в армиях Веллингтона. Клаус Тэлп проанализировал
использование Наполеоном корпусной системы на техническом уровне
и показал рождение в войнах того периода современной концепции военных операций. Вновь интерес вызывают герилья и малая война, также
как мятежи и проявления жестокости, которые часто имели место в наполеоновское правление.

318

Наполеоновские войны в национальных историографиях Европы и Америки

Майкл Даффи – один из тех, кто написал историю развития военноморского искусства в эти годы.

Пропаганда и репрезентация войны
Историки уделяют большое внимание представлениям о войне и использованию пропаганды в ходе войны, а также более широкому вопросу создания национальных мифологий, возникших в период Наполеоновских войн. Значение войны для становления культа Наполеона и создание мифа о Наполеоне – предмет исследования в ряде работ Судхира
Хазаресингха, особенно в «Легенде о Наполеоне».
Изучение истории искусства и покровительства людям искусства того времени показывает роль художников в создании наполеоновской мифологии, демонстрируя, как этой цели служили наиболее значительные
из их картин на исторические сюжеты. Тимоти Уилсон-Смит изучил использование Наполеоном художников, а Кристофер Прендергаст предоставил детальный анализ картины А.Ж. Гро, изображающей битву под
Эйлау.
Но внимание исследователей образов обращено не только на французов. Сэмюэл Земель проанализировал британские представления о Наполеоне, а также формирование британской идентичности через противопоставление наполеоновской Франции. Некоторые историки обращались
к изучению влияния войн на культуру Франции и других стран Европы.
Саймон Бейнбридж рассмотрел то, какой след оставил Наполеон в воображение Европы XIX столетия, а Филипп Шоу написал «Ватерлоо и воображении романтизма».

Военный опыт
В последние десять лет также наблюдается возрождение интереса к
повседневной истории войны применительно и к действующей армии,
и к широким слоям населения. Много написано о роли и чувствах человека на войне – его страхах и эмоциях в бою, когда он вынужден долгое
время находиться вдали от семьи, испытывая ужасы войны и переживая смерть друзей. В настоящий момент идет большая дискуссия о военной морали и мотивации, о том, что заставляло солдат сражаться, о
важности товарищества и чувстве мужества. Это вызвало новый интерес к тому, что солдаты рассказывали о своем опыте и переживаниях
в письмах, дневниках и мемуарах. Результатом стало создание такой
истории повседневности, которая соотносится также с опытом граж-

Материалы «круглого стола»

319

данских лиц, с их потерями и утратами; которая дает возможность показать поведение в условиях войны как женщин, так и мужчин, когда
важную роль начинает играть гендерный подход; история, которая использует источники личного происхождения – письма, дневники и военные мемуары.
Такую тенденцию, повторю, можно увидеть в ряде стран, например, в Германии. Я тоже писал о повседневном опыте французских
солдат, используя письма и мемуары как основные источники. Армии
других стран также изучались с использованием подобного подхода,
например, армию Великобритании исследовала Катриона Кеннеди,
армии германских государств – Лейтон Джеймс. Карен Хагеманн и
Стивен Дудинек впервые обратились к изучению гендерной истории
мужчин на войне и солдатской идентичности того периода. Недавно
под их редакцией вышел важный сборник статей, участники которого
обратились к изучению морали и мотивации в армиях XVIII в. и эпохи Наполеона.

«Русская кампания»
Большинство историков в Великобритании, писавших о «русской
кампании» 1812 года, традиционно делали это с французской точки зрения: они прослеживали путь наполеоновских войск из Франции через
германские государства и Польшу до границ России. Как правило, они
считали эту кампанию катастрофой для французской армии и началом
конца Империи. И причину всего этого обычно видели – как, например,
автор работы «1812» Адам Замойский, – в непомерных амбициях Наполеона и его непоколебимой решимости навязать Континентальную
блокаду всей Европе. Россия в данном случае выступала как второстепенный игрок: главная цель императора заключалась в том, чтобы нанести поражение Великобритании. До недавнего времени намного меньше
внимания уделялось русской армии, ее боевым качествам, тактике Кутузова и Барклая де Толли. Причина, несомненно, в том, что число британских специалистов, владеющих русским языком, невелико, и гораздо
легче было изучать эту тему с опорой на франкоязычные документы.
Доминик Ливен в Англии, как и Мари-Пьер Рей во Франции, изменил ситуацию, изучив московскую кампанию в основном с российской
точки зрения. Его источники взяты главным образом из российских архивов, и потому он предложил несколько иную интерпретацию событий
1812 года. Он утверждает, что Наполеон был разбит в России благодаря превосходству русских в тактике, благодаря выдержке русских пол-

320

Наполеоновские войны в национальных историографиях Европы и Америки

ководцев, а также – что Ливен доказывает вполне убедительно – благодаря преимуществу русских лошадей. Эта книга предлагает новую перспективу рассмотрения кампании, отличную о того, как мы ее понимаем
в Великобритании, и хотя Ливен во многих отношениях историк более
«русский», чем «британский», его работа, безусловно, заслуживает почетного места в любой дискуссии о британской историографии по Наполеоновским войнам.

Библиография
Armitage D., Subrahmanyam S. (ed). The Age of Revolutions in Global Context,
1760–1840. Basingstoke, 2010.
Bainbridge S. Napoleon and English Romanticism. Cambridge, 2005.
Black J. European warfare in a global context, 1660–1815. L., 2007.
Idem. The Battle of Waterloo. N.Y., 2010.
Boycott-Brown M. The Road to Rivoli: Napoleon’s First Campaign. L., 2001.
Broers M. Europe under Napoleon 1799–1815. L., 1996.
Idem. Napoleon’s other war : bandits, rebels and their pursuers in the age of revolutions. Oxford, 2010.
Idem. The Napoleonic Empire in Italy, 1796–1814: Cultural Imperialism in a European
Context? Basingstoke, 2005.
Broers M., Hicks P. and Guimerá A. (ed.), The Napoleonic Empire and the New European Political Culture. Basingstoke, 2012.
Chickering R., Förster S. (ed.). War in an Age of Revolution, 1775–1815. Cambridge, 2010.
Daly G. Inside Napoleonic France: State and Society in Rouen, 1800–1815. Aldershot,
2001.
Davis J.A. Naples and Napoleon: Southern Italy and the European Revolutions, 1780–
1860. Oxford, 2006.
Dudink S., Hagemann K., Tosh J. (ed), Masculinities in Politics and War: Gendering
Modern History. Manchester, 2004.
Duffy M. (ed.) Parameters of British Naval Power, 1650–1850. Exeter, 1992.
Dwyer Ph.G. Napoleon: The Path to Power, 1769–1799. L., 2007.
Idem. (ed.) Napoleon and Europe. L., 2001.
Dwyer Ph.G., Forrest A. (ed..) Napoleon and his Empire : Europe, 1804–1814. Basingstoke, 2007.
Ellis G. The Napoleonic Empire. Basingstoke. 2nd ed. L., 2001.
Esdaile Ch. The Spanish Army in the Peninsular War. Manchester, 1988.
Idem. Fighting Napoleon: Guerrillas, Bandits and Adventurers in Spain, 1808–1814.
New Haven, L., 2004.

Материалы «круглого стола»

321

Idem. The Peninsular War: A New History. L., 2002.
Idem. Napoleon’s Wars: An International History. L., 2007.
Forrest A. Napoleon’s Men: the Soldiers of the Revolution and Empire. L., 2002.
Idem. Napoleon. L., 2011.
Idem. Conscripts and Deserters: the Army and French Society during the Revolution
and Empire. N. Y., 1989.
Forrest A., Hagemann K., Rendall J. (ed.). Soldiers, Citizens and Civilians: Experiences and Perceptions of the Revolutionary and Napoleonic Wars, 1790–1820.
Basingstoke, 2009.
Forrest A., François E., Hagemann K. (ed.) War Memories: the Revolutionary and Napoleonic Wars in Modern European Culture. Basingstoke, 2012.
Fraser R. Napoleon’s Cursed War: Popular Resistance in the Spanish Peninsular War.
L., 2008.
Gates D. The Napoleonic Wars, 1803–1815. L., 1997.
Hagemann K., Mettele G., Rendall J. (ed.). Gender, War and Politics: Transatlantic
Perspectives, 1775–1830. Basingstoke, 2010.
Hazareesingh S. The Legend of Napoleon. L., 2004.
James L.S. Witnessing War: Experience, Narrative and Identity in German Central Europe, 1792–1815. Basingstoke, 2013.
Kennedy C. Narratives of War: Military and Civilian Experience in Britain and Ireland,
1793–1815. Basingstoke, 2013.
Kennedy C., McCormack M. (ed.). Soldiering in Britain and Ireland, 1750–1850. Basingstoke, 2012.
Lieven D. Russia against Napoleon: The Battle for Europe, 1807 to 1814 L., 2009.
Linch K. Britain and Wellington’s Army: Recruitment, Society and Tradition, 1807–
1815. Basingstoke, 2011.
McCormack M. The Independent Man: Citizenship and gender politics in Georgian
England. Manchester, 2007.
Muir R. Britain and the Defeat of Napoleon, 1807–1815. New Haven, L., 1996.
Idem. Tactics and the Experience of Battle in the Age of Napoleon. New Haven, L., 1998.
Idem. Salamanca, 1812. New Haven, L., 2001.
Prendergast Ch. Napoleon and History Painting: Antoine-Jean Gros’s La Bataille
d’Eylau. Oxford, 1997.
Rowe M. From Reich to state: the Rhineland in the revolutionary age, 1780–1830.
Cambridge, 2003.
Idem. (ed.). Collaboration and resistance in Napoleonic Europe : state formation in an
age of upheaval, c. 1800–1815. Basingstoke, 2003.
Semmel S. Napoleon and the British. New Haven, L., 2004.
Shaw Ph. Waterloo and the Romantic Imagination. Basingstoke, 2002.

322

Наполеоновские войны в национальных историографиях Европы и Америки

Simms B. The Impact of Napoleon: Prussian high politics, foreign policy and the crisis
of the executive, 1797–1806. Cambridge, 1997.
Telp Cl. The Evolution of Operational Art, 1740–1813: from Frederick the Great to
Napoleon. L., 2005.
Wilson-Smith T. Napoleon and His Artists. L., 1996.
Woolf S. Napoleon’s Integration of Europe. L., 1991.
Zamoyski A. 1812: Napoleon’s Fatal March on Moscow. L., 2004.

Э.М. Вовси54
«ОТ ПРОСТОГО К СЛОЖНОМУ»:
ОБЗОР СОВРЕМЕННОЙ АМЕРИКАНСКОЙ
ИСТОРИОГРАФИИ НАПОЛЕОНОВСКИХ ВОЙН
Основной моей целью здесь является обновление знаний российской
научной общественности о деятельности ее заокеанских коллег и о тех
переменах, что произошли за последнее десятилетие в научной мысли
США в области изучения Наполеоновской эпохи 1800–1815 гг. Для того
чтобы расставить акценты и показать взаимосвязь между различными
направлениями, я группирую материал по тематическому, а не хронологическому принципу.
Начало планомерного изучения на североамериканском континенте
наполеоновской истории связано с двумя основными работами. Это исследование Овена Коннели55, призванное некоторым образом дополнить
известный труд британского историка Давида Чандлера «Кампании Наполеона» (The Campaigns of Napoleon, 1964), и увесистый том бывшего
преподавателя военной академии в Вест-Пойнте Джона Р. Элтинга56.
Работы Элтинга и Коннели, для которых характерно преклонение перед гением Наполеона, восхваление его Великой армии и побед над коалициями европейских монархов, долгое время являлись основой для
других исторических исследований и, в определенной степени, ориентиром для многих историков последующего поколения. Так, рабо54

Эман М. Вовси, адъюнкт-профессор Института Наполеона и Французской революции
Государственного университета Флориды.
55
Connelly O. Blundering to glory: Napoleon's military campaigns. Wilmington, 1987; 2nd ed.
– 1999, 3rd ed. - 2006.
56
Elting J. Swords Around a Throne: Napoléon’s Grande Armée. N. Y., 1988; 2nd ed. – 1997.

Материалы «круглого стола»

323

та Роберта Эпштейна, профессора Школы военных исследований, «Последняя победа Наполеона и начало современных войн» рассматривает исключительно военные операции на Дунае 1809 г. против Австрии57.
В том же ключе военной истории выдержана и книга Скота Боудена «Наполеон и Аустерлиц», повествующая на основе обширного архивного материала о победе французского полководца в «Битве трех императоров» 1805 г.
В отличие от других названных здесь работ, посвященных в основном действиям французского императора, работа Боудена вполне объективно описывает и действия участников Третьей антифранцузской коалиции58.
Весьма оригинальной, с точки зрения новизны постановки проблемы, стала статья профессора Университета Хай-Пойнт (Северная Каролина), Фридриха Шнида «Руководство французской армии» (1999)59.
В работе повествуется о сложных внутренних проблемах высшего командного звена на последнем этапе «русской кампании» с декабря 1812
по март 1813 г. Основная идея Шнида состоит в том, что после отъезда
Наполеона из Великой армии в конце 1812 г. ни один из его подчиненных
не сумел его заменить, ибо не мог соперничать с ним по уровню харизматичности. Отметим здесь также две другие интересные работы – монографию все того же Шнида «Завоевание Наполеоном Европы: война против Третьей коалиции» и первый том книги Майкла Лежьера, преподавателя университета Техаса, «Падение Наполеона: вторжение союзников
во Францию 1813–1814 гг.» (2007)60. Напротив, книга бывшего артиллерийского офицера армии США Кевина Кили «Это были титаны» (2007),
излагающая биографии более 50 наполеоновских генералов и ход сражений 1800–1815 гг., в которых они участвовали, повторяет в известной
степени сведения из работы Элтинга и общедоступных биографических
справочников, не привнося в историческую науку ничего существенно
нового61.
Одним из первых – и примерно в то же время, когда были опубликованы книги Элтинга и Коннели, – к изучению социальной истории чело57

Epstein R. Napoleon’s Last Victory and the Emergence of Modern War. Kansas, 1995.
Bowden S. Napoleon and Austerlitz. Chicago, 1997.
59
Schneid F. The dynamics of defeat: French army leadership, December 1812 – March 1813 //
The Journal of Military History. 1999. N 63 January. P. 7–28. В своей статье автор использовал
наиболее полное собрание переписки Евгения Богарне, хранящееся в архиве Принстонского университета.
60
Schneid F. Napoleon’s Conquest of Europe: The War of the Third Coalition. Cambridge, 2007;
Leggiere М. The Fall of Napoleon: The Allied Invasion of France, 1813–1814. Vol.1. Cambridge,
2007.
61
Kiley K. Once There Were Titans: Napoleon's Generals and Their Battles, 1800–1815. L.,
2007.
58

324

Наполеоновские войны в национальных историографиях Европы и Америки

века на войне обратился преподаватель университета Иллинойса Джон
Линн. В статье «Лицом к чести: моральная эволюция французской армии» (1989)62 он, полемизируя с Коннели, показал, как Наполеон превратил республиканскую армию солдат-граждан, служивших принципам свободы и равенства, в армию, служившую исключительно чести.
Император французов, который видел в верности долгу краеугольный
камень своего режима, укреплял культ чести системой символов и материальных благ, щедро наделяя достойных наградами, титулами, продвижением по службе и почетными пенсиями.
Два десятилетия спустя идеи Линна развил его ученик Майкл Хьюз.
В недавно вышедшей книге «Создание Великой армии Наполеона»63 он
проанализировал основные параметры, определявшие мотивацию французских солдат и офицеров и составлявшие неотъемлемую часть военной
культуры наполеоновской Франции 1800–1808 гг. – честь, патриотизм,
мужественность (masculinity) и воинский дух, преданность Наполеону, а
также исследовал средства принуждения, применявшиеся в армии. Наряду с понятиями чести автор исследовал и представление французского солдата о славе, являвшихся неотъемлемой частью espirit du corps и
поддерживавших корпоративный дух в среде наполеоновских ветеранов
даже после падения их кумира.
К этой же группе исследований относится и книга Брайана Мартина, «Боевое братство, дружба и интим в наполеоновскую эпоху»
(2011)64. Автор исследовал то, как знаменитый революционный лозунг «Свобода, равенство, братство!» определял меры, направленные
на укрепление морального и боевого духа французской армии, основанного, в частности, на братской дружбе однополчан, что, по мнению
автора, способствовало упрочению товарищеских уз в годину тяжелых
испытаний.
Теме присутствия прекрасного пола на войне посвящена работа Томаса Кардозы «Неустрашимые женщины французских армий» (2010)65,
основанная на комплексном анализе документов движения за права
женщин, начиная с эпохи Старого порядка, Революционных и Наполеоновских войн 1792–1815 гг. и до начала Первой мировой войны 1914
62

Lynn J. Toward an Army of Honor: the Moral Evolution of the French Army, 1789–1815 //
French Historical Studies. 1989. Vol. 16. № 1. P. 152–182.
63
Hughes M. Forging Napoleon’s Grande Armée. N.Y., 2012.
64
Martin B. Napoleonic Friendship: Military fraternity, intimacy and sexuality in 19th – century
France. New Hampshire, 2011.
65
Cardoza T. Intrepid Women: cantinierès and vivandierès of the French army. Indianapolis,
2010.

Материалы «круглого стола»

325

г., равно как и их противников. К этой же категории можно отнести и
новую работу Дж. Линна «Женщины, армии и война в Европе в начале
Нового времени» (2008)66. В своем труде автор повествует в основном,
о наемных армиях периода «экономики добычи и грабежа» XVI – начала XVII в., но в заключение указывает на постепенное увеличение роли
женщин и семьи во многих сферах ратного труда эпохи Просвещения и
Революционных войн.
Своеобразной «сменой вех» для американской историографии явилась работа Дэвида А. Белла, профессора университета им. Джона Хопкинса, «Первая тотальная война»67. Выдвинув тезис о том, что Наполеоновские войны стали прообразом тотальной войны в ее современном
понимании, Белл подкрепил его исследованием темы на макрополитическом и культурном уровнях. Автор показал, как между серединой
XVIII и началом XIX вв. менялось представление французов о войне и
военных конфликтах, восприятие роли армии в государстве, отношения
между солдатами и гражданским населением, возрастала милитаризация
общества, менялась эстетика войны, отношение между войной и политикой – все то, что можно обозначить сегодня широким термином «война
как культурный феномен». Белл акцентирует внимание на том, как через
изучение и осмысление войн прошлого можно понять происходящие в
современном мире конфликты, близкие американскому читателю.
Вступив в полемику с Беллом, профессор университета Северной Каролины Карен Хагеманн не поддержала его тезис о том, что во время
«тотальной войны» произошло, в частности, разделение между гражданским и военным обществом. В статье «Сражение при Лейпциге и опыт
восприятия войны гражданским населением»68 Хагеманн, будучи специалистом по истории Германии, показала, что, во всяком случае, в Центральной Европе имела место обратная тенденция. По ее мнению, сегодня историки должны переориентироваться на изучение восприятия
войны городским и сельским населением, образованной элитой и неграмотными крестьянами, людьми различных сословий, вероисповеданий
и семейного положения, чтобы создать более полную картину военных
конфликтов Наполеоновской эпохи, затронувших почти все слои населения.
66

Lynn J. Women, Armies, and Warfare in Early Modern Europe. Cambridge University Press,
2008.
67
Bell D. The First Total War. N. Y., 2007.
68
Hagemann K. Unimaginable horror and misery: the Battle of Leipzig in October 1813 in
civilian experience and perception // Soldiers, citizens and civilians: experiences and perceptions
of the Revolutionary and Napoleonic Wars, 1790–1820. N.Y., 2009.

326

Наполеоновские войны в национальных историографиях Европы и Америки

Эти и другие идеи нашли свое отражение в книге известного историка Питера Парета, бывшего профессора Принстонского университета, «Вызов познания войне»69, где автор исследовал развитие военных и
гражданских институтов Пруссии и их влияние на социальные и политические изменения в стране после поражения 1806 г., а также рассмотрел
роль известного военного теоретика К. Клаузевица, положившего начало
исследованию войны как особого научного феномена.
Немалое значение для развития американской историографии имели в свое время военно-теоретические работы А.-А. Жомини, впервые переведенные на английский язык и изданные именно в США70.
Долгое время труды являлись обязательным пособием для обучения
молодых офицеров американской армии. Неудивительно поэтому,
что пиетет, который лично Жомини испытывал к Наполеону, наложил определенный отпечаток на изучение истории военного искусства сначала в военных, а потом и в гражданских учебных заведениях США. Упрочению этой тенденции способствовал и созданный
в 1996 г. при поддержке Международного Наполеоновского общества Институт Наполеона в университете Флориды. Среди многочисленных докторантов Института было известное количество старших
офицеров американских военных академий. Под руководством Дона
Ховарда Институт ставил своей задачей создать комплекс исследований просопографического характера, результатом чего стало появление многочисленных диссертаций, посвященных биографиям наполеоновских генералов и маршалов71.
С приходом в 2006 г. в Институт Наполеона нового директора Рейфа Блауфарба, сторонника исследования темы взаимодействия армии и
общества, изменилось представление о том, что же, в сущности, являла собой Наполеоновская эпоха. Новое поколение молодых докторантов
во многом отказалось от изучения сугубо военных операций, а сфокусировалось на освещении гендерных, культурных и социальных аспектов
истории. Темы, исследуемые сегодня в Институте, весьма разнообраз69

Paret P. The Cognitive Challenge of War: Prussia 1806. Princeton, 2009.
Jomini A-H. The Art of War / Transl. by G.H. Mendell and W.P. Graighill. Philadelphia, 1862;
Idem. Life of Napoléon / Transl. by H.W. Halleck. 4 vols. N. Y., 1864.
71
См., например: Sigler J. General Paul Thiébault, his life and his legacy. PhD diss., Florida
State University, 2006; Bonura M. The military career of General François-Étienne Kellermann,
cavalryman of the Empire. Master thesis, Florida State University, 2006; Delvaux S. Witness to
glory: Lieutenant-Général Henri-Gatien Bertrand, 1791–1815. PhD diss., Florida State University,
2005; Johnson K. Louis-Thomas Villaret de Joyeuse: admiral and colonial administrator. PhD
diss. Florida State University, 2006 и многие другие.
70

Материалы «круглого стола»

327

ны: это и культивация хлопка во Франции и в Италии с применением
наемной рабочей силы; белые «революционеры» эпохи восстания рабов на Санто-Доминго; общественно-религиозные представления американцев о Наполеоне; образование женщин; теория вандализма в век
Просвещения и многие другие. Причина этому то, что история США не
имеет прямой связи с сугубо военными аспектами наполеоновских кампаний. Затянувшееся участие американской армии в военных действиях
на Среднем Востоке также не способствует сегодня популярности военной тематики, тем более 200-летней давности: попытку Белла сравнить
«тотальную войну» Наполеоновской эпохи с современной ему войной в
Ираке нельзя назвать удачной. С другой стороны, в связи с кризисом в
экономике и системе образования соискатели – если только они не являются слушателями военных академий – отдают предпочтение более широким и соответственно более «маркетинговым» темам, по которым потом можно будет создать востребованный у студентов университетский
курс или издать монографию.
Сегодня, как никогда ранее, представляется целесообразным создание
международных издательских проектов, в которых историки разных стран и
академических школ могли бы сотрудничать, поддерживая престиж исторической науки. Как и прежде, налицо острый недостаток источников, затрагивающих аспекты исторической памяти стран участниц антинаполеоновских коалиций, и новый проект американского историка Александра Микаберидзе «Говорят российские свидетели Наполеоновских войн» призван
отчасти заполнить эту лакуну72. Современное академическое сообщество
США пытается лавировать в водовороте событий, чтобы говорить с коллегами и студентами XXI века на общедоступном языке Facebook и Twitter, и
не жалея сил старается превратить простое линейное повествование о былых походах и битвах в красочное полотно, на котором был бы представлен
весь спектр животрепещущих аспектов истории человека – главного действующего лица Наполеоновской эпохи войны и мира.

72

«Russian voices of the Napoleonic wars». Осуществляемый при поддержке Грузинского
Наполеоновского общества проект уже дал первые результаты – перевод на английский
язык мемуаров Ермолова, Коцебу, дневника Павла Пущина и др.

328

Наполеоновские войны в национальных историографиях Европы и Америки

М. Зозая Монтес
ВОЙНА ЗА СОЗДАНИЕ НАЦИИ?
ИСПАНСКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ ВОЙНЫ
НА ПИРЕНЕЯХ 1808–1814 ГГ.
Вступление: много названий, много смыслов…
1807 год, наполеоновская армия в Испании – французское вторжение.
Война охватывает всю страну. Несколько лет – с 1808 по 1814 г. – жестокой борьбы. Ситуация была настолько сложна, что для объяснения ее
подлинного смысла понадобится еще немало лет. И хотя мы говорим об
одной и той же войне, но она, однако, имеет разные названия. Для Наполеона она была «Испанской войной» (La guerre de Spagne), для британцев – «Войной на Полуострове» (Peninsular war), а для самих испанцев
– «Войной за независимость» или «Войной против французов»73. Это
была также «Испанская революция», как ее назвал граф Торено74, некогда парламентарий-революционер, а затем – когда в 1830-е гг. будет
писать свою книгу75 – деятель консервативного политического крыла
(модерадос76).
Различные названия того, что происходило в Испании с 1808 по
1814 г., напоминают нам, что на одну и ту же войну, как отмечает Жозеп
Фонтана, имеется множество точек зрения77. Все эти названия говорят
нам о том образе, который спустя два века отразился в историографии.
К какому выводу мы можем прийти в отношении этих наименований?
Самое простое значение заключается в том, что все они обозначают
войну против другой страны и что благодаря восстанию против французов в Испанию после революции пришли свобода и независимость.
73

См. статью Жозепа Фонтана (Josep Fontana) в каталонском журнале L´Avenç (1988.
P. 22–25); Moliner Prada A.La Guerra de La Independencia en Espana (1808-1814). Alella, 2007.
74
Кейпо де Льяно Руис де Саравия (Queipo de Llano Ruiz de Saravia) Хосе Мария (1786–
1843), граф Торено, испанский политический деятель и историк. Умеренный либерал.
Участник революций 1808–1814, 1820–1823, 1834–1843 гг. В 1835 г. премьер-министр.
В 1814–1819, 1822–1832 гг. и с 1840 г. – в эмиграции. Автор «Истории восстания, войны
и революции в Испании», освещающей борьбу испанского народа против французских захватчиков (Примеч. перев.).
75
Toreno, conde de (José María Queipo de Llano). Historia del Levantamiento, guerra y
revolución de España (1807–1814). P., 1838.
76
Модерадос (исп. moderados, буквально — умеренные), испанская партия правых либералов в 1820–1868 гг. (Примеч. перев.)
77
См.: L´Avenç. 1988. P. 22–25.

Материалы «круглого стола»

329

Но в то же время сама победа воспринималась в разных смыслах, так
как одна и та же война во все времена могла соотноситься с разными политическими целями и идеологическими системами: либерализмом, неоабсолютизмом, национализмом, марксизмом… В ходе войны
все преследовали собственные интересы78. Едва ли все ее участники
стремились к формированию в ходе борьбы некой общей идентичности, к всеобщему объединению разнообразных испанских клик и
фракций.
Что касается объема имеющихся сочинений, то я должна сказать, что
чем больше проходит времени, тем больше появляется исследований о
том периоде, и еще больше будет появляться в дальнейшем. Работы на
эту тему создавались еще в XIX в. в рамках позитивистской историографической традиции и фокусировали внимание на войне и сражениях.
К концу XIX в. наиболее многочисленными стали исследования в жанре социальной истории. Но даже в 1988 г. Ж. Фонтана отмечал, что хотя стал доступен огромный объем информации о событиях войны, мы
многого еще не знаем. В наше время в связи с празднованием ее двухсотлетия вышло множество публикаций на эту тему, предлагающих новые
взгляды, но я опасаюсь, что и они не заполнят многие бреши в наших
представлениях об «эпохе перемен».

1808–1814 гг.: историописание времен Войны
В 1807 г. Испания и Франция приняли решение о вторжении в Португалию. По договору, подписанному в Фонтенбло, наполеоновская армия вступила в Испанию с тем, чтобы оккупировать Португалию. Фактически французы вторглись в страну, которая была их союзницей. Тогда
испанский народ поднялся на борьбу с ними79. Как военные, так и гражданские объединили свои силы с тем, чтобы сражаться против наполеоновской армии и ее испанских союзников, ставших друзьями французов
(так называемыми afrancesados – «офранцуженными») или являвшимися представителями той части элиты, которая просто следовала союзу,
заключенному Фердинандом VII и Наполеоном, и стремилась к выполнению официальных договоров 1807 и 1808 гг.
В мае 1808 г. жители Мадрида взялись за оружие и подняли его против солдат Наполеона. Хотя это восстание потерпело поражение, что
78

Moreno Alonso M. La guerra de la Independencia. La bibliografía del bicentenario // Historia
Social. 2009. № 64. P. 148.
79
Краткое изложение исторических фактов см.: Esdaile C. The Peninsular War, a new
History. N.Y., 2003. P. 25–36.

330

Наполеоновские войны в национальных историографиях Европы и Америки

великолепно отразил в своем «Расстреле 2-го мая»80 Ф. Гойя, многие
испанцы последовали примеру его участников – в Валенсии, Сарагосе,
Каталонии и т.д. Там были созданы правительственные органы, своего рода неофициальные правительства (так называемые «хунты») и
центральный правительственный орган (так называемая «Центральная
Хунта»), который координировал деятельность первых и руководил
страной в борьбе против Наполеона и «офранцуженных». Испанский
народ вступил в борьбу, которую вел в чрезвычайно жестоких и диких
формах, кипя чувством ненависти к французам, и в этой атмосфере родилось немало героических эпизодов (как считают сами испанцы). Было одержано несколько побед, которые укрепили в испанцах чувство
гордости: Байлен (1808), Талавера (1809), Альбуэра (1811), Арапилы
(1812). Более того, благодаря размаху партизанских действий ситуация воспринималась в романтическом ключе, как своего рода «Нация,
взявшаяся за оружие», чьи действия нанесли огромный ущерб силам
вторжения81. Та манера, с которой испанский народ сражался, будучи
плохо вооруженным, заставила Наполеона записать в своих бумагах:
«l´Espagne est grande»82.
В течение указанного периода Кортесы 1812 г. и выработанная
ими либеральная Конституция также сыграли весьма важную роль
в рождении нации, склонной к либерализму83. Конституция 1812 г.
превратила испанских рыцарей в граждан. Можно было бы предположить, что ее написали испанцы из простонародья, но в действительности, ее авторами были представители элиты, новой буржуазии и
групп интеллектуалов («elites mesocráticas»), церковнослужителей и
даже некоторых нетитулованных особ, посвятивших себя политике.
Текст Конституции был рожден новым обществом, в центре внимания
которого вскоре окажутся проблемы формирования основ либерализ80

Автор, вероятно, имеет в виду не картину Ф. Гойи «Восстание 2 мая 1808 года в Мадриде» (El dos de mayo de 1808 en Madrid), а картину «Третье мая 1808 года в Мадриде» (El tres
de mayo de 1808 en Madrid), которую нередко называют «Расстрел повстанцев в ночь на
3 мая 1808 года» (Примеч. перев.).
81
Эта идея нашла подтверждение в работах Исдейла, глубоко изучившего данный феномен: Esdaile C. Fighting Napoleón: Guerrillas, Bandits and Adventurers in Spain. Yale, 2004.
82
«Испания – великая» (Примеч. пер.). Сам факт того, что это вынесено на обложку книги
с письмами Наполеона из Испании, косвенно говорит нам о значении Испании, в данном
случае региона Кастилия и Леон, где эта книга была опубликована. В этом издании говорится, что годы войны между Наполеоном и Испанией (1808–1809) стали решающими для
истории всей Европы: García Sánchez J. “L´Espagne est grande”. Cartas de Napoleón Bonaparte
desde Castilla y León. Valladolid, 2008.
83
Pérez Garzón J. S. Las Cortes de Cádiz. El nacimiento de la nación liberal (1808–1812).
Madrid, 2007.

Материалы «круглого стола»

331

ма и которое станет главной силой в борьбе с абсолютизмом и Старым
порядком. Это была «законная конституция» «молодой нации». Впоследствии данный правовой акт будет считаться началом Современной испанской истории. Позже, в ХХ столетии, Конституция 1812 г.
будет восприниматься исторической памятью как некая модель (или
как пример) для всех латиноамериканских конституций и конституций значительной части Европы. Следовательно, этот правовой документ является важным составным элементом современной Европы и
ее политической культуры.
В исторических источниках, относящихся к этому периоду (а каждая страна вела свои «наполеоновские» хроники), война изображалась
так, как будто против французов боролась вся нация. Нация изображалась сплоченной группой, воюющей с врагом. Либеральная (то есть свободная) нация, взявшая в руки оружие, – это нация, защищающая свою
свободу. Кроме того, деяния многих малоизвестных героев, несмотря на
быстрое окончание этого романтического периода, вспоминались еще в
течение столетия. Литераторы, такие как Бенито Перес Гальдос84, способствовали формированию романтического образа и созданию коллективного представления о героях, защищающих нацию85. Сформировалась нация, которая воспринимала свою идентичность через факт того,
что она боролась против «другого», против врага, который выступил в
образе французов.

1814–1833 гг.: нация против врага
После 1814 г. в течение почти двух десятилетий проводилась официальная политика, направленная на то, чтобы утвердить мнение, будто
патриоты вели войну именно против французов и что в этом великолепном патриотическом союзе не было места мошенничеству или обману.
Я думаю, будет правильным сказать, что после войны проводилась официальная политика по «конструированию» врага.
Как только война закончилась, теперь уже другие государственные
деятели начали вносить свой вклад в «подтверждение» образа француза как врага (это помогало определиться с идентификацией испанцев
и с «конструированием» их общей родины). Именно таковым было отношение к войне Фердинанда VII и парламента после того, как король
84

Перес Гальдос, Бенито (1843 – 1920), крупнейший испанский писатель и драматург,
представитель критического реализма. Часто обращался в своем творчестве к событиям
национальной истории начала XIX в. (Примеч. перев.)
85
См. его романы «Трафальгар», «Второе мая», «Национальные эпизоды».

332

Наполеоновские войны в национальных историографиях Европы и Америки

вернулся в страну в 1814 г. Было заявлено о необходимости создания
такой истории, которая отражала бы борьбу против французского ига86.
Была сделана попытка стереть из памяти факт официальных союзов с
Францией, в которые Испания вступила в 1807 и 1808 гг.: утверждалось, что таковые были ни чем иным, как «нечестной игрой» с единственной целью опорочить короля. Чтобы легитимизировать Фердинанда VII в глазах масс, создается образ похищенного короля, которого эти массы назвали «желанным» и который был предан Наполеоном
Бонапартом. Король сделал все, что мог, дабы стереть память о союзах,
которые он заключил с французским государством, чтобы «обменять»
Испанию на пенсию и другие привилегии, способные обеспечить ему
комфортную «отставку»87. Эта попытка «забыть» о договорах с Францией была направлена на то, чтобы косвенным образом укрепить чувство патриотизма.
Государственная политика признания военных заслуг, проводимая
после 1814 г., осуществлялась по той же схеме88. Это привело к удалению
из коллективной памяти любой формы дружбы с французами. Так было
в случае с испанскими солдатами, которые хотели продолжать служить
в испанской армии после войны. Они вынуждены были доказывать, что
являлись ветеранами войны против французов. Те, кто, сражаясь в рядах
армии Наполеона, оказался военнопленным, были репрессированы и изгнаны из армии после своего возвращения в Испанию. В большинстве
случаев это было просто сделать, поскольку они подозревались в том,
что были заражены либеральными идеями из-за своей близости к французам89.

86

Подробности этой темы прекрасно изложены в следующем издании: Hocquellet R. Una
experiencia compleja. La guerra de la independencia a través de la trayectoria de algunos de sus
actors // Sombras de mayo. Mitos y memorias de la Guerra de la Independencia en España (1808–
1908), Madrid, 2007. P. 41–59.
87
См. работы Хосе Марии Портильо. Как ни парадоксально, но несмотря на то, что теоретически за двести лет должна была бы появиться обширная историография, версия, представленная нами, все еще преобладает в Испании нашего времени.
Хосе Мария Портильо Вальдес (José María Portillo Valdés), известный современный историк из Университета Страны Басков, автор ряда работ по истории Испании конца XVIII –
начала XIX в. (Примеч. перев.)
88
Zozaya Montes M. Entre la esfera privada y la luz pública. La acción de las vicisitudes conmemorativas en la publicación del diario de un ingeniero, 1808–1914–2012 // Comunicación
Congreso Doceañista, Dos siglos llaman a la puerta. Cádiz: Universidad, 19-21 marzo 2012.
89
Reflet de la prison. Mémoires d’une captivité en France (1808–1814) // Construcció i projecció de la memòria personal a l’època moderna. Org.: Institut d’Estudis Catalans, EHEHI – Casa
de Velázquez, Universitat Autònoma de Barcelona, 10–12 Nov. 2011.

Материалы «круглого стола»

333

1833–1900 гг.: период либерализма
и парламентарного строя
С 1833 г., когда умер Фердинанд VII, и после периода борьбы за власть
Изабелла II в 1841 г. стала королевой Испании. Вследствие Славной либеральной революции90 и периода «массовой демократии» (1868–1874)91,
ее сын Альфонс XII наследовал королевскую власть (1875–1885). Затем
до 1920-х гг. правил его сын Альфонс XIII92. В течение этого периода –
периода псевдо-парламентарных монархий – историописание следовало
прежней тенденции утверждения величия испанского народа в войне и
важности вклада именно Испании в общеевропейскую победу над Наполеоном. Кризис идентичности 1898 г. был, вероятно, очень важен для
переоценки славного прошлого страны эпохи Пиренейской войны и в
плане поиска новой идентичности93.
В либеральной историографии война против французов занимала
весьма заметное место. Наметился также консенсус в отношении того, что первый период Нового времени в истории Испании пришелся на эпоху между 1808 и 1898 гг. Тот момент, когда началась война,
стал считаться началом Новой истории Испании или «Современной
истории» (Historia Contemporánea), как стали ее называть последующие историки. Война стала восприниматься как событие, открывшее
дверь либерализму, привнесенному Конституцией 1812 года. Так, когда в 1820 г. началась Либеральная революция Рафаэля дель Риэго94, он
провозгласил свободы, уходящие корнями в конституционный период
1812 г. Равным образом, когда Испания приняла первую Королевскую
хартию (Carta Otorgada, 1834) или Конституцию 1837 г., политики вспоминали тот же самый период сотворения либерализма. Да, там были
корни, но, по моему мнению, иногда такие отсылки использовались,
как в только что упомянутых примерах, для легитимации достаточно
консервативных институтов.
Что касается историографии самой войны 1808–1814 гг., то ее внимание в XIX в. фокусировалось в основном на военных проблемах, сражениях, вопросах стратегии. В обращении с материалом доминирова90

В испанской традиции Славной революцией именуется государственный переворот
1868 г., который привел к отстранению от власти Изабеллы II (Примеч. перев.).
91
Здесь имеется в виду Пятая испанская революция 1868–1874 гг. (Примеч. перев.)
92
Palacio Atard V. Edad Contemporánea I (1808–1908). Madrid, 1988.
93
Álvarez Junco J. Mater Dolorosa. Santillana, 2001.
94
Период Либеральной революции, так называемый Trienium (Трёхлетие), закончился в
1823 г., когда в результате французской интервенции в Испанию вторглось 100 000 «сыновей св. Людовика».

334

Наполеоновские войны в национальных историографиях Европы и Америки

ли позитивистские подходы: обсуждались вопросы датировки событий,
деяния крупных персон и героев войны. То были «исторические факты»,
которые должны были показать, как «всё было в реальности». Никакого
внимания особенностям их восприятия или «субъективности» изложения не уделялось. Война описывалась, но не анализировалась. Важным
фактором применительно к самой Испании и за ее пределами была «патриотическая реакция», которую заметили даже за рубежом95 и которая
перебросила мостик к националистическим тенденциям второй половины XIX в.
Хосе Альварес Хунко проанализировал процесс конструирования испанской идентичности в течение XIX в. Он утверждал, что еще до этого
периода Испания уже сложилась благодаря католической религии и монархии. Он считал, что эти ценности и символы укрепились в ходе Пиренейской войны и даже получили развитие в соответствии с проявившимися националистическими тенденциями96. Он придерживался мнения
о том, что Пиренейская война помогла сконструировать национальную
идентичность. Я согласна с этой теорией, хотя некоторые консервативные авторы и отрицают ее решительным образом97.

1900–1950–1975 гг.: продолжение развития темы
главным образом в позитивистской историографии
В течение XX в. сохранялась своего рода предрасположенность общества говорить о нации, родившейся в 1808 г., – нации, которая, по моему мнению, лишь в какой-то степени была создана борьбой против французов. Большинство исторических работ посвящалось тяготам сражений
и той поддержке, которую получила монархия. Литература об этом периоде все еще фокусировала внимание на фактах войны, героизме народа и роли военных лидеров98. Вообще многие военные стали считаться
героями. Позитивистские подходы «конструирования истории» продолжали сохраняться.
По мере приближения столетней годовщины событий наполеоновского времени – между 1900 и 1914 гг. – появилось много книг о той войне и
ее героях. Их авторы стремились вспомнить обо всех забытых солдатах
95
Cust E. Annals of the wars of the 19th century. L., 1864. Vol 2. P. 71. Э. Каст – генераллейтенант британской армии.
96
Álvarez Junco J. Op. cit.
97
Morales Muñoz M. Economia y sociedad en la Malaga del siglo XIX: Aproximacion a la historia social del “Sexenio Revolucionario”. Málaga, 1983.
98
Benavides Moro A. Joaquín Blake, capitán general de los ejércitos. Mallorca, 1954; Diccionario biográfico de la Guerra de la independencia Española. T. 1–3. Madrid, 1944–1952.

Материалы «круглого стола»

335

и инженерах, пытались рассказать о самых разных героях, прежде всего
об отличившихся на войне своей храбростью99. Исследователи воссоздавали их жизненные истории, проникая в тонкости военного прошлого.
Итак, снова факты и победы (или поражения) в войне… А вот история
пребывания испанских солдат в плену, который для многих длился даже
дольше, чем сама война (1809–1816), все еще замалчивалась100.
В течение периода франкистской диктатуры (1939–1975) получила
распространение версия о том, что это была война против дьявола и крестовый поход против неверных, что-то похожее на тот образ, с помощью
которого Франсиско Франко пытался оправдать войну против республиканцев – тех, кого называли «марксистами», «либералами», «евреями»,
«коммунистами» и т.д.
В 1950-е гг. вышли две книги Мигеля Артолы, в которых он попытался пересмотреть представления об указанном периоде, сосредоточив
внимание на лояльной французам партии – на «офранцуженных». Он
исследовал их роль в конструировании современной нации и в создании либерального проекта единого государства (в отличие от консервативной точки зрения, исходившей из того, что это произошло в результате борьбы с французами). Эти публикации оказались очень важными
для историографии, ибо автор указал на значительную роль, сыгранную
«офранцуженными», о которой до тех пор хранилось молчание. Ко времени выхода этих книг было фактически запрещено говорить о коллаборационизме, так как это могло поставить под вопрос представления
об общих национальных ценностях. Артола выявил также роль войны в
происхождении Новой истории Испании101.
В 1970-е гг. появилось немало новых публикаций на эту тему. Хотя основная линия на освещение различных сторон войны и ее роли в
складывании либеральной нации по-прежнему сохранялась, появились
и другие исследования. В этот момент начинается изучение феномена
хунт102, а также экономических вопросов, что можно связать с фактом
99

См., например, кн.: Sala Valdés M. Obelisco Histórico en honor de los gloriosos defensores
de Zaragoza en sus dos sitios (1808–1809). Zaragoza, 1908; Riba y García C. Lo que se ha escrito sobre los sitios de Zaragoza. Inventario bibliográfico de fuentes e instrumentos de trabajo
para el estudio de su historia. Zaragoza, 1911.
100
Думается, это происходило потому, что период пребывания в плену для многих был
достаточно благополучным. См.: Zozaya Montes M. Entre la esfera privada y la luz pública. La
acción de las vicisitudes…
101
Artola Gallego M. Los afrancesados, Madrid, 1953; Idem. Los orígenes de la España Contemporánea. Madrid, 1959.
102
См. работы С. Переса Гарцона (Sisinio Pérez Garzón), А. Молинера Прада (Antoni
Moliner Prada) и А. Мартинеса де Веласко (Ángel Martínez de Velasco).

336

Наполеоновские войны в национальных историографиях Европы и Америки

воздействия на испанскую историческую науку французской экономической школы Пьера Вилара103.
В 1975 г. умер диктатор Франко, упорно сражавшийся с марксистской
идеологией. За этим последовало усиление влияния новой французской
историографии, воздействие которой хотя и проявлялось ранее, но весьма слабо. Теперь же благодаря свободному поступлению широкого потока информации многое изменилось, но наша историография все еще
медленно следовала по открывшейся дороге социальной истории. По
моему мнению, собственно социальная история применительно к войне
в Испании не смогла в полной мере проявить себя вплоть до 1990-х гг. и
даже первого десятилетия 2000-х.
В 1980-е гг. появились новые исследования, связанные с двухсотлетием Французской революции. В то время как французские историки переживали эпоху «третьего поколения» Школы «Анналов»104, в Испании
тоже началась «историографическая модернизация». В этот период вырос интерес исследователей к той роли, которую играли священники и
собственно религия, институты управления, простой народ и т. д. Что
касается вопроса о роли простого народа Испании, то он может быть
соотнесен с ростом популярности марксистской теории и развитием исследований о рабочем классе, а также с интересом к забытым в истории
личностям. В 1990-е гг. сфера обсуждаемых проблем значительно расширилась: стали дискутироваться вопросы, связанные с политическими
конфликтами, экономическими и даже литературными сюжетами; наряду с этим плодотворно исследовалась история прессы, журналистики,
а также интеллектуалов той эпохи. В углубленном изучении этих тем
большую роль сыграли некоторые специалисты по истории испанского
языка, чего ранее никогда в испанской историографии не наблюдалось.
Я могу сказать, что в эти годы война продолжала оставаться главным
объектом при изучении Новой истории, а также главным фактором в процессе конструирования национальной истории. Некоторые из авторов и
прежде всего Альварес Хунко105 предопределили в свое время именно эту
линию как главную в интерпретации истории Испании начала XIX в.

103

Вилар, Пьер (1906–2003), известный французский специалист по истории Испании
(Примеч. перев.).
104
Dosse F. Le Histoire en Miettes. P.,1985.
105
Álvarez Junco J. Op. cit. Последующие авторы следуют его теории, как, например, Хавьер Морено Лузон (Javier Moreno Luzón).

Материалы «круглого стола»

337

2000–2012 гг.: Большой скачок
К 2000 г. демократии в Испании было уже 25 лет. К этому времени любая из тенденций, существующих в историописании, уже могла бы преодолеть те границы, в рамках которых изучалась война с Наполеоном. По
моему мнению, наиболее важные тенденции (хотя позитивистская история никогда не исчезала) проявились в изучении социальной истории и
в меньшей степени в культурной истории106. В поле зрения историков
оказались многие вопросы. Применительно к испанской войне на Пиренеях это были такие проблемы, как «безымянные массы»107, женщины в
плане гендерных исследований, восприятие и образ «другого»108, социабельность, коллективная память109, символы свободы, правонарушение и
преступление110, мифы111 и т.д.
В целом, между 2000 и 2008 гг. различные национальные институты
инвестировали огромные деньги в проекты изучения истории Войны
за независимость. Каждый год проходят конференции. Многие исследования и конференции получили государственную поддержку; выделяются гранты для поощрения исследований истории войны, Двора и
Конституции 1812 г. В 2007 г. были опубликованы несколько неизвестных ранее дневников112, что, по моему мнению, открыло возможность
для новых биографических исследований113. Концерты, на которых ис106

Peiró I. La guerra de la Independencia y sus conmemoraciones (1908, 1958, 2008). Zaragoza,
2008. Hocquellet R. Una experiencia compleja. La guerra de la independencia a través de la
trayectoria de algunos de sus actors // Demange G., Hocquellet R., Michonneau y Salgues M.
(Cords.) Sombras de mayo. Mitos y memorias de la Guerra de la Independencia en España (1808–
1908). Madrid, 2007. P. 41–59. В том же издании см.: Fernández Sebastián J. Levantamiento,
guerra y revolución. El peso de los orígenes en el liberalismo español. P. 187–200.
107
Fraser R. Napoleon´s cursed war. Spanish popular resistance in the Peninsular War, 1808–
1814. Verso, 2008.
108
Aymes J. R., Fernández Sebastián J. La imagen de Francia en España (1808–1850). UPVSorbonne Nouvelle, 1997.
109
По проблемам коллективной памяти см. работы Х. Фернандеса Себастьяна (Javier Fernández Sebastián).
110
Автор использовала английское выражение wrong doing, эквивалентного перевода которому в русском языке нет (Примеч. перев.).
111
Ramos Santana A., Romero Ferrer A. (eds), 1808–1812. Los emblemas de la Libertad. Universidad de Cádiz. Cádiz, 2009.
112
Moreno Alonso M., Gómez Imaz M. Memorias de un boticario en la Guerra de la Indepdendencia. Sevilla, 2008; Zozaya M., Román J. M. Guerra y prisión de José María Román durante la
guerra de la Independencia. Madrid, 2007.
113
Новые подходы в «культурной биографистике» мы защищали в докладе (Zozaya Montes
M. Qui est Blake? Une biographie, deux personnes, quatre mains. Le manuscrit sur Joaquín
Blake. Une analyse textuelle à partir de l’histoire culturelle) на международной конференции: Temporalité et Contextes: Approches Interdisciplinaires entre l’Art, l’Histoire et la
Linguistique. Facultad de Filología de la Universidad Complutense, 10–11 de mayo 2012.

338

Наполеоновские войны в национальных историографиях Европы и Америки

полнялась музыка 1812 г., помогли оживить старые и забытые мелодии того периода (я должна сказать, что в театрах были поставлены
несколько – только несколько – театральных пьес, написанных на тему
Наполеоновского периода в те годы или позднее). Немало было изобретено новых меню, которые ориентировались на традиции 1812 года.
В городах появились туристические маршруты по местам Наполеоновских войн с тем, чтобы возродить память о той важной роли, которую
играл тот или иной город в этих событиях. Были открыты памятники и
мемориальные доски. Прошли многочисленные торжественные мероприятия.

Общая война, единая нация
По моему мнению, все описанные стратегии были направлены на то,
чтобы усилить чувство общей Истории, укрепить общую память, дабы
испанцы могли сказать, что они – единая нация. Свободная нация появилась благодаря войне, которая сплотила граждан вокруг короля в борьбе против захватчика и которая породила чувство патриотизма. Война
за независимость 1808–1814 гг. сейчас стала, говоря словами Пьера Нора114, символическим «местом памяти»: с ее памятниками, двухсотлетним юбилеем, национальными воспоминаниями о Кадисской Конституции, восстании 2 мая 1808 г. в Мадриде, об осадах Сарагосы и всеми
мероприятиями муниципального уровня с целью почтить связанные с
нею события…
Есть много историков, которые начиная с 1980-х гг. и по наше время
продолжают писать об огромном значении этого периода. Многие из них
считают его решающим моментом в создании испанской нации115. Хотя я
согласна с важностью подобного утверждения, все же думаю, что большинство авторов, продолжающих исследования в этом русле, могут не
увидеть подлинного значения войны. Это связано с тем, что они будут
продолжать фокусировать внимание на роли войны в конструировании
нации, а это само по себе может закрыть возможности подойти к явлению иными путями. Я считаю, что те образы прошлого, которые преобладают и которые освящены двухсотлетней национальной и патриотической традицией, отодвигают в тень многие важные вопросы и не дают
возможность даже разглядеть их.
114

Nora P. Les lieux de mémoire. Р., 1984 –1992. 7 vols.
Как, например, Морено Алонсо в своих работах. Наиболее полно эта мысль представлена в: Moreno Alonso M. La guerra de la Independencia, La bibliografía del bicentenario //
Historia Social. № 64. 2009. P. 139.
115

Материалы «круглого стола»

339

Наконец, я также должна сказать, что стремление показать, будто
французы нанесли гигантский ущерб, все еще остается преобладающим. И лишь немногие исследования дают возможность показать жизнь
испанцев и представителей других европейских наций во французском
плену в течение четырех или пяти лет. Но именно это дает возможность
увидеть «разный опыт», порожденный этой войной: повседневную
жизнь пленников116, их дружбу и даже изменения интеллектуального характера, происходившие с заключенными117. Я могу предположить, что
в последующие годы, в особенности в период до окончания в 2014 г. мероприятий в связи с двухсотлетним юбилеем войны, появятся новые исследования и пройдут конференции, на которых будут предложены новые ракурсы изучения. Всё это откроет новые широкие перспективы для
исследования войны.

В.Н. Земцов
ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ
Отгремели юбилейные фанфары 200-летия Отечественной войны
1812 года… Что же осталось после многочисленных торжеств и мероприятий? Каков своего рода «сухой остаток» от этих празднеств? Насколько продвинулось научное осмысление 1812 года в его широком, общеевропейском и мировом контексте?
Французский коллега, профессор Ж.-Д. Поли, обратил внимание на
то, что в отличие от России, где юбилей отмечался на государственном
уровне, во Франции преобладало скорее его «неотмечание». По крайней мере, власти Французской Республики не сочли нужным провести
каких-либо официальных празднеств. При этом профессор Ж.-Д. Поли сетует, что во Франции все свелось к серии мероприятий научного,
научно-популяризаторского и общественного в широком смысле этого
слова характера. Между тем сам перечень вышедших из печати исследований (книги М.-П. Рей, Ж.-О. Будона, Ж.-Ж. Брежона и др.), публикация
12-го тома «Общей корреспонденции» Наполеона, посвященного «рус116

Aymes J. R. La deportation sous le Premier Empire: Les Espagnols en France, 1808–1814.
Paris, 1983.
117
Zozaya M. «Prisionero en Libertad». Guerra y vivencia de la Revolución española. Cádiz,
2011; Zozaya M. Spreading Ideas. Internacional Conference. Cádiz, 2012.

340

Наполеоновские войны в национальных историографиях Европы и Америки

ской кампании», сборника ранее не публиковавшихся воспоминаний
французских участников войны «От Немана до Березины», появление
ряда специальных номеров научно-популярных исторических журналов,
выход нескольких документальных фильмов (в том числе десятисерийной ленты «Наполеон» режиссера Ж.-Л. Моло, восьмая серия которой
посвящена 1812 году), проведение множества конференций и т.д. не могут не впечатлять.
В то же время на фоне официозных и полуофициозных мероприятий,
проведенных в 2012 г. в России, объем собственно научных достижений оказался весьма невелик. За исключением издания двух энциклопедий «Заграничные походы российской армии 1813–1815 гг.» и «Отечественная война 1812 г. и Освободительный поход русской армии в 1813–
1814 гг.», проведения ряда нередко дежурных конференций, выхода на
экраны десятка документальных фильмов, часто сделанных по шаблону
(сложно даже отличить их друг от друга по названиям: «1812. Первая Отечественная» и «просто» «Первая Отечественная»), и нескольких сомнительного качества игровых кинолент («Уланская баллада», «1812 год»,
«Ржевский против Наполеона» и пр.), похвастаться, в сущности, нечем.
Такое впечатление, что наряду с появлением двух энциклопедий главным событием для российской историографии 1812 года стало издание
на русском языке книги британского историка Д. Ливена118 и подготовка
к выходу труда французской исследовательницы М.-П. Рей.
И все же полагаем, что юбилейный год должен сыграть, по крайней
мере в дальнейшем, заметную роль в развитии отечественной историографии 1812 года. Эта роль будет определяться не количеством и качеством выданной «на гора» научной продукции, но обозначением тех
проблем в развитии российской науки, которые благодаря юбилею, стали теперь заметнее. Важную роль в их выявлении, мы уверены, сыграла
конференция, проведенная ИВИ РАН и РГГУ в июле 2012 г., и, в частности, состоявшийся в рамках ее «круглый стол», материалы которого публикуются в этом выпуске «Французского ежегодника». Сопоставление
подходов к изучению 1812 года в контексте эпохи Наполеоновских войн
французских, британских, американских, испанских, польских, украинских и российских историков оказалось весьма и весьма поучительным.
И хотя не пришлось услышать «вживую» голоса немецких и итальянских специалистов, общая картина стала достаточно очевидной. Сейчас ясно, что общая направленность исследований наших зарубежных
118

Ливен Д. Россия против Наполеона: борьба за Европу, 1807–1814. М., 2012.

Материалы «круглого стола»

341

коллег характеризуется тремя фундаментальными чертами. Во-первых,
взглядом на войну 1812 года как на важнейшее событие эпохи, смысл которого, однако, возможно понять только в контексте более общих всеевропейских и мировых процессов конца XVIII – начала XIX в. Во-вторых,
достаточно широким подходом к самой проблематике и методам исследования истории 1812 года, когда наряду с изучением собственно фактологической стороны событий пристальное внимание уделяется «социологии» и «психологии» войны, ее «человеческому измерению», а
традиционные позитивистские методы изучения уступают место (но не
исчезают полностью!) тому, что сегодня нередко обозначают очень общим термином «междисциплинарные методы» постижения прошлого.
В-третьих, определенной интернационализацией не только тематики и
исследовательских методов, но и сближением и переплетением научных
школ и в целом широким выходом за пределы национальных историографических традиций.
Что же происходит сегодня с историописанием войны 1812 года в
России? В этом отношении дерзнем не согласиться с суждениями нашей
коллеги Л.Л. Ивченко. Главная проблема, по нашему мнению, заключается отнюдь не в существовании двух «партий» – собственно «историков», занимающихся воссозданием «прошлого таким, каким оно было
в действительности», и «историографов», обративших свой взор на методологическую и историографическую составляющие исторического
знания. Среди перечисленных Л.Л. Ивченко трех российских исследователей первой «партии» нет никого, кто бы не обращался к историографии изучаемых ими проблем, а их методологическая позиция не была
бы ясно прописана (хотя она, по всей видимости, и не совпадает с методологическими подходами их критиков). Более того, сам факт их скрупулезной работы с источником и постоянного расширения используемой
ими документальной базы исследований следует только приветствовать.
Ставить же им в упрек при быстрой интернационализации исторических
знаний частое обращение к документам иностранного происхождения,
по меньшей мере странно.
Реальные проблемы изучения Наполеоновских войн в российской
исторической науке заключаются, на наш взгляд, совсем в другом. Они
связаны прежде всего с сохраняющимся достаточно узконациональным
подходом к тематике 1812 года, отсутствием готовности «вписать» его
в общеевропейский и общемировой исторический контекст. Именно
этот факт, по-видимому, и предопределил громкий успех в России книги

342

Наполеоновские войны в национальных историографиях Европы и Америки

Д. Ливена, который расширил восприятие событий 1812 года, органично
связав их с кампаниями 1813 и 1814 гг. Нельзя сказать, что российские
историки не предпринимают энергичных усилий в этом направлении
(что видно на примере исследований О.В. Соколова119, В.М. Безотосного120, В.В. Рогинского121, публикаций последних лет о Континентальной
блокаде, энциклопедий «Заграничные походы российской армии 1813–
1815 гг.» и тем более «Отечественная война 1812 г. и Освободительный
поход русской армии в 1813–1814 гг.»), но процесс все еще сдерживается. Он сдерживается, во-первых, явной заинтересованностью властных
российских структур почти исключительно в патриотической составляющей темы 1812 года, что не может не влиять на тематику исторических
исследований и характер издающейся в России литературы; во-вторых,
как ни странно, отсутствием ясных представлений о фактологической
стороне практически всех событий 1812 года (начиная от первоначальных планов ведения войны и заканчивая судьбой российских военнопленных); в-третьих, в заметном отставании российской исторической
науки от общемировых процессов расширения проблемного поля исследований, посвященных военной тематике и используемого при этом методологического инструментария.
Последние два обстоятельства совершенно определенно диктуют необходимость не отказа от событийной истории или, наоборот, явного акцентирования внимания на историографическом осмыслении темы, но
органичного их соединения. При этом первый элемент в решении этой
задачи требует заметного расширения документальной базы, что явно
сдерживается спецификой работы в российских архивах (в особенности при сопоставлении с условиями труда в зарубежных архивохранилищах); второй же элемент требует восприятия историографии не в традиционном, привычном для постсоветского историка варианте, но в русле
современных междисциплинарных подходов.
Мы далеки от мысли, что процессы постижения Отечественной
войны 1812 г., происходящие на Западе, идеальны, а зарубежные исследователи смогли виртуозно овладеть постмодернистскими методами постижения прошлого, окончательно отрешившись при этом от узко национального взгляда. Отнюдь нет. С конца ХХ в., наряду с ростом разнообразия методологических подходов и «интернационализацией» тем
119

Соколов О.В. Битва двух империй. 1805–1812. М., 2012.
Безотосный В.М. Россия и Европа в эпоху 1812 года. Стратегия и геополитика. М., 2012.
121
Рогинский В.В. Борьба за Скандинавию. Международные отношения на Севере Европы
в эпоху Наполеоновских войн (1805–1815). М., 2012.
120

Материалы «круглого стола»

343

проявилось стремление многих авторов к отказу от систематической работы с документом и частичному отказу от работы по воссозданию и
уточнению фактологической стороны событий. Преобладает явная погоня, как отмечает американский коллега Э. Вовси, за широкими, «маркетинговыми» темами. Заметное распространение получил поверхностнобеллетризированный взгляд на эпопею 1812 года. Наконец, западные
авторы, как правило, имеют слабое представление о достижениях российских исследователей последних двух десятилетий.
В целом, по нашему глубокому убеждению, только соединение результатов деятельности отечественных историков конца XX – начала
XXI в. с методологическими и презентационными поисками зарубежных
коллег способно в дальнейшем обеспечить изучение событий и самого
смысла того, что мы называем «1812 год».

ИСТОРИОГРАФИЯ
В.А. Погосян*
К ВОПРОСУ О НАУЧНОМ СОТРУДНИЧЕСТВЕ
В.М. ДАЛИНА И А.З. МАНФРЕДА
Дружба и тесное научное сотрудничество Виктора Моисеевича Далина (1902–1985) и Альберта Захаровича Манфреда (1906–1976), познакомившихся еще в 1920-е годы во время их совместного обучения
в объединенном семинаре Института красной профессуры и РАНИОН
под руководством Н.М. Лукина по истории французского социалистического движения1, длились более полувека и стали своего рода образцом
для представителей как моего, так и идущего нам на смену поколения
историков.
Хотя волею судьбы мне так и не довелось поработать с А.З. Манфредом, мне зато посчастливилось долгие годы вести исследования под заботливым руководством его ближайшего друга и коллеги В.М. Далина.
Я помню, с каким уважением и как трепетно он относился к своим коллегам, вне зависимости от их национальной принадлежности и гражданства, в том числе к молодым исследователям, только-только пришедшим
в науку. Своими мудрыми советами он им помогал правильно сориентироваться на перепутьях науки, в частности, при выборе диссертационных тем, регулярно читал в рукописи их исследования, начиная от рефератаов и заканчивая диссертациями, с большим удовольствием писал
отзывы на рукописные работы как маститых исследователей, так и начинающих историков, стараясь их поддержать и воодушевить. Замечу, что
общение с В.М. Далиным и мне очень многое дало, за что я ему весьма
признателен.
В.М. Далина отличала редкая черта характера, присущая, к величайшему сожалению, далеко не многим: он глубоко чтил память своих учителей
и безвременно покинувших его коллег, таких как Н.М. Лукин, В.П. Волгин, Б.Ф. Поршнев, А. Собуль и др. Наглядным тому подтверждением служит его отношение к памяти А.З. Манфреда, которое, как я уже писал,
* Варужан Арамаздович Погосян, доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник
Института арменоведческих исследований Ереванского государственного университета.
1
См.: Погосян В.А. В окружении историков. Ереван, 2011. С. 19.

К вопросу о научном сотрудничестве В.М. Далина и А.З. Манфреда

345

«служит образцовым примером преданности и верности памяти ушедшего из жизни друга»2. В этой связи отмечу написанные им обстоятельные
предисловия к посмертным изданиям книг А.З. Манфреда3.
Бескорыстная дружба обоих моих мэтров, крупнейших специалистов
по Новой истории Франции, и их беспредельная преданность исторической науке, несомненно, не нуждаются в дополнительном подтверждении. Однако недавно обнаруженные мною в личном архиве А.З. Манфреда, хранящемся в Научно-исследовательском отделе рукописей Российской государственной библиотеки, документы позволяют дополнить
новыми штрихами наши представления об их многолетнем и плодотворном сотрудничестве. Речь идет о машинописных копиях двух неизданных отзывов В.М. Далина на рукопись книги Альберта Захаровича
«Три портрета эпохи Великой французской революции» и А.З. Манфреда на две книги Виктора Моисеевича («Гракх Бабеф накануне и во время Великой французской революции 1785–1794» и «Люди и идеи. Из
истории революционного и социалистического движения во Франции»)
в связи с их выдвижением в 1970 г. на присуждение престижной премии
АН СССР имени академика В.П. Волгина, учрежденной Советом Министров СССР в 1969 г.4
Символично, что эти документы впервые публикуются на страницах «Французского ежегодника» - издания, которым А.З. Манфред и
В.М. Далин руководили многие годы, вкладывая в его редактирование
всю душу, все свои силы и колоссальные знания.
*

*

*

Альбер Матьез, кого В.М. Далин признавал наряду с академиками
Н.М. Лукиным и В.П. Волгиным одним из своих учителей5, считал биографический жанр самым сложным в «ремесле историка»6. К тому же,
отмечают академики А.О. Чубарьян и А.Б. Давидсон, этот жанр «был
мало распространен в советской историографии и не очень поощряем
2

Там же. С. 56.
Далин В.М. Предисловие // Манфред А.З. Три портрета эпохи Великой французской революции. М., 1978. С. 5–18; Он же: Предисловие // Манфред А.З. Великая французская
революция. М., 1983. С. 5–12; Daline V.M. Avant-propos // Manfred A.Z. Napoléon Bonaparte.
M., 1980. P. 5–16.
4
См. Хаинсон Ю.И. Присуждение премии имени В.П. Волгина // НиНИ. 1972. № 1.
С. 216.
5
Оболенская С.В. В.М. Далин – почетный доктор Безансонского университета // ФЕ 1985.
М.? 1987. С. 310.
6
Godechot J. Vingt-cinq ans d’études sur l’histoire de la Révolution à Toulouse et dans la région
toulousaine // AHRF. 1971. № 203. P. 172.
3

346

В.А. Погосян

тогдашними идеологами и издательствами, особенно когда речь шла о
биографиях деятелей Запада», и явно «был не в чести»7. Однако ряд виднейших советских историков, преодолевая многочисленные идеологические препоны, все же успешно опробовали свои силы на столь сложном
поприще, а некоторые из них, такие как Е.В. Тарле, В.Г. Трухановский,
С.Л. Утченко и др., в этом даже преуспели. А.З. Манфред занимает среди них особое место как автор биографических исследований, посвященных видным деятелям французской истории конца XVIII – начала
XIX столетий8.
Последняя книга А.З. Манфреда «Три портрета эпохи Великой французской революции» была опубликована в 1978 г., уже после безвременной кончины автора. Она, как и вышедшая из-под его же пера биография
Наполеона Бонапарта, имела огромный успех не только среди советских
историков и читателей, но и на международной арене. Эту не только дважды переиздали на русском языке (в 1979 и 1989 гг.), но и перевели на ряд
других языков: чешский (Прага, 1982), литовский (Вильнюс, 1982), словацкий (Братислава, 1986), французский (М., 1986), немецкий (М., 1987),
армянский (Ереван, 1988), итальянский (М., 1989), испанский (М., 1989).
Ее последняя глава, посвященная Робеспьеру, вышла на венгерском языке отдельной книгой (Будапешт, 1986). Многочисленные восторженные
рецензии на эту работу появились не только в Советском Союзе, но и за
рубежом9. Все это убедительно подтверждает мнение В.Г. Трухановского
о том, что «хорошие биографические работы долголвечны. Проходят годы, десятилетия, а читатель, уже новое поколение читателей, все равно
с добрым чувством пробегает их страницы»10. Однако первым на «Три
портрета», еще находившиеся в рукописи, отзыв дал В.М. Далин.
В отличие от многих своих коллег, В.М. Далин не считал возможным
публиковать рецензии на те книги, которые сам письменно рекомендовал к печати. Могу со всей ответственностью подтвердить это, исходя
из его поведения в связи с выходом в свет двух книг А.Р. Иоаннисяна11.
Обе были рекомендованы к печати на основе письменных и весьма поло7

Чубарьян А.О. Предисловие // Россия и Британия. Вып. 3. В мире английской истории.
Памяти академика В.Г. Трухановского. М., 2002. С. 5; Давидсон А.Б. Мастер биографического жанра // Там же. С. 32.
8
Манфред А.З. Марат. М., 1962; Он же. Наполеон Бонапарт. М., 1971.
9
См.: Дополнение к библиографии трудов А.З. Манфреда и к литературе о нем / Сост.
В.А. Погосян // ФЕ 1986. М., 1988. С. 257–262.
10
Цит. по: Давидсон А.Б. Указ. соч. С. 43.
11
Иоаннисян А.Р. К истории французского утопического коммунизма первой половины
XIX столетия. М., 1981; Он же: Революционно-коммунистическое движение во Франции в
1840–1841 гг. М., 1983.

К вопросу о научном сотрудничестве В.М. Далина и А.З. Манфреда

347

жительных отзывов В.М. Далина. Однако затем эти работы крупнейшего специалиста по истории французской общественной мысли, которого
В.М. высоко ценил, долгое время не удостаивались соответствующих откликов в советских научных изданиях, чем В.М. был весьма удручен12. И
тем не менее он не стал публиковать на них рецензии. Один из его письменных отзывов, написанный в 1980 г. на первую из указанных книг Абгара Рубеновича, мне, увы, обнаружить так и не удалось, а что касается
второго, то я счел возможным представить его вниманию научной общественности13, не зная, как бы на это отреагировал сам В.М.
В свете сказанного не трудно себе представить, что меня абсолютно
не удивила находка в личном архиве А.З. Манфреда отзыва, представленного В.М. на рукопись «Трех портретов» еще при жизни автора, в августе 1976 г. К слову, об этом отзыве за долгие годы нашей совместной
работы В.М. ни разу не упоминал: человек неподдельной скромности, он
говорил о себе очень неохотно и крайне редко, а при необходимости, когда вынужденно отступал от этого правила, был весьма скуп на слова, что
являлось одной из основных черт его неординарного характера.
После ознакомления с отзывом возникла необходимость перечитать
в очередной раз предисловие, написанное В.М. Далиным к этой книге, и
сравнить оба текста. Не могу сегодня не согласиться с В.С. АлексеевымПоповым в том, что «предисловие нашего дорогого Виктора Моисеевича тоже представляет собой написанный от всего сердца четвертый
портрет»14. Полагаю, что эти слова полностью применимы и к предисловию, написанному В.М. Далиным для французского перевода «Наполеона Бонапарта» А.З. Манфреда15.
В предисловии к «Трем портретам» В.М. дает общую характеристику
творчества и общественной деятельности А.З. Манфреда, не обсуждая
при этом интерпретацию автором монографии событий предреволюционной и революционной эпох. Между тем в этой книге, как верно заметил А.Р. Иоаннисян, А.З. Манфред через жизнь и деятельность отдельных выдающихся личностей «всесторонне и глубоко раскрывает самую
суть изучаемой им эпохи. Так, описывая становление молодого Руссо,
12

Рецензии А.В. Ревякина на эти книги А.Р. Иоаннисяна появились только после кончины
В.М. Далина. См.: НиНИ. 1987. № 5. С. 216–221; История социалистических учений 1987.
М., 1987. С. 274–279.
13
Иоаннисян А.Р. Неопубликованные произведения / Сост., предисл. и коммент. В.А. Погосяна. Ереван. 2009. С. 168–171.
14
Письмо В.С. Алексеева-Попова – Н.В. Кузнецовой (вдове А.З. Манфреда), 30 июля
1978 г. – ОР РГБ. Фонд 772 (А.З. Манфред). Картон 41. Ед. хр. 15. Л. 1 об.
15
Небезынтересно отметить, что Ж. Годшо в своей рецензии на книгу назвал это предисловие «ценным вкладом в историографию». – AHRF. 1982. № 249. P. 493.

348

В.А. Погосян

он фактически дает развернутую характеристику левого крыла французского Просвещения. Так, набрасывая портрет Мирабо, он характеризует общественно-политические установки буржуазной верхушки и либерального дворянства в первые годы революции. Так, изучая жизнь и
деятельность Марата и Робеспьера, он ставит и решает ряд важнейших
проблем якобинства и роли народных масс в революции»16.
Поэтому глубоко научный отзыв В.М. Далина на рукопись «Трех
портретов» представляет, по моему убеждению, несомненный интерес.
В отличие от предисловия к книге, отзыв этот небольшого объема. Автор здесь дает не только сжатую, всестороннюю и объективную научную оценку обсуждаемой книги, но и высказывает ряд соображений о
предреволюционной Франции и якобинской диктатуре, идущих вразрез
с трактовками А.З. Манфреда. Весьма любопытны также некоторые наблюдения В.М. об отдельных деятелях эпохи, не совпадающие с оценками А.З. Манфреда.
Мне бы не хотелось пересказом содержания отзыва В.М. Далина лишить читателей «Французского ежегодника» удовольствия от его прочтения. Тем не менее необходимо разьяснить одно обстоятельство первостепенной важности. В.М. Далина иногда упрекали в чрезмерном пиетете
перед А.З. Манфредом, называя его «обожателем» Альберта Захаровича17. Судя по свидетельствам их современников, его можно было именовать своего рода alter ego А.З. Манфреда18. По этому вопросу я как-то заметил, что «отчасти, это и действительно было так»19. И как показывает
настоящий отзыв, я не ошибался: подобные упреки в адрес В.М. соотвествовали действительности лишь отчасти. В.М. Далин был человеком
глубоко принципиальным, как сказал Н.П. Калмыков, с «по-детски ясными глазами, но железной волей»20, и никогда не отступал от своих научных убеждений. Исключения он не сделал и для своего близкого друга, несмотря на ту, я бы сказал, неописуемую симпатию, которую к нему
питал. Об этом свидетельствуют опубликованные в советских периодических изданиях его рецензии на книги А.З. Манфреда «Великая фран16

Иоаннисян А.Р. О трудах А.З. Манфреда, выдвинутых на соискание Государственной
премии СССР // Иоаннисян А.Р. Неопубликованные произведения. С. 58–59.
17
Гурвич С.Н. Альберт Захарович Манфред. На всю оставшуюся жизнь // Россия и Европа.
Дипломатия и культура. М., 2002. Выпуск 2. С. 10. См. также: Погосян В.А. Указ. соч.
С. 57.
18
То же констатировал К. Мазорик в отношении Ж.-Р. Сюратто к А. Собулю. См.: Mazauric C. Un historien et son temps. Albert Soboul (1914–1982). P., 2004. P. 56.
19
Погосян В.А. Указ. соч. С. 57.
20
Калмыков Н.П. Евгений Михайлович Жуков (1907–1980) // Портреты историков. Время
и судьбы. Т. 4. Новая и новейшая история / Отв. ред. Г.Н. Севостьянов. М., 2004. С. 198.

К вопросу о научном сотрудничестве В.М. Далина и А.З. Манфреда

349

цузская буржуазная революция XVIII в.» (М., 1956) и «Очерки истории
Франции XVIII–XX вв.» (М., 1961). В них В.М. Далин высказывал многочисленные возражения, в том числе принципиального характера21. То
же относится и к публикуемому ниже отзыву.
Как показывает сравнение отзыва В.М. Далина с текстом опубликованной книги, либо сам автор успел учесть часть его замечаний, либо,
что более вероятно, В.М. Далин внес некоторые коррективы в окончательный текст, готовя его к печати после кончины А.З. Манфреда. Следует учесть, что А.З. Манфреду не было суждено судьбой не только
увидеть свою книгу в опубликованном виде, но даже отредактировать
ее окончательный текст. Именно этим обстоятельством и обусловлены
встречающиеся в тексте повторы.
Отзыв В.М. Далина, написанный, по всей вероятности, для издательства «Мысль», которое собиралось опубликовать «Три портрета», как и
сама книга, несет явный отпечаток своего времени и отвечает предъявлявшимся к советской исторической науке требованиям. Здесь вполне
уместно вспомнить слова академика Е.В. Тарле, который, по свидетельству Ю.В. Борисова, в беседе с А.З. Манфредом с ним как-то заметил:
«Не только люди, но и книги стареют»22. В любом случае, отзыв В.М. Далина, как и сама книга А.З Манфреда являются неотьемлемой частью нашего научного прошлого, и читателю необходимо принимать во внимание отмеченное Е.В. Тарле обстоятельство, поскольку именно в этом, к
сожалению, заключается присущая нашей науке жестокая особенность,
которая, к сожалению, никого из нас не обходит стороной.
Об искреннем и плодотворном сотрудничестве двух крупнейших отечественных франковедов свидетельствует также отзыв А.З. Манфреда
на две отмеченные выше книги В.М. Далина. Здесь мне хочется сказать
о трепетном и заботливом отношении А.З. Манфреда к своим коллегам,
которое определялось не столько узами бескорыстной личной дружбы,
сколько его глубокой ответственностью перед избранной профессией.
Эта особенность проявилась в поведении А.З. Манфреда при выдвижении в 1970-х гг. книг его коллег на присуждение премии имени В.П. Волгина. Несмотря на свою неподдельную симпатию к В.М. Далину, он не
преминул, однако, в том же 1970 г. рекомендовать к присуждению той же
премии и труды конкурентов Виктора Моисеевича – работы Б.Ф. Порш21

См.: НиНИ. 1958. № 2. С. 154–156; Новый мир. 1962. № 7. С. 273–275.
Борисов Ю.В. Альберт Захарович Манфред // Портреты историков. Время и судьбы. Т. 2.
Всеобщая история / Отв. ред. Г.Н. Севостьянов, Л.П. Маринович, Л.Т. Мильская. М., Иерусалим, 2000. С. 412.

22

350

В.А. Погосян

нева и Г.С. Кучеренко о Ж. Мелье, дав весьма лестный отзыв на них23.
В 1974 г., благодаря усилиям А.З. Манфреда возглавлявшийся им сектор
Истории Франции Института всеобщей истории АН СССР выдвинул монографию Абгара Рубеновича «Коммунистические идеи в годы Великой
французской революции» на присуждение той же премии. 8 февраля
1974 г. А.З. Манфред написал А.Р. Иоаннисяну: «Я докладывал об этом
на Ученом совете, и Ваша книга, от имени Уч[еного] совета, выдвинута
на соискание премии Волгина. Были выдвинуты также работы Б.Ф. Поршнева, [Г.С.] Филатова, [А.В.] Адо, но я в своем выступлении говорил, что
Вы ближайший ученик В.П. [Волгина] и что Ваша работа продолжает
цикл работ В.П. [Волгина]»24.
В отзыве на книги В.М. Далина Альберт Захарович дал не только
краткие и точные оценки, определив место их автора в мировой историографии социалистической мысли, но и со свойственным ему одному
мастерством вкратце обрисовал характерные черты научного творчеста
Виктора Моисеевича в целом.
Публикуя оба отзыва, я не только отдаю дань памяти обоим мэтрам
советского франковедения, но и желаю, пользуясь возможностью, обратить внимание представителей молодого поколения отечественных исследователей на существовавшую между моими учителями бескорыстную дружбу и на ту атмосферу взаимопонимания, обоюдного уважения и
доброжелательства, в которой они трудились. Будем надеяться, что наши
молодые коллеги своей научной деятельностью достойно продолжат заложенные нашими предшественниками добрые традиции.

1. Отзыв о работе А.З. Манфреда
«Три портрета эпохи Великой французской революции»25
А.З. Манфред является крупнейшим знатоком Великой французской
революции, что нашло свое признание и в избрании его одним из трех
почетных председателей комиссии по истории революции при Международном историческом комитете26. А.З. Манфред – автор ряда концепционных работ по общей истории революции и специально ее якобинского
периода. Но в данной работе он подошел к истории революции исходя из
23

См.: ОР РГБ. Ф. 772. Картон 10. Ед. хр. 35. Л. 1–2.
Национальный архив Армении. Ф. 1169 (А.Р. Иоаннисян). Оп. 1. Д. 257. Л. 42.
25
ОР РГБ. Ф. 772. Картон 55. Ед. хр. 14. Лл. 1–6.
26
А.З. Манфред вместе с Э. Лабруссом и Р. Палмером был избран одним из трех почетных
председателей комиссии по истории Французской революции при Международном историческом комитете 26 августа 1975 г. на XIV Международном конгрессе историков в Сан -Франциско. – Прим. В.А. Погосяна.
24

К вопросу о научном сотрудничестве В.М. Далина и А.З. Манфреда

351

нового замысла – раскрыть надежды, свершения и трагедию Великой, но
все же буржуазной революции через три исторических образа – молодого Руссо, Мирабо и Робеспьера. Замысел этот был чрезвычайно труден.
Однако сочетание у автора замечательного мастерства исторического изложения с превосходным знанием фактического материала, его исследовательское дарование дали ему возможность успешно справиться с этой
более чем сложной задачей.
Первый раздел книги посвяющен молодому Жан-Жаку Руссо – это
как бы отдаленная заря революции. Вопреки установившейся в советской историографии (В.П. Волгин, Е.И. Верцман) традиции начинать изучение Руссо с 1749 г., со времени появления его знаменитого ответа на
конкурсную тему Дижонской академии «Способствует ли разитие науки
и исскуств очищению нравов», А.З. Манфред пошел по другому пути.
Он попытался выяснить, что было первичным и основным в идейном
формировании Руссо, и пришел к заключению, согласно которому решающую роль сыграло его общение с французским народом в годы скитаний молодого Руссо. Именно это его отличало от таких блестящих материалистов, как Гельвеций и Гольбах, подготовляло их будущий разрыв,
обусловило возникновение эгалитаристских воззрений.
Разочарование в парижском свете в 40-х годах XVIII века способствовало созреванию демократических основ мировоззрения Руссо.
А.З. Манфред – пожалуй, первым в литературе – подвергает исследованию стихотворные опыты Руссо, в которых, как он показывает, уже нашли яркое выражение эти тенденции.
Выводы А.З. Манфреда представляются нам вполне обоснованными.
Хотелось бы только, чтобы в конце раздела было бы коротко обрисовано
значение произведений Руссо после 1749 г. в арсенале передовой социальной мысли XVIII века, в подготовке революции, и этим первый раздел книги был бы более тесно связан с последующими.
Второй раздел посвящен Мирабо. Пожалуй, он является наиболее новым и самым блестящим в книге. А.З. Манфред справедливо указывает, что во всей обширной советской литературе, посвященной истории
революции, нет не только ни одной монографии, но даже нет ни одной
статьи, посявщенной Мирабо – этому, по словам Маркса, «льву революции». Именно этот пробел в советской историографии и заполняет превосходное исследование А.З. Манфреда. Автор нисколько при этом не
отклоняется от исторической правды. Он с исключительной яркостью
обрисовывает все трагические эпизоды в молодости Мирабо, его аресты
и заключение в крепости Уф [sic! правильно – Иф], в форте Жу, в башне

352

В.А. Погосян

Венсенского замка, но при этом нисколько не затушевывает все черты
«дикого барина», как метко определяет автор Мирабо. Тяжелая юность
содействует формированию в нем борца против деспотизма. Очень интересно сравнение «Опыта о деспотизме» Мирабо и «Цепей рабства» Марата, вышедших в одном и том же 1776 г. В определении роли Мирабо в
1789 г. А.З. Манфред очень близок к точке зрения Жореса. Сила Мирабо
в эти весенне-летние месяцы 1785 г. [sic! правильно – 1789 г.] была в том,
что, применяя слова Ленина, он чрезвычайно умело формировал «лозунги борьбы». Но вслед за этим взлетом вновь обнаруживается вся двойственность Мирабо, приведшая его в конце концов к сделке со двором.
В целом второй раздел книги представляет собой совершенно оригинальную монографию о Мирабо, которая с величайшим интересом будет
прочитана советскими читателями.
Мы не согласны, однако, с автором в его утверждении, что популярность Мирабо сохранялась до весны 1791 г., тогда как популярность Лафайета была уже полностью исчерпана в первые два месяца революции
(см. стр. 200, 208–209). Такой авторитетнейший историк революции
как Жорж Лефевр, называет 1790 г. «годом Лафайета». Бабеф, бывший
в 1790 г. в Париже, в своей брошюре о празднике Федерации пишет о
культе Лафайета в эти дни, но даже не упоминает Мирабо, и, думается,
не случайно. Попутно выразим пожелание, чтобы А.З. Манфред шире
использовал выходящие сейчас у нас «Сочинения» Бабефа.
Наконец, третий заключительный раздел книги посвящен Максимилиану Робеспьеру – подъему и зениту революции. А.З. Манфред на
протяжении нескольких десятилетий изучает Робеспьера, и этот раздел
книги подводит итоги многолетним изысканиям. В этой части рукописи
тщательно использовано недавно законченное издание 10-и томов Собрания сочинений Робеспьера; в наш научный оборот благодаря этому
впервые вводится ряд неизвестных ранее высказываний Робеспьера.
Автор дает решительный отпор новейшей буржуазной историографии
(А. Коббен, Ф. Фюре, Д. Рише, Д. Герен и др.) с ее стремлением к «деякобинизации», всяческому принижению и отрицанию исторической роли
революционной диктатуры и Робеспьера. Автор опирается при этом на
глубокие суждения Ленина, высказанные им до Октябрьской революции
и после нее, в частности, в переходный период 1921 г.
А.З. Манфред высказывает ряд интересных и оригинальных мыслей
по поводу позиции Робеспьера в последние недели накануне переворота
9-го термидора. Он правильно отмечает, что Робеспьер не является ответственным за усиление террора после закона 22 прериаля и что в по-

К вопросу о научном сотрудничестве В.М. Далина и А.З. Манфреда

353

следние недели Робеспьер отошел от активного участия в деятельности
Комитета общественного спасения.
Автор видит в этом трагедию руководителя буржуазной революции.
Робеспьеру и его единомышленникам казалось, что она на пороге создания нового общества – царства «добродетели». Но жестокая действительность показывала им, что, несмотря на все усилия, «силы зла» оказывались все более могущественными, и Робеспьер начинал понимать
свое бессилие. Соображения А.З. Манфреда представляются нам вполне
правдоподобными, но автору следует отметить, что этот вопрос не получил еще окончательного решения в исторической литературе.
В изложении взглядов Робеспьера нам представляется все же неточным положение, что «никто так отчетливо не разбирался в классовом
членении общества», как Робеспьер (стр. 153). На других страницах
(160, 163, 189) сам же автор совершенно правильно напоминает слова
Ленина о том, что якобинцы не понимали, на какой класс опираться, и
в этом была их величайшая слабость. Мы считали бы также ненужным
злоупотреблять термином «партия» (см. стр. 143, 149, 162, 186-187, 197,
199–201, 204). Конечно, между якобинским клубом и партией были известные черты сходства, но различие слишком велико и его не следует
преуменьшить.
Отдельные замечания:
стр. 6 – едва ли Бюзо можно считать теоретиком жирондизма. Скорее – Кондорсе. Трудно обвинять жирондистов, что они инспирировали
покушение Шарлоты Корде – это не доказано.
стр. 36 – в сноске о Мелье указать работы В.П. Волгина и М. Домманже.
стр. 9, в разделе II – несколько односторонне охарактеризована роль
интендантов; тот же Тюрго, Ролан и др. были проводниками прогрессивной буржуазной политики.
стр. 42 – оценка «партии Марии-Антуанеты» (до восшествия на престол Людовика XVI) как партии «передовой Франции» нам кажется преувеличенной, противоречащей оценке Э. Фора («Опала Тюрго»).
стр. 56 – при описании «мучной войны» следовало бы подчеркнуть
двусторонний характер развития – пауперизация, но и дифференциация
крестьянства, расширение зажиточных слоев.
стр. 104 – дата падения Тюрго – 12 мая 1776 г.
стр. 155 – не влияли ли на Мирабо и его окружение немецкие массоны – иллюминаты.

354

В.А. Погосян

стр. 164 – следует, очевидно, говорить не о «завоевании воздушного
пространства», а о начале проникновения.
стр. 213 – в «триумвират» входил Александр, а не Теодор Ламет.
стр. 18, в разделе III – характеристика Вадье представляется чрезмерно отрицательной; о его дружбе с Буонарроти есть новые публикации.
Слишком односторонней мне кажется и оценка Каррье, сопротивлявшегося термидорианской реакции и павшего его жертвой.
стр. 22 – следовало бы указать статью Г.С. Чертковой о Бабефе и термидорианской реакции.
стр. 25 – М.-А. Жюльен был близок к Бабефу только в тюрьме Плесси, но в заговоре никакого участия не принимал.
стр. 53 – Мартин Бернар был ближе к Барбесу, чем к Бланки.
стр. 75 – для арраского периода жизни Робеспьера следовало бы указать новые работы Л. Берта; Робеспьер был не президентом, а канцлером
академии на ограниченный срок. Хотелось бы отметить его речь в академии о «незаконорожденных» (опубликована Бертом в 1971 г.), хорошо
бы привести отзыв Бабефа о Робеспьере в 1786 г.
стр. 128 – добавить новые работы В. Маркова о Жаке Ру.
стр. 132 – точнее говорить об изменении отношения якобинцев к максимуму, но не к «бешеным».
стр. 165 – можно ли так резко противопоставлять эбертистов и Кордельеров?… и на стр. 199 – Парижскую Коммуну Шометта и эбертистов?
стр. 220 – мне кажется, что слишком сгущены обвинения против комиссаров Конвента; у читателя может создаваться впечатление, что таково было поведение всего персонала комиссаров.
Отдельные замечания сделаны на полях рукописи.
Все эти замечания носят, конечно, совершенно вторестепенный характер и ни в малой мере не колеблют высокой оценки труда А.З. Манфреда.
В целом превосходная [sic! правильно – превосходное] и блестяще
написанное исследование А.З. Манфреда является большим и ценным
вкладом в нашу историческую литературу и будет несомненно с живейшим интересом прочитано нашими читателями.
Доктор исторических наук,
профессор [подпись] (В.М. Далин)
1 августа 1976 г.

К вопросу о научном сотрудничестве В.М. Далина и А.З. Манфреда

355

2. Отзыв о работах проф. В.М. Далина,
выдвинутых на соискание премии имени В.П. Волгина27
Работы проф. В.М. Далина «Гракх Бабеф накануне и во время Великой французской революции [1785–1794]» (M., 1963, 615 стр.) и «Люди
и идеи. [Из истории революционного и социалистического движения во
Франции]» (M., 1970, 386 стр.), выдвинутые сектором истории Франции
Института всеобщей истории АН СССР, являются серьезным вкладом в
изучение всеобщей истории, истории социалистической и общественной
мысли во Франции 18–20 вв.
Исследование о Гракхе Бабефе основано на уникальном рукописном архиве Бабефа, хранящемся в Институте марксизма-ленинизма
при ЦК КПСС, впервые исследованным В.М. Далиным. Благодаря изучению этого богатейшего фонда монография В.М. Далина пролила новый свет на генезис коммунистических взглядов Бабефа, на его политическую деятельность в первые годы революции, на его роль в аграрном
движении тех лет. Свежесть и полнота материалов впервые исследованных советским историком привлекли к его работам большое внимание зарубежных ученых и деятелей Французской коммунистической
партии, в том числе Мориса Тореза. Труд проф. В.М. Далина о Бабефе
получил заслуженно высокую оценку советской и зарубежной научной
печати28.
Книга «Люди идеи», основанная на материалах архивных фондов
П. Лафарга, В. Либкнехта, А. Мерргейма, М.[-]А. Жюльена и др., хранящихся в Центральном партийном архиве в г. Москве и впервые изученных В.М. Далиным, также внесла много нового в изучение истории
французского революционного и социалистического движения. Превосходное исследование о М.[-А.] Жюльене на частном примере политической биографии бывшего сподвижника М. Робеспьера в послетермидорианский период поднимает важные и мало исследованные проблемы
идейно-политического развития Франции в период Директории и Консульского режима. В фонде К. Маркса Института марксизма-ленинизма
В.М. Далиным впервые были обнаружены важные суждения К. Маркса
по поводу работ Гобино, французского основоположника расистской те27

ОР РГБ. Ф. 772. Картон 10. Ед. хр. 8. Лл. 1–3.
См.: рец.: Виноградская П. // Новый мир. 1964. № 4. С. 269–270; Иоаннисян А.Р. // ВИ.
1965. No 1. С. 155–158; Собуль А. // НиНИ. 1965. № 1. С. 129–133; Markov W. // Zeitschrift für
Geschichtswissenschaft (ZfG). 1964. № 8. S. 1471–1474; Idem. AHRF. 1965. № 179. P. 101–
105 ; Bouloiseau M. // Annales. Economies. Sociétés. Civilisations. 1966. № 1. P. 223–226 ;
Soboul A. // Revue d’histoire moderne et contemporaine. 1966. N 2. P. 166–171 ; Godechot J. //
Revue historique. 1967. № 481. P. 158. – Прим. В.А. Погосяна.
28

356

В.А. Погосян

ории29. Много нового и ценного вносит статья В.М. Далина «Было ли гедистское направление единым? [sic! правильно – «Было ли гедистское
движение единым? («К истории разногласий между П. Лафаргом и
Ж. Гедом»)30, раскрывающая мало изученный до сих пор вопрос о разногласиях между Гедом и Лафаргом.
Исследования В.М. Далина отмечены большим авторским своеобразием, их не спутать с работами другого историка. В.М. Далину присуща
высокая интенсивность и почти филигранная тщательность обработки
источника. Его исследования, будь то капитальная монография о Бабефе,
или небольшие этюды о Жюльене, или о Мергейме, или Шарле Пеги и
Люсьене Эрре [sic! правильно – Гюставе Эрве]31, как правило базируются на новом, неизвестном еще исследователям архивном материале, который В.М. Далин впервые вводит в науку. В.М. Далиным как ученым
владеет страсть «первооткрывателя»; он не только не любит идти по проторенным дорогам, но и считает необходимым условием всякого серьезного научного труда, чтобы он был основан на новом, неизвестном еще
науке источнике.
О научном значении и интересе, вызванном исследованиями В.М. Далина можно судить не только по многочисленным откликам специальной
научной печати, весьма высоко оценившей его работы32, но и по тому,
что ряд его работ переведены на французский, немецкий и итальянский
языки33.
При оценке работ В.М. Далина, выдвинутых на соискание премии
имени В.П. Волгина, следует, на мой взгляд, принять во внимание еще
одно обстоятельство. В.М. Далин был в течение многих лет одним из
учеников В.П. Волгина, и по сохранившимся письменным отзывам, и по
29
Daline V. Marx et Gobineau // Recherches internationale à la lumière du marxisme. № 74.
P. 3–15 ; Далин В.М. У истоков расизма. Маркс и Гобино // Далин В.М. Люди и идеи. С. 344–
353. – Прим. В.А. Погосяна.
30
См.: НиНИ. 1964. № 5. С. 96-108. – Прим. В.А. Погосяна.
31
Далин В.М. Гюстав Эрве и Домела Ньювенгуйс. (Из архива Домелы Ньювенгуйс // ФЕ
1966. М., 1967. С. 261–267. – Прим. В.А. Погосяна.
32
См. рец. на книгу В.М. Далина «Люди и идеи»: Черняк Е.Б. // НиНИ. 1971. № 2.
С. 200–202; Застенкер Н.Е. // ВИ. 1971. № 11. С. 171–174; Markov W. // ZfG. 1972. № 2.
S. 240–241. – Прим. В.А. Погосяна.
33
См., например: Dalin V.M. Babeuf-Studien. Berlin, 1961; Idem: Marc-Antoine Jullien après
le 9 thermidor // AHRF. 1964. N 176. P. 159–173 ; Ibid. 1965. № 179. P. 187–203 ; Ibid. 1966.
№ 185. P. 390–412 ; Idem: Les idées sociales de Babeuf à la veille de la Révolution // Babeuf et
les problèmes du babouvisme. Colloque international de Stockholm. P., 1963. P. 55–72 ; Idem:
Gilbert Romme, Pavel Stroganov et la cour de Saint-Pétersbourg // Revue d’Auvergne. 1965.
T. 79. № 4. P. 213–224 ; Idem: L’historiographie de Babeuf // Pensée. 1966. № 128. P. 63–101 ;
Idem: Napoleon e i babouvistes // Studi storici. 1969. № 3. P. 469–479 ; Idem: Babeuf und der
«Cercle Sociale» // Studien über die Revolution. B., 1970. S. 108–119. – Прим. В.А. Погосяна.

К вопросу о научном сотрудничестве В.М. Далина и А.З. Манфреда

357

моим личным воспоминаниям мне известно, что В.П. Волгин постоянно,
и с большой доброжелательностью следил за ходом исследований
В.М. Далина и давал им высокую оценку. Но не только это существенно.
Основное направление научного творчества В.М. Далина шло в русле
тех научных проблем, которым В.П. Волгин посвятил всю свою научную
жизнь. В.М. Далин является автором множества научных работ, и подавляющее большинство из них посвящено истории социалистической и
общественной мысли – то есть как раз той отрасли исторической науки,
которая была рождена и разработана прежде всего трудами самого
В.П. Волгина.
Все сказанное позволяет мне с полной уверенностью заключить, что
работы проф. В.М. Далина являются трудами в наибольшей мере достойными присуждения ему премии нашего общего учителя – учителя
советских историков в области всеобщей истории – Вячеслава Петровича Волгина.
Доктор исторических наук,
профессор А.З. Манфред
[без подписи]
27.XI. [19]70

А.С. Намазова*
В КРУГУ ИСТОРИКОВ
(О КНИГЕ В.А. ПОГОСЯНА)

Автор рецензируемой книги1 Варужан Арамаздович Погосян – доктор исторических наук, специалист по истории Французской революции XVIII столетия и по французской историографии, автор более сотни
печатных работ, опубликованных в Армении, России, Франции, Италии,
Австрии, Венгрии и других странах. Опубликованный им сборник статей и рецензий состоит из двух разделов. В первом представлены портреты крупных советских историков – В.М. Далина, Г.С. Кучеренко,
А.Р. Иоаннисяна и М.Г. Нерсисяна, с которыми В.А. Погосяну посчастливилось работать и тесно общаться на протяжении многих лет, начиная с его учебы в аспирантуре Института всеобщей истории АН СССР
в 1978–1980 гг. и позднее, а также в Академии наук Армянской ССР.
В свое время В.А. Погосяну, несмотря на его тогда еще юные годы, довелось познакомиться и плодотворно общаться с такими крупнейшими учеными Франции, как А. Собуль, Ж. Дюби, Ж. Тюлар, П. Тубер, Ж. Ле Гофф,
Э. Леруа Ладюри, М. Вовель и другие. Одна из статей сборника посвящена Ж. Годшо, известному французскому ученому, специалисту по
истории Революции конца XVIII века, с которым автору непосредственно поработать так и не довелось.
Ценность книги В.А. Погосяна прежде всего в том, что в ней даны
очень живые и яркие портреты выдающихся отечественных историков.
Центральное место в первом разделе сборника занимают две статьи, посвященные Виктору Моисеевичу Далину, научному руководителю автора книги, определившему круг исследований и дальнейший научный
путь молодого ученого. Обе создают цельный и глубокий образ этого
выдающегося ученого, прошедшего суровую школу жизни. Судьба его
была неразрывно связана с Октябрьской революцией 1917 г. и революционной борьбой в Одессе, где прошла боевая юность В.М. Далина.
В.А. Погосян не только рисует живой портрет ученого, но и глубоко
анализирует его основные работы, начиная с первой статьи «Мануфактурная стадия капитализма во Франции XVIII века в освещении русской
школы» (Историк-марксист. 1929. № 14. С. 68–116). Как указывает автор,
* Алла Сергеевна Намазова, доктор исторических наук, главный научный сотрудник
Института всеобщей истории РАН.
1
Погосян В.А. В окружении историков. Ереван, Изд. Эдит Принт, 2011.

В кругу историков

359

одним из направлений научной деятельности В.М. Далина сразу же стало исследование Французской революции ХVIII в. Однако основные научные интересы историка первое время были сосредоточены на проблемах истории французского социалистического движения. Ими В.М. Далин увлекся на семинарских занятиях Н.М. Лукина в Институте красной
профессуры. Семинар, который Н.М. Лукин начал вести с 1928 г., посещало тогда всего 8 человек, но какие это были имена: С.С. Бантке,
А.В. Ефимов, Э.А. Желубовская, С.В. Захаров, Т.В. Милицина, В.М. Далин и А.З. Манфред. Дружба этих двух последних продолжалась более
полувека.
В.А. Погосян подробно останавливается на основных вехах научной
деятельности В.М. Далина, неизменно подчеркивая его необыкновенную преданность любимому делу – науке истории. Несмотря на трагические годы пребывания в лагерях, начавшиеся в 1936 г. и продолжавшиеся
до 1955 г., В.М. Далин не падал духом. Напротив, он с большим воодушевлением, находясь в лагере для политзаключенных в Магадане, читал
лекции по Французской революции на французском языке для тех, кто
находился рядом с ним. Лишь в 1955 г. он вышел на свободу и получил
возможность вернуться в науку.
Для начинающих историков очень важно знать творчество наших
выдающихся отечественных исследователей, посвятивших свою жизнь
исторической науке. В.А. Погосян в своих статьях о В.М. Далине отмечает много ярких черт его личности, без которых портрет ученого не получился бы таким глубоким и всесторонним. В частности, автор книги
уделяет много внимания высокому качеству образования, которое получил В.М. В Одесской гимназии будущий ученый освоил французский,
немецкий и латинский языки, а впоследствии выучил также английский
и итальянский. В.М. Далин считал, что человек, занимающийся историей западных стран, обязан свободно владеть несколькими иностранными
языками, в особенности языком изучаемой страны.
Основные исследования В.М. Далина по истории французского социалистического движения и о деятелях Французской революции опубликованы в его книгах «Люди и идеи» (М., 1970) и «Из истории социальной
мысли во Франции» (М., 1984), которые далеко не полностью отражают
широкий круг его научных интересов.
Хотя лучшие годы своей творческой жизни В.М. Далин провел в
сталинских лагерях, за много лет совместной работы с ним в секторе
истории Франции, руководимом тогда А.З. Манфредом, мне ни разу не
довелось услышать какие-либо высказывания об этом тяжком периоде

360

А.С. Намазова

его биографии. В.М. был человеком крайне сдержанным, он редко и неохотно вспоминал о лагерном прошлом. И только на праздновании его
70-летия в Институте всеобщей истории из выступления Алексея Каплера, известного телеведущего и автора одной из самых тогда любимых интеллигенцией программ «Кинопанорама», мы узнали некоторые
подробности о годах, проведенных В.М. Далиным в заключении. Это
прошлое во многом помешало успешному развитию его карьеры. Несмотря на неоднократные попытки французских коллег, высоко ценивших творчество В.М. Далина, пригласить его во Францию для совместной работы или хотя бы для участия в международном коллоквиуме в
Стокгольме, посвященном 200-летию со дня рождения Г. Бабёфа, ему
давали понять, что он, бывший политзаключенный, не был полностью
реабилитирован и не имеет права выезда за пределы СССР.
Главным трудом своей жизни В.М. Далин считал исследование жизни и деятельности Гракха Бабефа. В 1962 г. он защитил докторскую диссертацию на тему «Гракх Бабеф накануне и во время Великой французской революции», которая через год была опубликована как монографическое исследование. Позднее книга была переведена на французский
язык и дважды, в 1976 и 1987 гг. выходила в Москве.
В.М. Далину принадлежит огромная заслуга в осуществлении международного издания сочинений Бабёфа (Бабёф Г. Сочинения в четырех
томах. М., 1975–1982). Ко всем томам он написал обширные предисловия, имевшие самостоятельное исследовательское значение, и подробные комментарии.
В.А. Погосян удивительно трепетно относится к старшим коллегам,
справедливо подчеркивая, что «в науке, помимо личного отношения,
есть и другие возможности испытать влияние мэтра, влияние, которое
оставляет неизгладимый след на индивидуальности историка как исследователя и определяет суть понятия «учитель». Вот почему он считает
А.З. Манфреда и Ж. Годшо своими учителями в той же степени, что и
Далина. Он даже посвящает свою книгу памяти Ж. Годшо.
Еще один живой и яркий портрет советского историка Геннадия Семеновича Кучеренко (1932–1997), безусловно, привлечет к себе внимание читателя. В своем очерке о нем В.А. Погосян отмечает высокий профессионализм этого ученого, его преданность исторической науке. Подчеркивая разносторонность его научных интересов и высоко оценивая
труды Г.С., автор рецензируемой книги останавливается на еще одном
ценном качестве этого историка: Г.С. Кучеренко был блестящим организатором науки. Ради координации коллективных научных изысканий он

В кругу историков

361

нередко жертвовал своими личными исследовательскими интересами.
Работа с молодежью, забота о преемственности в исторической науке,
особенно в области франковедения, были предметом особенного внимания Г.С. Он старался собрать вокруг себя как можно больше способных
молодых историков, в которых видел будущее науки. Не жалея своего
времени, он уделял работе с начинающими исследователями много сил.
Он активно общался с начинающими историками, причем не только со
своими учениками, читал в рукописи их статьи, правил тексты, в деликатной форме высказывал замечания, с удовольствием и подолгу беседовал с молодыми коллегами на различные научные темы, при этом никогда не подчеркивая той дистанции, которая отделяла его, уже состоявшегося ученого, от молодых исследователей, находившихся еще только в
начале творческого пути.
Большой интерес для российских историков представляют два
очерка В.А. Погосяна об Абгаре Рубеновиче Иоаннисяне (1908–1991)
и Мкртыче Гегамовиче Нерсисяне (1910–1999). Ученик В.П. Волгина,
академик АН Армянской ССР А.Р. Иоаннисян известен своими фундаментальными работами по различным аспектами истории французской
коммунистической и социалистической мысли XVIII–XIX вв. Бесспорной его заслугой является исследование творчества некогда достаточно известных, а впоследствии преданных забвению социальных мыслителей. Таков его фундаментальный труд о развитии коммунистических идей в годы Французской революции XVIII в., где представлена
целая галерея ныне малоизвестных представителей коммунистической
мысли: Г. Борье, Ж.К. Шапюи, Ж.А.В. Юпей, Ж. Греню, Р.Ф. Дебон,
М. Кюбер и др.
Другим направлением в творчестве А.Р. Иоаннисяна была тема истории армянского освободительного движения XVIII в., до того никем не
разрабатывавшаяся. Ей посвящены две книги, в которых говорится о
важной роли России в исторических судьбах армянского народа («Иосиф
Эмин», Ереван, 1945 и «Россия и армянское освободительное движение
в 80-х годах XVIII столетия», Ереван, 1947).
Еще один очерк В.А. Погосяна посвящен М.Г. Нерсисяну, известному историку и крупному организатору науки, академику НАН Армении,
внесшему большой вклад в исследование Новой истории армянского народа и армянского освободительного движения в XIX столетии. Широко
известны российским исследователям и его труды о декабристах, в частности, книги «Отечественная война 1812 года и народы Кавказа» (Ереван, 1965) и «Декабристы в Армении» (Ереван, 1975).

362

А.С. Намазова

Второй раздел сборника состоит из рецензий В.А. Погосяна на советские и российские издания по истории Французской революции и
Наполеоновской эпохи, а также по историографии этих проблем за последние четверть века. Значительная часть этих рецензий была опубликована в 1990–2010 гг. в журнале Общества робеспьеристских исследований Annales historiques de la Révolution française. Благодаря этим
22 рецензиям не только отечественный, но и западный читатель может
познакомиться с новыми работами по истории Франции, выходящими
у нас стране, и узнать о существенных сдвигах, произошедших в российской науке за последние два десятилетия в изучении истории Французской революции.
Эта книга не только расширяет и обогащает знания специалистов об
истории Французской революции конца XVIII в. и Наполеоновской эпохи, она будет полезна студентам, аспирантам и всем, кто интересуется
исторической наукой. Она написана преданным своему ремеслу исследователем, воздавшим должное своим учителям и всем, с кем судьба сводила его на творческом пути.

С.М. Фёдоров*
«ТРИСТА ЛЕТ ОСОБЫХ ОТНОШЕНИЙ»
ИЛИ ТРИ ВЕКА ОЧАРОВАНИЯ ФРАНЦИЕЙ
Появление коллективной монографии «Россия – Франция. 300 лет
особых отношений»1, составленной на основе материалов российскофранцузского коллоквиума, состоявшегося в октябре 2009 г., является,
безусловно, событием и знаменательным, и актуальным. Год ее выхода в
свет – 2010-й – стал «перекрестным годом» России во Франции и Франции в России. В 2012 г. общественность двух стран широко отметила
200-летие Отечественной войны 1812 г. Не за горами и еще один юбилей – 300-летие заключения первого российско-французского союзного
договора, положившего начало регулярным дипломатическим отношениям между нашими странами, – это важное событие произошло в 1717 г.
Вполне естественно, что такие «реперные даты» побуждают исследователей к осмыслению различных аспектов франко-российских отношений.
Рецензируемая монография преследует именно такую цель – она представляет на суд читателя размышления о трех веках франко-российского
взаимодействия не только в области политики, но и культуры, искусства,
гуманитарной сферы.
Настоящее издание является продолжением, с нашей точки зрения,
удачного опыта кооперации историков России и Франции, уже увенчавшейся выходом книги «Де Голль и СССР», в которой ученые проанализировали отношения между нашими странами в период Второй мировой
войны и двух последующих десятилетий. Действительно, рассмотрение
данной темы с двух сторон – российской и французской – позволяет более рельефно, стереоскопично высветить исторические реалии и процессы. Для читателя будет интересно сравнить, как оценивают одни и те же
события русские и французские исследователи. Это – первый момент,
который, на наш взгляд, делает рецензируемую книгу неординарным научным и культурным изданием.
Второй момент, на который хотелось бы обратить внимание, – «полифоничность» книги. То, что в ней представлены работы не только историков, но и культурологов, искусствоведов, политологов, музейных работников, придает этому изданию особое звучание, многомерность. Это
* Фёдоров Сергей Матвеевич, кандидат политических наук, ведущий научный сотрудник
Института Европы РАН.
1
Россия – Франция. 300 лет особых отношений. М.: РОСИЗО, 2010.

364

С.М. Фёдоров

выгодно отличает его от большинства научных изданий, традиционно
включающих в себя статьи исследователей лишь по определенной узкой
проблематике.
Наконец, третий момент, который следует подчеркнуть, состоит в
том, что главным редакторам книги удалось решить довольно сложную
задачу – объединить «разношерстные» материалы коллоквиума в единое
целое. Это получилось не только благодаря единственно возможному в
данном случае распределению материалов по хронологическому принципу, но также и удачному сочетанию исторических сюжетов с материалами по культуре и искусству. В результате книга представляет собой
не эклектичный сборник статей, а цельное коллективное исследование,
имеющее свою логику построения и повествования. Книга, может быть,
и не дает прямого ответа на вопрос, в чем суть «особых отношений»
Франции и России на протяжении трёх столетий, но позволяет читателю,
ознакомившись с ее содержанием, самому сделать вывод.
Каждый век франко-российских отношений представлен в книге интересными материалами, которые привлекут внимание не только специалиста, но и массового читателя. Кстати, сочетание высокого научного
уровня (российская и французская стороны представлены лучшими на
сегодняшний день франковедами и русистами) и беллетристики, в хорошем смысле, выгодно отличает это издание от большинства аналогичных книг.
Особенно «сочными» и увлекательными представляются материалы
по ХVIII в. В самом деле, уже первая статья Сергея Мезина о визите Петра I в Париж и договоре 1717 г. погружает читателя в то далекое время
и позволяет ощутить себя чуть ли не участником «великого посольства»,
столь подробно и глубоко излагает материал автор. А следующая за ней
статья о Версале и Петергофе Елены Кальницкой продолжает петровскую тему в сфере культуры и архитектуры. Интересны параллели между двумя дворцовыми ансамблями, в которых своеобразно отразилась
идеология каждой из монархий.
Материалы, посвященные дипломатическим контактам в эпоху правления «трёх императриц», увлекают читателя не хуже известных романов
Валентина Пикуля. Из вошедших в книгу статей мы узнаем о сложной
миссии первого посланника французского короля в России – маркиза де ля
Шетарди, «воплотившего в себе одном все качества дипломата, придворного и шпиона», о секретной, параллельной дипломатии Людовика ХV, об
искусстве соблазнения, которым пользовались французские дипломаты и
шпионы в России, об их агентах влияния при дворе императриц.

«Триста лет особых отношений» или три века очарования Францией

365

Любителей истории и литературы наверняка привлечет материал
Ирины Зайцевой о коллекции французских книг Екатерины Великой,
представляющий своеобразную экскурсию по личной библиотеке императрицы. Знакомство с книжным собранием Екатерины позволяет лучше понять ее личность и образ мыслей, а также степень влияния французских авторов на современников, ведь 85% томов личной библиотеки
«матушки-императрицы» составляли французские издания.
Статьи сборника, посвященные отношениям двух стран на рубеже XVIII–ХIХ вв., отличает подчас новый взгляд на события, не совпадающий с устоявшимися стереотипами. Об этом думаешь при чтении
статьи Олега Соколова, посвященной попытке заключения союза между Наполеоном и Павлом I, материала Александра Чудинова о франкороссийском торговом договоре 1787 г., а также блестящей по логике построения и литературному изяществу статьи Юрия Рубинского о Тильзите. Аналогичные суждения можно высказать и о статье Мари-Пьер Рей,
рассказывающей о работе Александра I над послевоенным устройством
Европы в 1814–1815 гг. Заслуживает внимания вывод автора о том, что
царь-победитель, по сути, «предлагал первую попытку разоружения в
европейской истории» (стр. 132).
Как уже отмечалось, статьи по искусствоведению и культурологии удачно дополняют в книге исследования историков. В этой связи
представляется весьма интересной статья Брижит де Монкло о художественном и культурном влиянии Франции на Россию в ХIХ в. Из
нее мы, в частности, узнаем неизвестные массовому читателю подробности о пребывании русских художников во Франции. Любопытная деталь: художник Васнецов, оказывается, именно в Париже создал
одну из наиболее известных своих патриотических картин – «Богатыри». Из материала де Монкло мы узнаем и о том, какую выдающуюся роль в популяризации русской культуры и литературы во Франции сыграла деятельность И.С. Тургенева и произведения о России
А. Дюма и Т. Готье. На наш взгляд, автор точно подмечает, что именно
эти авторы положили начало увлечению французов «этой таинственной страной», которое живо и по настоящий день. Тому же в немалой степени способствовали и упомянутые де Монкло произведения
графини Софии де Сегюр (урожденной Растопчиной) и Жюля Верна.
Интересно отметить, что до сих пор романы де Сегюр «Генерал Дуракин» и «Приключения Михаила Строгова» Жюля Верна пользуются
у французов популярностью с детских лет. В то же время они почти
неизвестны в России.

366

С.М. Фёдоров

Вероятно, именно к тому времени восходят истоки двуликого образа нашей страны в массовом сознании французов. С одной стороны,
им присущ устойчивый интерес к «огромной заснеженной стране» и ее
культуре. Кстати сказать, загадку «славянской (русской) души» также
выдумали французы. С другой стороны, в массовом сознании французов
присутствует неприятие «варварской державы» и опасение ее, которые
в наиболее концентрированном виде выражены в известном памфлете
маркиза де Кюстина. Такая полярность в восприятии России жива и сегодня. В этой связи представляется, что более основательное исследование темы ассиметрии восприятия Франции в России и наоборот, особенно на современном этапе (а материалы такие имеются) могло бы, несомненно, еще более обогатить рецензируемую книгу.
К числу достоинств данной коллективной монографии можно отнести
не только новое прочтение известных событий прошлого, но и отход от
мифов и стереотипов, в свое время сложившихся в историографии франкороссийских отношений. Это касается прежде всего ХХ века, а именно советского периода. Материалы, представленные авторами коллоквиума,
как нам представляется, опровергают миф, распространенный в массовом
сознании россиян о том, что отношения с Францией в советский период
всегда отличались особой теплотой и доверительностью. Происхождение
этого мифа понятно. С одной стороны, происходила экстраполяция союзных отношений рубежа ХIХ–ХХ вв. на советскую историю. С другой –
была памятна совместная борьба против нацизма в годы Второй мировой
войны, из-за чего политика генерала де Голля до сих пор воспринимается многими как дружественная по отношению к СССР, а сам генерал де
Голль видится «лучшим другом Советского Союза» – «нашим человеком»,
в отличие, скажем, от У. Черчилля или Г. Трумэна. Советское руководство
всегда ценило де Голля за его дистанцирование от США.
Между тем советско-французские отношения в довоенный период
складывались крайне сложно, а в начале 30-х гг. вообще находились на
грани разрыва. Достаточно сказать, что советские власти в конце 30-х гг.
в ходе дела «Промпартии» заставляли обвиняемых «признаться» в шпионаже в пользу Франции (об этом мы узнаем из статьи Александра Ревякина). Развенчивается и другой миф – о стремлении Сталина защищать
интересы Свободной Франции и ее лидера. О сложных и противоречивых отношениях «самого известного из французов» с «отцом всех народов» в период Второй мировой войны читатель узнает из статьи известного российского франковеда Марины Арзаканян и из текстов других
участников проекта.

«Триста лет особых отношений» или три века очарования Францией

367

Из представленных в книге статей можно сделать вывод о том, что,
вопреки расхожему мнению о «большой любви» генерала к Советской
России сближение с СССР для него было вынужденным маневром, позволявшим поддерживать баланс сил в его сложных и подчас конфликтных отношениях с англосаксами и сохранять независимость своей внешней политики (в этом суть голлизма) в условиях послевоенного биполярного мира. Разумеется, это ничуть не ставит под сомнение искреннее
уважение де Голля к нашей стране и его преклонение перед подвигом
советского народа в годы Второй мировой войны.
Постсоветский этап в отношениях двух стран также не остался без
внимания авторов книги – ему посвящены три статьи сборника. Две из
них – Жоржа Сонье и Евгении Обичкиной – анализируют миттерановскую дипломатию в отношении России, политический контекст заключения Договора о согласии и сотрудничестве Франции и России в октябре 1990 г. и его актуализированную версию 1992 г.
Третья из упомянутых статей, написанная профессором Национального института восточных языков и цивилизаций и Института политических наук в Париже Анн де Тенги, рассматривает нынешнее состояние
российско-французских отношений. Она не только завершает сборник,
но и звучит определенным диссонансом к общей тональности книги.
Главной идеей автора является утверждение о том, что термин «привилегированное партнерство», которым обычно характеризуют отношения
Франции и России, якобы не соответствует сегодня реальности. Можно
согласиться с рядом аргументов, которые автор приводит для обоснования этого тезиса. Да, Германия стала де-факто первым экономическим
партнером России, и ее рассматривают в Москве почти как союзника.
С немцами более развиты гуманитарные контакты, в том числе туристические обмены. Не секрет, что 2/3 французов воспринимают Россию
негативно (впрочем, отметим попутно, что и к США у них ненамного
больше симпатии) и т.д. Критика в адрес «путинской» России, зачастую
небезосновательная, звучит не умолкая. С этим также нельзя не согласиться. Этот перечень можно было бы продолжить, однако формат рецензии не дает возможности подробно остановиться на всех аргументах
г-жи де Танги.
Можно предположить, что Анн де Танги претит известная «романтизация» отношений двух стран, вошедшая в традицию. Это легко понять.
Но вот с выводами автора согласиться вряд ли возможно. Отметим несколько принципиальных возражений. Первое. Стоит ли противопоставлять политику Саркози в отношении России и Евросоюза? Было бы по

368

С.М. Фёдоров

меньшей мере странным, если бы своим приоритетом Париж считал отношения с Москвой (даже если бы Россия была бы более сильной, чем
сейчас). Просто в Париже хорошо понимают, что успех европейской интеграции невозможен в условиях конфронтации с Россией и раскола Европы. Об этом, по сути, говорит и сам автор, приводя слова Саркози о
том, что «Европа и Россия должны работать вместе» (стр. 313). Кстати, вряд ли можно согласиться с мнением де Танги и о том, что наши
отношения еще более осложнились в результате событий на Кавказе в
августе 2008 г. Как раз наоборот, именно тогда они стали активно налаживаться, возможно, благодаря доверительному диалогу между Медведевым и Саркози, установившемуся в ходе «челночной дипломатии»
французского президента.
Второе. «Как и прежде, Франция очень часто воспринимается в России в сравнении с Соединенными Штатами». Если исключить возможную неточность перевода, то все равно и само это утверждение, и его
связь с «латентным антиамериканизмом» Франции остаются не слишком
понятны. Думается, в СССР и России никогда не сравнивали Францию и
США. Тем более сейчас, в постбиполярный период международных отношений. Показательно, что Москва с пониманием и без эмоций восприняла «возвращение» Франции в военные структуры НАТО. В отличие,
кстати, от значительной части самой французской политической элиты.
Третье. Анн де Танги, ссылаясь на российских авторов, говорит о
«деидеологизации и прагматизме» внешней политики современной России, что отражается на отношениях с Францией. «Мне кажется, – делает
вывод автор, – что […] в зависимости от сиюминутных интересов Москва признает за Францией ту или иную значимость», а значит «нет особых связей», «есть традиции дружбы и сотрудничества», и отношения
между двумя странами «не являются приоритетными ни для Москвы, ни
для Парижа».
Представляется, что тезис о чрезмерном прагматизме нынешней российской внешней политики по отношению к Франции является в лучшем
случае неосознанным софизмом. Анн де Танги, на наш взгляд, не заметила главного, а именно – трехсот лет особых франко-российских отношений. Это были три века очарования, испытанного Россией перед «мягкой
силой» Франции, три века (не побоимся эмоций) любви россиян, хотя
большей частью безответной, к культуре Франции, ее великой истории,
политике и самому образу жизни. Этому, как свидетельствует история,
не помешали ни политические и идеологические трения, ни даже военные столкновения. Не помеха этому и прагматичная политика современ-

«Триста лет особых отношений» или три века очарования Францией

369

ной России. Вообще к России, наверное, как ни к одной другой стране,
подходит известная фраза, приписываемая Бенджамину Франклину, о
том, что «у каждого человека две родины: одна своя, другая – Франция».
Видимо, подсознательно чувствуя это, а также осознавая особую ответственность наших стран за судьбы Европы, да и мира в целом, почти
треть авторов сборника, включая автора вступительной статьи, приводит известные слова генерала де Голля: «Для Франции и России быть
объединенными – значит быть сильными; быть разъединенными – значит находиться в опасности. Действительно, это – непреложное условие
с точки зрения географического положения, опыта и здравого смысла».
И хотя эти слова были сказаны в декабре 1944 г., в другом историческом
контексте, они не утратили своей актуальности и в наше время.
*

*

*

Жанр рецензии предполагает и замечания в адрес разбираемой работы. Конечно, она не лишена некоторых недостатков. Въедливый и
дотошный читатель найдет при желании кое-какие огрехи. Например,
один из авторов датирует франко-русский союз конца позапрошлого века почему-то 1894 г. (стр. 142), тогда как соответствующее соглашение
и военный союз были заключены в 1891–1892 гг. Нынешнее название
компании «Батиньоль» не Пти, а Спи-Батиньоль. Стоит заметить также,
что чтение книги было бы более комфортным, если бы не очень мелкий
шрифт... Однако все это – мелкие недостатки, не ставящие под сомнение
высокого научного и – что отрадно – литературного уровня рассматриваемой книги.
*

*

*

В заключение хотелось бы поздравить всех участников данного проекта и особенно его главных редакторов с выходом в свет интересного
труда, который, несомненно, вызовет живой интерес не только у франковедов, но и у широкого круга читателей, интересующихся франкороссийскими отношениями. Отметим также, что выход сборника стал
одним из наиболее заметных событий среди 350 мероприятий «перекрестного года Россия – Франция».

Ю.П. Крылова
ИСТОРИЯ ФРАНЦИИ
(Указатель литературы на русском языке за 2012 г.)

Источники
Беннигсен Л.Л. Записки о войне с Наполеоном 1807 года. М.: Кучково поле; Лавандр, 2012. 384 с.
Военнопленные армии Наполеона в России: 1806–1814: Мемуары. Исследования. СПб.: Крига, 2012. 608 с.
Дневник капитана Теодора фон Папета (публикация А.И. Попова) // Эпоха 1812 года: Исследования. Источники. Историография. К 200-летию
Отечественной войны 1812 года. М., 2012. С. 382–415.
Жуанвиль Ж.де. Книга благочестивых речений и добрых деяний нашего
святого короля Людовика. Спб.: Евразия, 2012. 400 с.
Книга завещаний: Французские поэтические прощания и завещания
XIII–XV веков / Пер. с франц. Я. Старцева и Г. Зельдовича. М.: Водолей, 2012. 236 с.
Мезьер А.В. Отечественная война в художественных произведениях, записках, письмах и воспоминаниях современников: с вступительной
статьей, календарем событий 1812 года и иллюстрациями. (1 изд. –
1912 г.). М.: ГПИБ, 2012. 208 с.
Наставление в день сражения Его Императорского Королевского Величества Наполеона I (публикация Э.Вовси) // Эпоха 1812 года: Исследования. Источники. Историография. К 200-летию Отечественной
войны 1812 года. М., 2012. С. 275–280.
Петерс Т.П. С полей сражений 1812-1815 гг.: трофейные письма маршалов, генералов, чинов Великой армии императора Наполеона I и переписка генерал-лейтенанта князя Д.В. Голицына. М.: Русский мир,
2012. 352 с.
Французы в России: 1812 год по воспоминаниям современниковиностранцев: сборник в 3 ч., в 2 кн. М.: ГПИБ, 2012. 736 с.
Фруассар Ж. Хроники. 1340-1350. СПб.: РХГА, Ювента, 2012. 856 с.

Общие работы
Всемирная история: В 6 томах. Т. 2: Средневековые цивилизации Запада
и Востока / Отв. ред. П.Ю. Уваров. М.: Наука, 2012. 894 с.

Указатель литературы за 2012 г.

371

Заграничные походы российской армии. 1813–1815. Энциклопедия. М.:
РОССПЭН, 2012. 2 т. 1520 с.
Золотова Е.Ю. Книжная миниатюра Западной Европы XII – XVII веков. Каталог иллюстрированных рукописей в библиотеках, музеях и
частных собраниях Москвы. М.: Северный паломник, Кучково поле,
2012. 464 с.
Отечественная война 1812 года и освободительный поход русской армии
1813–1814 годов. Энциклопедия в 3-х т. М.: РОССПЭН, 2012. 2134 с.
Французская армия: Коллекция униформы (1791–1814). М.: Кучково поле, 2012. 224 с.
Французский ежегодник 2012: 200-летний юбилей Отечественной войны 1812 года. М.: ИВИ РАН, 2012.

Средние века и ранее Новое время
Абрамова Е. А. Влияние природно-географического фактора на организацию пространства города и его развитие (на примере Гина Х–ХII вв.)
// Средневековый город. Саратов: Наука, 2012. Вып. С. 5–21.
Асейнов Р.М. Субъективность в истории: образ автора в бургундских
хрониках и мемуарах // Историческая память в культуре эпохи Возрождения / Отв. ред. Л. М. Брагина. М., 2012. С. 184–206.
Асейнов Р. М. Васко да Лусена и историческая культура при дворе герцогов Бургундских во второй половине XV в. // «Переходные периоды»
во всемирной истории и трансформация исторического знания / Отв.
ред. М. С. Бобкова. М., 2012. С. 188–216.
Асейнов Р. М. «Милостью Божьей герцог Бургундии…»: представления
о власти герцога в бургундской политической мысли // СВ. Вып. 73
(1–2). М.: Наука, 2012. С. 17–41.
Балакин В.Д. Екатерина Медичи. М.: Молодая гвардия, 2012.
Бароне В.А. Английская корона и жители Нормандии в первой половине
XV в.: проблема принесения оммажа // Вестник Российского государственного гуманитарного университета. 2012. № 9 (июнь). С. 93–116.
Бартелеми Д. Рыцарство: От Древней Германии до Франции XII в. / Пер.
с франц. М.Ю. Некрасова. СПб.: Евразия, 2012. 600 с.
Баязитова Г.И. К вопросу о божественном и естественном законе в политической философии Жана Бодена и Томаса Гоббса // Вестник Тюменского государственного университета. 2012. № 10. С. 106–109.
Баязитова Г.И., Митюрёва Д.С. В преддверии рождения государства:
язык, право и философия в политической теории Жана Бодена. Тюмень: ТюмГУ, 2012. 240 с.

372

История Франции

Баязитова Г.И., Митюрёва Д.С. Источники знаний о прошлом в произведениях Жана Бодена: взгляд на историю в эпоху религиозной смуты // Переходные периоды во всемирной истории: трансформации
исторического знания. Москва: ИВИ РАН, 2012. С. 238–250.
Васильева Т.В. Роль судебной реформы Людовика IX в формировании
французского государства // Актуальные проблемы отечественной
и зарубежной истории в работах молодых исследователей / Под ред.
И.В. Зозули. Ставрополь: Изд-во Ставропольского ун-та, 2012. С. 42–46.
Ворошень В.А. Шпалеры с изображением Девяти Доблестных Героев в собрании замка Ланже (Франция) // Декоративное искусство и
предметно-пространственная среда. Вестник МГХПА. 2012. № 2 (2).
С.145–155.
Вьенно Э. Маргарита де Валуа. История женщины. История мифа. / Пер.
с фр.: В.В. Шишкин, М.Ю. Некрасов. СПб.: Евразия, 2012. 526 с.
Гладков А.К. Arborscientiarum. Педагогические теории и новые образовательные модели в Западной Европе XII века // Вестник Удмуртского
университета. Серия 5. История и филология. 2012. № 3. С. 3–9.
Дудэ Э. Способы репрезентации общества во франкоязычном театре //
СВ. Вып. 73 (3–4). М.: Наука, 2012. С. 147–168.
Дюмезиль Б. Королева Брунгильда. СПб.: Евразия, 2012. 560 с.
Зайцева Т.И. «Век Гуманизма» во Франции и Германии: политикокультурное измерение // Вестник Томского государственного педагогического университета. 2012. № 9. С. 75–80.
Золотова Е.Ю. Снова о французском Легендарии XIII века // Собрание
шедевров. 2012. № 2. C. 8–17.
Кириллова Е.Н. Французские ремесленные корпорации в Средние века
и раннее Новое время. Программа специального курса. Учебная программа. М.: МГУ, 2012. 25 с.
Крылова Ю.П. «Нынче всякий упражняется в злословии». Французские
поучительные трактаты XV в. и историческая реконструкция // От
текста к реальности. (Не)возможности исторических реконструкций.
М.: ИВИ РАН, 2012. С. 145–161.
Лучицкая С.И. Предательство и измена в chansons de geste XII–XIII вв.//
Предательство: опыт исторического анализа / Отв. ред. К.А.Левинсон.
М.: ИВИ РАН, 2012. С.10–43.
Ненарокова М.Р. Каролингская эклога: теория и история жанра. М.:
ИМЛИ им. А.М. Горького РАН, 2012.
Неретина С.С. Воскресение политической философии и политического
действия. Парижское восстание 1356-1358. М.: Голос, 2012. 388 с.

Указатель литературы за 2012 г.

373

Окунева О.В. Варвар и/или добрый дикарь: представления о бразильских
индейцах во Франции XVI в. // Цивилизация и варварство: трансформация понятий и региональный опыт. / Отв. ред. В.П. Буданова,
О.В. Воробьёва. М.: ИВИ РАН, 2012. С. 129–149.
Окунева О.В. Как важно быть французом: взгляд бразильских индейцев
XVI в. // СВ. Вып. 73 (1–2). М.: Наука, 2012. С. 295–312.
Окунева О.В. Предатели и предательство во французской Бразилии XVI –
начала XVII в. // Предательство: опыт исторического анализа / Отв.
ред. К.А.Левинсон. М.: ИВИ РАН, 2012. С. 213-240.
Польская С.А. Право на власть: инаугурационная церемония французских королев // Гендер: права человека, историческое знание: Актуальные проблемы и перспективы исследований: Сб. ст. / Под ред.
Д.А. Будюкина, Э.В. Овчинниковой. Липецк: Гравис, 2012. С. 25–28.
Польская С.А. «…Следует поместить на голову твою корону…»: Юдифь
Французская и брачно-потестарные стратегии эпохи // Общество.
Гендер. История: Сб. ст. / Под ред. Д.А. Будюкина, Э.В. Овчинниковой. Липецк: Гравис, 2012. С. 30–35.
Польская С.А. Изъятие из общего правила судопроизводства как потестарная стратегия французской средневековой монархии // Юридические науки и современность. Сб. ст. / Под ред. Н. Б. Барановой,
В.Е. Костина. Пенза: РИО ПГСХА, 2012. С. 107–111.
Садыкова Е. Ю. «Мастер из Мулена». Жан Хей и французское искусство
конца XV века: между Средневековьем и Возрождением. М.: МГУ,
2012. 256 с.
Смирнов А.И. Коммуна средневековой Франции в связи с политическим
ростом третьего сословия. Изд. 2-е. М.: ЛИБРОКОМ, 2012. 320 с.
Тогоева О.И. На защите границы: образ античной Минервы во французских исторических сочинениях XV–XVII вв. // Предел, граница, рамка.
Интерпретация культурных кодов-2012 / Сост. и общ. ред. В.Ю. Михайлина и Е.С. Решетниковой. Саратов-СПб.: Лиска, 2012. С. 3–32.
Тогоева О.И. Пастушка, ставшая амазонкой. Образ Жанны д’Арк во
французских жизнеописаниях знаменитых людей XVI–XVII вв. //
Адам и Ева. Альманах гендерной истории. М.: ИВИ РАН, 2012. Вып.
20. С. 11–36.
Тогоева О.И. Рыжий Левша: тема предательства Иуды в средневековом
правовом дискурсе // Предательство: опыт исторического анализа /
Отв. ред. К.А. Левинсон. М.: ИВИ РАН, 2012. С. 95–124.
Ульмар М. Король на сцене: Генрих II и парламенты (1547–1559 гг.). //
СВ. Вып. 73 (3-4). М.: Наука, 2012. С. 232–256.

374

История Франции

Филиппов И.С. Марсель; Мартин Турский; Меровинги; Мец // Большая
Российская энциклопедия. Т. 19–20. М., 2012.
Флори Ж. Алиенора Аквитанская. Непокорная королева. / Пер. с франц.
Эгипти И.А. СПб.: Евразия, 2012. 432 с.
Фурцев Р.В. Поход Карла VIII в Италию и создание антифранцузской коалиции // Исторические, философские, политические и юридические
науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики, Тамбов, 2012. № 9 (1). С.182–186.
Цатурова С. К. Формирование института государственной службы во
Франции XIII–XV веков. М.: Наука, 2012. 622 с.

Новое и Новейшее время
Актуальность Жозефа де Местра: Материалы российско-французской
конференции. М.: РГГУ, 2012. 256 с.
Арзаканян М. Ц. Андре Мальро и Советский Союз в 30-е годы ХХ века //
Диалог со временем. Альманах интеллектуальной истории. Вып. 41.
М.: ИВИ РАН, 2012. С.284–295.
Арзаканян М.Ц. Великий де Голль. «Франция - это я!» М.: Яуза, Эксмо,
2012. 512 с.
Аскиноф С. Московские французы в 1812 году. От московского пожара
до Березины. М.: Кучково поле, 2012. 192 с.
Баронян Ж. Б. Бодлер. М.: Молодая гвардия, 2012. 224 с.
Безотосный В.М. Наполеон и Россия // Эпоха 1812 года: Исследования. Источники. Историография. К 200-летию Отечественной войны
1812 года. М., 2012. С. 31–38.
Безотосный В.М. Российско-прусское боевое содружество в борьбе против Наполеона // Российская история. 2012. № 6. С. 27–36.
Безотосный В.М. Французы в составе русского генералитета 1812 года
// ФЕ-2012. М., 2012. С. 143–147.
Березин В.В. Музыканты французского Королевского дома // Старинная
музыка. 2012. № 3–4. С. 6–18.
Бовыкин Д.Ю. Подготовка Веронской декларации 1795 года (история
одного просчета) // Всеобщая история. Современные исследования.
Брянск, 2012. Вып. 21. С. 63–78.
Бодров А.В. Альтернатива реваншу: идея примирения с Германией во
Франции в 1870–1880-е гг. // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 2: История. 2012. № 2. С. 71–78.
Бодров А.В. Война против Наполеона: исторические параллели между
1813 и 1870 гг. в германской публицистике периода франко-прусской

Указатель литературы за 2012 г.

375

войны // 1812 год в судьбах России и Европы. Сб. тр. межд. науч.
конф. Санкт-Петербург. 6–7 декабря 2012 г. СПб.: «Скифия-принт»,
2012. С. 30-33.
Бодров А.В. Реорганизация русской армии в первой половине 1870-х гг.
в донесениях французских военных представителей (По материалам
архива Исторической службы Министерства обороны Франции) //
Архивы и история Российской государственности: Вып. 3 / Отв. ред.
А.Р. Соколов, А.Ю. Дворниченко. Спб., 2012. С. 97–103.
Бодров А.В. Россия и проблема реваншизма во франко-германских отношениях после 1871 г. // Россия и Германия в системе международных
отношений: через века истории: Сб. материалов межд. науч. конф.
СПб.: Сезам-принт, 2012. С. 125–130.
Бодров А.В. Франко-германские отношения во второй половине 1870-х гг.:
на пути к разрядке // Актуальные проблемы истории и историографии стран Западной Европы и Америки в Новое и новейшее время:
памяти наших учителей – создателей ленинградской-петербургской
школы историков. Материалы науч. конф. Санкт-Петербург. Декабрь
2011 г. Ишим: ИГПИ им. П.П. Ершова, 2012. С. 192–197.
Будницкий О.В. Изобретая Отечество: история войны с Наполеоном в
советской пропаганде 1941–1945 годов // Российская история. 2012.
№ 6. С.157–169.
Васькин А.А. Москва 1812 года глазами русских и французов. М.: Спутник+, 2012. 528 с.
Величкин Н.М. Освобождение крестьян в Англии, Германии и Франции.
Изд. 2-е. М.: URSS, 2012.
Вершинин А.А. Мировая революция под звуки «Марсельезы»: к истокам
французского коммунистического движения (1919-1923). М.: URSS,
2012.
Вовси Э.М. Состав и потери Великой армии в Бородинском сражении (по
материалам французских архивов) // ФЕ-2012. М., 2012. С. 37–46.
Вовси Э., Кузьмин А. Французские генералы – участники похода на Россию 1812 года. М.: Кучково поле, 2012. 238 с.
Вовси Э.М. Трансформация униформы и снаряжения французского пехотинца 1791-1812 гг. М.: Мастерская Vanderhoff, 2012. 104 с.
Вощинская Н.Ю. Мода и русско-французские отношения в первой четверти 19 века: диалог и спор двух культур // Война и мир. История
костюма. Материалы окружной научно-практ. конф., посвященной
200-летию победы России в Отечественной войне 1812 года. М.,
2012. С. 11–17.

376

История Франции

Вощинская Н.Ю. «Свои» и «чужие»: Россия, Европа и Кавказ в восприятии французов 18–19 веков // Чертковские чтения. Материалы Первой
науч. конф. (26–27 сентября 2011 г.). М.: ГПИБ, 2012. С. 346–423.
Гетьман-Павлова И.В. Французская доктрина международного частного
права в XVIII веке // Право. Журнал Высшей школы экономики. 2012.
№ 2 (июнь). С. 26–56.
Гладышев А.В. «La Spectateur Oriental», Александр Блакю и развитие
прессы в Турции в 1820-е годы // История и историческая память.
Межвуз. сб. науч. трудов / Под ред. А.В. Гладышева. Вып. 5. Саратов,
2012. С. 143–165.
Голубков А.В. От Disputatio к Conversatio erudita: стратегии аргументации
во французских академиях XVII в. // Полемическая культура и структура научного текста в Средние века и раннее Новое время. М.: НИУ
ВШЭ, 2012. С. 436–462.
Гончарова Т.Н. Русская тема в Париже, Компьени и Мальмезоне // Труды
кафедры истории Нового и новейшего времени Санкт-Петербургского
государственного университета. № 8. 2012 / Сост. Т. Н. Гончарова.
Санкт-Петербург: Изд-во РХГА, 2012. C. 151−165.
Гончарова Т.Н. Французские военнопленные о России (1812-1814) //
1812 год в судьбах России и Европы: Сборник трудов межд. науч.
конф. СПб.: Скифия-принт, 2012. С. 52–61.
Гордон А.В. «Гроза двенадцатого года»: Мифы, память, историография //
История в подробностях. 2012. № 5. С. 88 – 95.
Гордон А.В. Революционная традиция в сравнительно-исторической перспективе (Россия — Франция — Россия) // Россия и революция: прошлое и настоящее системных кризисов русской истории: Сб. ст. (к 95летию Февраля—Октября 1917 г.). М.: ООО «АПР», 2012. С. 82 – 107.
Гордон А.В. Сквозь лабиринт стереотипов: Три века постижения Другого // Образ современной России во Франции: опыт социологического
анализа / Под ред. Н.Ю. Лапиной. М.: ИНИОН РАН, 2012. С. 11–48.
Гордон А.В. Cудьбы революционного наследия: Октябрьская, Февральская, Французская // Обозреватель. 2012. № 8. С. 92-105.
Гросул В.Я. Общественные настроения в России во время Отечественной войны 1812 года и Заграничных походов // Российская история.
2012. № 6. С. 117–127.
Губина М.В. Образы противников в восприятии покорителей Европы
(1805–1812) // ФЕ-2012. М., 2012. С. 252–264.
Губина М.В. Роль войны 1812 года в «знакомстве» французов с Россией и с русскими // Уральский исторический вестник. 2012. № 1 (34). С.35–43.

Указатель литературы за 2012 г.

377

Гусев В.Е. «От вечной Франции — вечной России!» // Родина. 2012.
№ 12. С. 141–144.
Дамамм Ж.-К. Орлы зимой: русская кампания 1812 года: В 2 кн. СПб.:
Евразия, 2012. 736 с.
Два века французской элегантности. Декоративное искусство XVII–
XVIII веков из собрания Государственного Эрмитажа. Спб.: Славия,
2012. 152 с.
Девятова С.В., Купцов В.И. Последние попытки реформирования абсолютизма во Франции (конец XVIII в.) // Социально-гуманитарные
знания. 2012. № 4 (август). С. 242–270.
Дементьев И.О. Наполеон в Восточной Пруссии в 1812 году по «Истории похода в Россию» маркиза Жоржа де Шамбре // 1812 год в судьбах России и Европы: Сб. трудов межд. науч. конф. СПб.: Скифияпринт, 2012. С. 17–24.
Евдокимова Н.П. В поисках истины: Был ли Аристид Бриан ренегатом
социалистического движения? // Труды кафедры истории Нового и
Новейшего времени Санкт-Петербургского гос. ун-та. СПб.: Изд-во
РХГА, 2011. № 7. С. 19–44.
Ермакова М.А. Проблема военных долгов во франко-американских отношениях в 30-е годы XХ века // НиНИ. 2012. № 5. 2012. С. 59–73.
Закат российской эмиграции во Франции в 1940-е годы: история и память / Под ред. М. Якунина. Новосибирск: б. и., 2012. 508 с.
Захарченко О.Н. Богемный образ жизни: особенности повседневности парижских художников в последней трети XIX – нач. ХХ в. //
Новый век: История глазами молодых: Межвузовский сборник научных трудов молодых ученых, аспирантов и студентов / Под ред.
Л.Н. Черновой. Вып. 11. Саратов: Изд-во Саратовского ун-та, 2012.
С. 92–97.
Захарченко О.Н. Художники Парижа: материально-бытовые условия
творческой жизни в последней трети XIX – начале ХХ в. // Личность
и общность в историческом пространстве цивилизаций Запада и Востока: Материалы I общерос. науч. конф. молодых ученых, аспирантов и студентов / Под ред. Л.Н. Величко. Ставрополь: Изд-во СГПИ,
2012. С. 62–64.
Захарчук О.Н. Франкфуртские предложения 1813 г.: принято или отвергнуто Наполеоном (к вопросу о трактовке доселе неизвестного в российской историографии документа) // Эпоха 1812 года: Исследования. Источники. Историография. К 200-летию Отечественной войны
1812 года. М., 2012. С. 168–173.

378

История Франции

Земцов В.Н. Обманчивое русское солнышко. Наполеон в Москве и его
синоптики // Родина. 2012. № 6. С. 62–64.
Земцов В.Н. Лористон в ставке Кутузова // ФЕ-2012. М.: ИВИ РАН, 2012.
С. 99–117.
Земцов В.Н. «Московское сидение» 1812 года: Наполеон в плену слухов
// Отечественная война 1812 года. Источники. Памятники. Проблемы.
Можайск. 2012. С. 264–291.
Земцов В.Н. Военнопленные армии Наполеона на Урале в 1812–1814 гг.//
Наука. Общество. Человек. Вестник Уральского отделения Российской академии наук. Екатеринбург, 2012. № 3 (41). С. 68–81.
Земцов В.Н. Французский иезуит аббат Адриан Сюрюг: исторический
портрет // Известия Уральского федерального ун-та. Серия 2. Гуманитарные науки. 2012. № 2 (102). С. 118–133.
Земцов В.Н. Взрыв Наполеоном Московского Кремля в 1812 г. // ВИ.
2012. № 7. C. 86–98.
Земцов В.Н. Наполеон о войне с Россией // Эпоха 1812 года. Исследования. Документы. М.: ГИМ, 2012. С. 16–57.
Земцов В.Н. Процесс над «поджигателями», или Московский пожар глазами французов // Эпоха 1812 года. Исследования. Документы. М.:
ГИМ, 2012. С. 168–193.
Иванов А.Ю. Наполеон в Египте. М.: Кучково поле, 2012. 240 с.
Игнатченко И.В. Внешняя политика Франции накануне Февральской революции 1848 года // Россия и мир: история и современность: сб. ст.
М.; СПб., 2012. С. 172–202.
Игнатченко И.В. Франция и Восточный кризис 1839-1841 годов //
НиНИ. 2012. № 4. С. 69–84.
Искюль С.Н. Французы в Москве в 1812 г. // ФЕ-2012. М., 2012. С. 47–98.
Йор Й. Движение протеста и антинаполеоновская пропаганда в Голландии 1806–1813 гг. // ФЕ-2012. М., 2012. С. 265–294.
Калимонов И.К., Закиров А.В. Субъективность и объективность историка с
позиций феноменолого-герменевтического подхода в немецкой и французской исторической мысли // Проблемы исторического познания. Сб.
ст. / Отв. ред. К.В. Хвостова. М.: ИВИ РАН, 2012. С. 192– 232.
Каневский П.С. «…Для порядков и правления государства» (комментарий к политическому завещанию кардинала герцога де Ришельё) //
Пространство и Время. 2012. № 4. С. 215–219.
Канинская Г.Н. Россия и ее политические лидеры в восприятии французских
СМИ на рубеже XX–XXI веков // Образ современной России во Франции:
Опыт социологического анализа. М.: ИНИОН РАН, 2012. С. 71–96.

Указатель литературы за 2012 г.

379

Канинская Г.Н. Французские историки о пространстве «новой политической истории»: от становления до испытания глобализацией //
Диалог со временем. Альманах интеллектуальной истории. М.: ИВИ
РАН, 2012. Вып. 38. С. 299–323.
Кареев Н.И. Политическая история Франции в XIX веке. Изд. 2-е. М.:
URSS, 2012. 312 с.
Костюк О. Г. Ювелирное искусство Франции XVIII-первой трети XIX
века. Каталог коллекции / Под ред.О.Г. Костюк. СПб.: Изд-во Гос. Эрмитажа, 2012. 440 с.
Кривицкая Е.Д. Музыка Франции: век двадцатый. Эстетика, стиль, жанр.
СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2012. 336 с.
Кузнецова О.Н. Англо-французское соглашение 1904 года на страницах русской периодической печати // Актуальные проблемы истории
и историографии стран Западной Европы и Америки в Новое и Новейшее время: памяти наших учителей–создателей ленинградскопетербургской школы историков / Отв. ред. Н.П.Евдокимова. Ишим,
ИГПИ им. П.П. Ершова, 2012. С. 228–238.
Кутаренкова Т.С. Русская периодическая печать во Франции в 1920-х гг.:
типология и проблемы развития // Вестник Российского государственного гуманитарного университета. 2012. № 13 (август). С. 117–129.
Лапина Н.Ю. Образ России во Франции в начале XXI века: Взгляд социолога // Образ современной России во Франции: опыт социологического
анализа / Под ред. Н.Ю. Лапиной. М.: ИНИОН РАН, 2012. С. 99–191.
Ленц Т. Воспоминания о 1812 годе в Великую Отечественную войну //
ФЕ-2012. М., 2012. С. 191–205.
Ливен Д. Право одержать победу. Россия против Наполеона // Родина.
2012. № 6. С. 30–34.
Ливен Д. Россия против Наполеона: борьба за Европу, 1807–1814. М.:
РОССПЭН, 2012. 680 с.
Лучицкий И. В. Состояние земледельческих классов во Франции накануне революции и аграрная реформа 1789-1793 гг. Изд. 2-е. М.: ЛИБРОКОМ, 2012. 168 с.
Магадеев И.Э. Роль национальных стереотипов и «тени прошлого» в
англо-французских отношениях в 20-е годы // «Белые пятна» российской и мировой истории. 2012. № 1. С. 125–147.
Магадеев И.Э. От военно-политического союза к «сердечному несогласию»: эволюция англо-французской Антанты в 1919–1923 годах. М.:
МГУ, 2012. 62 с. (Рукопись депонирована в ИНИОН РАН 28.03.2012
№ 61048.)

380

История Франции

Магадеев И.Э. К проблеме адаптации военных к техническим изменениям: танк и его место во французской военной мысли 1920-х годов //
Исторический журнал: научные исследования. 2012. № 2. С. 81–91.
Магадеев И.Э. Восприятие французскими политиками угроз безопасности в 1920-е годы // НиНИ. 2012. № 4. С. 58–69.
Магадеев И.Э. Контроль над личным составом во французской армии в
1920-е гг. // ВИ. 2012. № 8. С. 96–103.
Малов В.Н. Бумаги Флоримона Роберте в коллекции Ламуаньона // СВ.
Вып. 73 (3-4). М.: Наука, 2012. С. 341–364.
Малов В.Н. Крах героического индивидуализма: «Софонисба» Пьера
Корнеля // Одиссей: Человек в истории. Школа и образование в Средние века и Новое время. 2010/2011. М.: Наука, 2012. С. 242–267.
Маслова И.В. Российское купечество на французском курорте Биарриц в
начале XX в. // ВИ. 2012. № 10. С. 134–138.
Медников И.Ю. Нашествие «Антихриста»: французы в зеркале Войны за
независимость Испании // ФЕ-2012. М., 2012. С. 295–313.
Мезин С.А. Д. Дидро и Е.Р. Дашкова о «цивилизации» России // Из истории русской общественной мысли XVIII-XX веков: Сб. ст. К 70-летию
профессора В.А. Китаева. Нижний Новгород: Изд-во Нижегородского гос. ун-та, 2012. С. 65–72.
Мельникова Л.В. Ангел и демон. Александр и Наполеон в восприятии современников // Родина. 2012. № 6. С. 74–76.
Мельникова Л.В. Православная Россия против «безбожной» Франции:
Священная война императора Александра I // Российская история.
2012. № 6. С. 103–116.
Мильчина В.А. Правда, но неточно: эпизод парижской газетной полемики 1838 года. // История литературы. Поэтика. Кино. Сборник в честь
М. О. Чудаковой. М.: Новое издательство, 2012. С. 230–239.
Могилевский Н.А. От Немана до Сены: заграничный подход русской армии 1813-1814 гг. М.: Кучково поле, 2012. 288 с.
Морозов М.А. Французская мемуаристика эпохи Наполеоновских войн в
книжном собрании светл. князя А.Д. Салтыкова в составе библиотеки
Бестужевских курсов // 1812 год в судьбах России и Европы: Сб. трудов межд. науч. конф. СПб.: Скифия-принт, 2012. С. 283–293.
Муромцева Л.П. Историко-культурная деятельность российской эмиграции во Франции в 1920-е–1930-е гг. // Вестник Московского университета. Серия 8. История. 2012. № 1. С. 92–107.
Невидимая Франция / Под ред. С. Бо и др. Новосибирск: НГУ, 2012.
550 с.

Указатель литературы за 2012 г.

381

Неклюдова М. С. Изгнанник из XVII века: Шарль де Сент-Эвремон и его
«Беседа г-на маршала д’Окенкура с отцом Кане» // Одиссей: человек
в истории 2010/2011: Школа и образование в Средние века и Новое
время. М.: Наука, 2012. С. 504–525.
Неклюдова М. С. Танец с мумией: авторские интенции в контексте и вне
контекста // Ex Cathedra. Современные методы изучения культуры.
Сб. ст. М.: РГГУ, 2012. С.106-118 (о мемуарах Бюсси-Рабютена).
Нечаев С.Ю. Талейран. М.: Молодая гвардия, 2012. 388 с.
Обичкина Е.О. Внешняя политика Франции от де Голля до Саркози
(1940-2012). М.: Аспект-Пресс, 2012. 384 с.
Обичкина Е.О. Французские политические и интеллектуальные элиты о
месте России в мировой политике и геостратегии Франции // Образ
современной России во Франции: опыт социологического анализа. /
Под ред. Н.Ю. Лапиной. М.: ИНИОН РАН, 2012. С. 49–70.
Отечественная война 1812 года: неизвестные и малоизвестные факты.
Сб.ст. / Под ред., авт. вступ. текстов и сост. Г. П. Бельская. М.: ВестКонсалтинг, 2012. 372 с.
Пантелеев М.М. Марсель Бюкар – французский дуче // ВИ. 2012. № 1.
С. 128–140.
Пантелеев М. М. Марсель Деа и его «революционная эволюция» // ВИ.
2012. № 9. С. 123–136.
Перетягина А.В. Быт французских военнопленных в Вятской губернии в
1812—1814 гг. // ВИ. 2012. № 10. С.145-150.
Петров Ю., Татаринов С. На постой… в Банк Франции // Родина. 2012.
№ 6. С. 92–94.
Пименова Л.А. Как король становится предателем // Предательство: опыт
исторического анализа / Отв. ред. К.А. Левинсон. М.: ИВИ РАН, 2012.
С. 241–257.
Пименова Л.А. Магистраты против иезуитов: споры о национальном и
религиозно-конфессиональном образовании во Франции в середине
XVIII в. // Одиссей: Человек в истории. Школа и образование в Средние века и Новое время. 2010/2011. М.: Наука, 2012. С. 73–89.
Попов А.И. Медицинская служба Великой армии в 1812 г. // Эпоха
1812 года: Исследования. Источники. Историография. К 200-летию
Отечественной войны 1812 года. М., 2012. С. 67–127.
Попов А.И. Социальная политика Наполеона в России 1812 года //
ФЕ-2012. М., 2012. С. 118–142.
Постникова А.А. Сражение при Березине в исторической памяти Франции // НиНИ. 2012. № 2. С. 53–63.

382

История Франции

Постникова А.А. «Французская» Березина: 200 лет памяти // Уральский
исторический вестник. 2012. № 1 (34). С. 64–70.
Промыслов Н. В. Война против пространства и климата: французские
воспоминания о кампании 1812 г. // ФЕ-2012. М., 2012. С. 396–414.
Промыслов Н. В. Поход в Россию в 1812 году как новый французский
эпос // Родина. 2012. № 6. С. 23–24.
Промыслов Н. В. Представления о России в письмах участников похода
Великой армии 1812 года // Уральский исторический вестник. 2012.
№ 1 (34). С. 44–53.
Промыслов Н. В. Французская военная почта во время кампании в России в 1812 году. Письма военнослужащих Великой армии. Октябрь–
ноябрь 1812 г. // Партитура Первой Отечественной. Война 1812 года.
М., 2012. С. 306–381.
Прусская Е.А. Египет в сочинениях французских путешественников К.-Э. Савари и К.-Ф. Вольнея в конце XVIII в. // ВИ. 2012. № 1. C. 111-121.
Прусская Е.А.Образ России в прессе Восточной Армии Бонапарта (1798–
1801 годы) // НиНИ. 2012. № 4. С. 176–182.
Прусская Е.А. Французская пресса в Египте о мусульманском Востоке
(1798–1801) // ФЕ-2012. М., 2012. С. 223–251.
Пять русских дней 1896 года: пребывание во Франции их императорских
величеств государя императора Николая Александровича и государыни императрицы Александры Федоровны, 23–27 сентября (5–9 октября) 1896 года. Нижний Тагил: Корпорация «УВЗ»; М.: Центр книжной культуры «Гутенберг», 2012. 199 с.
Рассохина С.В. Ювелиры Франции периода Ар Нуво // Декоративное
искусство и предметно-пространственная среда. Вестник МГХПА.
2012. № 2(2). С. 111–119.
Рачинский А.В. Александр I и Наполеон в первой глобальной войне //
Пространство и Время. 2012. № 3. С. 11–19.
Ржеуцкий В.С. Московские французы в 1812 году и создание образа
врага // ФЕ-2012. М., 2012. С. 314–335.
Робике Ж. Повседневная жизнь в эпоху Наполеона. СПб.: Евразия, 2012.
320 с.
Рогинский В.В. Политика Наполеона на Севере Европы накануне войны
1812 года // ФЕ-2012. М., 2012. С. 6–36.
Рей М.-П. Россия и русские глазами пленных французов в 1812 г.: компаративное исследование // ФЕ-2012. М., 2012. С. 366–382.
Секиринский С.С. Наполеон в России: судьба легенды // Российская история. 2012. № 6. С. 143–156.

Указатель литературы за 2012 г.

383

Сеславинский М. В. Французские библиофильские издания в оформлении русских художников-эмигрантов (1920–1940-е годы). М.: Университетская книга, 2012. 270 с.
Соколов О.В. Битва двух империй. 1805–1812. М.: Астрель; СПб.:
Астрель-СПб., 2012. 730 с.
Сомов В.А. Петербургские впечатления французского дворянинаэмигранта: дневник путешествия Шарля Ришара де Весворта (1791 г.)
// Чертковские чтения. Материалы Первой науч. конф. (26–27 сентября 2011 г.). М.: ГПИБ, 2012. С. 447–458.
Сторчеус М. А. На пути к новому обществу: Англия, США, Франция в
раннее новое время (XVII–XVIII вв.): учебно-методическое пособие.
Петропавловск-Камчатский: КамГУ, 2012. 138 с.
Таньшина Н.П. Король французов Луи Филипп Орлеанский: штрихи
к портрету (по дипломатически донесениям российского посла во
Франции графа К.О. Поццо ди Борго) // Вестник РГГУ. Серия: Исторические науки. Всеобщая история. 2012. № 9 (89). С. 133–145.
Таньшина Н.П. Наполеоновские войны в истории Европы и России.
Взгляд через два века // Наука и жизнь. 2012. № 7. С. 16–25; № 8.
С. 28–38.
Таньшина Н.П. Протекционизм или свобода торговли? К вопросу об экономической политике Франции в годы Июльской монархии // CLIOSCIENCE: Проблемы истории и междисциплинарного синтеза. Сб.
науч. тр. Вып. 3. М.: Прометей, 2012. С. 135–141.
Таньшина Н.П. Революция от скуки, или Как французы изменили своей традиции не устраивать революцию зимой // Родина. 2012. № 3.
С. 78–81.
Таньшина Н.П. Французская революция 1848 года по дипломатическим
донесениям российского поверенного в делах Н.Д. Киселева // НиНИ. 2012. № 5. С. 74–92.
Тарле Е.В. Жерминаль и прериаль: Очерки по истории Французской революции. М.: URSS, 2012. 312 с.
1812 год в судьбе России, Франции и Европы: материалы межд. колл.,
7 сентября 2012 года / Отв. ред. С. Т. Минаков. Орел: Орловский гос.
ун-т, 2012.
Тюлар Ж. Наполеон, или Миф о «спасителе». М.: Молодая гвардия, 2012.
362 с.
Федин А. В. Гуронская редукция иезуитов на Орлеанском острове (Квебек), 1650–1657 годы // Всеобщая история: современные исследования. Выпуск 21. Брянск, 2012. С. 16–31.

384

История Франции

Федин А. В. Иезуитское миссионерское мученичество в Новой Франции
XVII века как маркер переходности // Историческое знание и познавательные практики переходных периодов всемирной истории. М.,
ИВИ РАН, 2012. С. 119–138.
Федин А. В. «Дорогами, полными крестов…»: иезуитское миссионерское
мученичество в XVII в. // Диалог со временем. Альманах интеллектуальной истории. Вып. 40. М., ИВИ РАН, 2012. С. 173–201.
Филиппова Т.П. Отечественная война 1812 года в освещении Л.А. Тьера //
Диалог со временем. Альманах интеллектуальной истории. Вып. 40.
2012. С. 231–239.
Форрест А. Достойный противник или порочный дикарь? Восприятие
врага в эпоху Революции и Империи // ФЕ-2012. М., 2012. С. 206–
222.
Хамаза Е. И. Время в зеркале жанра: французская драматургия XVI -первой трети XVII века. М.: Гос. ин-т искусствознания, 2012. 200 с.
Хахалкина Е.В. Британо-французские отношения в контексте европейской интеграции в 1957–1958 гг. // Вестник Томского государственного ун-та. История. 2012. №1 (1). С. 147–155.
Хомченко С.Н. Оренбургская губерния в мемуарах пленных военнослужащих Великой армии Наполеона // Уральский исторический вестник. 2012. № 1 (34). С. 54–63.
Черкасов П.П. За кулисами Парижского Конгресса 1856 года // НиНИ.
2012. № 1. С. 200–224.
Черкасов П.П. Наполеон III – Император французов // НиНИ. 2012. № 3.
С. 197–216.
Чернышев А. А. Русский флот в войнах с наполеоновской Францией. М.:
Вече, 2012. 320 с.
Черпинска А. Образ врага в публицистике Гарлиба Меркеля периода
войны 1812 г. // ФЕ-2012. М., 2012. С. 383–395.
Чудинов А.В. Многоликий Жильбер Ромм // Казус: индивидуальное и уникальное в истории – 2007–2009. Вып. 9. М.: РГГУ, 2012. С. 179–208.
Чудинов А.В. С кем воевал русский мужик в 1812 году? Образ врага в
массовом сознании // ФЕ-2012. М.: ИВИ РАН, 2012. С. 336–365.
Шаповалова Е.В. Из истории монастырской реформы во Франции в первой половине XVII века (Расследование барона де Лобардемона) //
Религиоведение. № 1 (I квартал). Благовещенск, 2012. С. 20–26.
Шмелев Д.В. Идеи французской христианской демократии (на примере
доктрины партии МРП) // Диалог со временем. Альманах интеллектуальной истории. Вып. 38. М.: ИВИ РАН, 2012. С. 142–160.

Указатель литературы за 2012 г.

385

Юсупов А.Ф. Роль «Аксьон Франсэз» в становлении французского фашизма // Актуальные проблемы истории и историографии стран Западной Европы и Америки в Новое и Новейшее время: памяти наших учителей-создателей ленинградско-петербургской школы историков. / Отв. ред. Н.П. Евдокимова. Ишим: ИГПИ им. П.П.Ершова,
2012. С. 131–139.
Яцук Н.А. Россия как общественно-исторический символ в восприятии
французских мыслителей и государственных деятелей. 1789–1812 гг. //
1812 год в судьбах России и Европы: Сб. трудов межд. науч. конф.
СПб.: Скифия-принт, 2012. С. 47–49.

Историография
Бовыкин Д.Ю. Адо // Российская историческая энциклопедия. М., ОЛМА
Медиа Групп, 2011. Т. 1. 576 с. С. 155.
Бовыкин Д.Ю. Фундамент «нового государства» // Логос. 2012. № 3.
C. 191–199.
Бодров А.В., Евдокимова Н.П. Вклад кафедры истории Нового и новейшего времени Исторического факультета в создание ленинградскойпетербургской школы историков // Актуальные проблемы истории
и историографии стран Западной Европы и Америки в Новое и новейшее время: памяти наших учителей–создателей ленинградскопетербургской школы историков. Материалы науч. конф. СанктПетербург, декабрь 2011 г. Ишим: ИГПИ им. П.П. Ершова, 2012.
С. 13–20.
Гончарова Т. Н. Лекция директора Института истории Французской революции (Париж–Сорбонна) профессора Пьера Серна на историческом факультете // Вестник Санкт-Петербургского университета.
Сер. 2. 2012. № 4. С. 253−258.
Гончарова Т.Н. Увлекательная манера письма и лекторское мастерство
на службе исторической науки: Плеяда выдающихся историков Великой французской революции и эпохи Наполеона на кафедре Нового и Новейшего времени (Н.И. Кареев, Е.В. Тарле, В.Г. Ревуненков) // Актуальные проблемы истории и историографии стран Западной Европы и Америки в Новое и Новейшее время: памяти наших
учителей–создателей ленинградско-петербургской школы историков.
Материалы науч. конф. Санкт-Петербург, декабрь 2011 г. / Отв. ред.
Н.П. Евдокимова. Ишим, ИГПИ им. П.П. Ершова, 2012. С. 21–34.
Дементьев И.О. «Столп дворянской идеологии» или «демократгуманист»: Алексис де Токвиль в советской историографии // Ак-

386

История Франции

туальные проблемы истории и историографии стран Западной
Европы и Америки в Новое и Новейшее время: памяти наших
учителей-создателей ленинградско-петербургской школы историков.
Материалы науч. конф. Санкт-Петербург, декабрь 2011 г. / Отв. ред.
Н.П. Евдокимова. Ишим, ИГПИ им. П.П. Ершова, 2012. С. 94–102.
Захарчук О. Так рождаются мифы. Наполеоноведение и современная
постсоветская наука // Родина. 2012. № 6. С. 25–29.
Канинская Г.Н. Что стало с Пятой республикой? О книге «Понять Пятую
республику» / Под ред. Ж. Гаррига, С. Гийом, Ж.-Ф. Сиринелли //
ФЕ-2012. М., 2012. С. 446–451.
Кондратьев С.В. Письма Е. В. Бернадской Б. Ф. Поршневу // СВ. № 73
(3-4). М.: Наука, 2012. С. 32–46.
Кондратьева Т.Н. Б. Ф. Поршнев и апории его раннего философского
творчества // Вестник Тюменского государственного университета.
Философия. № 10. Тюмень, 2012. С. 58–64.
Кондратьева Т.Н. Б.Ф. Поршнев читает М.А. Бакунина // Вестник Тюменского государственного университета. История. 2012. № 2. С. 210– 214.
Кондратьева Т.Н. К вопросу изучал ли Борис Поршнев философию в
МГУ // Вестник Тюменского государственного университета. Философия. 2012. № 9. С. 236–239.
Кондратьева Т.Н. Когда Борис Поршнев стал франковедом? // Европа.
Международный альманах. Тюмень, 2012. С. 207–211.
Любарт М.К. Историко-этнологическое изучение детства во французской науке (до и после Ф. Арьеса) // «Вся история наполнена детством»: наследие Ф. Арьеса и новые подходы к истории детства. Ч. 1.
М.: РГГУ, 2012. С. 128–140.
Мешков В.М. Гроза двенадцатого года…: путеводитель по книгам об
Отечественной войне. М.: Пашков Дом, 2012. 288 с.
Мильчина В. А. Международная конференция «Французы в интеллектуальной и научной жизни России XIX века» (Париж, 16—17 сентября
2011 г.) // Новое литературное обозрение. 2012. № 113. C. 388–391.
Погосян В.А. Французская революция и Первая империя сквозь призму
историографических споров (О книге Э. Лёверса) // ФЕ-2012. М.,
2012. С. 438–445.
Прозорова В.Б. Проблемы и реформы архивного законодательства Франции 1994-2008 гг. // Вестник архивиста. 2012. № 2 (май). С. 183–192;
№ 3 (август). С. 256–264.
Промыслов Н. В. Актуальные вопросы современной историографии Отечественной войны 1812 г. // НиНИ. 2012. № 1. С. 248–250.

Указатель литературы за 2012 г.

387

Секиринский С.С. Война как авантюрное путешествие. [Рец. на кн.:
Французский ежегодник 2012] // Российская история. 2012. № 6.
С. 180–185.
Чеканцева З.А. Нужна ли историку теория образа? Эпистемология исторического образа на рубеже XX-XXI вв. // Историческое познание
и историографическая ситуация на рубеже XX-XXI вв. / Отв. ред.
О.В. Воробьева, З.А. Чеканцева. М. ИВИ РАН. 2012. С. 23–35.

Авторефераты диссертаций
Антонова И.А. Культурное влияние США на СССР/Россию и Францию
во второй половине XX века: на примере кинематографа: автореферат дис. ... к. и. н. (07.00.03). СПб., 2012.
Барынкин Е. В. Орден тамплиеров в контексте взаимоотношений светской и духовной властей во Франции в начале XIV в.: автореферат
дис. ... к. и. н. (07.00.03). СПб., 2012.
Баутина Н. П. Британское общество и июльская революция 1830 г. во
Франции: автореферат дис. ... к. и. н. (07.00.03). Москва, 2012.
Бритина Л. Л. Исторический опыт внешнеполитических отношений России и Франции в 1995–2007 годы: автореферат дис. ... кандидата и. н.
(07.00.02). М., 2012.
Галямова Г.Р. Художественные особенности французской керамики
1950–1970-х гг.: автореферат дис. ... к. искусствоведения. (17.00.04).
М., 2012.
Гройсберг А.И. Развитие понятия «суверенитет» в истории французской
политической мысли XVI – первой половины XIX в.: автореферат
дис. ... к. ю. н. (12.00.01). СПб., 2012.
Заблоцкая О. А. Организационно-педагогические особенности образовательного процесса в университетах Франции: автореферат дис. ... к
пед. н. (13.00.01). Таганрог, 2012.
Зарубин А.Н. Проблемы истории Старого порядка и революции конца
XVIII века во Франции в творчестве П.Н. Ардашева: автореферат дис.
... к. и. н. (07.00.09). Чебоксары, 2012.
Лобова Ю. В. «Натуралистическое» направление в музыкальном театре
Италии и Франции рубежа XIX–XX веков: автореферат дис. ... к. искусствоведения (17.00.02). М., 2012.
Магадеев И.Э. Взаимодействие Великобритании и Франции в сфере безопасности в 1920-е годы: автореферат дис. … к. и. н. (07.00.03). М., 2012.
Марьин П. Ю. Система научных взглядов и представлений французского историка Марка Ферро: автореферат дис. ... к. и. н. (07.00.09). Казань, 2012.

388

История Франции

Можина В. А. Государственная политика Франции в области культуры в
1960–70-е годы: автореферат дис. ... к. и. н. (07.00.03). Брянск, 2012.
Осипов Е. А. Основные направления внешней политики Франции в период президентства Жоржа Помпиду : 1969-1974 гг.: автореферат дис. ...
к. и. н. (07.00.03). М., 2012.
Павлов А. Ю. Русско-французское военно-стратегическое взаимодействие в период Первой мировой войны: автореферат дис. ... д. и.н.
(07.00.15). СПб., 2012.
Парминский Н. В. Проблемы духовности и религии в освещении центральной французской прессы (2004–2007 гг.): автореферат дис... к.
филол. н.(10.01.10). М., 2012.
Промыслов Н. В. Образ России во французском общественном мнении
накануне и во время Отечественной войны 1812 года: автореферат
дис. ... к. и. н. (07.00.03). М., 2012.
Прусская Е. А. Образ Востока в представлениях французов накануне и
во время экспедиции Бонапарта в Египет: автореферат дис. ... к.и. н.
(07.00.03). М., 2012.
Пылаева Л. Д. Музыка сценических танцев французских композиторов
XVII – начала XVIII веков в контексте риторической эпохи: автореферат дис. ... д. искусствоведения (17.00.02). М., 2012.
Ульянов С. А. Трансформация принципов познания исторической науки
во Франции в последней четверти XX - начале XXI века: автореферат
дис. ... к. и. н. (07.00.09). Казань, 2012.
Шмелев Д. В. Народно-республиканское движение (МРП) в политической
жизни Франции: 1944–1967: автореферат дис. ... д. и. н. (07.00.03). М.,
2012.

Рецензии
Бовыкин Д.Ю. Рец. на кн.: Чудинов А.В. Жильбер Ромм и Павел Строганов: история необычного союза. М.: Новое литературное обозрение,
2010; Ржеуцкий В.С., Чудинов А.В. Русские «участники» Французской революции // ФЕ-2010. М.: Квадрига, 2010. С. 6–236 // НиНИ.
2012. № 2. С. 211–215.
Бовыкин Д.Ю. Революция прав человека: о книге С.Ф. Блуменау // ФЕ2012. М., 2012. С. 418-427.
Гончарова Т. Н. Россия против Наполеона, или «Битва за Европу»: взгляд
английского историка с российскими корнями. Рец. на кн.: Lieven D.
La Russie contre Napoléon. La bataille pour l’Europe (1807−1814). Paris:
Edition des Syrtes, 2012–615 p. // Труды кафедры истории Нового и но-

Указатель литературы за 2012 г.

389

вейшего времени Санкт-Петербургского гос. ун-та. № 9. 2012 / Сост.
Т. Н. Гончарова. Спб.: Изд-во РХГА. С. 188−198.
Земцов В.Н. Рец. на кн.: Чудинов А.В. Жильбер Ромм и Павел Строганов:
история необычного союза. М.: Новое литературное обозрение, 2010.
344 с.// Неприкосновенный запас. 2012. № 2 (82).
Канинская Г.Н. Рец. на кн.: Арзаканян М.Ц. Великий де Голль. «Франция – это я!» // НиНИ. 2012. № 6. С. 208-210.
Кондратьев С.В. Рец. на кн.: Г.И. Баязитова, Д.С. Митюрева. В преддверии рождения государства: язык, право и философия в политической теории Жана Бодена. Тюмень: ТюмГУ, 2012. 240 с. // Вестник
Тюменского государственного университета. Философия. 2012. № 10.
С. 137–138.
Крылова Ю.П. Двор Людовика XII глазами женщины. Рец. на кн.: Chatenet M., Girault P.-G. Fastes de cour. Les enjeux d`un voyage princier
à Blois en 1501. Rennes, 2010 // СВ. Вып. 73 (3-4). М.: Наука, 2012.
С. 370–374.
Николаева И.Ю. Рец. на кн.: Чеканцева З.А. Порядок и беспорядок; протестующая толпа во Франции между Фрондой и Революцией. Изд.
2-е. М.: ЛИБРОКОМ, 2012. 240 с. // Диалог со временем. Альманах
интеллектуальной истории. М.: ИВИ РАН, 2012. Вып. 40, С. 384-388.
Осипов Е.А. Рец. на кн.: Арзаканян М.Ц. Великий де Голль. М.: Яуза, Эксмо, 2012. 512 с. // ВИ. 2012. № 9. С. 171–173.
Соколов В.В. Де Голль двадцать лет спустя. Рец. на кн.: Арзаканян М.Ц.
Великий де Голль. «Франция – это я!» М.: Яуза, Эксмо, 2012. 512 с. //
Международная жизнь. 2012. № 7. С. 174-182.
Филиппов И.С. Рец. на кн.: Vie d`Isarn, abbé de Saint-Victor de Marseille
(XI siècle) / Ed. C. Caby et al. P., 2010. // СВ. Вып. 73 (3–4). М.: Наука,
2012. С. 357–360.
Цатурова С.К. Рец. на кн.: Хачатурян Н.А. Власть и общество в Западной Европе в Средние века. М.: Наука, 2008 // СВ. Вып. 73 (1–2).
2012. С. 335–345.
Чудинов А.В. Геополитические баталии на «плацдарме» 1812 года: о книге В.М. Безотосного // Российская история. 2012. № 6. С. 173–179.

390

История Франции

ДОПОЛНЕНИЕ
Работы 2011 г. по истории Франции, не вошедшие в предыдущий обзор

Средние века
Польская С.А. Сакральная и политическая символика комплекса регалий
французской монархии (IX–XV вв.) // Cogito: Альманах истории идей
/ Отв. ред. А.В. Кореневский. Вып. 5: Foundation. Ростов-на-Дону:
DSMGroup, 2011. С. 181–202.

Новое и Новейшее время
Бичер Дж., Фомичев В.Н. Давид Рязанов и коллекция французских документов в Институте К. Маркса и Ф. Энгельса // Известный и неизвестный Давид Борисович Рязанов (1870–1938): к 140-летию со дня
рождения. Материалы науч. конф. Первые Рязановские чтения. М.:
ГОПБ, 2011. С. 119–156.
Бодров А.В. Первые годы после Седана: германский фактор французской
политики, общественного сознания и культуры в 1870-е годы. СПб.,
2011. (Труды исторического факультета СПбГУ, Том 8). 375 с.
Власов Н.А. Тильзитский мир и прусская дипломатия // Калининградские
архивы: материалы и исследования. Научный сборник. Вып. 9. Калининград: Изд-во БФУ им. И. Канта, 2011. С. 72–86.
Зубарева Е.Ю. Отважно боритесь за свое будущее: взгляд К. фон Клаузевица на внешнюю политику России после Тильзита. // Калининградские архивы: материалы и исследования. Научный сборник. Вып. 9.
Калининград: Изд-во БФУ им. И. Канта, 2011. С. 104–126.
Мезин С.А. Наполеон и Петр I // Н.А. Троицкому – к юбилею: Сб. ст. /
Под ред. С.А. Мезина. Саратов: Наука, 2011. С. 61–67.
Мильчина В.А. Герцогиня д’Абрантес и маркиз де Кюстин: о происхождении одного эпизода «России в 1839 году». // Западный сборник.
В честь 80-летия Петра Романовича Заборова. Спб.: Изд-во Пушкинского Дома, 2011. С. 281–309.
Мильчина В.А. Июльская монархия – « эпоха без имени »: о двух книгах
из библиотеки Пушкина // Пушкинские чтения в Тарту. 5. Пушкинская эпоха и русский литературный канон. К 85-летию Ларисы Ильиничны Вольперт. Тарту, 2011. Ч. 1. С. 154–178.
Панченко А.А. Тильзитский мир и Восточная Пруссия // Калининградские архивы: материалы и исследования. Научный сборник. Вып. 9.
Калининград: Изд-во БФУ им. И. Канта, 2011. С. 86–93.

Указатель литературы за 2012 г.

391

Сергеев В.В. Тильзитский мир в восприятии современников и оценке
российских историков // Калининградские архивы: материалы и исследования. Научный сборник. Вып. 9. Калининград: Изд-во БФУ им.
И. Канта, 2011. С. 93–99.
Целорунго Д.Г. Оценка Тильзитского мира русскими офицерами. // Калининградские архивы: материалы и исследования. Научный сборник.
Вып. 9. Калининград: Изд-во БФУ им. И. Канта, 2011. С. 100–104.
Франко-прусские договоры, заключенные в 1807 году / Публ. подгот.
И.О. Дементьевым // Калининградские архивы: материалы и исследования. Научный сборник. Вып. 9. Калининград: Изд-во БФУ им.
И. Канта, 2011. С. 61–72.

Список сокращений
ВИ – Вопросы истории
НиНИ – Новая и новейшая история
СВ – Средние века
ФЕ – Французский ежегодник
AHRF – Annales historiques de la Révolution française